Kitabı oxu: «Попаданка на службе дракона-прокурора»

1.

Такого не должно случиться, но оно случается. Влад Королёв, подозреваемый в отравлении жены Регины Королёвой, протащил в здание комитета пистолет. Когда я заканчиваю читать ему постановление о задержании, Королев срывается.

Посмотрев на меня совершенно безумными глазами, Влад достает черный Макаров и направляет на меня. Молодой охранник Пчелкин у двери белеет и хватается за кобуру.

— И? — спокойно глядя в глаза слизняку Королёву спрашиваю я. — Выстрелишь — и живым точно не уйдешь.

У мужика начинают дрожать руки. Он явно не ожидал такой реакции. Да где ему меня напугать? Кто только меня, Оксану Попову, за годы службы на мушке ни держал! А я в следствии, на минуточку, с девяностых и, в общем-то, на пенсию не собираюсь.

Меня там никто не ждет. Ни дети, ни муж. Нет у меня личной жизни. Я замужем за работой. Хотя даже в свои под пятьдесят сохранила точеную фигуру и черную косу без единой седой волосинки.

Королёва начинает трясти, он вот-вот зарыдает. Я продолжаю сверлить его взглядом, как кобра. Еще немного — и он положит пистолет и сдастся.

У Пчелкина недавно родился сынишка, наверное, от недосыпа охранник не соображает. Или ему просто неймется погеройствовать. Он делает какое-то неловкое и очень шумное движение. Влад соскакивает с крючка, резко разворачивается к Пчелкину с пистолетом.

Я перелетаю через стол с тигриной скоростью и хватаю Королёва за руку, в которой оружие. Начинается борьба. Я натренированнее и ловчее, но отчаяние и звериный ужас заставляют Влада драться с остервенением смертника.

Раздается выстрел. Грудь пронзает обжигающей болью. Тело немеет, перестает слушаться. Я оседаю на пол. Затем наступает темнота. Финальным аккордом в сознании звучит выстрел из пистолета охранника. Я ж предупреждала Влада…

Какое-то время онемение держится. Затем желтая вспышка — и я делаю судорожный вдох. Маленький, чахлый, словно котенок. Еще один. Еще. По рукам струится тепло. В груди постукивает сердце.

Открываю глаза. Я окружена темнотой. Но вскоре, привыкнув, понимаю, что лежу… в холщовом мешке типа как от картошки. Я что, в морге? Почему в мешке? Наверное, мою могучую фигуру просто не втиснули в холодильник, вот и выкручиваются как могут.

Я ощупываю себя и, честно говоря, впадаю в крайнее удивление. Под пальцами вместо крутых бедер и богатырских мускул — тонкая сухая кожа, через которую прощупываются кости. На месте твердого накачанного пресса — впадина с торчащими тазовыми костями…

Слышу размеренные шаги. Жизнь научила не привлекать внимания, поэтому я прекращаю шевелиться и затаиваюсь.

— А тут у нас мертвецкая, — поясняет трескучий старческий голос.

— Понятно, — подхватывает молодой тенор. — Сюда свозят трупы преступников, заключенных в Тенебре.

— Верно, — соглашается первый. — Трупы случайно погибших, умерших от болезней и старости и казненных, как вот этих вот.

Ощущаю похлопывание по плечу.

Ну обалдеть! Я, следователь с безупречной выслугой, и вдруг — в числе казненных преступников? Что тут происходит?!

— И что теперь с ними будут делать? — спрашивает молодой.

— Кремируем, — спокойно говорит старик.

— Прямо сейчас? — юный голос звенит от предвкушения.

А у меня все напрягается от озвученной перспективы.

— Через полчаса примерно, — осаживает старый. — Подожди, пока разгорится драконье пламя. Оно должно стать белым. Иначе процесс кремирования затянется.

— И что мы эти полчаса будем делать? — растерянно спрашивает молодой.

— Поминать! — хмыкает старый. — Хоть кто-то должен выпить за этих несчастных. Особенно за эту, за младшую Бишоп, — меня снова мягко похлопывают по плечу. — Ей ведь сегодня только двадцать один исполнился. Жить бы и жить.

— А-а-а-а… — тянет молодой, — так это ее кормилица у ворот уже пару дней топчется? Требует вернуть молодую госпожу…

— Да-а, — вздыхает старый. И я слышу, что он удаляется. — Вот только даже тела мы ей не можем отдать. А всё почему?

— Потому что государственные преступники…

Дальше я не слышу, оба покидают помещение.

Ну всё, Оксана, нечего разлеживаться! Надо выбираться, а то еще кремируют, как казненную преступницу.

Я быстро исследую чуткими тонкими пальцами мешок изнутри, нахожу дырку и начинаю ее растягивать и крутить. Вскоре я расковыриваю небольшую прореху, в которую запросто входят две ладони.

Я тяну края материи в разные стороны. Слышу треск. Ткань расходится, и прореха превращается в большую дырку, как в советских пододеяльниках. Я пролезаю в нее.

Оказываюсь на узком прозекторском столе. Рядом еще несколько мешков, в которых угадываются человеческие формы. Обвожу взглядом выложенное каменными блоками помещение.

Отсутствие окон и приземистые сводчатые потолки, как в старых зданиях в моем родном городе, намекают, что мы в подземелье.

Одна часть комнаты занята огромным стеллажом с глубокими ячейками. Напоминает холодильники для трупов в моргах. По центру столы для тел.

Другая часть помещения отведена под огромное глубокое кострище, напоминающее бассейн в небольшой сауне.

И оттуда шпарит жаром и видны красные отблески. Осмотрев обстановку, я перевожу взгляд на себя. И хоть я уже постаралась морально подготовиться к некоторым изменениям, такого я точно не ожидала.

Во-первых, я в платье. Платье в последний раз я надевала для новогоднего фото… в детском саду. Во-вторых, в черном длинном платье, как у викторианских героинь. В-третьих, это не мое тело. Я тощая, руки бледные, сама я вся какая-то короткая. Щупаю лицо и волосы. Они тоже совсем незнакомые.

Зеркала тут нет, освещение тусклое. В мозгу воет сирена, что надо выбираться и разбираться. Но как? Минут через двадцать придут служители мертвецкой и кинут меня в огонь.

Выбираться надо как можно незаметнее. А то еще догонят и казнят снова. В любом случае, вряд ли обрадуются при виде живого трупа.

В поисках выхода я панически верчу головой и замечаю то, что может пригодиться.

2.

Ну естественно! Чем-то же драконьему пламени питаться надо. И сухой корм лежит у стены. Дрова.

Я поспешно рву нижнюю юбку на полосы. Нетренированные руки с трудом справляются. Быстро нахожу несколько бревен, обматываю и скрепляю их ошметками платья, формируя мумию буратино. Запихиваю конструкцию в мешок вместо себя.

Пока это проворачиваю, я уже мокрая насквозь от пота, в боку колет.

Рядом с прозекторским столом нахожу нитки и дратву и зашиваю свое недавнее пристанище. Если не щупать мешок, а просто взяться за его концы и швырнуть в пламя, то сложенное из чурбанчиков нечто вполне сойдет за тело.

Затем прыгаю головой вперед в свободную ячейку для трупов и замираю. У меня неплохой обзор прямо на огненный бассейн.

Как раз вовремя. Потому что возвращаются служители покойницкой. Теперь я могу их рассмотреть. Их двое, одеты в черные накидки с капюшонами, которые закрывают лица.

Старший проверяет жар рукой, одобрительно крякает.

— Пламя белое, — наставляет он ученика, — значит, можно начинать кремацию.

И они начинают кидать в пламя тела. Огонь вспыхивает, словно живой. Странно, но ужасного запаха, который обычно сопровождает сожжение плоти, нет.

Тем временем меня начинает промораживать. Хотя ни льда, ни льдогенератора тут нет, но неведомая сила жжет холодом ступни, пальцы, нос и щеки. Забирается под платье по струйкам пота. Служители закинули в огонь еще не все тела, а я уже закоченела и вот-вот начну икать от холода.

Держусь из последних сил, чтобы не начать дрожать. Перед носом зависает облачко пара. Да когда же они закончат?!

Парочка тем временем добирается до мешка с моим буратиной. Я задерживаю дыхание. Но на удивление, всё проходит гладко. Мой мешок с содержимым скармливают жадному пламени.

Кое-как дожидаюсь конца кремации.

— Ну что, неплохо потрудились, — говорит старший и потягивается. — Можно и помянуть бедолаг. Идем. Все остальные уже ждут.

— Помянуть?.. — радостно подхватывает молодой.

— И отметить твое посвящение в служители Тенебры, — хлопает старший новичка по спине. — А то не по правилам оставаться трезвым в первый день службы!

— А мы успеем? Через час домой… — с тревогой замечает новичок.

— Да хоть через два. Главное, скажи на выходе: “Чешуя и коготь”. Сегодня такой пароль.

— Странный… — замечает новичок.

Я с ним полностью согласна.

— Просто администрация хочет выслужиться перед властями, — сплевывает в огонь старый служитель, — вот все пароли и крутятся вокруг драконов. Ну всё, хватит болтать, а то без нас всё выпьют.

Они уходят. Я с трудом вылезаю. Не чувствую тела. Оно словно из камня или льда. Подползаю к яме с огнем и пару минут лежу отогреваюсь. Затем начинаю действовать.

Выхожу из мертвецкой и попадаю в длинный узкий коридор, погруженный в темноту, которую не разгоняют натыканные по стене через каждые метра два факелы. Они ничего толком не освещают, лишь чадят и бросают вниз черные тени.

Куда я попала? Везде открытый огонь, узкие проходы и ни единого плана эвакуации! Тут явно ничегошеньки не знают о технике безопасности. Или об электричестве…

Коридор пуст, с одного конца доносятся мужские голоса и взрывы смеха. Крадусь вдоль стены подальше от гулянки, но натыкаюсь на глухую стену. Тупик. Значит, мне всё-таки в противоположную сторону. Туда, где в самом разгаре веселье.

Я медленно пробираюсь обратно, стараясь не издать ни звука. Но оно и не важно — служители шумят так, что если я проедусь тут на мотоблоке, они не услышат. Я почти добираюсь до покойницкой, откуда вышла, как в коридоре возникает шатающаяся фигура новичка.

— Я только по нужде схожу и вернусь, — заплетающимся языком бросает он. — И вы меня проводите, а то я, ик, на ногах не… Ик…

— Сопляк, — летит ему в спину. — Совсем молодежь пить не умеет.

А он быстро скользит в мертвецкую, растеряв по пути весь хмель. Движения быстрые и четкие. Оглядываясь воровато, ныряет в комнату с покойниками. Я заглядываю следом и вижу, как парень деловито шарит по ячейкам с телами, выдвигает одно, проходится по нему руками, довольно хмыкает и что-то прячет в карман.

Э-э-э… Да у нас мародер! И очень кстати он один, и очень кстати — ростом и комплекцией дрыщ. Ненавижу таких. Покойник, даже если это бывший преступник, не может постоять за себя. Так что воровство у него — удел слизней и червей, никак не представителей хомо сапиенс.

Пока мародер занят, я подкрадываюсь сзади, по пути прихватив с прозекторского стола тяжелый предмет с удобной ручкой. Для чего он на самом деле, я не знаю. Но уж я найду этой штуковине применение.

К сожалению, в темноте я задеваю какую-то железяку на полу. она гремит. И новичок резко оборачивается.

Увидев меня, он белеет, приседает. Крик застревает в горле, губы дрожат. Глаза становятся размером с советский пятак. Смотрит с таким ужасом, будто увидел живой труп.

— Я… я верну, что взял… — блеет он, заслоняясь от меня вытянутой рукой, второй шарит в кармане. — Ох праотцы драконы, простите меня!

Я решаю получить от ситуации максимум. Поэтому плотоядно улыбаюсь.

— О… Ты вернешь… — тянут тихо и с трудом удерживаюсь, чтобы не поморщиться: такой у меня нежный и мягкий голос. — И еще извинишься как следует.

Он отворачивается, протягивает мне старый ключ на простой цепочке.

— Из-звините, — булькает жалобно…

— По имени, со всем уважением… — шиплю я.

— Прошу простить меня, госпожа Аксана́ Бишоп, дочь рода Бишопов.

Забираю цепочку с подвеской из трясущейся руки и замахиваюсь тяжелой штукой, которую держу в руке.

— Сладких снов, слизняк!

Но не успеваю обрушить удар на бедолагу, как он закатывает глаза и падает мне под ноги безвольным мешком лицом вниз. Я успеваю лишь отпрыгнуть. Замечаю, как по полу от мародера растекается лужа.

— Эй-эй! Не смей! — злобно цежу и задираю разошедшиеся полы балахона, чтобы они не намокли.

Ну что ж, еще немного — и я выберусь из этого душного подземелья.

3.

Испытываю сильное желание наказать мародера и затолкать его в одну из холодных ячеек. Но с трудом стянув с него балахон, понимаю, что мои силы на исходе. Я уже едва держусь на ногах.

Накидываю балахон, закрываю лицо. Оставляю мерзавца на полу и направляюсь к выходу. Оборачиваюсь и убеждаюсь, что отсюда его не видно. Иду на звуки вечеринки.

Влетаю, словно споткнувшись, в помещение, по центру которого простой деревянный стол с бедной закуской и бочонком. Вокруг стола человек семь. Все уже изрядно навеселе.

— Ну как, новичок? — подмигивает и мне наставник. — Все получилось?

Взрыв хохота. Я отшатываюсь, держась за стену. Мычу на пониженных тонах. Это вызывает новый приступ всеобщего веселья.

— Пойдем, бедовый, выведу тебя отсюда, — наставник поднимается и нетвердой походкой направляется ко мне.

Пытается взять под локоть, но мне совсем не надо, чтобы он нащупал под балахоном что-нибудь лишнее. Поэтому я издаю бульк и сгибаюсь, будто меня тошнит.

Служители снова хохочут, наставник ругается и отскакивает.

— Ладно, — тянет с отвращением, — сам дойдешь. Я лишь прослежу, чтобы ты не забрел куда не надо.

Он гонит меня по темным коридорам, подталкивает в спину, приговаривая: “Направо, налево”. Даже на трезвую голова я быстро теряю ориентиры, такой тут лабиринт…

Вскоре он выводит меня к деревянной двери, у которой скучают два стражника.

— Пароль! — ревут они

Я хриплю, будто у меня гнойная ангина:

— Чешуя… и… коготь…

— Да ты едва на ногах стоишь, пьянь, — с отвращением цедит страж, отходя в сторону и открывая дверь в дождливую ночь.

— Мальчик первый день на службе… Каждый переносит боевое крещение по-своему, верно, Дэн? — с увещеванием голосе говорит наставник и, похлопав меня по спине, награждает смачным пинком напоследок.

Я послушно выкатываюсь из тюрьмы прямо в мокрую грязь. Мужики они везде мужики. Чувство юмора как в детском саду. Что в средневековой тюрьме, что в совете директоров крупного завода.

Я жду, когда закроется дверь. Услышав стук, поднимаюсь и осматриваюсь. Я в десятке метров от… кажется, это называется барбакан — каменное усиление стен у ворот. В любом случае мой путь на широкую дорогу лежит мимо них.

Я быстро иду на нее. Но засматриваюсь на высокие каменные стены исполинской тюрьмы и натыкаюсь на женщину. Она роняет корзинку. Седые волосы промокли, ее старая накидка совсем не защищает от дождя. В водянистых глазах решительный блеск.

Пытаюсь извиниться, но она хватает меня за плечо, дергает к себе.

— Молодой человек, вы не видели?..

От ее резких движений с меня слетает капюшон. Женщина ахает и отпускает меня, закрывает рот руками. Я судорожно накидываю капюшон обратно и готовлюсь дать дёру. Но собеседница вдруг опускает руки и воодушевленно шепчет:

— Госпожа Аксана! Вы всё же выбрались! Но… Делаем вид, что мы не знакомы. Следуйте за мной, держитесь на расстоянии, чтобы никто не понял, что мы знакомы.

А это, вероятно, та самая кормилица… Я на миг замираю, не понимая насколько честно будет злоупотреблять ее доверием и любовью к Аксене. Но все же иду следом, когда она оказывается шагах в десяти от меня. В конце концов, эта женщина — мой шанс разобраться, что произошло.

Под ногами хлюпает грязь, мы шлёпаем прочь от страшной Тенебры. Холодный дождь быстро мочит насквозь мою накидку. Местность пустынная, ни дерева, ни строений кругом. Когда мы удаляется достаточно далеко, женщина ставит корзинку посреди дороги и идёт дальше.

Я подхожу к корзинке и обнаруживаю в ней большой шерстяной плащ. Скидываю накидку и заталкиваю ее в корзину, оборачиваюсь в простой плащ и продолжаю путь. Корзину несу в руках. Не стоит, наверное, оставлять одеяние служителя Тенебры на дороге.

Наконец мы собираемся до поселения. Приземистые дома и низкие заборы, тусклые фонари вдоль выложенных брёвнами тротуаров. Я словно на съемки фильма о средневековом городке попала.

Послушно следую за старушкой, пока она не скрывается в одном из двориков, обнесенных каменным забором. Я ныряю следом и оказываюсь в ее крепких объятиях.

— Жива… Жива… — со слезами в голосе повторяет она.

Точь-в-точь моя мама после того, как я участвовала в задержании криминального авторитета, который кошмарил наш родной город. Я обнимаю незнакомую женщину с благодарностью и теплом, которое не тратила ни на кого со дня смерти мамы.

Та отпускает меня наконец, берет мое лицо в ладони, вглядывается в тусклом свете далёкого фонаря.

— Акса… Что они с тобой сделали? На себя не похожа. Взгляд чужой, как у древней старухи… Ну идём ко мне.

Она заводит меня в дом и начинает хлопотать.

— Я поехала за вашей семьёй в эту глушь, сняла домик… Верила, что смогу вытащить тебя. Ты же ещё совсем юная ни в чем не виновата… И по закону нельзя было тебя задерживать… Но из-за этого Прозекуре… Мало он бед принес нашей семье, вот снова объявился… Бессердечный дракон!

Я ощущаю себя, словно турист в Казахстане, читающий вывески. Вроде буквы знакомые, а ничего непонятно. Моя спасительница говорит известные мне слова: дракон, закон… Но как-то они не складываются в единую картинку.

— Бедная моя, Акса… — причитает тем временем женщина, раздевает меня, укутывает в мягкий плед, усаживает на скрипучий стул и расчесывает волосы. — Совсем потерянная. Раньше, как птичка, щебетала. Сейчас молчишь, словно не узнаешь, словно я тебе чужая… Будто забыла старую Якубу в страшной тюрьме…

Я просто кладу ладонь ей на руку и шепчу:

— Спасибо, Якуба.

Лицо Якубы разглаживается, глаза сияют. Она кормит меня печёной картошкой и поит теплым молоком. Укладывает, как маленькую, спать. Даже одеяло подтыкает. Тихо спрашивает:

— Госпожа Акса, ну а это… с вами? Удалось спасти… реликвию?

И смотрю в ее белесые глаза и не понимаю, о чем она.

4.

И тут вспоминаю про ключ на цепочке, который я впопыхах спрятала в карман.

— Посмотри в платье… — бросаю я из последних сил и проваливаюсь в сон.

Это долгий темный сон без сновидений. Но он наполняет меня энергией. Когда утром меня будит солнечный луч, проникший через дырку в занавеске и гуляющий по моим щекам, я просыпаюсь здоровой и полной сил.

В доме одна комната, и Якубы в ней нет. Я сажусь на кровати и свешиваю ноги. Сегодня надо понять, что происходит и кто я. Я уже смирилась с мыслью, что прежней жизни не будет.

Там, в моем прошлом одиноком существовании, был один неоспоримый плюс, которого нет тут, — предсказуемость. Я знала правила игры и игроков. А тут для меня всё вновинку. И самое новое и непонятное — магия. Иначе, как ею, я не могу объяснить работу холодных полок в морге и свое внезапное переселение в это слабое тело.

Скрип двери.

— Вы уже поднялись? — воркует Якуба, которая несет в руках какой-то сверток. — Лежите-лежите, я пока уберу и завтрак приготовлю. Или вот, платье новое примерьте. Ваше старое носить уже нельзя, поистрепалось всё.

Вместо того чтобы разлеживаться, я подскакиваю и делаю махи руками, приседаю. Делаю короткую утреннюю гимнастику и заодно привыкаю к новому телу.

— Прародители-драконы! — всплескивает руками Якуба, на ее морщинистом лице расцветает улыбка. — Неужто решила все же укрепить здоровье? И правильно! А то ходила бледная, как моль, от сквозняка качалась, не ела ничего…

— Да, Якуба, — киваю сокрушенно. — После заключения нужно восстановиться.

Укрепить это тело действительно не помешает. И лучший способ для этого — физическая работа. Ею я и занимаюсь: убираю в домишке, подметаю. Якуба поначалу протестует, бегает за мной, молитвенно сложив ладони.

— Негоже барышне ручки белые марать! — едва не плачет старушка.

— Якуба, какая я теперь барышня? — бодро отшучиваюсь. — Посмотри на меня!

— И то правда, — качает головой старая кормилица. — В Тенебре с вас вся косметическая магия сбежала… Вон, кожа розоветь начала, веснушки высыпали. А как они вам идут все-таки! Волосы тоже почти к родному виду вернулись… Медные… Волнами… А то ввели моду на черно-белых девок, и вы туда же…

После уборки я принимаюсь за приготовление завтрака. Тут как у моей бабушки в деревне. Большая печь с нишей и плитой для чугунков и сковородок.

Я беру нож. Якуба бледнеет.

— Госпожа, что вы собрались делать? — изумленно спрашивает она.

Пожимаю плечами:

— Картошки почищу, сварим. Можно потолочь потом.

— Ироды! — злобно ворчит старушка. — Что они с вами в Тенебре делали? Заставляли готовить, поди? Это благородную-то барышню! Да еще для пьяных стражников.

Я прячу улыбку и ловко орудую ножом.

— Якуба… Я столько времени провела в этой тюрьме, что, кажется, всё забыла. Даже кто я. Только и делала, что чистила картошку… Лишь тебя помню. А всё остальное из головы выветрилось. Наверное, вместе с краской слезло.

— Ох, госпожа-госпожа… — горестно бормочет кормилица. — Оно и видно. Совсем вы на себя не похожи. Сидите не так, говорите не так… Не как Бишопы.

— А как сидят и говорят Бишопы?

— Уже никак… — выдыхает Якуба. — вы последняя остались. Извел черный дракон Прозекуре весь ваш род… Мало ему было вашей тёти Офелии.

— А что с ней?

— Бросил он ее. За неделю до свадьбы. Предпочел родовитой девице простолюдинку. Офелия затосковала, истончилась вся, не ела, ни пила… Так и ушла вскоре. Да только и зме́ю проклятущему счастья не стало, — в голосе Якубы горечь и печаль.

— А что случилось? — спрашиваю как ни в чем не бывало.

— Э, госпожа… — тянет кормилица. — Совсем вас там замучали, если вы о таком забыли… С этого же и пошли все ваши беды. Прозекуре этот, значит, женился на своей простой, она забеременела, да только в карете тогда и погибла.

Якуба совсем не рассказчик. В какой карете? Когда погибла? И кто такой этот Прозекуре? Но ничего. Я и не таких на показания раскручивала.

— М-м-м… А… Поняла… В той карете, которая… — тяну последнее слово.

— В той самой, — кивает старушка, — которая взорвалась…

По коже проносится ледяная волна. Звучит ужасно…

— А взорвалась карета… — подталкиваю рассказ Якубы в нужное русло.

— Да кто ж знает, отчего? Да вот свидетели говорят, что видели перед взрывом рядом с каретой вашего дядюшку, отца Офелии. Как сейчас вспоминаю и от страха вся сжимаюсь. Ночью в ваш особняк фамильный завалились стражники, всех вас вывели, погрузили в повозки и увезли… Два месяца о вас ни слуху ни духу. А потом приходят в дом и говорят, мол, все вы виноваты и казнят вас, а дом и шахту отдадут государству.

— Шахту? — вырывается невольно.

— Да. Ту, где камни красные добывают. Ключ от которой у вас на цепочке болтается. Батюшка ваш сразу вам повесил, говорил, что вы несовершеннолетняя, да еще девица. По закону не должны вас наказывать. Только ошибся он… Проклятому Прозекуре законы не писаны.

Как раз в этот момент картошка заканчивается. Я меняю воду в чугунке и ставлю его в печь. Молча кручу в голове полученную информацию.

Выходит, мою семью обвинили в убийстве жены высокопоставленного дракона. Интересно, это образное выражение, титул, воображаемый тотемный предок или?.. Что-то подозрительно часто в речи местных упоминаются драконы….

Итак, в наказание, всю мою семью, включая несовершеннолетнюю меня, казнили — вопреки закону. Всё имущество конфисковали и обратили в доход государства… Любопытные вводные.

А главное, есть тут какая-то тайна… Что-то не вяжется. Но как ни бьюсь, не могу понять, что меня беспокоит. Кроме того, что я оказалась в мире, где помимо магии есть еще и драконы.

Может быть, со временем, когда я больше узнаю об этих землях, о магии и местных законах, я смогу понять, что не так… Остается надеяться на это.

В домике мы обитаем еще несколько дней. Я не высовываюсь на улицу. На всякий случай. Жду, когда с моей головы окончательно слезет черный цвет и когда улягутся сплетни о казни моей семьи.

Но вот, когда проходит неделя, Якуба возвращается поздно вечером. Вид у старушки таинственный. Она что-то прячет под накидкой и заговорщически улыбается.

5.

— Смотрите, что у вас теперь есть! — говорит Якуба, подходя вплотную и вытаскивая из-за пазухи небольшой перехваченный металлическим кольцом свиток.

Она бережно передает его мне. По привычке сначала изучаю его внешний вид. Мысленно пишу протокол осмотра:

“Бумага плотная, качественная, белая. На свинцовом кольце оттиск сложного витиеватого узора, который частично переходит на свиток и полностью совпадает с ним. Кажется, это способ подтверждения подлинности”.

Стало быть, передо мной документ. Интересно, я знаю местную грамоту?

Осторожно снимаю кольцо и разворачиваю свиток. Буквы первые мгновения кажутся незнакомыми, вычурными, но вскоре они складываются в текст, который я быстро пробегаю глазами.

“Сие удостоверение выдано Ханне Стаут и подтверждает, что она родилась 11 мая в 1467 год от основания Драконариса в селе Хетчехо провинции Хауптдрах в семье старосты Марко Стаута”.

Сейчас конец мая.

— Это… паспорт? — смотрю на Якубу, которая почти светится от счастья.

Осторожно скручиваю свиток и надеваю на него кольцо.

— Да, госпожа. Теперь вы можете начинать жизнь с чистого листа под новым именем. Спрятаться. Уехать. Выйти замуж. Главное, что по документам вы уже совершеннолетняя. И больше ни от кого не зависите и сами решаете свою судьбу.

— Якуба, это… ценнейшая помощь с твоей стороны. Как ты его получила?

Меня гложет тревога, что документ поддельный или краденый. А с моей нулевой ориентацией в этом мире вовсе не хочется попасться на таком преступлении.

— Всё просто! — взмахивает рукой кормилица, чем еще сильнее раздувает пламя тревоги. — Это паспорт племянницы, которая немного успела поработать у вас в поместье. Она родилась в один день с вами. Паспорт хранился у вашего батюшки в кабинете. Прислуга просила вашего папеньку иногда помочь спрятать или подержать у себя важные бумажки. А после его ареста документ вернули мне, чтобы я передала племяннице. Вот только она еще три года назад вылетела замуж за сельского доктора и уехала с ним в Драконарис. Так быстро, что о паспорте даже не подумала, и он остался в кабинете. Теперь, когда она замужем, он ей всё равно не нужен.

Я уже сделала вывод из отрывочных рассказов Якубы, что Драконарис — это очень и очень далеко. Столица империи драконов Эльдратории, вроде как, находится на другом континенте. И даже драконы не отваживаются своими силами преодолевать морские расстояния между колонией Хауптдрах и столицей.

— Я не сразу вспомнила о бумажке, — виновато говорит Якуба. — Только пять дней назад на рынке, когда солдаты проверяли документы у всех. Кажется, снова искали метаморфеля…

Вечерами Якуба по старой памяти рассказывает мне сказки, как маленькой. Благодаря ее рассказам я знаю, что метаморфели — страшные враги драконов, которые умеют принимать любой облик. И да, кажется, пора признать: в этом мире действительно водятся драконы.

Более того, они тут правят! Император — дракон, его наместники — драконы, министры и высшие чины — тоже драконы.

— Так вот… — продолжает кормилица, — Я направила послание в родную деревню вдове моего брата и попросила прислать паспорт. Она еще тогда, когда вашу семью сражники уводили, обмолвилась, что если понадобится, готова принять вас вместо дочери и даже паспорт ее согласна отдать. Так что вдова брата, получив письмо, не отказала и прислала бумагу.

— Спасибо! — мне теперь намного спокойнее, когда я знаю, что документ подлинный и что он не нужен истинной владелице.

Я отлично понимаю, что пользоваться этим паспортом не хорошо ни с какой стороны. Но ведь и казнить человека, которого по закону казнить нельзя, — тоже так себе поступок. Так что будем считать это вынужденной мерой.

Свиток жжет руки, и я убираю его в карман. Решено — я очищу имя семейству Бишоп! И тогда мне не понадобится чужой паспорт.

Эта решимость пускает корни в душу и на следующий день я четко осознаю, что вот она — моя цель в этом мире: восстановить доброе имя и честь семьи Бишоп.

Вскоре подходит к концу срок аренды домика, и нам пора его покидать. К этому времени я окончательно восстанавливаю силы, немного набираю вес, у меня появляются щеки, кожа розовеет, выглядит здоровой. Волосы, судя по тому, что я могу рассмотреть без зеркала, полностью очистились от черного цвета.

Теперь у меня через плечо свешивается медная коса. Якуба больше не боится доверить мне что-либо тяжелее кастрюли и сложнее мытья посуды.

На рассвете мы стоим на краю деревни. Отсюда ведет несколько дорог. По одной Якуба вернется в Хетчехо, по другой я планирую попасть в Хауптдрах.

— Госпожа, — с тревогой выдыхает верная кормилица, — может, все-таки со мной? Кто знает, что вас ждет в Хауптдрахе… Да и справитесь ли вы одна?

— Дорогая Якуба, — мягко отвечаю я, — прежняя я не справилась бы даже с чисткой картошки, а вот Ханне Стаут всё по плечу.

Мы обнимаемся. Кормилица долго не выпускает меня из объятий и напоследок берет с меня обещание в случае чего связаться с ней. Но я понимаю, что и так в неоплатном долгу перед этой женщиной, поэтому не собираюсь ее беспокоить. А когда встану на ноги, компенсирую все траты на мое спасение.

Мы расходимся. Я еще долго оглядываюсь. До тех пор, пока окончательно не теряю из виду сгорбленную фигуру старушки. С полчаса дорога ведет меня по зеленеющей степи. Потом всё чаще встречаются кучерявые кусты, затем невысокие редкие деревья…

Я выхожу на широкий тракт, вдоль которого растительность уже более буйная, и бодро иду по обочине. Обгоняю одиноких странников, обхожу группы путешественников, меня с грохотом обгоняют кареты. Мимо проносятся всадники, поднимая клубы пыли.

Иду весь день налегке, вещей у меня, кроме надетой на меня одежды, кулона и свитка, нет. Когда подкрадываются сумерки, дорога пустеет. Путники стараются остановиться в тавернах или постоялых дворах. Встречи всё реже.

Я тоже не испытываю огромного желания идти по темноте, но у меня ни гроша. Да и до города осталось не так далеко. Его очертания уже виднеются на горизонте. Поэтому накидываю капюшон, чтобы скрыть косу, и прибавляю шаг.

Но когда прохожу мимо особо развесистого куста душной сирени, меня вдруг грубо хватают за плечо крепкие мужские руки и тянут в заросли…

6.

Ну конечно! Наступает ночь, просыпается мафия! Вернее, старые добрые разбойники.

Я проваливаюсь в куст, меня волокут сквозь ветки. Они царапают меня, цепляются за волосы и одежду. Все мои силы сейчас направлены на то, чтобы устоять на ногах.

И вот я в самом сердце сиреневых зарослей. На поляне в окружении кустов. Одна против трёх мужланов, которых можно смело назвать доказательством теории Ломброзо, — такие у них специфические морд… лицы. Гориллы на выпасе. Глазки влажно блестят, разве что слюна не капает.

— Зырьте, каку лялечку нашел… — гнусавит один.

— Я первый! — заявляет другой.

Будь я в прежнем теле, эти трое уже валялись бы с отбитыми бубенцами. Но Аксана Бишоп — не Оксана Попова. Поэтому пойдем иным путем.

— Папа! — ни с того ни с сего во все горло ору я.

Это на пару мгновений обескураживает неандертальцев. Во-первых, я рву шаблоны. Зову не маму. Папа — это уже серьезно, он может и ударить.

Во-вторых, когда ночью в кустах кто-то детским фальцетом зовет отца, это может сподвигнуть какого-нибудь путника проявить смелость.

В-третьих, у мужчин слух не такой тонкий, как у женщин. Они не всегда отличат по голосу своего ребенка от чужого. Могут решить, что опасность грозит их чаду, и вмешаться.

Несколько мгновений бандиты ошарашенно озираются. Я не трачу время, поворачиваюсь и ныряю обратно в заросли. Но противная длинная юбка во время разворота наматывается на сучок и удерживает меня.

Один из нападающих все же приходит в себя, звереет и успевает схватить меня за плечо. Я издаю дикий визг. Разворачиваюсь и вцепляюсь мордовороту в щеку ногтями.

— Да заткнись ты! — ревет он, дергает меня на себя.

Я вылетаю, и он зажимает мне рот толстой грязной ладонью. В которую я вонзаю зубы.

Громила взвывает, пытается вырвать руку, но я держу крепко и продолжаю сжимать челюсти. Вкус, конечно, отвратный. Но я знаю одно: больше всего насильник не ожидает сопротивления жертвы. А я не для того дважды вырвалась из лап смерти, чтобы сдаться придорожным бандитам!

— Отцепите эту стерву! — орет бандит дружкам.

Те откровенно хохочут над неудачей ближнего своего, но все же подчиняются.

Один выродок заходит сзади и обхватывает меня лапами, прижимая мои руки к телу. Тянет назад. Я не разжимаю челюсти. Выглядим мы, наверное, как хозяин, который тянет чихуахуа, у которой заклинило челюсть, когда она вцепилась зубами в мимо проходящего алкаша.

Краем глаза вижу, как третий упырь замахивается и вот-вот направит кулак мне в лицо. Поэтому неожиданно отпускаю бандита. Тот отпрыгивает.

Второй вместе со мной отшатывается назад, третий с выставленным а-ля Супермен кулаком пролетает мимо. Первый сжимает окровавленную ладонь здоровой рукой и баюкает ее.

Второй остается на ногах, не отпускает меня, держит мои руки прижатыми к корпусу. Третий приближается, и улыбка у него нехорошая.

Руки у меня заняты, но ведь есть еще ноги. И ими я молочу в воздухе перед собой. Бью с толком. И не забываю кричать! Вот она — женская многофункциональность в действии!

Вся эта суетливая и шумная возня длится пару минут, пока второй не соображает, как меня обезвредить. Он валит меня животом на землю, а руки скручивает за спиной. Коленом придавливает к земле в районе поясницы.

В это время очухивается покусанный. Он подскакивает и вдавливает мое лицо в грязь. Крик превращается в мычание.

— Какая-то бешеная лялечка… — выдыхает третий.

Я мычу, извиваюсь, хотя понимаю, что проиграла.

— Ну что, я первый, — рычит покусанный. — И поверь мне, лялечка, сейчас ты пожалеешь, что укусила меня.

Его дружки снова грязно хохочут. Кажется, им все равно, над кем или над чем ржать.

И вдруг слышу треск кустов и спокойный мужской голос, от которого по коже разбегаются ледяные мурашки:

— Оставьте девушку в покое…

— А это, что, папочка пожаловал? — хохочут бандиты.

А перестаю биться и затаиваюсь, потому что обладатель голоса нагоняет на меня необъяснимую жуть. И на месте бандитов я бы его послушалась. Так говорят очень-очень-очень опасные люди. Таких даже я боюсь.

— Иди-ка отсюда, папочка, а то и тебе достанется! — с угрозой цедит покусанный.

— Согласно закону о безопасности на дорогах, пункту семь, подпункту 84, — зачитывает невидимый спаситель ледяным тоном, — застигнутые на месте преступления при попытке совершения насильственных действий… — он без запинки перечисляет отягчающие, так привычно и спокойно, словно в зале суда, и завершает тираду споконым до жути голосом: — Приговор может быть приведен в исполнение немедленно.

В этот момент слышу три коротких гудящих звука, затем вскрики, чавканье, стук чего-то крупного о землю и… Ощущаю, что меня больше никто не держит.

Я подрываюсь и в одно движение становлюсь на ноги. Разворачиваюсь и вижу рядом с собой рассеченные единичными точными ударами тела бандитов. Невольно закрываю рукой рот и перевожу взгляд на темную фигуру напротив.

Некто огромный, в сумерках словно высеченный из черного гранита, согнулся и вытирает меч об одежду одного из бандитов. Затем он выпрямляется и оказывается высоченным широкоплечим мужчиной в дорожной одежде. Спрятав меч в ножны на боку, он поднимает на меня лицо и смотрит.

Сглатываю. Вот, кажется, я и встретилась с хозяевами этого мира.

7.

В наступающей темноте его глаза сияют янтарным огнем. И в центре радужек не привычные точки зрачков, а… вертикальные щели, как у змей. Мужчина смотрит на меня без эмоций, словно я лишь цифра в числовом ряду, а не только что спасенная им девушка.

Это совершенно нечеловеческий взгляд. В глубине глаз полыхает нечто непостижимое.

Мне почему-то хочется жалобно пискнуть: “Мама”, превратиться в горошину и закатиться куда-то в высокую траву, чтобы на меня так не смотрели. Вся моя смелость слетает шелухой под этим взглядом.

— Спасибо… — нахожу в себе силы поблагодарить эту глыбу гранита и пячусь.

— Стой на месте, — холодно бросает он и садится на корточки

Затем кладет руки на землю, и она вспыхивает под его ладонями голубоватыми всполохами. Затем от его рук в стороны расширяется световое кольцо и замирает у носов моих стоптанных туфель. Трава, земля, останки разбойников — всё в границах круга начинает сиять голубым светом.

А потом полянку накрывает прозрачным куполом света. Я, как зачарованная, смотрю на происходящее. Ноги словно прирастают к земле, да я и не собираюсь никуда убегать. Зрелище волшебное.

Дракон завершает ритуал и выходит из-под сияющего купола.

— Место преступления законсервировано, — говорит сам себе. Затем переводит взгляд на меня: — С тебя показания.

— П-п-показания? — не сразу осознаю услышанное, чертовы янтарные глаза сбивают с мысли, не дают сосредоточиться.

— Ты знаешь, что такое показания? — немного резко спрашивает он, затем словно одергивает сам себя, устало замечает: — Хотя откуда тебе, крестьянке, знать…

Ах вот как, господин дракон? Его пренебрежительный тон срабатывает как красная тряпка для быка. Я мгновенно собираюсь.

— Я, Ханна Стаут, 21 год, направлялась из деревни Хечгехо в Хауптдрахт, чтобы найти работу. По пути на меня напали… — рассказываю спокойно, последовательно, опуская ненужные подробности.

Янтарные глаза внимательно следят за мной. Когда я заканчиваю давать показания, дракон кивает, а потом вкрадчиво говорит, пристально глядя мне в глаза:

— Неплохо для простой крестьянки… — в янтарных глубинах вспыхивает подозрение.

Молодец, Оксана! Недолго музыка играла… И кому ты что доказала своим выпендрёжем? Этот явно из местных органов. А уж судя по тому, как он обошелся с бандитами, — из каких-то подразделений с особыми полномочиями. Мысленно даю ему прозвище Товарищ Дракон, потому что в местных чинах я пока не разбираюсь.

— Спасибо, — кокетливо опускаю веки и скромно улыбаюсь. — У нас в Хечгехо всех допрашивали из-за того взрыва кареты. А я там как раз уборщицей подрабатывала. Вот и слышала всё. Покойный папенька всегда говорил, что у меня хорошая память. Так что я легко запомнила, как дознаватели говорили.

Огонь любопытства в янтарных глазах Товарища Дракона сразу сменяется ледяным холодом. Черты лица заостряются и грубеют.

— Хечгехо… — произносит он, ноздри хищно раздуваются. — Понятно. А на дороге ты что делала?

— Говорю же: в Хауптдрахт шла, работу искать. Мне после того переполоха так тесно стало в деревне. Я решила попытать счастья в городе. Читать-писать умею, всё же при господах несколько лет прожила. Память у меня отличная. Может, сгожусь на что-то более оплачиваемое, чем мытье полов.

— Принято… — кивает Товарищ Дракон и задумчиво произносит: — Хечгехо… Теперь понятно, отчего твое лицо мне показалось знакомым…

— Я свободна? А то мне еще идти и идти. Не хочется попасть в город за полночь.

— Я тебя сам в Хауптдрахт доставлю, — внезапно ставит меня перед фактом мужчина. — А то опять к разбойникам попадешь. Идём, будем на месте в течение двадцати минут, — бросает приказным тоном, не терпящим возражений.

Обходит меня и скрывается в зарослях.

Мои ноги вдруг отмирают и несут меня следом за Товарищем Драконом. Продираюсь через кусты и выхожу на дорогу. На ней ни души. Ни коня, ни экипажа. Интересно, как он собирается меня в город доставить?

Мужчина выходит на середину пути. Его накрывает невесть откуда взявшийся небольшой вихрь… Раздается электрическое потрескивание, а потом… Да нет! Ну нет же…

Дыши, Оксана! Вдох — выдох! Медленно… Теперь окончательно ясно, что слово “дракон” — не метафора. Совсем не метафора. И дело не в только глазах с вертикальными зрачками.

Потому что на месте моего спасителя стоит огромное черное, словно грозовая туча, чудовище с полным набором: чешуя, зубы, хвост и крылья.

Дракон. Настоящий! Размером со слона в зоопарке. Только движения плавные, грациозные. В каждом — смертоносная мощь. Глаза остаются неизменными — такой же расплавленный янтарь.

Дракон вальяжно подходит ко мне и смотрит свысока. Поворачивается боком. Хвост изгибается, его кончик замирает у моих ног. Что он от меня хочет?

Стою в ступоре, не понимаю, что делать. Дракон поворачивает ко мне голову и пристально смотрит. Во взгляде нетерпение и легкое раздражение. Неужели он хочет, чтобы я…

— Мне надо залезть вам на спину? — сглотнув, уточняю я.

Дракон кивает. Кончик хвоста дергается. Я, кажется, понимаю, что делать. Встаю на хвост, упираюсь руками в могучий крутой бок. Странно, я ожидала, что порежу пальцы о чешую, которая в темноте напоминает осколки обсидиана. Но она совсем не острая и даже не холодная.

Хвост подобно платформе поднимает меня над землей и подносит к впадине между лопатками чудовища. Я перекидываю ногу и сажусь. И снова, к моему удивлению, мне удобно.

Наклоняюсь вперед, обнимаю руками шею дракона, чтобы не упасть.

Он расправляет огромные кожистые крылья и отталкивается от земли. Сердце замирает, забываю вдохнуть.

8.

Это круче, чем прыжок на тарзанке, разгон на мотоцикле до ста пятидесяти и аттракцион “Свободное падение” вместе взятые. Потому что в этом есть не только скорость. В этом — мощь и спокойствие.

Земля быстро удаляется, желудок норовит провалиться куда пониже. Внизу живота щекотка, как когда смотришь вниз с балкона восемнадцатого этажа. Я инстинктивно прижимаюсь всем телом к спине и шее дракона. Хватаюсь покрепче.

Зверь взмывает вверх так стремительно, что закладывает уши. И так высоко, что я могу пощупать облака рукой. Тут холодно. Если бы от дракона не исходил жар, как от печки, я бы покрылась инеем в считаные мгновения. Но горячее тело монстра согревает и не дает мне превратиться в ледышку.

Я касаюсь щекой могучей шеи и просто смотрю, как мимо проплывают тучи, как внизу к нам быстро ползет скопление красных и оранжевых огней, как восточная часть неба покрывается пылью звезд.

Только я успеваю привыкнуть, как дракон начинает снижаться прямо в сердце огненного скопления, которое при приближении оказывается большим городом. Садится на большой мощеной булыжниками площади рядом с каменным зданием с башней. Вокруг площади громоздятся трех- и четырехэтажные дома.

Осторожно спустив меня на каменную мостовую, дракон принимает человеческое обличье. Подходит ко мне, вынимает из кармана бумагу. Затем снимает с пальца перстень и прижимает его к листу.

Перстень вспыхивает красным, в воздухе витает дымок и запах легкой гари. Товарищ Дракон надевает перстень и протягивает листок мне.

— Этот документ позволит тебе остановиться в муниципальной ночлежке на неделю. Постарайся за это время найти работу и жилье, — холодно бросает он. — Иди к Западным воротам, покажи бумагу, тебя проводят.

Махнув в нужном мне направлении, Товарищ Дракон, не сказав больше ни слова, разворачивается и ныряет в густую тень плохо освещенной улицы. Я некоторое время стою с зажатым в руке листом и пялюсь в темноту. Но быстро прихожу в себя и на неверных после воздушного путешествия ногах иду в указанную сторону.

К моему удивлению, некоторые улицы освещены… некой примитивной версией газовых фонарей. Это не вяжется со сложившимся представлением о техническом уровне страны. С другой стороны, тут очень большой город даже по меркам моего мира. Мало ли чего наизобретали…

В слабом, дергающемся свете одного из фонарей я рассматриваю выданный мне документ. Это пустая бумага без единой надписи с выженной на ней печатью. Всматриваюсь в изображение дракона. В одной передней лапе он держит меч, в другой весы. Интересно… В моем мире весы — символ правосудия.

Мои подозрения, что Товарищ Дракон — при чинах, подтверждает реакция на выданный им документ.

Бумага с его печатью вызывает у стражников Западных ворот приступ дружелюбия и подобострастия. Два солдата сопровождают меня в ночлежку с таким почтением, будто я принцесса под прикрытием.

Заходим в приземистое одноэтажное здание, длинное и с маленькими редкими окнами. Если б не стены из кирпича, был бы типичный барак.

Как только двери в ночлежку открываются, мне в лицо бьет запах кислой капусты. Старушка-вахтерша на входе вскидывается и уже распяливает рот, чтобы наорать на меня, но замечает моих сопровождающих и затыкается не начав говорить.

Меня ведут сразу в кабинет к смотрителю по длинному обшарпанному коридору, с множеством кривых дверей. Из них выглядывают любопытные худые дети и изможденные женщины со сходящими следами побоев. Видимо, это аналог кризисного центра.

В конце коридора кабинет смотрителя. Тут и окна есть, и ремонт неплохой, и даже наблюдаются признаки мещанской роскоши: цветастые занавески, огромный стол и россыпь картиночек на стенах.

У одной из стен розовый диван, на котором сидит жирненький румяный мужичок, похожий на престарелого поросенка Фунтика. На крошечном столе с вычурной резной ногой перед ним фарфоровый заварник с росписью. Но пахнет вовсе оттуда не чаем.

При нашем появлении смотритель подскакивает и вытягивается. Один из стражников протягивает ему мой документ.

— Поспособствовать во всём предъявителю сего, — рычит он.

Смотритель робко кивает. Мои провожатые покидают кабинет, ритмично стуча сапогами.

— Проходите-проходите, — почти мурлычет смотритель. — Может, желаете поужинать?

— Спасибо, мне бы поспать.

— Конечно-конечно, — снова ударяется в повторы собеседник, — сейчас-сейчас. Проходите-проходите за мной.

Мне выделяют отдельную спальню. По меркам моей прошлой жизни, это убогая комната в коммуналке с тараканами, чокнутой соседкой и соседом-митьком. Но для обитателей барака это целые хоромы.

На единственной кровати даже есть серая простыня.

Я ложусь прямо в одежде и мгновенно засыпаю.

Меня будит городской шум. В узкое окно заглядывает солнце. Я вскакиваю, делаю зарядку и покидаю комнату. Иду в кабинет поговорить со смотрителем. Но там его нет.

Иду к вахтерше, но и ее не застаю на месте.

И тут, словно по команде, все двери открываются, и оттуда высыпают постояльцы ночлежки. Миг — и я в потоке усталых женщин и шустрых детей. Они проносятся мимо в бешеной спешке. Бегут в противоположную кабинету смотрителя часть коридора.

Я иду с ними и попадаю в помещение с рядами длинных столов. У дальней стены стоят смотритель, вахтерша и повариха, похожая на медведицу. Перед ними на невысоком столе огромная кастрюля.

К ним выстраивается очередь бледных женщин и детей с тарелками. Троица сотрудников ночлежки большими половниками зачерпывают содержимое кастрюли и раскладывают в тарелки пахнущую гарью овсянку. Кладут по чуть-чуть.

Все трое на фоне костлявых иссушенных невзгодами женщин смотрятся как дирижабли.

Получив паек, постояльцы плетутся к столам и там уныло ковыряют пищу.

Я беру чистую тарелку и становлюсь в очередь одной из последних. Мне надо поговорить со смотрителем насчет поиска работы.

Увидев меня, смотритель начинает суетиться.

— Пропустите-пропустите! — требует он, и очередь безропотно расступается передо мной.

— Нет-нет. Я не спешу, — отвечаю и остаюсь на месте.

По привычке наблюдаю за окружающим миром. От меня не ускользает, как женщины с огромными от голода глазами откладывают детям часть своих порций. Как старшие братья и сестры повторяют эту процедуру, отложив младшим часть каши из своих тарелок.

Когда подходит моя очередь, повариха наваливает мне такую порцию, будто я — рота солдат. В глазах забитых и измученных женщин мелькает зависть, в детских взглядах — непонимание и… голод.

— Мне мало, — нагло заявляю я. — Думаю, мне нужны еще несколько таких же тарелок.

Все вдруг перестают стучать ложками о тарелки и смотрят на меня. Наступает оглушительная тишина. Меня обжигают полсотни полных ненависти глаз.

9.

— Конечно-конечно… — разливается соловьем смотритель.

Он срывается с места, летит на цыпочках к чистой посуде, сам берет стопку тарелок и несет их к кастрюле. Вскоре все они наполнены до краев.

И я… Расставляю их на столах истощенных постояльцев. Себе беру новую чистую тарелку и немного откладываю в нее каши, а то, что осталось, отдаю детям.

Теперь наполненных ненавистью глаз ощутимо меньше. Всего три пары. Но зато какие — троица на раздаче.

После завтрака я нахожу смотрителя в кабинете. Он встречает меня хмурым выражением лица, но оно быстро сменяется фальшивым дружелюбием.

— Не могли бы вы подсказать, где я могу найти работу? — спрашиваю с ходу.

— Конечно, — сладко поет он, а у самого глазки злые. — У нас как раз есть несколько вакансий. Прачка в баню, служанка в красильню и уборщица в дом терпимости.

Все профессии нужны, все профессии важны. Вот только это мир, где нет стиральных машин, роботов, станков, электрических утюгов… Всё руками. А в краске небось еще и мышьяк затесался. Поэтому первые два варианта для субтильной Аксаны просто убийственные. Ну а третье предложение неприемлемо ни под каким соусом.

Я сохраняю на лице вежливую улыбку.

— А есть ли что-то для грамотных? — уточняю в надежде, что это преимущество поможет мне найти что-то достойное.

— А вы умеете читать? — приподнимает бровь смотритель.

— И писать. И считать тоже, — перечисляю.

Он размышляет. При этом отводит глаза. Мне это не нравится. А еще больше мне не нравится, что он перестал повторять слова при общении со мной. Сильно же задела его моя выходка в столовой!

— Напишите запрос, — он подталкивает ко мне лист бумаги и чернильницу с торчащим из нее пером.

Образец он мне не дает. И я пишу так, как написала бы заявление в своей прошлой жизни: “Такой-то такой-то. Заявление. Прошу поспособствовать… Дата. Дата. Имя”. Но и тут мне ставят препоны.

Чернила вязкие, почти высохшие, кончик пера измочален, словно кисточка. Писать крайне неудобно, особенно с непривычки. Но я справляюсь, едва не порвав в нескольких местах бумагу. Передаю заявление смотрителю. Он не глядя отправляет его в стол и задвигает ящик.

— Я вам сообщу, если найдется что-то подходящее, — ласково обещает он.

— Спасибо, — вежливо отвечаю я и разворачиваюсь к двери.

— Кстати, поскольку мы очень ценим наших постояльцев и заботимся о них, то еду с этого дня вам будут приносить в вашу комнату, — доносится мне в спину.

Закрываю дверь.

Пу-пу-пу… Ну что, Оксана, то есть Аксана, то есть Ханна… Поиграла в благодетеля? Теперь тебе точно никто в этом здании не поможет. Достаю бумагу с печатью и замечаю, что та едва заметно побледнела.

Вот как… Значит, через неделю от нее не останется и следа. Срочно надо искать работу!

А ловко все же смотритель придумал, как сделать, чтобы я больше не мешала ему в столовой. И не прикопаешься: со всем уважением!

Бреду в задумчивости по коридору.

— Эй, пс-с-с… — слышу вдруг сбоку.

Оборачиваюсь на звук и вижу мальчонку лет восьми, чумазого, худющего, с похожими на черных жучков подвижными глазами.

— У меня к тебе есть предложение, — деловито начинает парень.

— Я слушаю, кстати, я… Ханна… — протягиваю руку для приветствия.

Мальчишка охотно пожимает и продолжает:

— Я Ганс. Случайно услышал твою беседу со смотрителем. И вот что скажу. Он тебе работу не найдет. Даже пальцем о палец не ударит.

Покорно слушаю, стараясь сдержать улыбку. Случайно подслушал! Ну-ну! Но в том, что работу надо искать самостоятельно, он прав.

— И что ты предлагаешь? — серьезным тоном спрашиваю у него.

Он манит меня пальчиком, и, когда я наклоняюсь, шепчет на ухо:

— Я знаю, где ты можешь получить работу. Но за все есть плата.

— Назови свою, — шепотом отвечаю я.

— Пойдем, — он берет меня за руку и тащит на улицу.

Мы выходим из барака и направляемся в центр. Идем по мощеным тротурарам в полном молчании. Я по привычке составляю карту местности в голове, изучаю внешний вид горожан.

Останавливаемся минут через двадцать у старинного помпезного здания. На входе серебряная табличка “Общественная библиотека”.

— Возьми мне книгу сказок. И чтобы с картинками! Мне для сестренок. Буду их учить читать… — поясняет мальчик. — Я буду ждать тут. Как только ты дашь мне книгу — я дам тебе информацию.

Записаться оказывается просто. Особенно после того, как я демонстрирую бумажку с печатью. Уже через полчаса я выношу из здания библиотеки несколько книжек со сказками и картинками.

У Ганса аж руки дрожат. Он трогает книги, словно это ценные реликвии. Поднимает взгляд на меня.

— Старику Бирмену в его курьерскую контору нужна девушка, чтобы доставлять женскую почту.

Так я нахожу работу. Меня берут сразу же, потому что я обладаю всеми необходимыми качествами: я грамотная, миловидная, воспитанная. На меня сгружают заказы жен и дочерей местных дворян и подражающих им купцов.

Я весь день ношусь с тяжелой сумкой. В ней не только письма, но и различные посылки. Мужья и отцы знатных барышень не ревнуют к такому курьеру, правила приличия не запрещают мне проходить в их покои, чтобы подождать ответа на послание.

Я не жду неделю, когда сойдет печать Товарища Дракона, и в тот же день покидаю ночлежку. Старик Бирмен выделяет мне комнату при конторе. И вечерами я помогаю ему с бухгалтерией.

Благодаря работе я уже через полмесяца знаю Хауптдрахт вдоль и поперек. Скромный заработок я трачу на приобретение важных мелочей: белье, расчески, полотенца, удобная обувь…

Ганса я каждую неделю снабжаю новыми сказками с картинками.

Ночью я читаю книги из местной библиотеки. Проглатываю одну за другой. Поглощаю всё, что поможет мне понять жизнь и традиции Эльдратории: историю, географию, сборники легенд и сказок… И конечно же, юридическую литературу.

Изучаю подшивки газет, чтобы хоть примерно понять, в чем обвинили Бишопов. Но сведения не то что скупые — их нет. Еще зимой это была одна из богатейших и самых обсуждаемых семей колонии, завсегдатаи светской хроники, а потом они словно испарились. Ни строчки о них.

Через месяц, когда я заглядываю в контору, Бирмен просит зайти к нему.

— У нас особо важный заказ. Пакет в прокуратуру. Только тебе могу его доверить, — таинственным голосом произносит он.

Спустя полчаса я с объемным пакетом документов стою у местной прокуроры. Пакет тяжелый, оттягивает плечо. Захожу в здание. Я в нем впервые. Бреду по лабиринту переходов в поисках нужного кабинета.

Тут царит величественная тишина. Пахнет сургучом, бумагой, кофе и чем-то едва уловимо знакомым.

С трудом нахожу нужную дверь. Останавливаюсь у нее поправить сумку.

И вдруг из кабинета на меня выскакивает молодой человек с кипой папок. Взгляд перепуганный, почти безумный. За ним несется яростный визг:

— Приведи наконец документы в порядок!

Молодой человек в панике натыкается на меня, испуганно взмахивает руками. Документы разлетаются во все стороны.

Парень с испугом смотрит на падающие, словно осенние листья, бумаги, и с отчаянием вскрикивает:

— Как теперь их собрать? Тут же всё перемешалось! — затем его внимание переключается на меня. И место испуга в глазах занимает бешенство. Парень подскакивает ко мне, подносит кулак к моему лицу и гневно орет: — Ты… Это ты виновата! Ты поплатишься за это!

Его отчаянный крик разрывает тишину. Из всех дверей высовываются любопытные. Вокруг быстро собирается толпа служащих, которые осуждающе смотрят на меня и качают головами. Напряжение и негодование в воздухе растекаются плотным киселем.

10

Я смеряю парня спокойным взглядом. В душе я, конечно же, возмущена. Я ни в чем не виновата, и этот недотепа пытается за мой счет потешить уязвленное начальником эго. Но не стоит тянуть дракона за хвост. Поэтому я не позволяю себе ответной грубости.

— Я соберу, — равнодушно говорю я.

Мгновение сотрудники переваривают услышанное, а потом на меня со всех сторон сыпятся смешки и улюлюканье. На звук из кабинета высовывается наоравший на моего обидчика начальник — невысокий круглый мужчина в возрасте.

Сразу видно человека, горящего своим делом. Залысины, круги под глазами от недосыпа и преждевременно постаревшее лицо. Глаза красные, воспаленные. Вылитый шарпей…

Успеваю прочитать табличку на двери — заместитель прокурора Савчи Фискалио…

— Что тут происходит? — раздраженно спрашивает он.

— Да вот, пришла тут бедовая, — торопится наябедничать парень, — по сторонам вообще не смотрит… Папки из рук выбила, все документы рассыпала. Теперь еще заявляет, что всё соберет.

— Соберет, — кивает начальник, глядя на меня с прищуром. — И рассортирует. Иначе заплатит штраф. Или я Бирмена прикрою. Ты же от него?

Говорит беззлобно, даже немного устало. Во взгляде нет неприязни, только равнодушие и железобетонная твердость.

— Так точно, господин начальник! — вырывается у меня рефлекторно. — Соберу и сортирую!

Я даже по привычке приосаниваюсь. Разве что руку для приветствия не вскидываю к виску.

Мой порыв по достоинству оценен и вознагражден взрывом мужского издевательского смеха. Но он тут же прекращается, стоит начальнику сердито глянуть на сотрудников.

— За работу! — рычит он, затем открывает дверь в кабинет и устало говорит: — Потом собирать будешь. Сначала разберемся с почтой. Заходи.

В кабинете он заполняет бланк заказа, принимает корреспонденцию, пересчитывает конверты. Затем удовлетворенно кивает и переводит взгляд на меня.

— Ну что ж, собирай, коли сумела раскидать.

Я молча выхожу в коридор. Пока я была в кабинете, некто добрый старательно рассыпал документы веером, чтобы уж наверняка получить порцию веселья от бесполезных попыток жалкой курьерши всё исправить.

Вот только этот некто, сам того не желая, помог мне. Теперь я отчетливо вижу всё, что придется сортировать. Пока смотрю, мозг уже раскладывает бумаги.

Это для новичка в делопроизводстве все документы на одно лицо. Но разница сразу бросается в глаза. Разные почерки, разный оттенок бумаги, цвет чернил — эти элементы объединяют документы в группы. Далее просто остается прочитать, чем заканчиваются и как начинаются рассеянные по полу листы, и объединить их по смыслу.

На титульных листах указаны номера дел и их квалификация. Так что разложить их по папкам “Подлоги”, “Убийства”, “Мошенничество”, “Незаконная магическая деятельность”, “Крамола”, “Воровство”, “Грабеж”, “Незаконный оборот магических предметов” — дело нескольких минут.

Вскоре передо мною аккуратно укомплектованные папки. Я подхватываю их, разворачиваюсь и утыкаюсь прямо в своего обидчика. Его глазки блестят от предвкушения, как он сейчас размажет эту жалкую простолюдинку.

— За мой стол, — бросает он и направляется по коридору в просторное помещение, уставленное столами сотрудников. Между ними только перегородок не хватает, а так были бы типичные загончики для офисных работников.

Мне он и не думает помогать. А папки тяжелые. Но я безропотно доношу их и со стуком водружаю на стол. Парень берет верхнюю папку “Подлог”, открывает, слюнявит пальцы и листает.

Вокруг постепенно собираются его коллеги. Они затаив дыхание ожидают повода похохотать.

Мой обидчик — судя по табличке на столе, его зовут Уолтер Штаат — с шумом перелистывает каждую страницу. На его лице сосредоточенность сменяется злобой. И вдруг он издает торжественное восклицание:

— Ага! Ошиблась! Ты переложила сюда дело бухгалтера Фарио! Хотя там мошенничество!

— Неужели? — изгибаю бровь. — Не могли бы вы пояснить, почему?

— Да что тебе объяснять? — с презрением бросает Уолтер. — Тут же всё понятно.

— Нет уж, Уолт, будь добр, объясни, — слышится вдруг из-за спин окружающих нас людей голос Фискалио.

— Ну… — Уолтер вдруг сразу становится нерешительным. — Тут обман. Из-за него злоумышленник получил деньги со счета пострадавшего.

Я вздыхаю и сокрушенно качаю головой:

— Мошенничество — это когда жертва сама передает деньги, поверив лжи. А подлог — когда подделывают бумаги без её ведома. Тут явно второй случай.

— Как докажешь, что тут подделка? — уточняет Фискалио.

Оборачиваюсь к нему. Сотрудники расступаются, чтобы мы с замом видели друг друга. Фискалио стоит, подпирая стену. Руки скрещены на груди, глаза полуприкрыты.

— А вы понюхайте! — подставляю бумагу под нос одному из зрителей. — Уксус! Им смыли предыдущие записи, а печать и подпись жертвы оставили. Потом написали новый текст. Присмотритесь, края печати немного размыты. К тому же на свету видны оттиски предыдущего текста, и они не совпадают с нынешним. Так что подлог документа налицо.

Повисает такая тишина, что слышно, как скрипят сапоги у одного из прокурорских служащих.

— Уолт, притащи папки ко мне на стол, я лично каждую проверю, — приказывает Фискалио недотепе, а потом поднимает на меня взгляд: — А ты ко мне в кабинет. Есть разговор.

После этого я полтора часа сижу в кабинете заместителя в кресле и жду, пока он тщательно просмотрит папки. Закончив, Фискалио смотрит на меня. Молчит с минуту, втягивая и выпячивая губы. Наконец выдает:

— Ни единой ошибки! Забудь о курьерской службе. Будешь работать здесь. Должность мы тебе подберем. Но сначала надо согласовать назначение с прокурором, — он быстро пишет записку и передает мне. — Иди в кабинет на втором этаже и передай это прокурору. Он побеседует с тобой и примет окончательное решение.

Я не чувствуя под собой ног взлетаю на второй этаж, нахожу нужную дверь и останавливаюсь перед ней, приглаживаю волосы, поправляю ворот, смахиваю невидимые пылинки с плеч и разравниваю складки на подоле. Набираю в рот воздуха и заношу руку для стука. Быстро читаю фамилию будущего начальника…

И ощущаю, что на меня будто ведро ледяной воды вылили. Рука замирает в воздухе. Шумно выдыхаю, едва не поперхнувшись воздухом. Еще раз читаю табличку, чтобы удостовериться, что не ошиблась.

Нет.

Всё правильно.

Это. Очень. Плохо!

Мне надо срочно убираться, пока я не попала прокурору на глаза.

Резко разворачиваюсь и дергаюсь к лестнице. И тут же врезаюсь в широкую каменную грудь.

— Вот так встреча! — раздается над головой раскатистый низкий голос.

11

Поздно.

Медленно поднимаю лицо и встречаюсь взглядом с глазами того, чье имя у меня теперь ассоциируется со смертельной опасностью.

Прокурор Джустис Прозекуре, который отправил всю семью Бишопов на казнь, возвышается надо мной и смотрит… Смотрит полыхающими янтарными глазами… Такими же цепкими и пронзительными, как в ту ночь, когда он спас меня от придорожных бандитов.

— Фискалио отправил тебя ко мне на собеседование. Но в нем нет смысла, — раскатистый, словно морской прибой, голос бьет холодом и неотвратимостью.

А я и не против. Я, конечно, хотела оказаться в привычном мне окружении, среди служителей закона и порядка, но точно не в компании того, кто уничтожил всю мою семью в отместку за гибель любимой. Так что его отказ меня нисколько не огорчает.

— Понятно, — роняю я непослушными губами и стараюсь обойти Прозекуре и покинуть здание прокуратуры.

Но он не выпускает меня. Стоит словно скала.

— И куда это ты собралась? — ровным тоном уточняет он.

А у меня от его интонации дыхание застревает в груди, а сердце вообще скачет куда-то в стратосферу, как умалишенное.

— Ну вы же сказали, что я вам не подхожу… — я еле ворочаю языком от страха.

Неужели он знает, кто я? Чего ждать? Стражников, которые отведут меня в Тенебру? Или он сам разделается со мной, как с теми бандитами в кустах сирени?

Словно в подтверждение страшных мыслей на мои плечи ложатся тяжелые сильные руки. Тело словно прошивает разряд тока. Я дергаюсь, но Прозекуре держит крепко.

Его ладони такие же горячие, как тело дракона в ту ночь, во время полета. Вроде греют, но могут и обжечь.

И тут Прозекуре мягко разворачивает меня и подталкивает к кабинету. Дверь услужливо распахивается. Сама.

Я на негнущихся от ужаса ногах бреду в проем, словно овца в пасть ко льву. Значит, разделается со мной без стражников, сам… Была курьерша Ханна Стюарт — и нет ее больше…

Парализованный страхом и ожиданием скорой смерти мозг всё равно умудряется анализировать интерьер. В голове проносятся теперь уже бесполезные выводы о хозяине кабинета.

Помещение большое и сдержанно роскошное. Никаких изысков, сугубо практичные и необходимые вещи и мебель, но их качество, материал, из которого они изготовлены, очень настойчиво сигнализируют: хозяин выбирает лучшее.

Вдоль стен стеллажи с бесчисленными рядами книг. Дорогущий стол из темного дерева завален папками и документами. Из подставок торчат свитки. На стене за спиной прокурора висят начищенные до блеска парадные мечи и кинжалы.

Прозекуре подводит меня к стулу для посетителей и усаживает на него, сам обходит стол и устраивается в массивном кресле с высокой спинкой. В лезвии широкого меча без ножен, который специально повешен с небольшим наклоном, вижу свое бледное отражение.

Сижу прямая, как доска. Руки держу на коленях, ладони подрагивают. Сердце грохочет так, что я удивляюсь, отчего прокурор не закрывает уши от такого грохота.

Прозекуре рассматривает меня с холодным любопытством энтомолога, поймавшего редкую бабочку.

— Я не говорил, что ты мне не подходишь, — наконец произносит он. — Я сказал, что в собеседовании нет смысла. Потому что я прекрасно слышал всё, что происходило на первом этаже. К тому же ранее я уже имел возможность понаблюдать за тобой в критической ситуации.

Я молчу и во все глаза смотрю на прокурора, а он продолжает:

— Ты отлично справилась. У тебя острый ум, ты наблюдательная, а главное — умеешь молчать. Это то, что мне нужно.

— Для чего? — блею я.

Неужели прокурор отвесил мне сейчас пару комплиментов? Мозг отказывается понимать происходящее.

— Для работы моей помощницей. Будешь сопровождать меня, писать отчеты, выполнять прочую бумажную работу и следить за моим расписанием. Приступать нужно немедленно.

Моя челюсть вот-вот бахнется о пол. Я удерживаю ее невероятным усилием воли. Все силы уходят на это, поэтому на такое безапелляционное предложение я в состоянии лишь пискнуть:

— Я не могу!

Я имела в виду, что не могу сейчас. Потому что у меня еще заказы, и я подведу Бирмена, если не доставлю их. А подводить того, кто был добр ко мне, совсем не хочется.

Однако Прозекуре понимает мой писк по-своему. Он одобрительно кивает, молча пишет что-то на бумаге и передает лист мне. Там число. Двузначное.

— А так? — спрашивает он.

— Что это? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Твоя зарплата за месяц, — роняет Прозекуре так, будто это само собой разумеющаяся информация.

И снова все мои ментальные силы идут на поддержание челюсти и дыхания. Иначе что-либо бахнется о пол. Или челюсть, или вся я. Это очень… Очень щедрое предложение.

И оно меня цепляет. Ведь с такими деньгами я смогу отблагодарить Якубу и помочь обитателям ночлежки!

Да и что мне может грозить? Будь Прозекуре лично знаком с Аксой Бишоп, он бы уже узнал ее. Так что… Чего я боюсь? К тому же я буду в привычной среде и смогу быть полезной. Помогать вершить правосудие…

— Я готова приступить к новым обязанностям, но не прямо сейчас. Мне еще надо выполнить поручения по старой службе, передать дела новым курьерам и вернуть Бирмену форму.

А еще найти новое жилье…

— В котором часу заканчивается твоя смена? — уточняет Прозекуре.

— В шесть вечера, — отвечаю я, не понимая, куда он клонит.

— Принято, — кивает мой будущий начальник. — Тогда иди доделай дела по прежней службе.

Я вылетаю из прокуратуры с ощущением, что я только что совершила нечто невозможное. Лечу в курьерскую контору. Там, конечно же, ругаются, что я сильно задержалась. Я не реагирую, хватаю оставленные мне заказы и разношу их со скоростью кометы. Земля под ногами буквально горит. А еще надо заглянуть в ночлежку к Гансу.

По возвращении объясняюсь со стариком Бирменом. Он с пониманием принимает новости, но явно огорчен тем, что теряет курьера-женщину. Однако я тут же представляю ему младших сестер Ганса, которых мальчик успел обучить грамоте.

К шести вечера в спешке разгребаю все дела, получаю расчет, собираю в корзину нехитрые пожитки — пару смен белья и запасное платье — и покидаю контору с целью снять где-нибудь крохотную комнату.

Вот только планам моим сбыться не суждено. На входе меня уже ждут.