Kitabı oxu: «Ми-Ми и нефритовая луна»

Name: Ми-Ми и нефритовая луна
Author: Ксения Степанова

Şrift:

ПРОЛОГ. Легенда о лунном нефрите

Тысячу лет назад — а может, больше — когда луна была ближе к земле, а звёзды — ярче, чем сейчас, жила на небе одна кошка.

Она была не простая. Она была серебристой. Как луна. Как ночь. Как что-то, что светится в темноте. А глаза у неё были — как два осколка нефрита. Зелёные. Глубокие. Древние.

Люди смотрели на луну и видели тени. Они думали: «Это кролик. Это дерево. Это что-то, что мы не понимаем».

Но тени — это была она. Кошка Юэ. Хранительница луны. Хранительница памяти.

Каждую ночь Юэ сидела на краю луны. Смотрела вниз. На землю. На людей. На кошек. На всё, что жило, дышало, любило. И — запоминала.

Потому что луна — это не просто камень в небе. Луна — это память мира. Всё, что было — отражается в ней. Всё, что будет — уже видно. Всё, что есть — живёт в её свете.

Однажды к Юэ пришёл дракон.

Тот самый. Золотой. С глазами, как два солнца. Он спустился с неба — тихо-тихо, чтобы не разбудить землю — и сел рядом.

— Юэ, — сказал он. — Я дал первой кошке свиток. Из моей чешуи. Из моего огня. Из моего сердца. Она будет хранить память. Но память — это не только свиток. Память — это ещё и свет. Ночной свет. Лунный свет.

Юэ посмотрела на него. Не испугалась. Не удивилась. Она знала. Она всегда знала.

— Что ты хочешь от меня? — спросила она.

— Я хочу дать тебе камень, — сказал дракон. — Лунный нефрит. Из моего дыхания. Из твоего света. Из памяти всех, кто когда-либо смотрел на луну.

Он протянул ей камень. Маленький. Молочно-белый. Он пульсировал. Тихо-тихо. Как сердце. Как луна. Как что-то, что живёт.

— Что он делает? — спросила Юэ.

— Он хранит, — сказал дракон. — Хранит сны. Хранит слёзы. Хранит обещания. Всё, что люди и кошки оставляют на луне — живёт в этом камне. И пока камень цел — память цела. Пока память цела — мир цел.

Юэ взяла камень. Прижала к груди. И — засветилась. Серебром. Как луна. Как ночь. Как что-то, что было больше, чем просто кошка.

— Я буду хранить, — сказала она. — Пока светит луна. Пока помнят кошки. Пока есть хоть кто-то, кто смотрит в небо.

Дракон кивнул. И — исчез. Растворился в звёздах. Как будто его и не было.

Но он был. Он всегда был. Потому что память — не исчезает. Память — живёт. В камне. В луне. В кошках. В тех, кто помнит.

С тех пор прошла тысяча лет.

Лунный нефрит лежит в храме на вершине горы. Пылится. Ждёт. Спит.

А где-то — в Запретном городе, в императорской библиотеке, на подоконнике — сидит маленькая кошка. Золотая. С пятнышками. С глазами, как луна.

Она уже была в другом времени. Она уже сделала три добра. Она уже вернулась домой.

Но она ещё не знает. Она ещё не видела. Она ещё не слышала.

Что луна зовёт. Что нефрит ждёт. Что память — в опасности.

Потому что где-то — далеко-далеко — есть тот, кто хочет украсть лунный нефрит. Тот, кто хочет погасить луну. Тот, кто хочет стереть память.

И только хранительница — та, что стала мостом, — может остановить его.

Потому что она — ключ. Она — свет. Она — луна.

И скоро — очень скоро — она проснётся.

Глава 1. Перо феникса светится

Прошёл год.

Ми-Ми сидела на подоконнике и смотрела на луну. Луна была круглая. Серебряная. Спокойная. Как будто она никуда не уходила. Как будто она всё помнила.

Пятнышки Ми-Ми были белыми. Ярко-белыми. Как снег. Как луна. Как что-то, что было больше, чем просто кошка. Они не менялись. Ни на золото. Ни на розовый. Ни на красный. Они остались белыми — с тех самых пор, как она вернулась.

Иногда Ми-Ми думала: «А правильно ли я сделала? Может, надо было остаться? Может, надо было…» Но потом она вспоминала Ли. Его улыбку. Его чайник. Его слова: «Я буду ждать». И понимала — правильно. Потому что дом — это не место. Дом — это те, кто помнит.

Она посмотрела на лапку. На левой передней — чайная пылинка. Маленькая. Зелёная. Живая. Она не исчезла. Она осталась. Как память. Как Ли. Как всё, что было там.

Ми-Ми улыбнулась. И снова посмотрела на луну.

И в этот момент — что-то произошло.

На полке — там, где лежали свитки и банки с чаем — что-то засветилось.

Ми-Ми обернулась.

Свет был тихий. Мягкий. Знакомый. Он шёл от пера. Того самого. Золотого. Которое феникс оставил на подоконнике год назад. Оно лежало в банке. Между свитками. И — светилось.

Ми-Ми спрыгнула с подоконника. Подошла. Посмотрела.

Перо светилось золотом. Ярко-золотым. Как солнце. Как чай. Как что-то, что было живым. Оно дрожало. Тихо-тихо. Как будто дышало. Как будто ждало.

— Ой, — сказала Ми-Ми.

Большой Мур проснулся. Поднял голову. Посмотрел на перо. Потом на Ми-Ми.

— Что это? — спросил он.

— Перо, — сказала Ми-Ми. — Феникса.

— Оно светится.

— Ага.

— Почему?

— Не знаю.

Средний Мур тоже проснулся. Подошёл. Посмотрел. Глаза у него стали круглые.

— Оно дрожит, — сказал он. — Как будто зовёт.

Ми-Ми посмотрела на перо. На его свет. На его дрожь. И вдруг — почувствовала. Что-то. Внутри. Тёплое. Знакомое. Как будто кто-то шёл. Как будто кто-то приближался.

— Мальчики, — сказала Ми-Ми. — Кажется…

Она не договорила. Потому что перо — вспыхнуло.

Ярко-ярко. Золотом. Как солнце. Как луна. Как что-то, что было больше, чем просто свет. Свет залил всю библиотеку. Большой Мур зажмурился. Средний Мур зажмурился. Даже свитки — хотя у свитков нет глаз — зажмурились.

А когда они открыли глаза — Ми-Ми не было.

Подушка была. Кисточки были. Шёлк был. Перо — лежало на полке. Погасшее. Тихое. Как будто ничего и не было.

А Ми-Ми — не было.

Большой Мур посмотрел на Среднего Мура. Средний Мур посмотрел на Большого Мура.

— Опять, — сказали они вместе.

— Опять, — сказал Большой Мур.

— Она ушла, — сказал Средний Мур.

— Куда?

— Не знаю. Но перо… перо светилось.

— Значит, она нужна, — сказал Большой Мур. — Где-то. Кому-то.

— А мы? — спросил Средний Мур. — Что делать нам?

Большой Мур помолчал. Потом посмотрел на перо. На погасшее. На тихое. И сказал:

— Ждать. Как в прошлый раз. Ждать. И беречь.

— Беречь что?

— Всё, — сказал Большой Мур. — Свиток. Библиотеку. Память. И её. Когда она вернётся.

Средний Мур кивнул. И они сели рядом. На подушку. Близко-близко. И стали ждать.

А что же Ми-Ми?

Ми-Ми летела.

Летела сквозь что-то. Сквозь свет. Сквозь золото. Сквозь время. Она не знала, куда летит. Она не знала, как летит. Она просто летела — и всё.

Вокруг неё мелькали картинки. Дворцы. Пагоды. Реки. Люди. Коты. Чайники. Свитки. Иероглифы. Всё это проносилось мимо — быстро-быстро, как во сне.

— А-а-а-а! — кричала Ми-Ми. — Опять?!

Никто не отвечал. Только свет. Только золото. Только время.

А потом — бах! — и Ми-Ми упала.

Упала куда-то мягко. Куда-то тепло. Куда-то… цветочно.

Она открыла глаза.

Вокруг был сад. Большой. Красивый. Полный цветов. Полный деревьев. Полный — луны. Луна была огромная. Круглая. Серебряная. Она висела прямо над головой. Как будто смотрела.

Ми-Ми села. Посмотрела на лапки. Пятнышки были белыми. Всё ещё белыми. Но одно — на левой передней — стало серебристым. Как луна.

— Ой, — сказала Ми-Ми.

Она посмотрела вокруг. Сад был странный. Не такой, как в Запретном городе. Другой. Древний. Тихий. Как будто забытый.

А в центре сада — храм. Маленький. Каменный. С круглой крышей. С дверью. С чем-то, что светилось внутри.

Ми-Ми встала. Отряхнулась. Посмотрела на храм. Потом на луну. Потом снова на храм.

— Кажется, — сказала она. — Кажется, я опять в приключении.

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё. Потом ещё.

И в этот момент — из храма — вышла кошка.

Серебристая. Большая. С глазами, как зелёный нефрит. Она посмотрела на Ми-Ми. Долго. Внимательно. И — улыбнулась.

— Наконец-то, — сказала она. — Я ждала тебя, Ми-Ми.

Ми-Ми замерла.

— Ты… — сказала она. — Ты кто?

Кошка посмотрела на неё. И в её глазах — зелёных, глубоких, древних — отразилась луна.

— Я — Юэ, — сказала она. — Хранительница луны. И… — она помолчала. — Твоя мама.

Вопрос-почемучка:

Как ты думаешь, почему перо феникса засветилось именно сейчас? Что значит «быть нужной» — и почему это важно? А как ты думаешь, кто такая Юэ — и почему она назвала себя мамой Ми-Ми?

Глава 2. Зов Луны

Ночь была полной.

Луна висела над Запретным городом — круглая, серебряная, огромная. Такая полная, что казалось, ещё чуть-чуть — и она заденет крыши пагод. Такая яркая, что тени на полу становились резкими, как рисунок тушью. Такая близкая, что, если протянуть лапку, можно было коснуться.

Ми-Ми сидела на подоконнике и смотрела на неё.

Она любила полнолуние. В такие ночи пятнышки на её шёрстке становились особенно яркими — серебристыми, как сама луна. А чайная пылинка на левой передней лапке теплела. Как будто Ли — далеко-далеко, в другом времени — тоже смотрел на луну. И думал о ней. И ждал.

— Полнолуние, — прошептала Ми-Ми. — Сегодня перо будет светиться.

Она посмотрела на луну. На её свет. На её тепло. И — вспомнила. Как сидела на крыше пагоды с Ли. Как он говорил: «Я буду ждать». Как она обещала: «Я вернусь». Как ветер пел песню, которую знал только он.

— Я помню, — прошептала она. — Я всегда помню.

Большой Мур спал на подушке. Он спал так, как умеют только очень важные кошки: растянувшись во всю длину, уткнувшись носом в кисточку, посапывая так громко, что шторы колыхались.

Средний Мур спал рядом. Он обнял свой хвост — как будто это была любимая игрушка — и во сне подёргивал ухом. Ему снилось что-то хорошее. Может, рыба. Может, солнце. Может, чай.

Ми-Ми посмотрела на них. На их сонные мордочки. На их тёплые бока. На что-то, что было домом. Чем-то важным. Чем-то, что она любила.

Она спрыгнула с подоконника. Тихо-тихо. Лапки — мягко. Хвост — ровно. Чтобы не разбудить. Чтобы не потревожить. Чтобы дать им поспать. Потому что они ждали. Каждую ночь. Каждый день. Каждый час. Они ждали её. И она вернулась. И они были счастливы.

— Простите, — прошептала она. — Но я нужна. Кому-то. Где-то. Прямо сейчас.

Она подошла к полке.

Там, в банке, между свитками, лежало перо феникса. Золотое. Длинное. Оно всегда было тёплым — но сегодня Ми-Ми чувствовала, что оно горячее. Как будто ждало. Как будто знало. Как будто звало.

Она осторожно вытащила его. Положила на пол. Села рядом.

И — перо засветилось.

Сначала тихо. Тихо-тихо, как уголёк. Потом — ярче. Ярче. Ярче. Золото стало лунным светом. Белым. Серебряным. Оно пульсировало. Как сердце. Как луна. Как что-то, что жило.

Ми-Ми ахнула.

— Ты зовёшь меня? — прошептала она.

Перо дрогнуло. Как будто ответило. Как будто сказало: «Да. Пора».

И в этот момент — что-то произошло.

Свет от пера вытянулся. Стал лучом. Тонким. Серебряным. Он протянулся через комнату — к окну. К луне. К небу. Как будто мост. Как будто путь. Как будто зов.

Ми-Ми посмотрела на луч. На его свет. На его тепло. И — поняла.

— Я должна идти, — сказала она. — Кто-то зовёт. Кто-то ждёт. Кто-то нуждается.

Она обернулась. Посмотрела на братьев. На их сонные мордочки. На их тёплые бока. На что-то, что было домом. Чем-то важным.

— Простите, — прошептала она. — Я вернусь. Я всегда возвращаюсь.

Она посмотрела на чайную пылинку на лапке. На лунный камень — тот самый, который дала мама. На серое перо — которое оставил Шэдоу. На что-то, что было памятью. Чем-то важным. Чем-то, что она несла с собой.

— Я помню, — сказала она. — Я всегда помню.

И — шагнула в луч.

Свет залил всё. Белый. Серебряный. Золотой. Ми-Ми зажмурилась. Почувствовала, как что-то тянет её. Вверх. В сторону. Во все стороны сразу. Как тогда. В библиотеке. Когда она чихнула. Когда она упала в рыбу. Когда она начала.

— А-а-а! — крикнула Ми-Ми. — Опять!

Никто не отвечал. Только свет. Только луна. Только время.

Вокруг неё мелькали картинки. Дворцы. Пагоды. Реки. Люди. Коты. Чайники. Свитки. Иероглифы. Всё это проносилось мимо — быстро-быстро, как во сне. Как тогда. Как всегда. Как что-то, что было больше, чем просто время.

Она видела Ли. На крыше пагоды. Он смотрел на луну. И улыбался. Как будто знал. Как будто ждал. Как будто верил.

Она видела Шэдоу. В бамбуковой роще. Он смотрел на небо. И улыбался. Как будто помнил. Как будто любил. Как будто был.

Она видела маму. На луне. Она смотрела вниз. И улыбалась. Как будто гордилась. Как будто ждала. Как будто любила.

Ми-Ми улыбнулась. И — полетела дальше.

А потом — бах! — и Ми-Ми упала.

Упала куда-то мягко. Куда-то тепло. Куда-то… цветочно.

Она открыла глаза.

Ми-Ми села. Посмотрела на лапки. Пятнышки были белыми. Всё ещё белыми. Но одно — на левой передней — стало серебристым. Как луна. Как свет. Как что-то, что было живым.

— Ой, — сказала Ми-Ми.

Она посмотрела вокруг. Сад был странный. Не такой, как в Запретном городе. Другой. Древний. Тихий. Как будто забытый. Как будто ждал. Как будто помнил.

Цветы были высокие. Яркие. Они пахли — чем-то сладким. Чем-то знакомым. Чем-то древним. Деревья были старые. Мудрые. Они шептали — тихо-тихо. Как свитки в библиотеке. Как ветер в поле. Как что-то, что помнило.

А в центре сада — храм. Маленький. Каменный. С круглой крышей. С дверью. С чем-то, что светилось внутри. Чем-то важным. Чем-то живым.

Ми-Ми встала. Отряхнулась. Посмотрела на храм. Потом на луну. Потом снова на храм.

— Кажется, — сказала она. — Кажется, я опять в приключении.

Она сделала шаг вперёд. Потом ещё. Потом ещё.

И в этот момент — из храма — вышла кошка.

Серебристая. Большая. С глазами, как зелёный нефрит. С шерстью, как лунный свет. С улыбкой — тёплой, древней, знакомой. Она посмотрела на Ми-Ми. Долго. Внимательно. И — улыбнулась.

— Наконец-то, — сказала она. — Я ждала тебя, Ми-Ми.

Ми-Ми замерла.

— Ты… — сказала она. — Ты кто?

Кошка посмотрела на неё. И в её глазах — зелёных, глубоких, древних — отразилась луна.

— Я — Юэ, — сказала она. — Хранительница луны. И… — она помолчала. — Твоя мама.

Ми-Ми смотрела на неё. На её глаза. На её шерсть. На её улыбку — тёплую, древнюю, знакомую. И — почувствовала. Что-то. Внутри. Как будто что-то встало на место. Как будто что-то засветилось. Как будто дом — это здесь.

— Мама? — прошептала она. — Но… но у меня нет мамы. У меня есть братья. Большой Мур. Средний Мур. И… и всё. Я думала, мама — это… это что-то, что было давно. Что-то, что я не помню.

— Ты не помнишь, — сказала Юэ. — Потому что магия времени забирает воспоминания. Каждое путешествие — цена. Ты заплатила. Ты забыла. Но я — помню. Я помню всё.

Она подошла. Села рядом. Близко-близко. Так, как садятся только мамы. Как садятся те, кто ждал.

— Ты была совсем крошечной, — сказала Юэ. — Ты родилась здесь. В этом саду. Под этой луной. Ты и твой брат.

— Брат? — Ми-Ми посмотрела на неё. — Какой брат?

Юэ помолчала. Потом сказала тихо:

— Шэдоу.

Ми-Ми замерла. Где-то — глубоко-глубоко — что-то дрогнуло. Что-то вспомнилось. Что-то заболело.

— Шэдоу, — повторила она. — Это… это имя. Я его знаю. Откуда я его знаю?

— Ты не знаешь, — сказала Юэ. — Но ты чувствуешь. Где-то глубоко. Там, где память. Там, где кровь. Там, где дом.

Ми-Ми посмотрела на свои лапки. На белые пятнышки. На серебристое — на левой передней. И вдруг — вспомнила. Не словами. Не картинками. А чувством. Как будто что-то тёплое. Что-то маленькое. Что-то, что было рядом. Давно. Очень давно.

— Он… — прошептала Ми-Ми. — Он был со мной? В детстве?

— Да, — сказала Юэ. — Вы родились вместе. В один час. Под одной луной. Вы играли вместе. Спали вместе. Ели вместе. А потом…

— Что потом? — Ми-Ми подалась вперёд. — Что случилось?

Юэ закрыла глаза. На мгновение. Как будто что-то болело. Как будто что-то жгло.

— Потом пришли люди, — сказала она. — Они забрали вас. Обоих. Тебя — во дворец. Его — в богатый дом. Вы были маленькие. Вы не понимали. Вы просто потерялись. Друг для друга. Навсегда.

Ми-Ми молчала. Внутри что-то сжималось. Что-то болело. Что-то, что было больше, чем просто чувство.

— Но почему? — спросила она. — Почему нас забрали?

— Потому что вы — особенные, — сказала Юэ. — Потому что вы — хранители. Люди не знали. Люди не понимали. Они просто видели золотых кошек. И хотели их иметь. Как вещь. Как украшение. Как что-то, что можно запереть.

Она посмотрела на Ми-Ми. Долго. Потом сказала:

— Я искала вас. Много лет. Я не могла спуститься. Луна не отпускает. Но я видела. Я видела, как ты растёшь. Как ты скучаешь. Как ты ищешь приключения. Как ты находишь свиток. Как ты уходишь. Как ты возвращаешься. Я видела всё.

— И ты не пришла? — спросила Ми-Ми. Голос у неё дрожал. — Ты видела, как я одна? Как я плачу? Как я боюсь? И не пришла?

— Не могла, — сказала Юэ. — Луна не отпускает. Но теперь… — она посмотрела на небо. — Теперь нефрит в опасности. И я позвала тебя. Потому что только ты можешь помочь. Только ты — хранительница. Только ты — мост.

Ми-Ми посмотрела на неё. На её глаза. На её шерсть. На её улыбку — тёплую, но грустную. И вдруг — слёзы. Горячие. Быстрые. Как чай. Как пар. Как что-то, что идёт изнутри.

— Я не хочу быть мостом, — прошептала она. — Я хочу быть кошкой. Обычной. С мамой. С братом. С домом.

Юэ обняла её. Лапками. Крепко-крепко. Как обнимают только мамы. Как обнимают те, кто ждал.

— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, милая. Но иногда — мы не выбираем. Иногда — выбирают нас. И тогда — мы идём. Потому что должны. Потому что можем. Потому что кто-то должен.

Ми-Ми прижалась к ней. Закрыла глаза. И — почувствовала. Тепло. Древнее. Как луна. Как нефрит. Как что-то, что было всегда.

— Мама, — прошептала она.

— Что?

— А Шэдоу… он знает?

Юэ помолчала. Потом сказала:

— Он знает больше, чем ты. Он помнит. Он всё помнит. И он… — она замялась. — Он злится. На людей. На мир. На меня. На тебя.

— На меня? — Ми-Ми отстранилась. — Почему на меня?

— Потому что ты ушла, — сказала Юэ. — В хорошую жизнь. Во дворец. На шёлк. А он остался. В холодном доме. С хозяевами, которые не любили. Он ждал тебя. Он думал — ты вернёшься. Но ты не вернулась. Ты забыла.

Ми-Ми смотрела на неё. И — вспомнила. Ту самую ночь. В библиотеке. Перо Шэдоу. На подоконнике. Серое. Тёплое. Живое. Он оставил его. Он ждал. Он был рядом. Всё время.

— Я найду его, — сказала Ми-Ми. — Я найду Шэдоу. Я скажу ему…

— Что? — спросила Юэ.

— Что я помню, — сказала Ми-Ми. — Что я всегда помнила. Просто не знала. Что память — это не слова. Это чувство. И оно — есть. Оно всегда было.

Юэ посмотрела на неё. Долго. Потом улыбнулась. Тепло. По-настоящему.

— Ты выросла, — сказала она. — Ты стала хранительницей. Настоящей. Я горжусь тобой.

Ми-Ми посмотрела на неё. И — снова — слёзы. Но не грустные. Хорошие.

— Мама, — сказала она.

— Что?

— А что с нефритом? Почему он в опасности?

Юэ встала. Посмотрела на храм. На его круглую крышу. На его дверь. На что-то, что светилось внутри.

— Нефрит украли, — сказала она. — Сегодня. Ночью. Пока я смотрела на тебя. Пока ждала. Кто-то пришёл. Кто-то знал. Кто-то взял его. И теперь — луна гаснет.

Ми-Ми посмотрела на небо. Луна — та самая, огромная, круглая — меркла. Медленно. Тихо. Как будто кто-то забирал её свет.

— Ой, — сказала Ми-Ми.

— Ага, — сказала Юэ. — Ой. И если мы не вернём нефрит — луна погаснет. Совсем. Навсегда. И тогда — память исчезнет. Вся. Везде. У всех. У людей. У кошек. У мира.

Ми-Ми встала. Пятнышки её были серебристыми. Ярко-серебристыми. Как луна. Как что-то, что было больше, чем просто кошка.

— Тогда идём, — сказала она. — Найдём. Вернём.

Юэ посмотрела на неё. И — улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она. — Но сначала — тебе нужно кое-кого встретить.

— Кого? — спросила Ми-Ми.

Юэ посмотрела на храм. На дверь. И сказала:

— Вэй. Мальчик-поэт. Он знает, кто украл нефрит. И он боится. Он не хочет говорить. Но ты — уговоришь. Потому что ты — хранительница. Потому что ты — мост. Потому что ты — я.

Ми-Ми посмотрела на храм. Потом на луну. Потом снова на маму.

— Идём, — сказала она.

И они пошли. Вдвоём. Мама и дочь. Под гаснущей луной. К храму. К мальчику. К приключению.

А где-то — далеко-далеко — в темноте — кто-то смотрел. Кто-то ждал. Кто-то украл нефрит.

И этот кто-то — улыбался.

Вопрос-почемучка:

Как ты думаешь, почему перо феникса засветилось именно в полнолуние? Что значит «быть нужной» — и почему это важно? А как ты думаешь, кто такая Юэ — и почему она назвала себя мамой Ми-Ми?

Глава 3. Город поэтов

Утро началось с дождя.

Не сильного. Не злого. А мягкого. Тёплого. Как будто небо решило умыть землю. Или — как будто кто-то плакал. Тихо-тихо. Но не от горя. А от чего-то другого. Чем-то светлым. Чем-то важным.

Ми-Ми проснулась в храме. На циновке. Рядом — Юэ. Она спала. Тихо. Спокойно. Как будто ничего не случилось. Как будто луна не гасла. Как будто нефрит не украли. Как будто мир — не на краю.

Ми-Ми посмотрела на неё. Долго. На её серебристую шерсть. На её зелёные глаза — закрытые. На её улыбку — даже во сне. И вдруг — поняла. Она видела эту улыбку. Раньше. Давно. В детстве. Когда была маленькой. Когда всё было хорошо.

— Мама, — прошептала Ми-Ми. Просто чтобы попробовать. Просто чтобы услышать.

Юэ не проснулась. Но улыбнулась — чуть-чуть. Как будто услышала.

Ми-Ми встала. Тихо-тихо. Чтобы не разбудить. Подошла к двери. Посмотрела наружу.

Дождь шёл. Мягкий. Серебряный. Как лунный свет. Как слёзы. Как что-то, что было больше, чем просто вода.

А за дождём — город.

Город был другой.

Не такой, как рынок возле лавки Ли. Не такой, как Запретный город. А древний. Тихий. Красивый. Как будто кто-то нарисовал его кистью. Как будто кто-то мечтал о нём. Как будто кто-то помнил его. Давно. Очень давно.

Улицы были узкие. Мощёные. С домами, у которых крыши загибались вверх — как у пагод. Над дверями висели фонарики. Красные. Жёлтые. Синие. Они качались на ветру. И светились — даже днём. Даже в дождь. Как будто ждали. Как будто звали. Как будто помнили.

Люди ходили по улицам. Но не спешили. Не кричали. Не торговались. Они говорили. Медленно. Красиво. Как будто пели. Как будто каждое слово — было стихом. Как будто каждый шаг — был строкой. Как будто каждый вздох — был памятью.

Ми-Ми вышла из храма. Под дождь. Под серебро. И — замерла.

Потому что город был живой. Не как рынок. Не как дворец. А по-другому. Как будто всё — было стихом. Как будто всё — было песней. Как будто всё — было памятью.

На стенах — иероглифы. Много. Красивых. Живых. Они вились, как река. Как что-то, что было больше, чем просто слова. Они светились — тихо-тихо. Как будто дышали. Как будто пели. Как будто жили.

Ми-Ми подошла к стене. Посмотрела на иероглифы. И — поняла. Не глазами. Не умом. А сердцем. Это были стихи. Стихи о луне. О любви. О памяти. О доме.

— Красиво, — прошептала Ми-Ми.

— Да, — сказала Юэ. Она вышла за ней. Тихо. Неслышно. Как луна. — Это Чанъань. Столица Тан. Город поэтов.

— Поэтов?

— Да, — сказала Юэ. — Здесь живут те, кто умеет слышать. Слова. Ветер. Луну. Память. Они записывают. Они хранят. Они — как мы. Только люди.

Ми-Ми посмотрела на неё. Потом на город. Потом снова на неё.

— Мама, — сказала она.

— Что?

— А Вэй… он здесь?

— Да, — сказала Юэ. — Он здесь. Он живёт на улице Поэтов. В маленьком доме. С окнами на реку.

— А почему он боится?

Юэ помолчала. Потом сказала:

— Потому что он видел. Того, кто украл нефрит. Он видел его лицо. И теперь — боится. Не за себя. За других. Потому что тот, кто украл — опасен. Очень.

— Кто он?

— Не знаю, — сказала Юэ. — Но он знает нас. Он знает про нефрит. Про луну. Про хранителей. Он ждал. Долго. И теперь — действует.

Ми-Ми посмотрела на луну. Она всё ещё меркла. Медленно. Тихо. Как будто кто-то забирал её свет. Каплю за каплей. Как будто кто-то пил её. Как будто кто-то жил ею.

— Идём, — сказала Ми-Ми. — Найдём Вэя.

Улица Поэтов была узкая.

Такая узкая, что два человека не могли разойтись. Дома стояли близко-близко. Как будто шептались. Как будто делились чем-то. Чем-то важным. Чем-то своим.

Ми-Ми остановилась. Посмотрела на них. И — поняла. Не глазами. Не умом. А сердцем. Это были стихи. Стихи о луне. О любви. О памяти. О доме.

— Они пишут на стенах? — спросила Ми-Ми.

— Да, — сказала Юэ. — Здесь все пишут. На стенах. На камнях. На воде. На памяти. Потому что слова — это жизнь. А жизнь — это стих.

Ми-Ми кивнула. И пошла дальше.

Дом Вэя был в самом конце улицы. Маленький. Старый. С окнами на реку. С дверью, которая скрипела. С чем-то, что было внутри. Чем-то тихим. Чем-то важным. Чем-то его.

Ми-Ми остановилась. Посмотрела на дверь. Потом на маму.

— Он там? — спросила она.

— Да, — сказала Юэ. — Но он не выйдет. Он боится. Ты должна войти сама.

— Сама?

— Да, — сказала Юэ. — Я подожду здесь. Это твоё. Ты — хранительница. Ты — мост. Ты — должна.

Ми-Ми посмотрела на дверь. На скрипучую. На старую. На что-то, что было за ней. Чем-то важным. Чем-то его.

И — вошла.

Внутри было темно.

Только одна свеча. На столе. Кривая. Почти догоревшая. Вокруг — свитки. Много. Везде. На полках. На полу. На стенах. И — тишина. Такая, что было слышно, как капает вода. Как дышит дом. Как ждёт кто-то.

Ми-Ми огляделась. И — увидела.

В углу. На циновке. Сидел мальчик. Маленький. Лет десяти. Худой. Бледный. С глазами, которые смотрели в пол. С руками, которые дрожали. С чем-то, что было внутри. Чем-то сломанным. Чем-то важным.

— Вэй? — позвала Ми-Ми.

Мальчик вздрогнул. Поднял голову. Посмотрел на неё. Глаза у него были красные. От слёз. От страха. От чего-то, что было больше, чем просто испуг. Чем-то древним. Чем-то его.

— Ты… — прошептал он. — Ты кто?

— Ми-Ми, — сказала она. — Я — кошка. Я — хранительница. Я — пришла помочь.

Вэй посмотрел на неё. Долго. Потом — отвернулся. К стене. Как будто не хотел видеть. Как будто боялся. Как будто ждал.

— Не надо, — сказал он. — Не помогай. Уходи. Я не скажу. Я ничего не скажу.

— Почему? — спросила Ми-Ми.

— Потому что он убьёт меня, — сказал Вэй. — Он сказал. Если я расскажу — он убьёт. Меня. И маму. И всех. Он может. Я видел. Я видел его глаза.

Ми-Ми подошла. Села рядом. Близко-близко. Так, как садятся друзья. Так, как садятся те, кто не уйдёт.

— Я не уйду, — сказала она. — Я останусь. Я всегда остаюсь.

Вэй посмотрел на неё. На её пятнышки. На её глаза. На её улыбку — тёплую, но грустную. На что-то, что было больше, чем просто кошка. Чем-то важным. Чем-то его.

— Почему? — спросил он. — Ты меня не знаешь. Я тебе никто. Зачем?

— Потому что ты боишься, — сказала Ми-Ми. — А когда кто-то боится — ему нужен кто-то рядом. Не чтобы спасти. А чтобы быть. Просто быть.

Вэй молчал. Долго. Очень долго.

Потом — заплакал. Тихо-тихо. Как плачут те, кто держал слишком долго. Кто не мог больше. Кто ждал.

— Он… — сказал Вэй сквозь слёзы. — Он был… как тень. Чёрный. С алыми пятнами. С глазами, как угли. Он… он знал про нефрит. Он знал, где он лежит. Он знал, как войти. Он… он ждал.

Ми-Ми замерла.

— Чёрный? — переспросила она. — С алыми пятнами?

— Да, — сказал Вэй. — А что?

Ми-Ми посмотрела на него. Потом на свои лапки. На белые пятнышки. На серебристое — на левой передней. На что-то, что было внутри. Чем-то тёплым. Чем-то важным. Чем-то, что болело.

И — поняла.

— Шэдоу, — прошептала она. — Это Шэдоу.

Вэй посмотрел на неё. На её глаза. На её пятнышки. На что-то, что было внутри. Чем-то важным. Чем-то его.

— Ты его знаешь? — спросил он.

— Да, — сказала Ми-Ми. — Это мой брат.

Вэй замер. Глаза у него стали круглые. Как будто что-то сломалось. Как будто что-то встало на место. Как будто что-то засветилось.

— Брат? — прошептал он. — Но он… он злой. Он страшный. Он…

— Он потерялся, — сказала Ми-Ми. — Он ждал. Он боялся. Он злился. Но он не злой. Он — брат. Он — сын. Он — хранитель. Просто он забыл. Просто он не знал. Просто он не верил.

Вэй смотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — сказала Ми-Ми. — Я всегда так думаю. Про него. Про всех. Про мир.

Вэй молчал. Потом — улыбнулся. Слабо. Но по-настоящему. Как будто что-то отпустил. Как будто что-то принял. Как будто что-то вернул.

— Тогда… — сказал он. — Тогда я проведу тебя. Я знаю дорогу. Я знаю, где он. Я видел.

— Ты боишься, — сказала Ми-Ми.

— Да, — сказал Вэй. — Очень. Но… — он посмотрел на неё. — Ты сказала, что будешь рядом. Ты обещала.

Ми-Ми улыбнулась. Тепло. По-настоящему.

— Обещала, — сказала она. — Идём.

Они вышли из дома. Под дождь. Под серебро. Под что-то, что было больше, чем просто вода. Чем-то важным. Чем-то их.

Юэ ждала у двери. Она посмотрела на Ми-Ми. На Вэя. И — кивнула. Без слов. Просто кивнула. Как будто знала. Как будто ждала. Как будто верила.

— Мама, — сказала Ми-Ми. — Мы идём в бамбуковую рощу. К Шэдоу.

— Знаю, — сказала Юэ.

— Ты… ты не пойдёшь?

— Нет, — сказала Юэ. — Это ваше. Твоё и его. Я не могу. Луна не отпускает. Но я буду смотреть. Всегда. Как смотрела. Как буду смотреть. Ты — не одна. Никогда.

Ми-Ми посмотрела на неё. На её глаза. На её улыбку. На её шерсть — серебристую, как луна. И — кивнула.

— Я вернусь, — сказала она.

— Знаю, — сказала Юэ. — Ты всегда возвращаешься.

Дорога шла через город.

Чанъань утром был другим. Не ночным. Не тайным. А живым. Люди шли по улицам. Говорили. Смеялись. Писали на стенах. Читали вслух. Как будто пели. Как будто жили. Как будто помнили.

Ми-Ми шла рядом с Вэем. Смотрела. Слушала. И — чувствовала. Что-то. Тёплое. Знакомое. Как будто она уже была здесь. Давно. Очень давно. Как будто этот город — помнил её. Как будто этот город — ждал её. Как будто этот город — знал её.

— Вэй, — сказала Ми-Ми.

— Что?

— А почему ты боишься читать?

Вэй замолчал. Остановился. Посмотрел в землю.

— Потому что… — сказал он. — Потому что когда я читаю — все смотрят. А я не хочу, чтобы смотрели. Я хочу… я хочу спрятаться.

— Почему?

— Потому что я боюсь, что не понравится. Что скажут: «Плохо». Что засмеются. Что…

Он замолчал. Ми-Ми посмотрела на него. На его руки. На его глаза. На что-то, что было внутри. Чем-то сломанным. Чем-то важным.

— А ты хочешь читать? — спросила она.

— Хочу, — прошептал Вэй. — Очень. У меня есть стихи. Много. Я пишу их ночью. Когда никто не видит. Но… я не могу. Не смею.

Ми-Ми подумала. Потом сказала:

— А ты прочитай мне. Только мне. Никто не смотрит. Никто не смеётся. Только я. И я не умею смеяться над стихами. Потому что я — кошка. А кошки слушают сердцем.

Вэй посмотрел на неё. Долго. Потом — улыбнулся. Впервые. Слабо. Но по-настоящему.

— Хорошо, — сказал он. — Я прочитаю. Потом. Когда вернёмся.

— Обещаешь? — спросила Ми-Ми.

— Обещаю, — сказал Вэй.

И они пошли дальше. Через город. К реке. К бамбуковой роще. К Шэдоу. К чему-то, что было больше, чем просто тьма. Чем-то важным. Чем-то их.

А где-то — далеко-далеко — в темноте — кто-то смотрел. Кто-то ждал. Кто-то улыбался.

И этот кто-то — знал. Что они идут. Что они близко. Что скоро — встреча.

Вопрос-почемучка:

Как ты думаешь, почему Вэй боится говорить о том, кого он видел? Что помогает человеку перестать бояться — как Ми-Ми помогла Вэю? А ты когда-нибудь боялся сделать что-то, что очень хотел?

Глава 4. Мальчик, который боится читать

Они шли через город.

Дождь почти закончился. Осталась только мелкая морось — как дыхание неба. Она оседала на волосах, на шерсти, на черепичных крышах. И делала всё вокруг чуть-чуть размытым. Как будто мир был нарисован акварелью. Как будто кто-то мечтал о нём. Как будто кто-то помнил его.

Вэй шёл впереди. Он знал дорогу. Каждый поворот. Каждый переулок. Каждый камень. Он вырос здесь. Он жил здесь. Но — Ми-Ми видела — он не смотрел по сторонам. Он смотрел в землю. Как будто боялся увидеть что-то. Или вспомнить.

Ми-Ми шла рядом. Она не торопила его. Не задавала вопросов. Она просто была. Потому что знала: иногда — это важнее слов. Иногда — просто быть рядом — уже помощь.

— Вэй, — сказала она наконец.

— Что? — он не поднял головы.

— Ты боишься идти?

Он помолчал. Потом кивнул.

— Да.

— Почему?

— Потому что там — он, — сказал Вэй. — Шэдоу. Тот, кто украл нефрит. Тот, кто знает, что я видел. Тот, кто ждёт.

— Он не ждёт, чтобы hurt тебя, — сказала Ми-Ми. — Он ждёт, чтобы поговорить. Со мной.

Вэй посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он — мой брат, — сказала Ми-Ми. — И потому что я чувствую. Он не злой. Он потерялся. Он боится. Так же, как ты. Так же, как я. Так же, как все.

Вэй молчал. Потом — остановился. Прямо посреди улицы. Люди обходили их. Смотрели. Но не говорили ничего. Потому что здесь, в Чанъане, к странностям привыкли. К кошкам, которые говорят. К мальчикам, которые боятся. К чему угодно.

— Ми-Ми, — сказал Вэй.

— Что?

— Я не боюсь Шэдоу.

Ми-Ми посмотрела на него. Внимательно. Долго.

— Тогда чего ты боишься? — спросила она.

Вэй опустил голову. Ещё ниже. Так, что подбородок коснулся груди. И — заговорил. Тихо. Медленно. Как будто каждое слово было тяжёлым.

— Я боюсь, что я — никто, — сказал он. — Что мои стихи — плохие. Что никто не будет их читать. Что я не нужен. Никому. Никогда.

Ми-Ми молчала. Она знала это чувство. Очень хорошо. Она сама его испытывала. Когда была маленькой. Когда думала, что она — не такая, как братья. Когда думала, что она — недостаточно. Когда думала, что она — не хранительница. Просто кошка. С пятнышками. С мечтами. С страхом.

— Вэй, — сказала она. — А ты знаешь, что я тоже боялась?

Он поднял голову. Посмотрел на неё.

— Ты? — сказал он. — Ты — хранительница. Ты — смелая. Ты всё можешь.

— Нет, — сказала Ми-Ми. — Я не всё могу. Я боялась. Очень. Когда я упала в рыбу — я плакала. Когда я была в тупике — я плакала. Когда я думала, что не вернусь домой — я плакала. Каждый раз. Каждую ночь. Каждый вздох.

Вэй смотрел на неё. Глаза у него были круглые. Как будто он не верил. Как будто он не мог поверить. Как будто он хотел поверить.

— Но ты справилась, — сказал он. — Ты прошла. Ты вернулась.

— Да, — сказала Ми-Ми. — Справилась. Прошла. Вернулась. Но не потому, что я была смелой. А потому, что я боялась. И шла. Бояться — это нормально. Это человечно. Это живое. Главное — не останавливаться. Главное — идти. Даже когда страшно. Особенно когда страшно.

Вэй молчал. Долго. Очень долго. Потом — улыбнулся. Слабо. Но по-настоящему.

— Ты правда так думаешь? — спросил он.

— Правда, — сказала Ми-Ми. — Я всегда так думаю. Про тебя. Про Шэдоу. Про всех. Про мир.

Вэй посмотрел на неё. На её пятнышки. На её глаза. На её улыбку — тёплую, но грустную. И — кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Я пойду. Но… — он замялся. — Можно я кое-что сделаю? Перед тем, как мы пойдём?

— Что? — спросила Ми-Ми.

Вэй полез за пазуху. Достал свиток. Маленький. Свёрнутый. Перевязанный красной нитью. Такой же, как у Ли. Такой же, как у Ми-Ми. Такой же, как память.

— Я написал это ночью, — сказал он. — Когда не мог уснуть. Когда думал о тебе. О том, что ты пришла. О том, что ты не ушла. О том, что ты веришь в меня.

Он развернул свиток. Посмотрел на него. Долго. Потом — закрыл глаза. И — начал.

«Маленькая кошка, Золотая, как луна. Ты пришла из тьмы, Чтобы светить.

Я — мальчик, который боится. Я — мальчик, который молчит. Но ты сказала: «Иди». И я — иду.

Я не знаю, что будет. Я не знаю, смогу ли. Но я знаю одно: Ты — рядом.

И этого достаточно. И этого хватит. Потому что память — это река. А река — не кончается.

Я — не тень. Я — не страх. Я — не боль. Я — свет.

Я — поэт. Я — мальчик. Я — тот, Кто идёт.

И я — говорю.»

Он замолчал. Открыл глаза. Посмотрел на Ми-Ми. На её слёзы. На её улыбку. На что-то, что было внутри. Чем-то тёплым. Чем-то важным.

— Вот, — сказал он. — Это… это всё.

Ми-Ми смотрела на него. Долго. Потом — улыбнулась. Тепло. По-настоящему.

— Вэй, — сказала она. — Это красиво.

— Правда? — прошептал он.

— Правда, — сказала Ми-Ми. — И знаешь что?

— Что?

— Ты не боишься, — сказала Ми-Ми. — Ты просто боялся. А теперь — читаешь. И не умер. И не засмеялись. И не исчез. Ты — жив. Ты — здесь. Ты — поэт.

Вэй посмотрел на неё. И — заплакал. Тихо-тихо. Как плачут те, кто держал слишком долго. Кто не мог больше. Кто ждал.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, Ми-Ми.

— Не за что, — сказала Ми-Ми. — Друзья не благодарят. Друзья просто помнят.

Они пошли дальше.

Улица Поэтов закончилась. Начались поля. Потом — река. Та самая. Широкая. Тёмная. Тихая. Она лежала впереди. Как что-то, что ждало. Как что-то, что помнило. Как что-то, что знало.

— За рекой — бамбуковая роща, — сказал Вэй. — Там он. Шэдоу.

Ми-Ми посмотрела на реку. На её воду. На её глубину. На что-то, что было там. Чем-то тёмным. Чем-то важным. Чем-то его.

— Тогда идём, — сказала она. — Вброд.

— Вброд? — Вэй посмотрел на неё. — Но здесь глубоко.

— Я умею плавать, — сказала Ми-Ми. — А ты?

Вэй помолчал. Потом сказал:

— Я не умею. Но… — он посмотрел на неё. — Я пойду с тобой. Если ты будешь рядом.

Ми-Ми улыбнулась. Тепло. По-настоящему.

— Буду, — сказала она. — Всегда.

И они шагнули в воду. Вдвоём. Кошка и мальчик. Под луной. Под звёздами. К чему-то, что было больше, чем просто тьма. Чем-то важным. Чем-то их.

Вопрос-почемучка:

Как ты думаешь, почему Вэй боялся читать свои стихи? Что помогает человеку перестать бояться — как Ми-Ми помогла Вэю? А ты когда-нибудь боялся сделать что-то, что очень хотел?

Глава 5. Кошка-хранительница Луны

Ми-Ми стояла у входа в храм. Юэ — рядом. Серебристая. Спокойная. Но что-то в ней было не так. Что-то, что Ми-Ми заметила только сейчас. Её шерсть — обычно яркая, как лунный свет — казалась бледнее. Как будто кто-то забрал часть её сияния. Как будто что-то уходило.

— Мама, — сказала Ми-Ми. — Что с тобой?

Юэ посмотрела на неё. Долго. Потом — улыбнулась. Но улыбка была грустной. Как будто она знала что-то, чего не знала Ми-Ми.

— Я таю, — сказала она. — Медленно. Пока нефрит у него — я таю. И если ты не вернёшь его — я исчезну. Совсем. Навсегда.

Ми-Ми замерла. Внутри что-то сжалось. Что-то болело. Что-то, что было больше, чем просто страх.

— Нет, — сказала она. — Нет. Я не позволю. Я верну. Я обязательно верну.

— Знаю, — сказала Юэ. — Поэтому я здесь. Я хочу рассказать тебе. Всё. Про нефрит. Про луну. Про нас.

Она подняла лапку. И — Ми-Ми увидела. Лапка была прозрачной. Не совсем. Но — просвечивала. Как будто кто-то стёр её края. Как будто что-то исчезало.

— Мама, — прошептала Ми-Ми. — Твоя лапка…

— Да, — сказала Юэ. — Я таю. С самого утра. С тех пор, как нефрит украли. С тех пор, как луна начала гаснуть. Я чувствую, как что-то уходит. Как что-то исчезает. Как что-то забывается.

Ми-Ми протянула лапку. Коснулась маминой. И — почувствовала. Не тепло. Не шерсть. А пустоту. Как будто она не коснулась ничего. Как будто мама была не здесь. Как будто она была воспоминанием. Сном. Тенью.

— Ой, — сказала Ми-Ми. — Я чувствую тебя. Но не совсем. Как будто ты далеко. Как будто ты уходишь.

— Так и есть, — сказала Юэ. — Я ухожу. Медленно. Но ухожу. И если ты не вернёшь нефрит — я уйду совсем. Навсегда.

Ми-Ми посмотрела на неё. На её глаза. На её улыбку. На что-то, что было внутри. Чем-то тёплым. Чем-то важным. Чем-то, что болело.

— Тогда я верну, — сказала она. — Я верну его. Я спасу тебя. Я спасу всех.

— Знаю, — сказала Юэ. — Поэтому я здесь. Садись. Я расскажу тебе. Всё. Про нефрит. Про луну. Про нас.

Ми-Ми села рядом. Близко-близко. Так, как садятся дочери. Так, как садятся те, кто хочет слушать. Кто хочет знать. Кто хочет помнить.

— Тысячу лет назад, — начала Юэ, — дракон дал первой кошке свиток. Из своей чешуи. Из своего огня. Из своего сердца. Тот, кто сделает три добрых дела — вернётся домой. Тот, кто сделает больше — станет мостом.

Ми-Ми кивнула. Она знала это. Из пролога. Из библиотеки. Из памяти.

— Но дракон дал не только свиток, — сказала Юэ. — Он дал ещё одну вещь. Лунный нефрит. Из своего дыхания. Из моего света. Из памяти всех, кто когда-либо смотрел на луну.

— И что он делает? — спросила Ми-Ми.

— Он хранит, — сказала Юэ. — Хранит сны. Хранит слёзы. Хранит обещания. Всё, что люди и кошки оставляют на луне — живёт в этом камне. И пока камень цел — память цела. Пока память цела — мир цел.

— А если камень не цел? — спросила Ми-Ми.

— Тогда — темнота, — сказала Юэ. — Тогда — забвение. Тогда — всё исчезнет. Люди забудут своих матерей. Кошки забудут своих котят. Луна забудет своё небо. Мир забудет себя.

Ми-Ми посмотрела на свои лапки. На белые пятнышки. На серебристое — на левой передней. И — поняла. Что-то. Внутри. Что-то важное.

— Его украли, — сказала она. Не вопросом. Утверждением.

— Да, — сказала Юэ. — Сегодня. Ночью. Пока я смотрела на тебя. Пока ждала. Кто-то пришёл. Кто-то знал. Кто-то взял его. И теперь — луна гаснет.

Ми-Ми посмотрела на небо. Луна — та самая, огромная, круглая — меркла. Медленно. Тихо. Как будто кто-то забирал её свет. Каплю за каплей. Как будто кто-то пил её. Как будто кто-то жил ею.

— Кто? — спросила Ми-Ми. — Кто украл?

— А Шэдоу? — спросила Ми-Ми. — Он знает?

Юэ помолчала. Потом сказала:

— Шэдоу видел его. Он был там. Ночью. Он видел лицо. И теперь — боится. Не за себя. За других. Потому что тот, кто украл — опасен. Очень.

— Где он? — спросила Ми-Ми. — Шэдоу?

— В бамбуковой роще, — сказала Юэ. — За рекой. В старом храме. Он ждёт. Тебя. Он знает, что ты придёшь. Он чувствует.

— Тогда идём, — сказала она. — Найдём. Вернём.

— Подожди, — сказала Юэ. — Сначала — кое-что. Перед тем, как ты уйдёшь.

Она подняла лапку. Коснулась груди Ми-Ми. И — что-то появилось. Маленькое. Серебристое. Круглое. Как капля. Как луна. Как что-то, что было живым.

— Что это? — спросила Ми-Ми.

— Лунная капля, — сказала Юэ. — Часть меня. Часть луны. Часть памяти. Она поможет тебе. Один раз. Когда будет очень трудно. Когда покажется, что всё — конец. Тогда — коснись её. И — увидишь меня. Я скажу тебе слово. Одно. Но оно спасёт.

Ми-Ми посмотрела на каплю. На её свет. На её тепло. И — почувствовала. Что-то. Внутри. Как будто что-то встало на место. Как будто что-то нашлось.

— Какое слово? — спросила она.

— Не знаю, — сказала Юэ. — Оно придёт. Когда будет нужно. Когда будет трудно. Когда будет страшно. Тогда — придёт. И ты поймёшь.

Ми-Ми кивнула. Она не понимала. Но верила. Потому что это была мама. Потому что это была луна. Потому что это было памятью.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не благодари, — сказала Юэ. — Ты — моя дочь. Ты — хранительница. Ты — луна. Иди. И помни. Где бы ты ни была — я с тобой. Всегда.

Она обняла Ми-Ми. Крепко-крепко. Как обнимают только мамы. Как обнимают те, кто ждал. Кто боялся. Кто любил.

Ми-Ми чувствовала её. Не совсем. Не полностью. Но чувствовала. Тепло. Древнее. Как луна. Как нефрит. Как что-то, что было всегда.

— Я вернусь, — сказала Ми-Ми.

— Знаю, — сказала Юэ. — Ты всегда возвращаешься.

Дорога шла через город. Потом — через поля. Потом — к реке. Та самая. Широкая. Тёмная. Тихая. Она лежала впереди. Как что-то, что ждало. Как что-то, что помнило. Как что-то, что знало.

На берегу — Вэй. Он ждал. Смотрел на воду. На что-то, что было там. Чем-то важным. Чем-то его.

Ми-Ми остановилась. Посмотрела на него. На его худые плечи. На его растрёпанные волосы. На его руки, которые дрожали. И — поняла.

— Ты ждал? — спросила она.

— Да, — сказал Вэй. — С утра. С тех пор, как ты ушла в храм. Я не мог остаться в городе. Я должен был быть рядом. Потому что… — он замялся. — Потому что ты обещала. Что будешь рядом. А я обещал. Что пойду с тобой. И я держу слово.

Ми-Ми посмотрела на него. Долго. Потом — улыбнулась. Тепло. По-настоящему.

— Спасибо, — сказала она. — Ты настоящий друг.

— Ага, — сказал Вэй. — Я стараюсь.

Они стояли на берегу. Вдвоём. Кошка и мальчик. Смотрели на реку. На её воду. На её глубину. На что-то, что было там. Чем-то тёмным. Чем-то важным. Чем-то их.

— Ты боишься? — спросила Ми-Ми.

— Да, — сказал Вэй. — Очень.

— Я тоже, — сказала Ми-Ми.

— Но мы идём?

— Ага, — сказала Ми-Ми. — Идём.

Вопрос-почемучка:

Как ты думаешь, почему нефрит так важен для луны и памяти? Что значит «пока память цела — мир цел»? А если бы ты мог помочь вернуть что-то очень важное — ты бы пошёл, даже если страшно?

Pulsuz fraqment bitdi.