Kitabı oxu: «Выброшенная жена для генерал дракона»

Пролог

– Господин, туда нельзя! Там первая брачная ночь… Молодые совсем недавно вошли и…

Но дверь распахнулась.

С таким треском, будто сама тишина разлетелась на осколки.

И в покои тяжелой величественной поступью вошёл лорд Арвейн.

Отец моего мужа.

Не постучавшись. Не предупредив. Просто бесцеремонно отодвинув перепуганную служанку с дороги тростью.

Ещё мгновение назад Йенсен, мой муж, целовал меня – осторожно, почти благоговейно, будто я была хрупким стеклом. Его пальцы касались моей кожи, как перышко, а дыхание пахло вином и обещаниями. Я думала: вот оно – начало. Новое имя. Новый дом. Новая жизнь.

Боже, как же я соскучилась по человеческому прикосновению.

После того как меня с ножницами в груди выкинуло из мира, где боль снимали таблеткой, а не магией, я думала: пусть даже этот мир жесток – здесь я не одна.

– Где приданое? – закричал лорд Арвейн, нахмурив брови и глядя на меня.

Погодите, я еще в шоке… Разве можно так врываться в спальню во время первой брачной ночи?

– Приданое? – переспросила я, натянув одеяло на грудь.

Голос дрожал – не от страха. От осознания: что-то пошло не так!

Лорд Арвейн скривил губы и посмотрел на меня. В его взгляде сочилось столько обжигающего презрения, что я невольно отпрянула на подушки.

Он был высок. Его лицо, изрезанное морщинами, казалось приклеенной маской. Глаза – мутные, без тени тепла. Он смотрел на меня не моргая, словно удав на кролика. В руке – трость с набалдашником в виде волчьей пасти, оскалившейся клыками.

Каждый его шаг звучал как приговор.

Он молча вытащил из кармана сложенный лист пергамента, встряхнул его, расправляя в руках.

– Твоя мать прислала это всего несколько часов назад, – процедил он, будто вонзая нож в мою грудь. – Хочешь, зачитаю? Маленькая паскуда!

– Кто вам дал право меня оскорблять! – возмутилась я.

– Молчать! – трость ударила об пол.

Прошелестела бумага.

Старый лорд развернул письмо.

Прочитал, медленно, с издёвкой, каждое слово – как удар:

«Милостивый лорд Арвейн… С глубоким сожалением сообщаю, что приданое за моей дочерью передать не представляется возможным. Обстоятельства вынудили нас…»

«…просим простить нас за это недоразумение. Наша дочь – послушная, трудолюбивая и…»

«…мы надеемся, вы проявите милосердие…»

Он со злостью швырнул письмо на кровать.

– «Послушная»? – фыркнул он, кончиком трости отбрасывая одеяло с моих босых ног. – Ты? Ты, которая даже не удосужилась предупредить моего сына, что приходишь к нему нищей? Та, которая осмеливается мне перечить!

Я смотрела на бумагу. На почерк матери. На её извинения, написанные в ту самую ночь, когда я надевала свадебное платье, чтобы и дальше проживать чужую жизнь в чужом теле.

Быть такого не может!

Я верила, что семья отпустила меня с любовью.

А они просто обманули мужа! Пообещали приданое – и решили его не давать! Но только решили уже после свадьбы!

И ведь даже не потрудились сказать правду – ни мне, ни жениху.

Просто пустили, оттолкнули семейную лодку с улыбкой и ложью.

Всего несколько часов назад.

Пока я целовалась с Йенсеном у алтаря, моя мать уже знала: я войду в этот дом – без защиты, без чести, без гроша. С опущенной головой, вжатой в плечи, с виноватым взглядом и дрожащими руками. Знала – и поздравляла меня, желая счастья!

Я медленно повернулась к Йенсену.

Он сидел на краю кровати, сжимая простыню так, что костяшки побелели.

Йенсен был красив – по-мальчишески, с мягкими чертами и светлыми волосами, растрёпанными от поцелуев. Но его глаза… Его глаза уже не смотрели на меня как на жену.

Он опустил взгляд.

И прошептал:

– Прошу тебя, не спорь с папой!

В груди – не сердце, а дыра, через которую уходит всё тёплое.

Потому что предала не только мать.

Предал муж.

Тот, кто только что клялся любить и защищать меня.

– Встань! – рявкнул лорд Арвейн. Кончик трости упёрся мне в грудь. – На колени! Как делали все женщины этого дома, которые посмели прийти в него с пустыми руками! Ты здесь – никто, запомни это. Ты должна преклоняться перед мужчинами этого дома, потому что они тебя содержат! Тебя взяли из милости! И терпят из милости!

– Вы шутите? – вырвалось у меня. Я смотрела на него, не веря своим ушам. – Во-первых! Это наша первая брачная ночь! Вы врываетесь сюда, как будто это ваша спальня?! А сейчас требуете, чтобы я стояла перед вами на коленях, как провинившаяся служанка?

– Ты хуже служанки, – огрызнулся старый лорд Арвейн, шагнув ближе. – Ты спишь на кровати, купленной на мои деньги! При этом не принесла ни лорнора! Ты дышишь воздухом моего дома! И если хочешь здесь остаться – будешь делать всё, что я скажу. Быть может, если бы за тебя дали приданое, я был бы немного помягче. Но сейчас, когда выяснилось, что ты – жалкий плевок на репутации моей семьи, я не собираюсь с тобой церемониться!

Я повернулась к Йенсену. Взглядом умоляя: скажи хоть слово. Защити меня. Я, вообще-то, твоя жена!

Йенсен резко вскочил с кровати. Его пальцы сжались в кулаки. Губы дрожали. Он сделал шаг вперёд – будто тело наконец услышало сердце.

Лорд Арвейн мгновенно перевёл взгляд на сына. Не крикнул. Не ударил. Просто посмотрел.

– Если ты сейчас встанешь за неё, – произнёс он тихо, почти ласково, – ты больше не мой сын. Ни дома, ни имени, ни монеты на хлеб. Ты будешь жить в канаве. Как она. Он сделал паузу. Усмехнулся. – Ты этого хочешь, сынок?

Йенсен замер. Взгляд скользнул на меня. Потом муж посмотрел на отца. Опустился на его трость.

И через мгновенье остановился на руке, где рядом с обручальным кольцом был старинный перстень с гербом в виде волка.

“Нет, Йенсен!”, – прошептала я в своих мыслях. – “Йенс… Ты чего?”

Муж медленно… опустился обратно на край кровати.

– Прошу тебя, не спорь с папой, – прошептал он, не глядя на меня. – У него больное сердце. Ему нельзя нервничать.

Больное сердце?

Как будто это оправдание!

Как будто моё унижение – пустяк по сравнению с его «больным сердцем»!

Я посмотрела на старого лорда. Потом – на мужчину, за которого вышла замуж. На того, кто клялся хранить и защищать.

И впервые почувствовала, как внутри что-то ломается – не трещит, не гнётся… разлетается на куски. У меня дёрнулся глаз.

– Нет, – сказала я чётко, глядя лорду Арвейну прямо в глаза. – Я не буду стоять на колени. Ни перед вами. Ни перед кем. Вы – не король!

– Я – король этого дома! Я – твой хозяин! И хозяин всего, что ты видишь! – произнёс лорд, пока я сжимала кулаки, стараясь держать себя в руках.

– На колени! – страшным голосом закричал лорд Арвейн.

– Нет, – прошептала я сквозь стиснутые зубы.

Лицо лорда Арвейна побагровело. Он задохнулся от ярости.

– Ты! – прошипел он, тыча в меня тростью, кончик которой я отбросила в сторону. – Ты приползла сюда без гроша, без приданого! Ты стоишь мне двести лорноров в день – на еду, на стирку, на уборку, на выполнение слугами твоих прихотей. А взамен – ни гроша, ни приданого, ни даже приличного поведения. Завтра кредиторы сожгут мне поместье, а ты лежишь здесь, как принцесса. Вставай. Ты не гостья. Ты – долг. И будешь его отрабатывать! А мы еще на свадьбу поиздержались! Пришлось заложить фамильные драгоценности! Чтобы узнать, что за тебя и гроша не дают?!

Я сжала губы. В горле стоял ком. Но я не заплакала.

Потому что боль уже переросла в ярость.

– Вы не имеете права, – сказала я звенящим от гнева голосом. – И будьте так любезны – покиньте нашу спальню!

В этот момент лорд Арвейн схватился за грудь.

– А-а-а… – выдохнул хрипло, роняя трость из рук. Она с гулким стуком упала на каменный пол.

– Сердце… капли… капли в карете… Сынок…

Глава 1

Старик упал на колени, держась обеими руками за грудь.

– Держись, папа! Я сейчас! – подскочил муж, словно ошпаренный.

Он был еще в штанах, поэтому слетел с кровати и бросился бежать к двери, на ходу подхватывая свою рубаху с пола.

– Мое сердце, – цедил лорд Арвейн, сморщившись от боли.

На миг мне стало жаль старика.

Уж больно страшная гримаса боли исказила его лицо.

Я даже подумала: может, помочь? Все-таки я фармацевт. В медицине немного шарю! Точнее, шарила – до той промозглой осени, когда я закрывала аптеку, а двое с ножницами в руках решили, что мои ключи важнее моей жизни.

Дверь за мужем закрылась.

В коридоре стихли шаги.

“Может, если я помогу ему, то он сменит гнев на милость?” – дернулась я вперед, чтобы попытаться помочь.

Как вдруг лорд Арвейн изменился в лице.

Пропала гримаса боли, исчезло всё, что могло бы свидетельствовать о сердечном приступе.

Он усмехнулся, глядя на меня ледяным взглядом, а потом поднялся с колен.

Медленно. Уверенно.

Без единого признака слабости.

Он поднял упавшую трость, стряхнул с неё несуществующую пыль. Посмотрел на меня – и в его глазах не было ни сострадания, ни усталости. Только холодная, расчетливая жестокость.

– Думала, я старый дурак? – прошипел он, подходя ближе. – Думала, сможешь здесь командовать?

Я не успела пошевелиться.

Удар.

Набалдашник трости врезался в мою скулу. В глазах – тьма.

Рывок.

Лорд Арвейн схватил меня за волосы – жёстко, как верёвку, – и стащил на пол.

– Ты, паршивка! Знай свое место в доме, – процедил он, глядя сверху. – И не вздумай мне указывать, что делать!

Я дёрнулась, чтобы встать, но не успела.

Удар.

Ещё удар.

Ещё.

Мне казалось, что он сейчас сломает об меня трость!

– В этом доме ты – лишний рот. И раз уж ты не принесла ни монеты, ни связей, ни даже приличного воспитания – будешь делать то, что скажут. Не жена. Не леди. Служанка. И если через неделю не научишься молчать и кланяться, а если нет – сдохнешь быстрее, чем ты думаешь! Или что? Не царское это дело? Да на улице полно таких, кто готов за кусок хлеба чистить мои сапоги?! – прошипел он сквозь зубы, когда я смотрела на него снизу вверх, сгорая от ненависти. – И будешь выполнять правила этого дома. Потому что за тебя ничего не дали. Поэтому ты должна быть благодарна мне и моему сыну по гроб жизни за то, что тебя пинком не вышвырнули обратно!

Лорд Арвейн отступил на шаг.

Медленно, почти с изяществом, поправил манжету на левой руке – будто только что вытер руки от пыли.

Я попыталась встать.

Не помня себя от боли.

Стиснув зубы. С гордостью.

Но он снова резко схватил меня за волосы и чуть не свернул мне шею.

– В следующий раз, – произнёс он тихо, почти ласково, – я не стану ждать, пока ты нарушишь правило, мерзавка!

Он наклонился, и его дыхание коснулось моего уха:

– Я просто избавлюсь от тебя. Тихо. Незаметно. Как от испорченного вина.

Я уже приготовилась к новому удару, но лорд Арвейн бросил в меня скомканное письмо.

– Мне что? Нужны твои платья? Твои украшения? Нет. Мне нужны деньги. Завтра в полдень придут люди из Гильдии ростовщиков. Они не спросят, хорошая ли ты жена. Они спросят: «Где залог?» А я должен показать им золото – или отдать дом.

Он наклонился, голос стал тише, почти шёпотом:

– Ты не жена моему сыну. Ты – дыра в моём бюджете. И если не начнёшь приносить пользу – я закрою эту дыру. Любой ценой. И раз уж ты – лишний рот, запомни: лишний рот не имеет права открываться в моём доме!

Что-то мне совсем нехорошо.

Перед глазами всё тускнеет.

Я держусь из последних сил.

И в момент, перед тем как сознание начало гаснуть, я увидела его.

Йенсен стоял в дверях.

В руке – пузырёк с зельем. Пальцы так сжимали стекло, что костяшки побелели. Он сделал полшага вперёд…

Моё сердце вздрогнуло от надежды. Но лорд Арвейн бросил на него один взгляд – и сын замер, как будто его окатили ледяной водой.

– Спасибо, сынок, – ласково произнёс старик, погладив его по плечу. – Мне уже намного лучше.

А в моей голове, сквозь боль и туман, звучала только одна мысль: Он не защитил меня. Он даже не попытался. Он выбрал отца.

Я одна.

И если я не встану – никто не поднимет.

Глава 2

Я пришла в себя от холода.

Не от боли – хотя она пульсировала в висках, будто кто-то вколачивал гвозди в череп.

Не от страха – хотя он уже сидел в груди, как камень.

Просто холода.

Лежа на мраморном полу.

В воздухе что-то прошуршало и прилетело мне в лицо.

Дрожащими пальцами я подтянула это к себе, пытаясь понять, что это такое?

Только спустя секунд десять я осознала, что мне швырнули что-то грубое, пахнущее пылью и плесенью.

Рубаха?

Длинная, серая, с дырой под мышкой и пятнами, похожими на старую кровь.

– Оденься! – прорычал лорд Арвейн, не глядя на меня. – Нечего тут голой грудью мозолить глаза! За рубаху тоже отработаешь! Тоже с тебя вычту!

Я схватила рубаху дрожащими пальцами. Ткань была жёсткой, как мешковина. Натянула её через голову, чувствуя, как каждое движение отзывается болью в спине – от ударов тростью.

Но хуже боли было унижение.

Обманутые надежды.

В голове вспыхнули обрывки: поздравления, тосты, поцелуй у алтаря…

Всё, что я приняла за начало.

Оказалось концом.

Дрожащими руками я расправила рубаху.

Лорд Арвейн даже не соизволил отвернуться.

Стоял. Смотрел. Оценивал.

Как хозяин – новую скотину.

«Баба в доме – скотина в хозяйстве», – мелькнуло в голове, горькое, как полынь. Это как в песне. Слова чужие. Боль – моя.

Старик принялся расхаживать кругами вокруг меня, постукивая тростью. Сейчас он напоминал охотника, который наслаждается видом раненой дичи. Я почему-то вспомнила, как с любопытством рассматривала охотничьи трофеи, которыми был увешан холл поместья. Взгляд старика скользил по моему телу с таким презрением, будто я не человек, а испачканная тряпка, которую он вот-вот выбросит.

– Роскошные платья? – процедил он, а я видела злость в его глазах. – Украшения? Ты думала, они твои?

Он резко наклонился, схватил меня за запястье и сорвал браслет – тонкий серебряный обруч, подарок матери на свадьбу. Потом – серьги.

Потом – кольцо с жемчужиной, которое Йенсен надел мне на палец ещё у алтаря.

– Это кольцо носила моя мать! И мать её матери! Оно не для нищенок! – резко произнес лорд Арвейн.

Каждое движение – как пощёчина.

Каждый щелчок застёжки – как удар.

А на запястье, на мочках ушей, на пальце – осталась только пустота. Холодная. Окончательная.

– С платья пусть тоже срежут украшения! А платье продадут! – произнес лорд Арвейн, мусоля пальцами дорогую ткань.

Его взгляд упал на меня.

– Тебе ничего не полагается, – сказал он, пряча украшения в карман и похлопывая по нему рукой. – Ничего. Ни единого лорнора. Ни единой нитки шёлка. Ты должна отработать долг – за эту свадьбу, за этот дом, за честь, которую ты, как выяснилось, не заслужила.

Я попыталась встать на ноги, но тело не слушалось. В голове всё ещё стоял туман – густой, липкий. Мне казалось, что я в каком-то сне. И всё вокруг нереальное.

И вдруг всплыло воспоминание.

Я вспомнила, как за неделю до свадьбы мать сидела у окна с расчётной книгой. Пальцы дрожали. Она сжигала какие-то бумаги в камине. – Не волнуйся, – сказала она, увидев мой взгляд. – Просто старые счета. Всё под контролем. А потом обняла меня так крепко, будто прощалась навсегда. Я тогда подумала: она волнуется за меня. А теперь понимаю: она прощалась с совестью.

Боль ударила не в скулу – в сердце. Они не просто отдали меня. Они продали – и соврали, чтобы я сама вошла в клетку с улыбкой.

– Я не буду ничего отрабатывать… – прохрипела я, не узнавая своего голоса.

Глава 3

Лорд Арвейн рассмеялся. Коротко. Жестоко.

– Ты будешь носить старые обноски, – продолжал он, как будто не слышал моего протеста. – Выполнять любой приказ по первому слову. Как служанка. Снимать сапоги с моих ног. Чистить их. Приносить чай Йенсену утром. Убирать его комнату. Стирать его бельё.

Он наклонился ближе. Его дыхание пахло вином и табаком.

– А ночью… – он сделал паузу, наслаждаясь моим ужасом. – А ночью – ты в его постели. Не по желанию. По праву. Он может звать тебя, когда захочет. И ты придёшь. Потому что отказ – это оскорбление семьи. А за оскорбление семьи Арвейн тебя ждёт неминуемое наказание. Или хуже. Смерть!

Меня передёрнуло.

Словно меня окатили ледяной водой.

Я смотрела и не узнавала мир вокруг себя. Это не могло быть правдой. Это был сон. Кошмар. Где-то там, за стенами этого дома, ещё есть солнце, есть честь, есть люди. Настоящие люди. С добрым сердцем. С честью. С достоинством. С милосердием.

Но я знала: всё вокруг – это не сон.

И мне придётся смириться с тем, что я не сплю!

Я подняла глаза на дверь.

Йенсена там уже не было. Он стоял возле окна. И просто отвернулся.

И вдруг в голове наступила холодная ясность.

Мне некуда идти. Не у кого просить помощи. Неоткуда ждать защиты.

Родной дом отвернулся. Муж предал. Даже улица, если я выйду, будет смеяться: нищая леди без приданого – кто ты?

Но…

Я не останусь здесь. Нет! Лучше умереть на улице от голода, чем в обнимку с сапогами старого лорда!

– Я не стану вам прислуживать! – с яростью в хриплом голосе произнесла я, поднимаясь на дрожащие ноги. Голос дрожал, но в нём уже не было мольбы. Только сталь. – Никогда.

Мои слова были похожи на звериный рык.

Я дрожала всем телом, понимая, что сейчас брошусь на этого старика и прикончу его голыми руками!

Лорд Арвейн прищурился, словно разгадав мои намерения.

– Слуги! – рявкнул он в коридор.

Через мгновение в дверях появились двое – крепкие, безликие, в серых ливреях. Они не спрашивали. Не сомневались. Просто взяли меня под руки. Как стража преступницу.

– С этого момента, – объявил лорд, глядя, как меня тащат к выходу, – ты – собственность семьи Арвейн. Ты спишь в спальне, если муж позовёт. А иначе – на чердаке. Или в чулане. Где решу я. Что-то не так? Сколько твоя семья заплатила – настолько ты пользуешься гостеприимством дома Арвейн! А ты как думала, голодранка?

Я вырывалась. Кричала. Но мои удары были слабы, как у испуганной птицы.

– А ты, сынок, – послышался голос, когда меня выволокли за дверь, – подыскивай себе новую невесту. Предлагаю леди Джиневру Коул. Богатая наследница. И на этот раз – приданое вперед.

– А с ней что? – послышался робкий голос мужа.

В глубине души проснулась искорка надежды. Неужели заступится? Мне даже показалось, что в его голосе прозвучала тревога.

– Неделя-две, исключительно ради приличия, и я позабочусь о ней. До зимы она точно не доживет, – усмехнулся старый лорд.

– Как скажешь, папа.

Глава 4

Слуги волокли меня по коридору, мимо портретов предков, мимо зеркал, в которых я видела своё отражение – растрёпанное, в синяках, в грязной рубахе, и с глазами, полными ужаса и отчаянного огня.

И вдруг впереди замаячил просторный холл, украшенный трофеями, и… дверь.

Наружу. На улицу. К свободе.

Я не думала.

Просто рванулась изо всех сил.

Вырвалась из крепких рук – как зверь из капкана – и бросилась по лестнице. Только бы не упасть!

Только бы не упасть!

Шлёпая босиком по полу, я бросилась к двери и…

Дверь была открыта!

Я вылетела на ступени, которые сковали коркой льда первые осенние заморозки.

Холодный ночной воздух врезался в лёгкие.

Я бежала.

Прочь.

Прочь от этого дома.

Куда-нибудь!

Босиком. В разорванной ткани. С кровью на коленях и слезами, которым я не дала пролиться.

Я бежала босиком мимо роскошных особняков.

Мимо карет с гербами. Мимо дам в мехах, которые смотрели на меня с брезгливым любопытством: кто это? Пьяная служанка? Сумасшедшая?

Я не останавливалась.

Сворачивала в переулки. В тени. В грязь.

Чем дальше – тем теснее дома, тем громче лай собак, тем сильнее воняло гнилью и дымом.

Туман в голове сгустился.

Тошнота подступила к горлу.

Ноги подкашивались.

Я зажала рот рукой, чувствуя, как изнемогаю.

Но я бежала, словно пытаясь убежать от своего прошлого.

От унижения.

От ошибки, которую совершила, выбрав из всех возможных кандидатов молодого красавца Йенсена Арвейна, жениха с глазами лани и душой труса.

Только сейчас меня накрыла волна паники. Сбежать-то я сбежала.

А вот куда я бегу?

Я свернула за угол и увидела вывеску.

«Аптека».

Я пыталась отдышаться. В горле встал ком. Словно тошнота.

Бок болел так, что я давила на него рукой.

Старая, потертая вывеска заскрипела на ржавых петлях, раскачиваясь на ветру. Под ней – тусклый фонарь, мерцающий, как последняя надежда.

Я сделала шаг.

Ещё один.

Казалось, что мягкий и теплый свет фонаря немного согревает меня.

Мне вдруг мучительно захотелось протянуть к нему руку, словно к звезде, среди тьмы.

Я рухнула на колени, видя, как расплывается перед глазами теплый, уютный и такой домашний свет.

Потом завалилась на бок.

На мокрую острую брусчатку.

На мусор.

На свободу, которая пахла плесенью и полынью.

Последнее, что я услышала, прежде чем всё потемнело, – был голос.

Тихий. Женский.

– Эй… девка… ты жива? Ты что? Помирать удумала? А ну быстро иди и помирай в другом месте! Не хватало еще стражу звать! Они и так на меня зуб точат!

Я не ответила.

Просто разлепила холодные пересохшие губы.

И всё.

Но в этот момент в сердце, сквозь боль и страх, впервые за эту ночь мелькнула мысль.

Может быть… я ещё не проиграла?

Потому что я помню запах ромашки. И как заваривать шалфей. И что боль – не приговор.

Глава 5

Я очнулась от женского скрипучего голоса.

– Что? А! Лежи, лежи… – прозвучало над ухом, хрипло и с явной насмешкой. – Уж больно красиво падаешь, аж слёзы навернулись!

Я моргнула.

– Вчера такая же, как ты, валялась у двери. Только с ребёнком. Девчонка вся в лихорадке. Я дала ей «Зелье от жара» – бесплатно. А чего делать? Пусть лучше умрёт от глупости, чем от жара! – вздохнула женщина, которая хлопотала надо мной. – Вот вздумали умирать возле моей аптеки! Словно мест других нет!

Перед глазами плыли тени, но постепенно проступили очертания: потолок с трещиной, похожей на паутину, полки, заваленные банками, свернутыми в рулон пергаментами, и… бабка.

Пожилая, седая, с лицом, изборожденным морщинами. На носу – старые, потертые очки, съехавшие на кончик, в ухе – серёжка в виде черепа (серьёзно!), а на груди – фартук, на котором, кажется, когда-то пытались вытереть кровь, вино и, возможно, руки после рыбы.

– Вы… вы меня спасли? – прохрипела я, пытаясь понять, где я.

Я лежала на кровати, под одеялом, в тепле.

И это казалось просто невероятным счастьем.

Такая мелочь, а такое счастье.

– Спасла? – фыркнула старушка, хлопнув мне по лбу мокрой тряпкой. – Да я лекарств на тебя перевела, будто ты королева с припадком! Лежи, не трясись. Голова ещё болит?

– Нет… уже нет, – удивилась я. И правда – ни пульсации, ни тошноты. Только слабость, как после долгой болезни.

– Вот и ладно. Значит, зелье сработало. А то я уж думала – сдохнешь мне тут на пороге, и придётся стражу звать. А у меня и так лицензия старенькая… Как я. Можно сказать, «прошловечная».

Я попыталась сесть, но старушка тут же прижала меня к подушке.

– Э-э-э, полегче! Ты ж не на балу! Рано тебе еще плясать! – буркнула бабка. – И кто же это тебя так «раскрасивил»? Где это тебя так «разукрасило»?

– Свекор, – сглотнула я.

Меня передернуло от воспоминаний.

Вот сказала слово, а устала, словно лопатой весь день махала. Даже в глазах потемнело.

– Извините… – прошептала я, пытаясь удержать себя в сознании. – У меня и в мыслях не было вас обременять…

– Да уж, лежи, – махнула старушка рукой, будто отгоняя муху. – Что уж тут поделаешь. Всё равно никто не купил сегодня «Зелье от храпа», а оно так и просится в помойку. Зато оно в чувство приводит неплохо, как показала практика.

– Кто вы? – слабым голосом спросила я, глядя на неё с осторожным и усталым любопытством.

– Марта. Владелица этой вот… – она обвела рукой помещение, – великой аптеки, гремевшей когда-то на всю столицу! А теперь пищит, как мышь за помойкой. С тех пор как мужа моего, покойного Артура, в землю закопали, всё пошло наперекосяк. Раньше сюда герцоги ездили! А теперь – только те, у кого понос, припадок или похмелье!

В этот момент где-то звякнул колокольчик.

Боже, как по голове кувалдой!

Я поморщилась.

– А, вот и клиент! – оживилась Марта и, прихрамывая, вышла в торговую часть, скрипнув дверью.

Всё! Хватит разлеживаться! Давай, Эгла! Поднимайся!

Я с трудом приподнялась, встала и нетвердой походкой направилась к двери. Остановившись, я заглянула сквозь щель, чтобы увидеть ту самую аптеку.

В аптеке стоял мужчина – невысокий, в поношенном сюртуке со следами неумелой починки.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, будто стоял на горячих углях. Он то и дело поглядывал на дверь, будто собирался сбежать.

– Д-добрый день… – пробормотал он, глядя в пол. – Да-дайте, пожалуйста… зелье от… ну… вы понимаете… – он замялся, покраснел до корней волос. – У меня это… внутри… ну… сами…

Марта уставилась на него, прищурившись, а потом как выдаст то, от чего у меня волосы на голове защевелились!

Глава 6

– Что это ты прямо как на светском рауте! – рявкнула она покупателю. – Так и говори: «Бабка, у меня понос, как у коня от ромашки!» Или мне угадывать?

Мужчина сжался в комок, сгорая от внутреннего стыда.

– Ну… ну да… что-то живот крутит… сильно… – пробормотал он себе под нос.

– Вот молодец! – Марта развернулась к полкам, вытащила пузырёк с мутной жидкостью и швырнула ему в грудь.

Он едва поймал.

– На, держи. Три капли в рот! Не надо заливать туда, откуда льется! Только в рот! До трех точно считать умеешь? А то потом в соседнюю лавку за гвоздем придешь!

Пауза. Бабка пригляделась к нему, будто вдруг заметила нечто драгоценное.

– Ой, влюблена я в твою задницу! – воскликнула она вдруг, хлопнув себя по колену. – Никогда не говорила мужику, что у тебя такая красивая задница! А у тебя, милок, она просто прелесть… потому что денежку мне приносит!

Она раскатисто рассмеялась – так, что с полок чуть не посыпались банки.

Мужчина покраснел ещё сильнее, сунул деньги на прилавок и едва не убежал, споткнувшись о порог.

Я отпрянула от щели, прижав ладонь ко рту. Боже… неудивительно, что аптека пришла в запустение. С таким сервисом и болеть перехочется!

Марта вернулась, всё ещё посмеиваясь, и вытерла руки о фартук.

– Кажется, я догадываюсь, почему аптека в таком… эм… грустном положении, – прошептала я.

– Ишь ты! – посмотрела на меня Марта, приглядываясь. – Только не говори, что понимаешь! А то ученых много, а умных с гулькин нос!

– Нужно чуть помягче с клиентами. Поделикатней… – начала я, стараясь искренне помочь.

– Помягче? – хмыкнула она, заметив моё выражение. – Думаешь, надо сюсюкаться? «Ой, милостивый господин, ваш животик так страдает»? Ой, да обойдутся. Сначала стоят и что-то мяукают, а ты поди разберись, что у него там! А потом дашь что-то не то! Я ж не гадалка-то! Гадалка у нас напротив! И то я лучше ее судьбу предсказываю! А ты, если у нас такая грамотная, то будь любезна! Помогай! Работа всегда есть!

Она подошла к шкафу, вытащила огромную книгу в потрёпанном переплёте и с грохотом швырнула на стол.

– Вот. Наследство от Артура. «Трактат о целебных смесях и ядовитых истинах». Пятнадцать лекарств из этой книги я делать умею. Остальное – магия, алхимия, хвощ знает что. Но муж перед смертью сказал: «Марта, делай всё, как в книге, – и не ошибёшься». Вот и делаю.

Понятно. Ассортимент маленький. Но это поправимо.

Я смотрела на книгу. На её руки – грубые, в мозолях, но уверенные. – А… а лекарства… они работают? – поинтересовалась я, вдыхая запах трав.

– А ты как думаешь? – прищурилась Марта, глядя на меня. – Синяков нет, голова не болит, даже сознание не теряешь каждые пять минут. Значит – работают.

Она подошла к сундуку в углу, порылась и вытащила простое, но чистое платье цвета выцветшей лаванды.

– Переодевайся. Отмывайся. Вон за дверцей удобства. А потом поешь и потолкуем! А я пока посмотрю, что у нас заканчивается, окромя моего терпения! Я замерла, понимая, что сейчас самое время признаться!

Глава 7

– Скажу сразу, я плохо разбираюсь в местных травах, – осторожно произнесла я.

– Я тоже! Но ничего! Тут всё написано! – отрезала Марта, любовно гладя обложку книги. – У меня с мужем детей не было. А ты… – она пригляделась ко мне, будто оценивая не лицо, а душу, – глаза у тебя не трусливые. Если будешь хорошо работать – оставлю тебе эту аптеку в наследство. А пока давай! Мойся и приводи себя в порядок! Может, если девка молодая за прилавком стоять будет, то и покупать охотней станут! В магазинах это работает!

Я сжала платье в руках. Оно пахло сушёной мятой и дымом. Впервые за эту ночь я почувствовала какое-то спокойствие. Я приложила платье к щеке, словно пытаясь привыкнуть к новому запаху. Запаху новой жизни.

– Спасибо, – сказала я тихо.

На глазах выступили слезы благодарности.

Вот так просто приютить незнакомую женщину может далеко не каждый!

– Да брось! – махнула старуха. – Лучше скажи, как тебя зовут, а то уж больно неудобно «эй, ты» кричать.

Я замерла. Имя… Оно казалось таким далёким. Такой роскошью. Той, что у меня пытались отнять.

– Эглантина, – сказала я чётко. Не шёпотом. Не как просьбу. А как заявление.

– Эглантина, – повторила Марта, будто пробуя на вкус. Потом хмыкнула. – Ну, Эглантина… Добро пожаловать на работу. А теперь иди мойся!

Я вымылась в теплой воде, нюхая травяное мыло. Я балдела от этого запаха. Мне казалось, что я на лугу. И если закрыть глаза, то видишь, как шелестят травы, нагретые солнцем.

Поправив платье и завязав его на талии, я прижалась носом к плечу и вдохнула его запах.

Чтобы осознать.

Чтобы поверить.

В доброту.

В помощь.

В милосердие.

Марта стояла у большого деревянного стола, навалившись на него всем весом, будто пыталась удержать его от бегства. Перед ней – кучка сухих корней, горсть высушенных лепестков и пузырёк с мутной жидкостью, из которой, похоже, уже выдохлась вся магия.

– Вот! Готово! – буркнула она, не глядя на меня. – Зелье от головной боли. Самое ходовое. Хотя, судя по тому, сколько я его сварила за неделю, ходит оно только по моим полкам.

Она сгребла всё в миску, не отмеряя, не взвешивая – просто «на глазок». Потом плеснула в котёл воды, бросила туда смесь и зашептала что-то под нос, постукивая пальцем по краю. Зелье вспыхнуло магией, а потом померкло, превратившись в мутное варево.

Я стояла рядом, сжав губы. Всё во мне кричало: «Нет! Так не делают!»

– Марта… – осторожно начала я, чтобы не обидеть. – Можно… попробую я?

Бабка прищурилась, как будто я предложила ей вымыть ноги в её же зелье от подагры.

– Ты? А ты хоть знаешь, что крапива с шалфеем – не одно и то же?

– Знаю, – сказала я твёрдо. – Но мне нужны весы.

– Весы? – фыркнула она. – У меня всё на совесть! И на глаз! А совесть у меня, между прочим, точнее твоих весов!

Но всё же, проворчав ещё немного, она подошла к шкафу, порылась в ящике и вытащила маленькие медные весы с чашами, покрытыми зеленоватым налётом.

– Держи! Только не сломай! Это ещё от Артура! Он на них даже яд взвешивал… для благородных клиентов, – добавила она с хитрой усмешкой.

Я аккуратно протёрла чаши тряпкой, промыла их, выложила на одну из них пустую пергаментную обёртку, чтобы не сыпать травы напрямую, и отмерила ровно одну унцию сушёной горькой полыни. Потом – половину унции корня имбиря, четверть – лаванды и три капли эфира мяты, отмеренные пипеткой из старого флакона. Там были ещё ингредиенты, а я ориентировалась по названиям и чётко отмеряла дозировку. Ни граммом больше!

Марта наблюдала, скрестив руки на груди, с выражением человека, который ждёт, когда его кошка начнёт читать стихи.

Только бы получилось! В этом мире я делаю это в первый раз!

Глава 8

– Ты что, магичка? – проворчала она. – У нас тут не экзамен в Магической Академии, а аптека для простых смертных! С очень стесненным бюджетом!

– Простые смертные тоже заслуживают точности, – ответила я, не отрываясь от дела.

Я влила смесь в кипящую воду, дала настояться ровно семь минут (отсчитывая про себя, как учили), потом процедила через марлю и разлила по пузырькам.

Когда я поднесла один к свету – жидкость была прозрачной, с лёгким золотистым отливом. Без мутности. Без осадка.

Марта взяла пузырёк, понюхала, прищурилась… и вдруг кивнула.

– Хм. Прямо как у Артура. Пахнет… как будто работает.

Она отхлебнула глоток прямо из горлышка – я аж вздрогнула – и замерла на несколько секунд.

– Ой, – выдохнула она. – Голова-то и правда прошла. А я думала, это возрастное…

Она посмотрела на меня с новым интересом. Я улыбнулась. Может, сама судьба привела меня сюда?

– Ну, раз ты такая умная… давай! Вари ещё! У нас «Зелье от бессонницы» заканчивается, а старик Бени уже третью ночь не спит и грозится поджечь аптеку, если я ему не помогу!

Я улыбнулась – впервые за долгое время искренне. Я могу. Я ещё не всё потеряла.

Пока я готовила второе зелье – строго по рецепту, с той же педантичной точностью, – Марта уселась за прилавок и начала пересчитывать монеты. Они звенели так тихо, будто стеснялись своего скромного количества.

– Эх, – вздохнула она, перекладывая последнюю медную монетку. – Если б не ты, я бы уже заколотила досками эту дверь и уехала к двоюродной сестре в деревню. Там хоть куры не требуют зелья от меланхолии!

Я посмотрела на неё. Потом – на окно. За стеклом – узкий, грязный переулок, в который редко кто заглядывает.

А над дверью – старая вывеска. Дерево потемнело, краска облупилась, буквы почти стёрлись. С трудом можно было разобрать: «Апт…ка».

– Марта, – спросила я, – а краски у вас есть?

– Краски? – переспросила она, будто я попросила у неё драконьи чешуйки. – Ну… где-то были. Артур красил полки… лет двадцать назад. Небось, засохли…

Она порылась в сундуке под лестницей и вытащила баночку с густой, засохшей краской цвета выцветшей брусники.

– Вот. Радуйся.

Я взяла её, нашла кисть (половина щетины отвалилась, но сгодится), вытащила лестницу на улицу и, несмотря на боль в спине и дрожь в коленях, начала красить вывеску заново. Буква за буквой. Чётко. Ярко. «АПТЕКА».

Когда закончила, я слезла с лестницы и отошла на шаг. Лучше. Но всё ещё – в переулке. Никто не увидит.

– Марта! – крикнула я, заглянув внутрь. – А есть у вас старая доска? Хоть какая-нибудь?

– Вот неугомонная! – пробухтела Марта. – Зачем тебе?

– Понимаете, – произнесла я. – Аптека в переулке. Люди сюда редко заглядывают только потому, что не знают, что здесь есть аптека. Ну, может, когда-то знали, но сейчас забыли.

– А я что? Фонарь повесила для того, чтобы бандитам светлее грабить было? – спросила ворчливая Марта.

– Фонаря мало. Нужна табличка, что здесь аптека. Переносная. Я поставлю ее возле угла. Пусть люди знают, что здесь аптека есть! Я уверена, что это сработает! – убеждала я.

Только бы получилось то, что я задумала!

Глава 9

– Есть! Всё у меня есть! Мусор двадцать лет не выкидывается! – отозвалась Марта, выволакивая из-под прилавка обломок столешницы. – Вот. Был у меня стол… Пока один клиент топором его не разрубил! В припадке благодарности за зелье!

Ого! Так надо быть поосторожней с клиентами, если среди них попадаются такие личности!

Я улыбнулась сквозь усталость. Взяла доску, кисть и остатки краски. Написала крупно, жирно, чтобы видно было даже в тумане:

«АПТЕКА →» И нарисовала стрелку, указывающую прямо в наш переулок.

– Зачем это? – спросила Марта, выйдя на крыльцо и глядя, как я несу доску к углу дома.

– Чтобы видели, – сказала я, втыкая её в землю у самой дороги. – Люди не ходят в переулки без причины.

– Ходють, ходють! По нужде! – заметила Марта.

– Вот тем более! – принюхалась я. – Отобьет желание! Пусть для нужды ищут другой переулок! И да, надо будет прибраться в переулке. Но это потом! Вот! Теперь есть указатель. Люди увидят, поймут, повернут.

– Ну-ну, – буркнула Марта, скрестив руки. – Только не обещай чудес. У нас тут не рынок, а задворки!

Я вернулась в аптеку, вымыла руки, поправила платье. Сердце билось быстрее обычного. Сработает. Должно сработать.

Но прошёл час. Потом второй. Тишина. Только скрип вывески да лай собаки где-то вдалеке.

Марта выглянула из-за прилавка, прищурившись на меня.

– Ну что, Эглантина? Где твои покупатели? Где толпа благородных дам с мигренью и посыльные с записками от герцогов?

Я опустила глаза. Никого не было.

– Может… просто ещё рано? – прошептала я, но голос дрожал.

Марта хмыкнула, но не злобно. Подошла, похлопала меня по плечу – осторожно, почти по-матерински.

– Ладно, девка. Зато еще ни одного сыкуна не было! Уже хорошо!

Она усмехнулась.

Я кивнула. И впервые за эту ночь почувствовала: даже если мир не видит тебя – ты можешь сделать так, чтобы он обязательно увидел. Просто нужно шагнуть за угол. И поставить стрелку. Только почему не сработало?

Глава 10

Я откровенно не понимала, в чём дело. Откуда-то появились силы. Не извне – изнутри. Как будто моё тело наконец вспомнило: ты – фармацевт. Ты знаешь, как лечить. Даже если мир вокруг лечит молитвами и примочками из лягушачьих лапок.

Трудоголизм, оказывается, укрепляет организм. Или, может, просто не даёт думать о том, как сильно болит душа.

Я уже вымыла полы, протёрла полки, разложила травы по ящикам с этикетками («полынь – 1 унция», «мята – свежая, не сушеная!»). И тут – динь-дон!

Звон колокольчика у двери.

В аптеку ввалился мужик – высокий, в поношенной куртке, с лицом, будто его только что вытащили из бочки с квасом. Осмотрелся, почесал затылок, будто не знал, зачем пришёл.

– Это у вас тут аптека что ли? – спросил он, оглядывая банки с подозрительными жидкостями.

Я уже открыла рот, чтобы вежливо ответить: «Да, чем могу помочь?», – но меня опередила Марта.

– Нет, милок, – бросила она, не отрываясь от пересчёта монет, – это салон гаданий «Угадаю, что болит!».

– У меня проблема, – начал мужик, нервничая, словно на экзамене, прокашлялся он в руку, словно намекая, что не очень хочет объявлять о проблеме вслух. – Я… я не могу о ней сказать… Вы понимаете…

– О! Это по нашей части! – закивала Марта, усмехнувшись. – Оммм… Сейчас духи мне скажут, что у тебя болит, погоди… Сейчас войду в транс! О, духи его предков! Скажите мне… Когда вы ждете его у себя? Скоро или нет?

Она действительно вела себя как гадалка на сеансе.

– Тс… Духи отвечают, – загадочным шёпотом произнесла Марта. – Я слышу их слабые голоса, которые прорываются из мира мёртвых. Они говорят, что они уже приготовились тебя встречать… Если ты не скажешь, что у тебя болит нормальным языком! И совсем другим голосом добавила: – Итак, что принёс? Где подцепил?

Мужчина замялся, будто пытался собрать мысли в кучу.

– Мне… – начал он, оборвав попытку на полуслове.

Но тут колокольчик звякнул снова.

В дверях стояла целая семья: отец в чистом, но простом сюртуке, мать с красивой старой шалью на плечах и двое детей – мальчик лет пяти и девочка помладше, оба с красными щеками и влажными глазами. Семья оглядывалась с любопытством, будто впервые видела аптеку.

– У меня… – снова начал мужик, уже тише, склоняясь к нам за прилавком. – В одном месте… Скажем так – кровоточит. И болит. И сидеть – дискомфортно. Вы давали мне в прошлый раз лекарство… Оно помогло…

Марта кивнула, как будто хранила величайший секрет королевства.

– Так, лекарство от шишек в попе у нас на третьей полке! – объявила она на всю аптеку. – Эгла! Неси! Два флакона! Там один уже не справляется, видимо!

Я чуть не поперхнулась. Мужик покраснел так, что, казалось, сейчас вспыхнет. Он превратился в микроба, готового провалиться сквозь пол. А семья? Семья с интересом уставилась на него. Отец даже кивнул с уважением: «Молодец, держишься!».

– Нет, – подумала я, – это определённо надо пресекать.

Мужик сунул деньги на прилавок и выскочил на улицу, будто за ним гнался сам дьявол с предложением об операции.

Семья подошла ближе к прилавку.

– У нас сын кашляет, – тихо сказала мать, с тревогой глядя на ребенка. – Уже неделю. Ночами не спит.

Я посмотрела на мальчика и протянула зелье от кашля. Бледный. Глаза блестят. Лёгкий хрип при дыхании. Не просто кашель. Возможно, начинающаяся пневмония. Или, хуже того – коклюш.

Девочка, которую мать держала за руку, чихнула.

В моей голове мелькнуло слово “витамины”! Вряд ли кто-то додумался делать витамины для детей и взрослых! Но они недорогие, их можно сделать как конфеты! Или зелье… Так, теперь главное – не забыть! Для детей. Из шиповника, мёда, лимона – если найду. Или хотя бы из местных трав с высоким содержанием… чего-то полезного. В этом мире, наверное, ещё не знают про аскорбинку, но это не значит, что её нельзя сделать.

А ещё… Я огляделась. Теперь мне понятен был робкий взгляд женщины. Я посмотрела на ее чистое платье, а потом на грязную старую аптеку.

Они ушли. А из подсобки вышла Марта. И вид у нее был ужасно недовольный! Она смотрела на меня так, словно я сделала что-то ужасное!

Глава 11

– Ну и чего ты им дала? «Зелье от кашля»? Оно ж слабое!

И тут же, не глядя на меня, достала из ящика маленький пузырёк:

– Вот. «Сироп из шиповника». В следующий раз, когда они придут, дай им. Скажи – бесплатно. Пусть девчонка не чихает, как кузнечный мех.

– Но у нас же денег… – начала я.

– У них ещё меньше! – оборвала Марта. – И не вздумай говорить, что это от меня. Скажи – от аптеки. А то ещё подумают, что я смягчилась!

Я снова обвела взглядом аптеку. Полки в пыли. На окнах – жирные пятна. А фартук Марты… Боже, он выглядел так, будто в нём прятали труп, варили яд и мыли полы после чумы.

– Марта, – сказала я шёпотом, когда дверь за клиентами закрылась, – а что, если… выкрасить аптеку в белый?

– В белый? – переспросила она, будто я предложила украсить потолок золотом. – Зачем? Чтобы видно было, как быстро грязь налипает?

– Белый – символ чистоты, – ответила я. – Люди доверяют чистоте. Если мы хотим работать с аристократами, то мы должны показать, что у нас тут почти стерильно! – Ага! Только убирать будешь сама! – хмыкнула Марта. – У меня спина не сгибается!

– Буду! – усмехнулась я, глядя на неё с вызовом. – А если мы сделаем два фартука – один для лаборатории, другой для общения с клиентами – это будет… профессионально. Чтобы видели, что у нас тут чисто! В вопросах здоровья чистота очень важна!

– У нас денег на это нет! – пробурчала Марта.

– А если я заработаю? – спросила я, глядя на вредную старушку.

– А ты попробуй, – с вызовом произнесла она. Она не злилась. Скорее, противилась инновациям просто из вредности. Я смотрела в её глаза, понимая, что менять привычный уклад очень сложно.

– Тогда я сегодня за прилавком, – улыбнулась я. – Я просто попробую.

Марта долго смотрела на меня. Потом махнула рукой.

– Ладно. Попробуй поговорить с клиентами сама. Только знай: если кто-то начнёт орать, плевать или предлагать тебе «помочь в другом деле» – я не вмешаюсь. Я буду в задней комнате. Считать, сколько у нас осталось монет на твои похороны.

– Договорились, – кивнула я, хотя слово «похороны» мне не понравилось.

Через десять минут колокольчик звякнул в третий раз.

Вошёл мужик – грубый, с бородой, в которой застряли крошки хлеба. Не поздоровался. Просто сплюнул на пол.

Плюх.

«Убила бы…» – рычало что-то внутри меня.

Я глубоко вдохнула. Вспомнила, как в аптеке учили: «Клиент всегда прав. Даже когда он неправ. Особенно когда он неправ».

– Здравствуйте, – сказала я чётко, хорошо поставленным, почти театральным голосом. – К вашим услугам. Чем могу помочь?

Мужик оглядел меня с ног до головы, оскалился.

– А, какая девка! Помочь ты можешь! – и, понизив голос, начал озвучивать схематично, но очень конкретно свой «план на ночь со мной». С нецензурными деталями. При этом периодически шмыгая носом.

Я улыбнулась. Не как человек. А как кукла – с застывшими уголками губ и пустыми глазами.

– О, это было бы интересно, – сказала я. – Но у вас явно сопли! Разве вам подойдёт поза снизу? Да и какая девушка согласится, чтобы на неё капало? К тому же, вам тяжело будет дышать. А это испортит впечатление от процесса. Что я могу вам посоветовать…

Я шагнула к полке, взяла флакон с прозрачной жидкостью и поставила его на прилавок.

– Поэтому для начала купите лекарство от насморка. Три капли утром, три – вечером. Через два дня будете дышать, как лошадь на скачках. И мы продолжим знакомство!

Мужик сначала замер. Потом фыркнул. А потом… усмехнулся и положил на прилавок две монеты.

– Умная, – бросил он и вышел.

– Всего хорошего! Не болейте! – произнесла я, чувствуя себя в своей стихии. «Болейте! Болейте и побольше! Нам очень деньги нужны!» – мысленно добавил пустой кошелёк.

Я выдохнула. Впервые за день почувствовала: я могу это. Я не просто выжила. Я работаю. У меня получается. Я – не лишний рот. Я – помощь, двигатель прогресса. У меня появился смысл. И я держалась за него всеми душевными силами.

Только я задумалась, как послышался:

Динь-дон!

Глава 12

В дверях стояла бабка.

Не просто старуха. А бабка, одетая, как цыганка на ярмарке: яркий платок, бусы из костей и стекляшек, пальцы в перстнях, глаза – как у кошки в темноте. Она быстро пробежала взглядом по полкам, будто искала не лекарство, а способ войти в астрал и не страдать с утра перегаром и бодуном.

– Зелье от головной боли, – сказала она, не здороваясь.

Я тут же достала пузырёк – тот самый, что варила утром. Чистый, точный, без примесей. Прямо гордость взяла за флакончик.

Она взяла его в руку… и замерла.

– С вас пять лорноров, – сказала я, вспоминая цену, которую называла Марта.

– Да погоди ты… – прошептала бабка с явным раздражением. Она сняла с шеи какой-то медальон с косточкой и бусиной. Я уже хотела сказать, что натурой, ношенными вещами, украшениями у нас не расплачиваются, но бабка, сжимая медальон в одной руке, стала вдруг вести себя странно.

Она закатила глаза.

Не просто закрыла – а закатила так, что белки сверкнули в полумраке. А потом… загудела. Как холодильник.

Низко. Глубоко. Как будто в ней проснулось что-то древнее.

Потом бабку стало трясти! Я испугалась, сделала шаг назад.

– О, великий бог тьмы, повелитель всего зла и ужас всего сущего! Призываю тебя в этот мир… – низким голосом произнесла бабка. Я на всякий случай смотрела, чем я могу отбиться от древнего зла. Не думаю, что древнее зло будет в восторге от того, что в него прилетело средство от поноса. Оно может обидеться и устроить полный армагедец!

– Заклинаю тебя четырьмя стихиями… – произнесла бабка, а я готовилась к худшему. – И приношу тебе жертву!

Она ловко порезала себе руку, уронив несколько капель крови на прилавок.

– Скажи мне правду… Не утаи… – продолжала завывать она. – Из чего состоит это зелье? Правда ли оно работает?

Всё. Меня можно выносить.

Будь я на месте древнего зла, я бы обиделась. Внезапно глаза бабки вернулись на место, пока я пыталась переварить увиденное и услышанное.

– Спасибо, – улыбнулась она, положив деньги на стол.

У меня дёрнулся глазик. Что ж. И такое бывает.

– Соседка! – крикнула Марта. – Она всегда так покупает!

– А! – протянула я, соглашаясь, что не каждый день такое увидишь. – И как? Великому древнему злу не надоело проверять составы лекарств?

– Видала царапину на прилавке? – послышался голос Марты и звяканье бутылочек.

Я присмотрелась к глубокой борозде, похожей на след от когтя.

– Не понравилось ему одно зелье, – зловещим голосом добавила Марта, а у меня тут же всё внутри сжалось.

Уже была ночь. Свет фонаря бил в окно, а я чувствовала себя уставшей и немного счастливой. Осталось только закрыть аптеку и составить план на завтра. Я подошла к двери, видя сквозь мутноватое стекло силуэт мужчины. Неужели ещё посетитель?

Глава 13

Дверь распахнулась так резко, что колокольчик над ней звякнул, будто его ударили молотком.

На пороге стоял солидный, худощавый мужчина – высокий, в чёрном сюртуке с серебряной вышивкой по воротнику, с лицом, будто вырезанным из дуба после бури. Глаза – уставшие, но большие, как у филина. Он тяжело дышал, будто пробежал полгорода. За его спиной в переулке маячила карета без опознавательных знаков.

– Вы ещё не закрылись? – выдохнул он, не здороваясь. – Позвольте представиться: я дворецкий семьи Моравиа. И мне срочно нужно зелье от головной боли.

Я замерла. Моравиа. Фамилия, о которой шепчутся в высшем обществе. Генералы. Воины. Те, чьи имена гравируют на мечах и боятся произносить вслух. Все как один – красавцы, герцоги, драконы… А их богатство и влияние фактически безгранично!

– От головной боли? – спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от внезапно накатившего волнения. – А как именно болит? Тупо? Пульсирует? С тошнотой? Не могли бы описать боль…

Дворецкий нахмурился, будто я спросила, с кем у него спит супруга. Хотя я даже не знала, женат он или нет!

– Не у меня, – коротко ответил он. – У моего господина. Генерала Асгарата Моравиа. После ранения в последней битве… Боли не проходят. Магические. Ни одно зелье не помогает. Ни у целителей, ни у алхимиков из Верхнего квартала.

Я кивнула. Магические боли. Значит, не просто мигрень. Значит, в теле застряла чужая магия – как осколок, который не вынуть. Я такого не лечила. Но… Я делала обычное зелье по точной дозировке покойного Артура, с учётом баланса трав, а не «на удачу». Возможно, именно этого и не хватало другим? Пару секунд я сомневалась. Но потом решила попробовать! А вдруг поможет? Тогда у нас появится постоянный клиент!

– У меня осталось одно, – сказала я и достала последний пузырёк – тот самый, что варила утром. Прозрачный, с золотистым отливом. – С вас пять лорноров.

Дворецкий моргнул. – Сколько? Пять? – переспросил он, будто я предложила ему монету за королевский трон. – Вы шутите? В Верхнем квартале за такое просят пятьдесят!

– Здесь не Верхний квартал, – ответила я спокойно. – Здесь – аптека. А не рынок для тех, кто считает, что здоровьем можно торговать. Пять лорноров – чтобы каждый мог себе позволить не страдать от боли.

О, как я загнула. Прямо почувствовала, как над головой появился сияющий нимб.

Дворецкий посмотрел на меня. Долго. Впервые за день я почувствовала: меня увидели. Не как девку в лавандовом платье, не как «помощницу старой ведьмы», а как того, кто знает.

– Оно… хорошее? – спросил он тише, рассматривая флакон.

– Да, – сказала я, глядя прямо в глаза. – Я сама его делала. Всё строго по рецептуре!

Он кивнул, положил на прилавок десять блестящих монет, взял пузырёк – осторожно, как святыню – и исчез в ночи, будто его и не было. Я хотела сказать, что это много, но Марта остановила меня, сгребая деньги в заляпанный фартук.

– Не вздумай! – проворчала она. – Ишь, сдачу давать! Сдачу будешь давать в темном переулке, а у нас для богатых сдачи нет!

Я вздохнула, видя, как старая аптекарша удивленно смотрит на меня, словно не веря в произошедшее.

– Сам генерал Моравиа! – воскликнула Марта, вздыхая. – Купил у нас! Как в старые добрые времена! Когда Артур был жив, и сюда ездило много знатных людей!

Я улыбнулась. Впервые за долгое время – без горечи. – Это благодаря указателю, – сказала я. – Люди просто не знали, что мы здесь. Или забыли! Так, я могу рассчитывать на краску? Чтобы здесь всё стало белым и красивым! Чтобы аристократы входили сюда не только в момент, когда совсем приспичило, а всегда!

“И вообще, я думаю перейти на круглосуточный режим! Лучше на ночной пока что!”, – задумалась я. А что? Отличная мысль! Все аптеки работают днем. Но болеть может и ночью? Тем более, что большая часть аристократов живут по ночному графику. И если уже мы ориентируемся на клиентов побогаче, то должны подстраиваться под них!

– Не знаю, – хмыкнула Марта, глядя на меня с новым блеском в глазах. – Я подумаю!

Я понимала, что ей ужасно не хочется ничего менять. Что она уже привыкла к старому дереву, старой грязи, к своему фартуку. И это будет, пожалуй, самым тяжелым для нее. Ведь всё вокруг напоминает о ее муже. “Да! Даже пыль на полках!”, – согласилась я, видя серую пыль. – “Она в первую очередь!”.

Я уже хотела завести разговор про пыль и грязь, но дверь снова открылась. Только сейчас я осознала, что забыла ее запереть!

И в дверном проеме появился он.

Йенсен.

Глава 14

Меня словно молнией ударило!

Я вздрогнула, отвернулась, но он меня уже заметил.

– Эглантина? – в голосе бывшего мужа послышалось удивление, как у мужчины, решившего в кое-то веков воспользоваться услугами продажной любви по причине “бабьей холодности” и случайно обнаружив свою жену среди ее верных жриц.

Он стоял в том же самом сюртуке, что и в свадебную ночь. Только теперь он выглядел… меньше. Бледнее. С глазами, полными чего-то, застрявшим между страхом и надеждой.

– Ты здесь? – прошептал он, оглядывая аптеку, как будто не верил своим глазам.

Я не двинулась с места. Внутри всё сжалось, как кулак, но голос вышел ровный, как лезвие:

– Что тебе нужно?

– Эгла… – голос дрожал, как у ребёнка. Он не смотрел в глаза. – Я пришёл не за тобой. Я знаю… ты не вернёшься.

Он сжал кулаки, будто пытался удержать себя от падения.

– Я пришёл… потому что не могу дышать. С тех пор как ты ушла, в доме стало… пусто. Отец говорит, что ты – позор. А я… я вижу только твои глаза. Те, что смотрели на меня в ту ночь. Не с ненавистью. С разочарованием.

Он поднял взгляд – и в нём слёзы.

– Прости меня. Не за то, что я молчал. А за то, что до сих пор не нашёл в себе силы сказать: «Нет».

– В этом доме нет безопасности, – повышая голос сказала я, вспоминая каждый удар. – Там только ложь, трость и холодный пол. Я туда больше ни ногой. Никогда!

– Но я всё осознал, – почти закричал муж, сжимая кулаки. – И… я… понял, что вёл себя неправильно!

Казалось, мир замер.

Я поймала себя на мысли, что не чувствовала уважения к этому мужчине. Я молчала. Смотрела на его сюртук – тот самый, что был в свадебную ночь. Потом – на руки. Те самые, что не шевельнулись, когда трость врезалась мне в скулу.

– Ты всё ещё ждёшь, что я поверю тебе? – наконец спросила я, не повышая голоса.

Йенсен открыл рот. Закрыл.

– Я…

– Не надо, – оборвала я и отвернулась к полке с пустыми склянками. Пальцы сами потянулись к одной – и сжали горлышко так, что стекло заскрипело.

Я понимала, что любовь у нас не успела зародиться. А уважение скончалось в конвульсиях на холодном мраморном полу в ту ночь, когда все узнали, что я – бесприданница.

Йенсен опустил голову. Потом поднял глаза – молящие.

– Почему ты не сказал ему «нет»? – спросила я, не скрывая горечи. – Ты же взрослый мужчина.

Муж сжал кулаки – и вдруг резко отвёл взгляд, будто боялся, что я увижу в его глазах того мальчика у конюшни.

Голос дрогнул, прежде чем выдавил:

– Ты думаешь, я не пытался?

Йенсен осёкся. А потом тихо сказал:

– В десять лет я заплакал, когда он приказал убить моего коня. Ему было всё равно, что конь старый. Что он служил верой и правдой двадцать лет. И что я любил этого коня. Отец заставил меня стоять, пока палач бил его до тех пор, пока тот не перестал вставать…

Он посмотрел на свои руки, а потом осторожно отогнул манжету.

Я увидела старый шрам на его руке.

– Каждый раз, когда я пытался сопротивляться, он находил способ показать: моя слабость ранит других. А не его.

– Так борись за себя! – вырвалось у меня.

– Я не знаю, как, – прошептал он. – Я забыл, как это – быть собой.

Он поднял на меня глаза, полные слёз.

– С тех пор я знаю: если ты не сильный – ты мёртвый. А я… я не умею быть сильным.

А что, если бы у него была хоть капля поддержки? Может, всё было бы иначе? Может, я должна была стать для него этой поддержкой? И тогда бы всё изменилось?

Глава 15

Что за чушь мне в голову лезет?

«Нет, Эгла! Не вздумай его жалеть!» – стиснула я зубы. «Если человек сам не хочет, никто его не заставит! Перед тобой не маленький мальчик, которому нужна защита! Перед тобой взрослый мужчина! И пока он не научится защищать себя сам, никто его этому не научит!»

– Мне… нужно лекарство. Для отца. Сердечные капли, – произнес Йенсен.

Я рассмеялась. Коротко. Горько.

– Твой отец – симулянт! Он притворился, чтобы сломать меня! Ему не нужны капли – ему нужен страх! – почти выкрикнула я.

– Нет! – Йенсен сжал зубы. – На этот раз правда! У него приступы! Я видел! Своими глазами!

– Послушай, Йенс, – усмехнулась я, глядя на его светлые волосы. – Ты первый, кто должен желать ему смерти. Не надо на меня так смотреть. Мы – взрослые люди. После того, что он сделал с твоим конём, я бы не бегала ему за каплями.

Йенсен посмотрел на меня. И я поняла. Связь между жертвой и палачом куда глубже. Он не может без отца. Он не представляет жизни без стука трости, ледяного взгляда.

Я уже открыла рот, чтобы сказать «нет», но из-за прилавка раздался хриплый голос:

– Есть у нас капли. «Слёзы совы». Редкое средство. Сорок пять лорноров! – тут же усмехнулась Марта, а я сама обалдела от стоимости.

Марта вышла вперёд, держа в руке пузырёк с мутной жидкостью цвета тумана.

Йенсен заплатил, не торгуясь. Потом снова посмотрел на меня:

– Подумай, Эгла. Пожалуйста. Я так рад, что случайно нашёл тебя. Я просто объехал все аптеки в поисках лекарства, но они уже закрыты, а тут увидел, что есть еще одна, решил заглянуть и… встретил тебя. Неожиданно, правда? Но я рад… Очень рад…

Он сжал кулаки.

Слова застряли в горле. Он не договорил.

– Я искал тебя по ночлежкам, спрашивал у людей… Отец не знает. Он думает, что я езжу к Джиневре Коул. Я ему так сказал. Честно? Я не верил, что найду тебя, – сказал он тихо. – Отец говорит, что ты мертва. Что сбежала и замёрзла в канаве…

Он сжал кулаки.

Йенсен положил на прилавок кольцо с жемчужиной – то самое, что надел мне на палец у алтаря.

– Это… твое обручальное кольцо… Оно фамильное, – прошептал он, не глядя на меня. – Передавалось от матери к невестке… Сто лет. Его всегда отдавали той, кому принадлежит сердце.

Он сглотнул. И нервно осмотрелся по сторонам, словно его кто-то может подслушивать.

– Но я… я не могу оставить его у отца. Не после того, как он…

Йенсен не договорил, глядя на меня так, словно я должна была прочитать в его взгляде: «Я тебя люблю!».

– Я… взял его ночью. Пока отец спал. Это мой бунт. Жалкий, но мой.

Голос дрожал больше, чем руки.

– Не для того, чтобы ты вернулась. А чтобы ты знала: я помню, что клялся. Даже если не смог сдержать своей клятвы.

Он повернулся и вышел, не дожидаясь ответа.

Я смотрела на кольцо. На жемчужину, что когда-то казалась мне символом новой жизни. Теперь она выглядела как слеза.

Если он украл его у отца – его ждёт больше, чем гнев. Его могут вычеркнуть из рода. Лишить имени.

– Он… не расскажет отцу, – прошептала я сама себе. – Он вернул кольцо. Значит ли это, что он изменился?

Я не надела его. Но и не бросила в ящик с просроченными зельями. Просто завернула в чистый лоскут пергамента – и спрятала в карман фартука.

Пусть лежит там. Как напоминание: даже сломленные клятвы – всё равно клятвы. А я больше не верю в обещания, которые не подкреплены поступками.

Когда дверь закрылась, я обернулась к Марте, которая стояла у окна.

– Гляди-ка! А твой еще стоит! Смотрит на аптеку… Вон дождь уже пошел, а он все еще стоит…

Я стиснула зубы, понимая, что не хочу это слышать. Мне и так больно!

– Что ты ему продала?

Старуха усмехнулась, потирая ладони, как муха.

Глава 16

– Да так, – усмехнулась она. – Старое просроченное зелье от колик. Валялось оно тут у меня. Словно заговоренное. Вот его время пришло!

Я заперла на засов дверь, чувствуя легкую тревогу. Чувство было неприятное.

После ухода Йенсена я стояла у двери, прижавшись лбом к холодному дереву. В кармане фартука лежало кольцо. Тяжёлое. Холодное.

Он не злодей. Он просто слаб. А слабые всегда бегут к сильным.

Но впервые я подумала: а что, если он не расскажет своему отцу обо мне? О том, что случайно нашел меня? О том, что виделся со мной? Что, если это кольцо – не жест отчаяния, а первый шаг к свободе?

Я тут же отогнала эту мысль. Свобода не начинается с колебаний. Она начинается с выбора. А Йенсен уже выбрал.

Я бросила кольцо в ящик с пустыми склянками. Пусть лежит там – как напоминание: никогда не жди спасения от того, кто боится за себя больше, чем за тебя.

– Ты себе накручиваешь! – прошептала я вслух, будто пытаясь убедить не себя, а тень за спиной. – Зачем? Он же просто пришёл за каплями! Что он может сделать? Найти меня в этом переулке?

Но тревога не уходила. Она росла. Как будто где-то за стеной уже стучали сапоги. Мысли накручивали меня до нервного тика. Я уже знала, на что способен лорд Арвейн. И сейчас дело в Йенсене. Или он не рассказывает отцу. Или рассказывает.

Нет. Он расскажет отцу. Всё расскажет.

Не потому что злой. А потому что не выдержит. А отец… Отец не простит мне, что я вышла из-под его каблука. Он найдёт способ сломать меня – через закон, через позор, через голод. Лучше подготовиться. Пусть хоть что-то будет под контролем!

Я резко отпрянула от двери и обернулась к Марте:

– Марта… дай мне завтра немного денег. На краску. Белую. Я хочу вымыть стены и покрасить их. Сразу после уборки. Пока ещё не поздно.

Старуха сидела за прилавком, перебирая монеты, будто искала среди них ответ на вопрос: «Почему жизнь такая подлая?»

– Нет, – сказала она, не глядя на меня.

– Почему? – удивилась я. – Вчера ты сказала: «Попробуй заработать». Я заработала! У нас сегодня столько клиентов! Это рекорд! Скоро очередь будет…

И я мечтательно задумалась. Очередь… Как я мечтаю об очереди! Раньше она меня раздражала, но сейчас – это была цель!

Марта медленно подняла глаза. В них не было злобы. Была усталость. Глубокая, старая, как трещина в фундаменте.

– Потому что так было при Артуре, – сказала она тихо, осматривая стены и полки. – И так останется. Пока я жива. А вот помру – делай что хочешь! Эта аптека – не магазин. Это… памятник. Грязный, вонючий, но наш. И всё кругом – это память!

Я понимала, что нехорошее предчувствие не покидает меня. Я остановилась, задумалась и…

– Марта… – я обернулась. – Давай завтра не будем работать. Пусть это будет санитарный день. Мы приберемся, приведем здесь всё в порядок.

– Чего? – фыркнула она.

– У нас тут грязи по щиколотку… И… – начала я, чувствуя, что предчувствие немного успокаивается, словно мысли об уборке его утешают.

– А деньги кто зарабатывать будет? – ворчливо спросила Марта.

– Просто поверь. Есть у меня нехорошее предчувствие! – вздохнула я, вспоминая удары тростью, позор и унижение.

Глава 17

Марта посмотрела на меня как на сумасшедшую. Но потом кивнула:

– Ладно. Только не говори, что я одобрила. Я ничего не одобряю. Я просто… не против.

На всякий случай я даже брызнула на пол немного воды и рассыпала немного извести у входа – чтобы пахло «строительством».

– Пусть хоть что-то будет правдой, – подумала я. А потом повесила на окно табличку: «Санитарный день».

Честно сказать, я боялась. Я боялась собственных мыслей, собственных страхов, воспоминаний. И все это слиплось в один комок, который вращался внутри, поднимаясь к горлу и не давая мне расслабиться ни на секунду.

Я побрела в лабораторию, где была кровать. Марта спала наверху, где когда-то она жила с мужем.

Я легла спать, чувствуя, как верчусь как юла от нервов. Что-то внутри нагнетало, подсказывало, что добром это дело не кончится. Но в то же время я пыталась себя успокоить, мол, какое дело лорду Арвейну до меня теперь? И если Йенсен действительно любит меня, то не станет рассказывать обо мне отцу… Ладно, поживем – увидим!

Уснула я лишь под утро, а проснулась оттого, что слышу стук в дверь.

Тук! Тук! Тук!

Я встала, наскоро привела себя в порядок, решив, что это были посетители.

Отворив засов, я открыла дверь, и на меня шагнули двое.

Послышался шаг. Чёткий. Официальный. Как будто в дверь вошел сам закон.

В дверях стояли двое – в чёрных мундирах с серебряными пуговицами, в перчатках до локтя, с лицами, выглаженными, как бумага для указов. Один держал блокнот, другой – перо и чернильницу. Взгляды – холодные, без любопытства. Только оценка.

– Санитарная королевская инспекция, – произнёс первый, не здороваясь. – Жалоба поступила сегодня утром. От благородного дома Арвейн.

У меня внутри всё похолодело.

Йенсен.

Нет, не Йенсен. Лорд Арвейн.

– Простите, но мы не работаем, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

О, боже! Предчувствие меня не обмануло!

Они вошли. Осмотрелись. Не сказали ни слова. Просто запоминали.

Пол – в пыли и пятнах от зелий. Окна – в жире. Фартук Марты – как будто его использовали вместо тряпки для мытья канализации.

– Соответствует жалобе, – сказал второй чиновник, уже черкая в блокноте. – Полная антисанитария. Нарушение статьи 14, пункт 3: «Лекарские заведения обязаны поддерживать уровень чистоты, соответствующий стандартам Королевской Аптекарской Гильдии».

– Мы не работаем. У нас санитарный день, – снова вежливо напомнила я, указывая глазами на табличку. – А чистоту поддерживаем изо всех сил!

– Что-то не видно, – отрезал первый, не глядя на неё. – Предписываем немедленную приостановку деятельности до устранения нарушений. Штраф – 200 лорноров. При повторной проверке – конфискация имущества и лишение лицензии. Навсегда!

Марта побледнела. Потом резко вытащила из-под прилавка кошель. – Вот! Пятьдесят! Возьмите! – сказала она, протягивая монеты.

Чиновники даже не посмотрели на деньги. Один из них слегка отстранился, будто боялся, что монеты заразят его грязью.

Я поняла: они не берут взятки. Они выполняют приказ. У лорда Арвейна длинные руки и хорошие знакомства.

«Ты была права. Сказал. Он всё сказал отцу!» – сглотнула я неприятную мысль.

И тут я вспомнила – как в моём старом мире учили: стой на своём!

– Это что? Взятка? – спросил чиновник, а глаза его сощурились. – А вы знаете, что за дачу взятки должностному лицу вам грозит тюрьма!