Kitabı oxu: «Выжить и любить вопреки...»

Глава

Ксения Гросс

Выжить и любить вопреки…

Автобиографическая повесть

Том 1

18+

ОТ АВТОРА

Уважаемый читатель!

Я вынашивала мысль о написании этой книги долгих десять лет. Все эти годы меня мучили сомнения: стоит ли ворошить прошлое? Найдётся ли тот, кому будет по-настоящему интересно и близко то, через что мне пришлось пройти? Но сегодня эта книга перед Вами.

В её основе лежат мои чистые, неприкрытые воспоминания с самого раннего детства. Чтобы перенести их на бумагу, мне пришлось поднять из глубины души огромный, невероятно тяжёлый блок памяти — пласт старой боли, страхов и одиночества. На страницах этой повести я предельно честно описала свой путь, свои испытания и те чувства, которые мне довелось пережить.

Я делюсь с Вами самым сокровенным — своей израненной памятью и своей судьбой. И я очень прошу Вас: не судите меня строго. Просто пройдите этот путь вместе со мной...

С уважением, Ксения Гросс

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 1. Начало жизни.

Зелёная кухня в хрущёвке 5

Глава 2. Интернат. Чужие люди 31

Глава 3. Побег через окно.

Четвёртый этаж 67

Глава 4. Великий ультиматум 140

Глава 5. Глоток воздуха

и новые горизонты 173

Глава 6. Королева

ново-старой школы 215

Глава 1. Начало жизни. Зелёная кухня в хрущёвке

Я родилась в мае 1972 года в Москве. Моей маме тогда было всего шестнадцать лет. Для советских семидесятых годов беременность школьницы была настоящим ЧП. Чтобы избежать громкого скандала, маму сразу же попросили уйти из школы. Отец был солдатом срочной службы, который служил здесь, в столице. Молодые успели расписаться и узаконить свои отношения, но этот вынужденный брак оказался недолгим. Едва мне исполнился год, отец уехал к себе на Украину, и они развелись.

Мы остались жить на окраине города, в обычной хрущёвке на первом этаже. Наша семья жила очень бедно. Из детства мне особенно отчётливо запомнилась кухня, стены которой были выкрашены в ядовито-зелёный цвет. Там стояли старые, пошарпанные столы без дверей. Чтобы хоть как-то спрятать посуду и создать уют, бабушка заботливо и мило прикрывала эти пустые проёмы самодельными занавесками.

Помимо нас с мамой в этой тесной квартире жила большая семья: бабушка, а также мамин брат со своей женой и маленьким сыном.

Мама осталась одна, без мужа. По сути, у ребёнка родился ребёнок. Совсем молодая девчонка, которая ещё не успела нагуляться и ничего в этой жизни не видела. Видимо, она попыталась добрать то, что упустила из-за ранних родов. Мама начала гулять, выпивать, и я оказалась ей совсем не нужна. Я осталась полностью предоставлена самой себе. Все хлопоты обо мне легли на плечи моей бабушки. Ей я искренне благодарна по сей день. Если бы не её забота, неизвестно, осталась бы я вообще жива и разговаривала бы сейчас с вами.

Своё детство и собственную маму я помню как сквозь туман. В моих воспоминаниях она предстаёт какими-то обрывками. Либо её вообще не было дома, либо я видела её в постоянном пьяном состоянии. В этом пьяном угаре она безумно орала на меня и била.

Но среди этого кошмара в мою память врезалось и другое: мама была потрясающе, безумно красивой женщиной. Очень стройная фигура, роскошные, шикарные волосы цвета красного дерева, которые тяжёлыми волнами ниспадали вниз по её плечам... Ну что тут говорить? Она была по-настоящему красивой. И эта её красота так странно и больно контрастировала с тем, что она делала со своей жизнью и со мной.

Конечно же, бабушка постоянно её ругала, пыталась вразумить: «Что ты делаешь? Зачем ребёнка бросаешь? Сама непутёвая, и жизнь у тебя ненормальная!» Но маме в пьяном угаре всё было нипочём. В ответ на любые упрёки она с кулаками бросалась и на меня, и на бабушку. Из-за этого дома постоянно завязывались жестокие драки. Дяде приходилось вмешиваться, разнимать их и заступаться за нас. В такой обстановке я и росла — в постоянном страхе, словно жила на вершине действующего вулкана.

Когда я немного подросла и стала выходить во двор, чужие родители начали запрещать своим детям со мной общаться. Взрослые открыто говорили им: «Не дружи с Ксенией. Она из неблагополучной семьи, мать у неё пьянь, шляется везде, и девчонка вырастет такой же».

А дети ведь бесхитростные. Они не умели скрывать чужие секреты. Когда я подходила к ним на площадке, они прямо в глаза говорили: «А мне мама запретила с тобой дружить». Разворачивались и уходили в сторону. И я раз за разом оставалась совершенно одна среди этого пустого двора.

Конечно же, детство брало своё, и иногда они забывались. На какое-то время запреты взрослых стирались, и мы начинали вместе играть в обычные дворовые игры — в салочки, прятки, казаков-разбойников, вышибал или в резиночки. В такие моменты казалось, что я обычный ребёнок, такой же, как все.

Но это счастье длилось недолго. Мы играем, играем, увлечённо бегаем, и вдруг посреди весёлой суматохи кто-то резко останавливается и говорит: «Ой, а мне же мама запретила с тобой дружить…» На этом игра обрывалась, и всё волшебство моментально рушилось. Меня снова выбрасывало в моё одиночество.

Этот контраст преследовал меня повсюду. Дети из так называемых «хороших», благополучных семей, где были и папа, и мама, всегда выглядели чинно и благородно. В то время люди очень любили пускать пыль в глаза — впрочем, как и сейчас. На их фоне моя жизнь казалась особенно серой. Те дети всегда ходили чистенькие, опрятненькие, с иголочки одетые. А я донашивала какие-то обноски, которые нам отдавали добрые соседи, чьи дети уже переросли эти вещи.

Я до сих пор отчётливо помню, как тогда были в моде потрясающие детские платьица — вязаные, с накрахмаленными фартучками. Кажется, они были импортные, из ГДР. Безумно красивые, с вышитыми на груди сочными клубничками... Девочки во дворе кружились в них, а я смотрела на эту красоту, затаив дыхание. Мне так сильно, до слёз хотелось себе точно такое же платье! Но у меня его никогда не было.

Зато у меня были другие сокровища, которые для меня покупала бабушка. Мои два самых любимых, самых нарядных платьица. Первое — шёлковое, сочного ярко-жёлтого цвета в крупный белый горошек, отделанное нежными кружевами. А второе — чисто-голубое, цвета весеннего неба, тоже с кружавчиками и тонкими рукавчиками-фонариками. Когда я надевала их, я чувствовала себя настоящей принцессой, и вся дворовая серость на миг отступала. Но надевала я их крайне редко, только по каким-нибудь особенным событиям или большим праздникам. Берегла — ведь их было всего два, моих шёлковых сокровища.

Вся остальная одёжка была обыденной, серой и скучной. Из заштопанных колготок я сразу перелезала в такие же заштопанные гольфики, носила простенькие фланелевые платьица на каждый день. В этой бедной, перешитой одежде и проходили мои обычные дворовые будни.

Когда мама собиралась на очередное гулянье, а бабушка наотрез отказывалась сидеть со мной, маме приходилось брать меня с собой. Я ненавидела эти моменты всей душой. Я заранее знала, что меня ждёт: пьяные чужие дядьки и тётки, удушливый табачный дым коромыслом, тяжёлый алкогольный угар и непонятные, пугающие взрослые разговоры.

Мне, маленькому ребёнку, посреди этого хаоса было невыносимо страшно и тошно. Я начинала плакать, пищать, возмущаться и без конца дёргала её за рукав: «Мам, ну пойдём домой… Мама, ну пойдём домой, пожалуйста!» Но вместо жалости или понимания я получала жестокие удары. Меня просто били за то, что я мешала ей веселиться.

Или она просто-напросто брала меня и отшвыривала, как ненужного котёнка, куда-нибудь в угол. И я сидела там, забившись в темноту, и тихо плакала от бессилия и страха, пока вокруг продолжалось это чужое, пьяное веселье. Или бывало по-другому. Они сидели своей шумной компанией прямо на улице — например, на веранде какого-нибудь пустующего детского сада, откуда к вечеру уже забирали всех детей. И вот они там сидят, выпивают, им весело, а я одна копаюсь рядом в тёмной песочнице, строю свои тихие куличики. Взрослые шумели, а я была предоставлена сама себе в этом чужом пустом саду.

Домой мы возвращались всегда уже далеко за полночь. Я шла, спотыкаясь на каждом шагу, и засыпала буквально на ходу от дикой усталости. А маме всё ещё было весело, её этот пьяный задор не отпускал.

Из моих детских воспоминаний мне особенно врезался в память один мамин ухажёр по имени Сергей. Личность он был достаточно мутная и, честно говоря, страшная — отъявленный, закоренелый уголовник.

Как-то раз мы — мама, этот Сергей и я — поехали к нему на дачу. В то время я, как и любой нормальный ребёнок, безумно мечтала о маленьком щенке. Я постоянно канючила и умоляла: «Мам, ну купи мне щенка! Ну купи, пожалуйста, ну купи…» — вот как дети обычно начинают ныть и без конца повторять одно и то же. В конце концов, уж не знаю где, они раздобыли мне какого-то маленького щеночка.

Моей радости не было предела, я была безумно, неописуемо счастлива! Весь день я сидела на этой даче и упоённо с ним играла. Но радоваться мне было дано совсем недолго.

На следующее утро мы проснулись, позавтракали, и Сергей говорит: «Ну что, пойдёмте в лес за ягодами и грибами». Мы вышли с участка, двинулись в сторону леса, и вдруг по дороге я заметила натянутую между деревьями леску. А на этой леске… висели маленькие лапки и ушки.

Я сначала ничего не поняла. Замерла и удивлённо спросила:

— Ой, а что это такое?..

И этот Сергей совершенно спокойно, буднично ответил:

— А это твой пёсик.

Сами понимаете, каково услышать такое маленькому ребёнку. В ту же секунду весь мой мир просто рухнул. Конечно, я истошно заплакала, но вместе со слезами накатил такой дикий, парализующий страх, какого я ещё никогда не испытывала.

В моей маленькой детской голове это совершенно не укладывалось. Невозможно было осознать и принять, как это вообще произошло. Моего любимого пёсика, с которым я ещё вчера так счастливо играла, больше нет. И самое жуткое, самое невыносимое, от чего меня выворачивало наизнанку — я ведь только что за завтраком сама его и кушала…

В ту же секунду весь мой мир просто рухнул. Конечно, я истошно заплакала, но вместе со слезами накатил такой дикий, парализующий страх, какого я ещё никогда не испытывала.

В моей маленькой детской голове это совершенно не укладывалось. Невозможно было осознать и принять этот ужас. Моего любимого пёсика, с которым я ещё вчера так счастливо играла, больше нет. И самое жуткое, самое невыносимое, от чего внутри всё перевернулось: я ведь только что за завтраком сама его и кушала… Меня тут же начало рвать. Тошнило настолько сильно и страшно, что казалось, будто меня выворачивает наизнанку и я сейчас выплюну вместе с этой рвотой всю свою душу.

Весь этот кошмарный день я, конечно же, проплакала в тяжелейшей истерике. Меня не могли успокоить. Когда пришло время ложиться спать, у них, пьяных, начались свои забавы и свои желания. А я уснуть не могла. Я металась, плакала, выла навзрыд, не в силах остановиться от пережитого ужаса.

И я помню прекрасно, как в темноте с грохотом открылась дверь. Из их комнаты вышел этот Сергей. В руке у него был зажат огромный нож. Он со злостью посмотрел на меня и прорычал:

— Если ты сейчас, сучка, не заткнёшься, я тебя убью!

И со всей дури, на моих глазах, всадил этот нож прямо в деревянную дверь.

Конечно же, от этого дикого страха я мгновенно замолчала. Я боялась издать даже малейший звук, боялась просто дышать. Сжавшись в комок, я накрылась с головой одеялом, пытаясь спрятаться от этого жестокого мира.

Я не помню, как именно я уснула. Но сквозь плотную ткань одеяла до меня чётко доносились пьяные охи и ахи за закрытой дверью их комнаты. Наверное, под эти звуки чужого, безразличного ко мне веселья я в конце концов и забылась кошмарным сном. Когда мы наконец вернулись домой в Москву, бабушка сразу же отвела меня из комнаты на кухню. Она усадила меня рядом и начала расспрашивать: «Ну рассказывай, давай рассказывай, где вы были? Что там происходило? Мать пила, не пила?»

И так было постоянно. Стоило нам с мамой откуда-нибудь прийти, мама тут же заваливалась пьяная спать, а бабушка уводила меня на нашу ядовито-зелёную кухню и подробно обо всём расспрашивала. Для неё это был единственный способ узнать, в какой очередной ад втянули её маленькую внучку

В те дни, когда мама уходила из дома и пропадала надолго, для меня наступало самое спокойное время. Больше всего на свете я любила спать с бабушкой. Я забиралась к ней под тёплое одеяло, прижималась поближе и просила: «Бабушка, расскажи мне страшную историю».

И она рассказывала. Это были чудные, удивительные истории про чудищ и привидений. Тогда, в детстве, они казались мне просто забавными страшилками, обычными сказками на ночь. Это теперь, спустя годы, я понимаю, что это далеко были не сказки.

Чтобы вы имели представление: у меня была очень непростая бабушка. Всё — абсолютно всё, что она когда-либо говорила, всегда-всегда исполнялось с поразительной точностью. И, возможно, через эти пугающие истории она уже тогда к чему-то меня готовила. К какому-то большому, серьёзному испытанию. К тому, кем я на данный момент сейчас являюсь.

Когда я спала с бабушкой, мне казалось, будто я нахожусь под какой-то мощной, вселенской защитой. В эти минуты весь мир за пределами нашей кровати переставал существовать. Мне абсолютно ничего не было страшно. Рядом с ней мне всегда было тепло, спокойно и по-настоящему уютно.

В то время у всех детей, а особенно у девочек, были популярны детские наборы посуды. Мои сверстницы выносили во двор целые сокровища: кто-то хвастался красивыми заграничными пупсами в модных одёжках, кто-то увлечённо расставлял эти самые игрушечные чашечки и тарелки.

А у меня ничего этого не было. Моё богатство ограничивалось обычным крошечным резиновым пупсом и одной нечёсаной, страшной куклой. Она была настолько повидавшей виды, что казалось, будто этой бедной куклой до меня несколько лет мыли полы. Но я всё равно её любила. Из каких-то старых лоскутков я пыталась её облагородить, шила ей своими руками хоть какую-то одёжку.

Мне до безумия, до щемящей боли в груди хотелось иметь свою детскую посуду. Смотря на чужие игры, я умоляла: «Мам, ну купи мне посудку… У всех девочек во дворе есть, а у меня нету».

Но в ответ она всегда говорила мне одинаково — холодно, жёстко, отстранённо:

— Будут деньги — куплю. Сейчас денег нет.

И вот как-то раз, это было уже перед самым первым классом, в конце августа, выдался удивительно солнечный день. Мы с девочками играли во дворе, и вдруг я вижу: со стороны улицы идёт моя мама. А в руках у неё — огромная-огромная коробка.

Я, как любой ребёнок, который видит маму, со всех ног бросилась к ней навстречу:

— Ой, мамочка, мамочка!

Подбегаю, запыхавшись, а она протягивает мне этот большой тюк и говорит:

— На, это тебе.

Я тут же, прямо посреди двора, принялась его лихорадочно разворачивать. Сверху лежали новенькие фломастеры, карандаши, альбомы, пластилин, тетрадки — в общем, всё, что нужно для школы. Но когда я заглянула на самое дно этой коробки, у меня перехватило дыхание. Там лежала большая, роскошная коробка с настоящим детским кофейным сервизом!

Ой, какая же я была радостная, вы себе даже представить не можете! Моё сердце просто выпрыгивало от восторга. Конечно же, первым делом я со всех ног полетела хвастаться перед своими девчонками: теперь-то и у меня есть посудка, да ещё какая красивая!

Я до сих пор помню, как мы с бабушкой ездили в «Детский мир». Это было моё самое любимое путешествие. Мы ходили по отделам, и она выбирала мне всё к первому классу: тёмно-коричневую школьную форму, белоснежные фартучки, аккуратные туфельки.

Этот неповторимый запах новых лакированных туфель, портфеля, хрустящих тетрадей... Всё такое новенькое, пахнущее типографией и фабричной чистотой. Боже, мне сейчас даже сложно передать словами те ощущения, но внутри меня тогда бушевал чистый, абсолютный восторг! До сих пор, спустя столько лет, я отчётливо помню этот запах .

Тем временем пьяные мамины загулы, драки и скандалы продолжались у нас чуть ли не каждый божий день. Дома не было покоя. За исключением разве что тех периодов, когда мама просто пропадала — на неделю, на две, а бывало, что её не было дома по месяцу или по два. В эти недели её исчезновений в квартире наконец наступала тишина.

Когда бабушка уходила на работу на сутки — а она работала санитаркой в больнице — мы оставались с мамой вдвоём. Для неё это был замечательный момент, когда можно было спокойно привести кого-то к себе домой.

Я отчётливо помню один такой случай. Пришёл какой-то мужик, они, как обычно, напились и улеглись спать. Этот собутыльник занял моё место на кровати рядом с мамой. Я попыталась ей что-то сказать, достучаться до неё, но она была настолько пьяна, что просто меня не слышала. Мне ничего больше не оставалось. Я сняла свою курточку, постелила её прямо на голый пол у кровати и легла на неё, как преданная собачка. Наутро она, конечно же, его выпроводила. А вскоре с дежурства вернулась бабушка и устроила маме очередной громкий скандал. И так продолжалось день за днём.

Много у неё было разных мужчин и таких же пьяных подруг, с которыми она заваливалась к нам в квартиру и укладывалась спать в беспамятстве. А я сидела в эти моменты никому не нужная, полностью заброшенная и предоставленная самой себе.

Когда же мама пропадала на долгие недели, бабушка, конечно же, сильно возмущалась. Она ходила по квартире и в сердцах говорила: «Вот, шатается, шляется, потаскуха! Тебя бросила, ты ей совсем не нужна… Зачем тогда вообще рожала?!» А я, маленькая девочка, просто сидела в углу и терпеливо, молча всё это выслушивала.

Я помню, как сын моего дяди Пети бегал из кухни в комнату и обратно. Он весело баловался и держал кружку прямо в зубах. А я сидела и смотрела на него. Мне было так завидно... Я всегда, сколько себя помню в детстве, воспринимала его с какой-то горькой завистью. Я ведь видела, как сильно его любят, как его холят и лелеют родители. А я? А я была как настоящая заброшенка.

И вот что меня толкнуло в тот момент? Может быть, сильная обида, а может, та самая детская зависть. Когда он в очередной раз с весёлым криком пробегал мимо, я просто взяла и поставила ему подножку.

Если бы вы знали, как мне тогда досталось! Я думала, что у меня на попе кожа живьём слезет. Меня так жестоко избили за этот поступок, что я потом ещё долго не могла спокойно и нормально сидеть.

Потом дядя Петя получил свою квартиру, и они со всей семьёй уехали. В хрущёвке мы остались втроём: бабушка, мама и я.

Я отчётливо помню тот день, когда меня наконец собрали в первый класс. Первого сентября шёл сильный, проливной ливень. Но, вопреки всему, в школу меня за руку вела именно мама. Мы вышли с ней на улицу под этот сплошной поток воды. На мне были новенькие белые колготки, которые от быстрых шагов в один момент покрылись сзади чёрными брызгами грязи. Вот так — под дождём, в забрызганных колготках, но в белом праздничном фартуке и с бантами на голове — я и пошла в свой первый класс.

Глава 2: Интернат. Чужие люди

Как-то раз в очередном пьяном угаре, в окружении своих поклонников, моя мама — звали её Вероника Степановна — решила преподать мне «уроки воспитания». Вся эта сцена происходила на улице.

Она подозвала меня к себе своим пьяным, заплетающимся голосом:

— Подойди ко мне.

Я несмело подошла. Мама протянула мне зажжённую сигарету и приказала:

— Кури.

— Мам, я не буду, — испуганно ответила я.

— Я кому сказала?! Кури! — прикрикнула она, начиная закипать.

— Мам, я не буду… — снова попыталась отказаться я.

Даже те пьяные мужики, которые были с ней, опешили от такой картины. Они попытались её остановить, недоумённо зашумели: «Ну ты чё?..»

Ну и своим сленгом начали её осаживать: «Хорош, ты что делаешь? Угомонись!» Но она огрызнулась: «Не лезьте!» — и дальше продолжала давить на меня: «Я тебе кому сказала: кури? Я не буду тебя ругать».

Я запуталась. Раз мама сама говорит, что ругать не будет, я решилась, взяла эту сигарету и затянулась. И тут же мне прилетел страшный удар прямо по губам — со всей дури. У меня из носа и из разбитых губ хлынула, очень сильно потекла кровь. Мужики после этого вроде как попытались её успокоить, на что она гордо заявила: «Вот так надо воспитывать детей!»

Я этот урок хорошо запомнила. На всю жизнь.

Потом у моей мамы и у её подруги появились другие забавы. Они стали ходить в магазин и воровать. А чтобы незаметно вынести продукты, они прятали всё мне под юбочку или под курточку. Расчёт был простой: ну кто станет обыскивать маленького ребёнка? И мы вроде как спокойно выходили.

Но один раз меня поймали. Какая-то продавщица — а вы представляете себе здоровую тётку в советском магазине? — начала орать на весь торговый зал: «Ах ты маленькая воровка!»

Мне было так дико, невыносимо страшно… Я не могла сдвинуться с места, просто стояла посреди магазина и горько плакала. Мама, конечно, театрально захлопав руками, тут же подбежала к нам: «Ах ты бессовестная! Как же тебе не стыдно?! Простите её, пожалуйста!» Они с подругой быстро отдали все продукты продавщице, и мы ушли. Они в очередной раз отделались лёгким испугом, а я всю дорогу домой обратно шла и тряслась. У меня от пережитого страха даже ножки подкашивались.

Когда перед очередным походом в магазин за такими «покупками» в кавычках я наотрез отказывалась идти с ними, со мной никто не церемонился. Мне просто грубо и коротко швыряли в лицо:

— А жрать ты хочешь?

И на этом все мои детские протесты заканчивались. Спорить было бесполезно, ведь я понимала, что если не пойду, меня действительно оставят голодной.

А иногда моя мама ловила голубей. Так как мы жили на первом этаже, она просто открывала окно, крошила на подоконник или под окно хлебушек и выбрасывала верёвочку с петелькой. Стоило птице зазеваться, мама дёргала за нитку и ловила её.

И тогда у нас дома типа была курица. Она их ощипывала, варила, и мы это ели, потому что другой еды в доме просто не водилось.

Иногда с работы бабушка приносила в бидончиках первое и второе. Она работала в больнице, и то, что оставалось после раздачи еды больным, аккуратно забирала домой, и мы это ели.

А иногда её угощали сами пациенты — давали яблочко или конфеточки. Когда бабушка возвращалась со смены, я уже сидела и ждала её, заранее зная: бабушка принесла мне конфету! Я разворачивала эти скромные больничные гостинцы, и для меня они были в миллионы раз вкуснее любых других сладостей на свете. Потому что в каждой такой конфетке была её любовь и защита.

В конце семидесятых и начале восьмидесятых годов в СССР пришла бешеная мода на сабо. Кажется, тогда в них ходила буквально вся Москва. У моей мамы была фантастически красивая пара — настоящая ручная работа. Подошва и массивный каблук были искусно вырезаны из дерева, украшены причудливыми узорами и звёздами, а верх отделан благородным бархатом. Ну очень красивые туфли! А каблук там был, наверное, сантиметров одиннадцать, если не все двенадцать.

Они мне так нравились! Стоило маме крепко уснуть, как я аккуратненько, стараясь не издать ни звука, доставала эти сокровища. Представляете картину: маленькая девочка на тоненьких, как спички, ножках надевает эти здоровенные, тяжёлые туфли на огромных каблуках. Они мне, конечно же, были велики на много размеров. Держась за стеночку, чтобы не потерять равновесие и не рухнуть, я гордо ходила в них по квартире, модничала перед воображаемым зеркалом.

Пару раз я даже осмелилась выйти в таком виде на улицу. Ковыляла по двору, громко стуча деревянной подошвой по асфальту. Все соседи, конечно, покатывались со смеху, по-доброму улыбались и кричали мне: «Ксения, ну надо же, какая ты у нас модная!» Правда, длилось это счастье недолго — потом от мамы мне за это попадало очень здорово.

А ещё у моей мамы было одно великолепнейшее платье. Длинное, в самый пол, приталенное, с широкими, большими рукавами. Я уже точно не помню, что это был за материал — то ли кримплен, то ли какая-то другая странная, необычная ткань. Но всё оно до единого шва было отделано нежными кружевами, а по всему полотну шли потрясающие рисунки, похожие на зимние морозные узоры на стекле. Цвет у этого платья был особенный — нежно-нежно-сиреневый.

И вот когда мама надевала его, распускала свои роскошные волосы цвета красного дерева... Боже, до чего же она была красавица у меня! В такие минуты я смотрела на неё снизу вверх и просто замирала от восхищения.

Ну, конечно же, мама наряжалась в это платье и уходила на свои очередные гулянки — в ресторан с подругами или ещё куда-то, а я оставалась дома её ждать . В такие места она меня, естественно, практически никогда не брала.

Она снова пропадала на неделю, а то и на две. А я сидела дома, без конца слушала бабушкины возмущения, тихо плакала в своём углу и чисто наивно, по-детски задавала один и тот же вопрос:

— Ба, ну когда мама придёт? Ба, ну когда мама придёт?

И каждый раз получала один и тот же горький ответ:

— Откуда я знаю? Как нашатается, так и явится.

Конечно же, я безумно радовалась, когда она наконец возвращалась домой. Я прыгала вокруг неё, засыпала своими детскими объятиями и вопросами. Мне так сильно, до дрожи хотелось, чтобы она просто крепко прижала меня к себе, обняла в ответ... Но ей всегда было не до меня. Мама приходила уставшая после своих загулов, ей нужно было поскорее помыться, отоспаться и привести себя в порядок. Моя любовь и радость снова натыкались на холодную стену.

После того как мать постоянно таскала меня везде с собой — особенно зимой, в лютые морозы на улице — я, конечно же, сильно застудилась. У меня началось недержание, врачи диагностировали энурез. Лечить меня никто толком не лечил. Позже, из-за запущенного воспаления, врачи обнаружили ещё и серьёзное заболевание почек — пиелонефрит.

К этому добавилась ещё целая куча других заболеваний: у меня обнаружили сильное малокровие и начало стремительно падать зрение. В общем, в какой-то момент мой маленький, измученный постоянными стрессами и холодом организм дал большой-большой сбой.

Врачи сказали, что для лечения малокровия нужно обязательно есть гематоген и печень. А вот со зрением всё оказалось гораздо сложнее. В советские времена у меня выявили редкую особенность: глаза были совершенно разными, один «плюс», другой — «минус». Из-за этого обычные готовые стёкла мне не подходили, их нужно было делать исключительно на заказ.

Для этого мы поехали в самый центр Москвы. Специализированная клиника находилась совсем близко от Красной площади. И там, на месте, мама заказала для меня изготовление этих сложных индивидуальных очков. В советские времена заказать такие очки было невероятно сложно. Обычные готовые линзы из оптики мне не подходили, и эти стёкла со сложными диоптриями приходилось делать исключительно по индивидуальному рецепту

В школе я училась не очень хорошо, а точнее сказать — практически плохо. Происходило это по одной простой причине: со мной абсолютно никто не занимался. Даже те пресловутые школьные прописи давались мне с огромным трудом. Сидеть и выводить все эти бесконечные галочки и крючочки в тетрадках было для меня настоящим мучением. Бабушке было некогда, она разрывалась на работе, да и что, по большому счёту, мог сделать пожилой человек? А маме было просто некогда из-за её бесконечных гулянок. При этом мысли о работе её в принципе никогда не посещали. Вот и получалось, что в учёбе я снова была предоставлена сама себе.

В моём понимании, каждый человек, наверное, вспоминает свою первую учительницу с определённым нежным трепетом в душе. Я про свою сказать так не могу.

Валентина Васильевна была пожилой дамой с большим-большим начёсом на голове — такой, знаете, огромный «вшивый домик». И очень злая. Сухощавая, сухая вся, прямо как высушенная вобла. При этом она очень любила тех детей, чьи родители приносили ей, скажем так, в клювике дорогие подношения. В советские времена огромным дефицитом были сырокопчёная колбаса и большие коробки конфет «Ассорти». Но ей всё это несли. Я лично неоднократно видела, как она, мило улыбаясь, принимала эти дефицитные свертки у родителей и складывала себе в стол.

Моя мама, конечно же, ничего подобного не делала. Ей было не до этого. Поэтому я у Валентины Васильевны была далеко не в любимицах.

Так как у меня было плохое зрение, меня посадили на первую парту вместе с одной девочкой из нашего двора. Ну и, конечно, я крутилась. Господи, да все дети крутятся на уроках, тем более в первом классе! Все шушукаются, чего-то там болтают. Обычным детям за это просто делали замечания. Но вот Валентина Васильевна мне замечаний делать не стала.

У неё была большая-большая пластмассовая указка. И вот она как-то тихо подошла ко мне и со всей дури этой указкой — прямо по моим пальцам! Как она мне их тогда вообще не сломала, я до сих пор не знаю. Это, наверное, какое-то чудо. От этой дикой, неожиданной боли я взвизгнула на весь класс. После этого она меня схватила, резко подняла, вытащила из-за парты и начала с силой трясти. Конечно же, от таких резких движений мои очки слетели и упали на пол. Поднять их учительница мне не дала. Вместо этого она просто взяла и наступила на них своей ногой, хладнокровно раздавив прямо на моих глазах. Раздался страшный хруст, стёкла треснули, и оправа разлетелась вдребезги. Те самые дефицитные очки, которые мы с таким трудом заказывали в центре...

Домой я пришла уже без них, вся заплаканная. Маме, конечно же, я сразу всё рассказала: как оно было на самом деле и как обстояли дела в школе.

Мои пальцы после этого страшного удара указкой сильно распухли и стали совсем синими.

Мама, конечно же, сразу пошла в школу, прямиком к директору. Но всё это оказалось абсолютно тщетно. Там, в школьных кабинетах, царила глухая круговая порука: директор грудью встал на защиту своего педагога. Никто не собирался наказывать злую учительницу из-за жалобы матери-одиночки из неблагополучной семьи. Наше заявление просто замяли, сделав вид, будто ничего страшного не произошло.

И мало того, директор перешла в ответное наступление. Вместо того чтобы разобраться в ситуации, она написала официальную жалобу в РОНО на мою мать. В этой бумаге во всех красках расписали, что я расту в неблагополучной семье, что я вечно раздетая, неодетая, ненакормленная и запущенная... В общем, вылили на нас всё, что только можно было придумать. Система просто защищала себя, пытаясь переложить вину с жестокой учительницы на наши семейные проблемы

К этому времени моя мама забеременела моей сестрой. Бабушка, конечно же, была категорически против. Она устроила дома огромный, страшный скандал: кричала, что этот ребёнок не нужен, требовала, чтобы мама немедленно делала аборт, и повторяла, что у нас нет возможности растить детей.

Услышав это, я тоже вмешалась. Я стала горячо упрашивать:

— Бабушка, бабушка, ну это же сестрёнка моя будет, маленькая девочка! Давай мама её родит, давай мы её заберём, давай её оставим, пожалуйста!

Но бабушка стояла на своём и ни в какую не соглашалась. Она отрезала:

— Она тебя-то толком не растит, бросила на меня, а теперь ещё одну мне на шею повесит?! Никаких больше девочек, ни мальчиков!

И вот как-то один раз бабушка была на работе на сутках, а мы с мамой остались вдвоём дома. Насколько я понимаю, мама тогда сильно поругалась со своим ухажёром — тем самым, от которого она забеременела.

Она лежала на кровати и очень сильно, горько плакала. А я сидела рядышком и рисовала. На улице к тому времени уже стало совсем темно, время близилось к ночи, было очень поздно. Я сидела, тихонько выводила что-то на бумаге своими карандашами и слушала, как мама в темноте безутешно рыдает и всхлипывает. Я сидела за столом, на котором тускло горел ночник-бра, и тихонько рисовала. Мама продолжала надрывно плакать на кровати. Что именно побудило меня тогда заговорить с ней и сказать те слова — я не знаю до сих пор. Возможно, мне просто невыносимо надоело слушать её бесконечные рыдания, а может быть, в моей детской душе шевельнулось искреннее желание её успокоить.

Я повернулась к ней и совершенно спокойно, уверенно так говорю:

— Мама, ты хочешь, чтобы завтра Олег пришёл утром и просил у тебя прощения?

Она подняла на меня заплаканные глаза и сквозь слёзы, на самом надрыве ответила:

— Да, хочу…

Я ей так же спокойно говорю:

— Тогда сделай так: прямо сейчас успокаивайся и ложись спать. Утро вечера мудренее. А утром он придёт и будет просить у тебя прощения.

К моему глубокому удивлению, она послушалась меня, как маленькая. Затихла, вытерла слёзы и легла спать.

Утром я проснулась от резкого звонка в дверь. Мама, конечно же, сразу встала и пошла открывать. Из коридора донеслась какая-то странная, повисшая тишина. Я выскочила из постели, подбежала туда и смотрю: на пороге стоит этот Олег и покорно просит у мамы прощения. А сама мама замерла в каком-то шоковом состоянии, круглыми глазами смотрит мимо него — прямо на меня.

Я посмотрела на них, развернулась и убежала обратно в комнату. Чуть позже, когда мама его проводила, она сразу подошла ко мне. Я взглянула на неё и спокойно говорю:

— Ну что? Видишь, я же тебе говорила, что он придёт и будет просить прощения.

Конечно, сказать, что моя мама была в шоковом состоянии — это ничего не сказать. У неё глаза были настолько большие от удивления, что на неё страшно было смотреть. Потом целый день она ходила как пыльным мешком пришибленная и постоянно меня пытала, откуда я могла это узнать. Доходило до смешного: она в своей голове выстраивала какие-то бредовые мысли и предполагала, будто Олег мне как-то сам обо всём сообщил заранее. Хотя, ну согласитесь, это же полный бред — как бы он мне, маленькому ребёнку, посреди ночи передал это послание?

Так как я и сама не могла найти логичный ответ на её вопрос, я просто по-детски повторяла одно и то же:

— Мама, ну я же тебе говорила, как в той сказке: утро вечера мудренее.

Так продолжалась наша жизнь в маленькой хрущёвке. В школе дела шли кувырком: училась я по-прежнему плохо, учителя меня постоянно ругали, а дома мама жестоко наказывала за каждую двойку. И тогда, устав от бесконечного страха и побоев, я додумалась до одной маленькой детской хитрости. Я поняла: чтобы меня в очередной раз не били и не кричали, нужно просто прятать дневник.

Бабушка всё ворчала и была категорически против того, чтобы мама рожала. А я время от времени устраивала бабушке самый настоящий бойкот: твёрдо настаивала на своём и повторяла, что безумно хочу сестрёнку. В один прекрасный день, когда маме уже пришло время рожать, я в очередной раз решительно подошла к бабушке и отрезала:

— Если у меня не будет сестрёнки, я просто уйду из дома!

Бабушка оторопела от моих слов. В её глазах в ту секунду промелькнул самый настоящий страх. Она посмотрела на меня и поняла: я не шучу, я действительно соберу вещи и уйду. Окончательно сдавшись под моим напором, она всплеснула руками:

— Да отстаньте вы от меня! Дура ты, Ксения, дура… Вот сама тогда и будешь её воспитывать, и нянчиться с ней сама будешь!

Я посмотрела ей прямо в глаза и твёрдо ответила:

— Да, буду.

Бабушка тогда горько поплакала, но уже на следующий день после моего жесткого вердикта мы начали готовиться — стали собирать приданое для моей будущей сестры. Денег у нас, конечно же, не было. Даже в советские времена детские вещи стоили прилично, а у нас в семье финансов катастрофически не хватало. Поэтому собирали всё из того, что смогли найти под рукой. К счастью, бабушка умела отлично шить. Мы купили какую-то самую простую ткань, и она сама сшила тёплые стёганые одеяльца, аккуратные распашоночки и маленькие чепчики. Всё это получилось такое простенькое, но до безумия миленькое и хорошенькое. В общем, совместными усилиями приданое для малышки мы с бабушкой полностью подготовили.

Что-то из детских вещей, конечно же, принесла и мамина подруга. И вот настал долгожданный день. В день выписки мы с этой подругой вдвоём пошли в роддом, чтобы наконец забрать домой маму и мою любимую сестрёнку.

Когда её наконец принесли домой, и я увидела её — такую маленькую, крошечную... Конечно, я сама была ещё ребёнком, и разве могла я тогда умом понять всю ответственность? Но именно в тот момент мне показалось, что на всём белом свете у меня больше нет никого роднее и ближе этого человечка. В ту же секунду я почувствовала себя невероятно взрослой, сильной и большой. Внутри родилось чёткое, ясное чувство: это не просто ухаживать за котёнком, здесь всё гораздо серьёзнее. Я всем сердцем поняла, что нужна этой крохе настолько, насколько вообще может быть нужен самый главный защитник и самая надёжная опора в жизни.

Так пошли наши будни уже вчетвером. Мама, конечно, спустя какое-то время опять начала ударяться в свои привычные гульбарии. Только теперь, уходя, она таскала за собой не только меня — она брала с собой и мою маленькую сестру. При этом у нас дома не было ни детской кроватки, ни колясочки. Мама постоянно из-за этого сокрушалась. Когда я звала её пойти погулять с сестрой на улицу, она лишь раздражённо отмахивалась:

— У нас нету коляски! Гулять не в чем.

А денег в семье по-прежнему не водилось. Купить коляску в магазине мы, конечно же, не могли. И вот в один из дней… У нас как раз недалеко от нашего дома был детский садик.

Я сидела, сидела, сидела дома, а потом просто молча встала и пошла на улицу. Мать удивлённо спросила мне вслед: «Ты куда пошла?» Я коротко бросила: «Сейчас приду». И направилась прямиком в этот детский садик.

Уважаемые читатели, мне до сих пор невыносимо тяжело об этом вспоминать, тяжело писать эти строки. Я ни в коей мере себя не оправдываю. Но тогда, в детстве, я думала, что иначе поступить просто не могу. Вы не поверите, но я украла эту коляску из детского сада. Она была импортная — то ли чехословацкая, то ли германская, точно уже не помню. Знаете, старшее поколение, может быть, помнит: раньше были в моде такие шикарные коляски с маленькими пластиковыми окошечками по бокам.

Я буквально угнала эту коляску и прикатила её домой. Мать ошарашенно смотрит на меня и спрашивает: «Это откуда?!» А я, маленькая девочка, гордо и твёрдо ей отвечаю: «У моей сестры будет всё самое лучшее».

И вот тогда у моей сестры наконец-то появилась своя колясочка. Мы стали полноценно ходить гулять. Конечно, я сейчас сижу, вспоминаю всё это… И даже тогда мне в глубине души было жутко не по себе. Было и страшно, и больно, я прекрасно понимала, что поступила гадко. Осознавала, что лишила какого-то другого ребёнка его коляски. Но мой детский ум тогда упрямо цеплялся за одно оправдание: если те люди смогли купить такую дорогую, импортную вещь, значит, у них в жизни всё далеко не так плохо, как у меня. Как у нас в семье.