Kitabı oxu: «Дуэль двух сердец»

© Холодова К., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Завершение дилогии «Талисман прошлого» вновь переносит нас в 1812 год – эпоху суровых испытаний и великой любви. Эта история о силе духа и надежде, которая рождается в боли утрат. О хрупкости чувств и отваге сердца, готового любить наперекор всему. Ведь если двум людям суждено быть вместе, они найдут друг друга – даже спустя века.

НАСТЯ, автор книжного блога «Влюбилась в злодея»

* * *

 
В толпе друг друга мы узнали,
Сошлись и разойдёмся вновь.
Была без радостей любовь,
Разлука будет без печали.
 

М. Ю. Лермонтов,

«Договор»

Пролог

– Ну что же, дорогой Михаил Александрович, поведай товарищам, как дела твои в новом назначении? Соскучился, поди, за своим полком? – ласково, словно пытаясь согреть звуками своего хриплого бархатного голоса, расспрашивал Степан Аркадьевич только что прибывшего в полк Михаила Равнина и восторженно разглядывал его новенький синий мундир Гродненского гусарского полка.

– Сердечно благодарен, Степан, за участие! – Мишель положил правую руку в белой перчатке на грудь и учтиво склонил голову. – Назначение моё мне пришлось по душе, но прав ты, истосковался я по вам страсть как… Столько лет плечом к плечу служили. Каждое воспоминание о гвардии отзывается в моём сердце теплом и любовью.

Свечей много не жгли. В полутёмном доме было душно и дымно. Практически каждого гусара лейб-гвардии можно было заметить с трубкой во рту. Бриаровой, глиняной, керамической. Фёдор Фелицин заботливо носился по дому, стараясь всем угодить и всех накормить своей стряпнёй. Полковую кухню офицеры не жаловали, а вот отменные кушанья своего разлюбезного друга ели с превеликим удовольствием. Фёдору было не в тягость: этот юноша всегда без лишней корысти радовался, когда видел, что своими талантами приносит людям пользу. Да и не зря же его няньки всё время таскали юного барина на общую кухню. Жила семья Фелициных небогато, оттого вместо уроков французского юный Феденька познавал уроки жизни.

С полки звеня посыпались котелки, и Фёдор тут же кинулся на звук, неуклюже повернув своё высокое тучное тело. Солома под его ногами весело зашуршала, а громкий топот проводили громогласный свист и добрые смешки.

– Знать, теперь вы на государевой службе… Ну и каково это – под бочком государя императора греться?

Мишель обернулся на раздавшийся из угла голос и заметил развязно лежащего на стоге сена Лесова, посасывающего мундштук и выдыхающего клубы густого синеватого дыма.

– А ты никак завидуешь, Никитка? – встрял между ними Степан Аркадьевич и недовольно замотал седовласой головой.

– Помилуй, Степан! Чему уж тут завидовать? Настоящему гусару всего милее его резвый конь, острая сабля да поле. Свобода – это то, чего вы никогда не найдёте, прислуживая императорским… – Лесов явно хотел сказать что-то очень дерзкое и унизительное, но вовремя поймал себя за язык и лукаво отмахнулся, – господам, на чьих физиономиях больше пудры, чем на лицах барышень в первый их сезон.

– Много ли ты, Лесов, понимаешь в государевой службе? – самодовольно ухмыльнулся Мишель и поправил ментик¹, аккуратно свисавший с левого плеча. – К тому же я, как и вы, остался человеком армейским. Мы с Кульневым неделями обсуждаем порядок формирования эскадронов и зачисление на службу новых офицеров, перепроверяем карты, передаём государю депеши по состоянию полка.

– Всё так, как я и предполагал… ты, Михаил Александрович, совсем штабным сделался.

Мишель не выдержал. В ярости нахмурил чёрные брови и, вскочив с места, выдержанным шагом подошёл к Лесову.

– Вы, милостивый государь, на что-то конкретное намекаете? – проговорил он ровным голосом, глядя на Никиту сверху вниз.

– У Лесова шутки кончились. Все приличные на свои стишки растратил. Не думай о нём худо, Михаил! – вмешался Габаев, завидев, к чему ведёт Мишеля их общий друг.

– Ты всех моих стихов не читал, Сергей. Почём тебе знать, что и для кого я уготовил?

– Не можешь ты по-людски, верно, Лесов? – снова задал вопрос Мишель с вымученной невозмутимостью.

Он стоял гордо, как и полагалось офицеру, – далеко не все имели такую выправку. Он чувствовал своё превосходство над старым другом, и Лесов, очевидно, – тоже, поэтому и пытался его задеть. С приездом Мишеля в полк все то и дело судачили о его должности, о его талантах командира, доблести и везении. Кому теперь было дело до угрюмого, болезненно худого молодого человека? Пусть даже он был лучше его в чём-то, но неуверенность не позволяла ему лишний раз показать себя. Лесов не говорил о своих победах, не хвастал, а лишь слушал… Слушал других и постепенно делался частью круга каждого, с кем сближался.

– А по-людски – это как же? – съязвил Никита, изобразив такую хитрую гримасу, что Мишель, побледнел от гнева и, стиснув зубы, демонстративно сжал кулак, словно приготовившись в следующую секунду ударить товарища.

Лесов это увидел, и, как только ему стало понятно, что Мишель уязвлён, его глаза тут же загорелись весельем, а лицо тронула улыбка. По всем правилам приличия Никита уже давным-давно должен был встать и поравняться с оппонентом, но он так и продолжил лениво лежать на соломе, изредка и нехотя поднимая глаза на нависшего над ним князя.

– Следуя, сердечный друг, законам чести, ты уже должен был… – Не успел закончить свою мысль рассерженный Мишель, как его перебил голос Лесова:

– В этом и есть твоя главная беда, Равнин! Честь, честь, честь… Всё по чести, всё по правилам. А не должно быть в жизни таких правил, что одних людей от других заведомо отличают. Об этом и говорил Бонапарт. Об этом и кричала французская революция. Ты всем нам тут рассказываешь о жизни да службе при государе, где одни люди возносят себя над другими. Думаешь, ты станешь лучше, если всю жизнь вопреки себе будешь следовать законам, которые давным-давно устарели? Которые ограничивают истинную свободу и которые делают тебя рабом перед…

– Так вот что задело тебя, мой друг! – Мишель сделался мягче в голосе, кулак медленно разжался, а синие глаза уже с пониманием глядели на озлобленного юношу.

– Мне всё равно! Если надо будет, я смогу ответить тебе. Чего вряд ли удосужатся другие, те, что ниже тебя. Ниже по положению и чину. Они не смеют даже возразить тебе, что уж говорить о том, чтобы встать против тебя к барьеру. Не-е-т… До такого ты не опустишься!

– Это не так.

– А как же правила? Закон? Устав и предписания? Смог бы ты снизойти до того, чтобы принять вызов пусть не офицера, – лицо юноши озарила победоносная ухмылка, стоило ему нащупать нужные слова кончиком языка, – а от обычного рядового, быть может?

Это была провокация, насмешка. Мишель слишком хорошо понимал, о чём толковал Лесов. Но так же хорошо он понимал закон; тот, что был для него чуть ли не заповедью и перед которым он всецело преклонялся.

– Ты, видимо, хочешь, чтобы я вызвал на дуэль первого дворового мужика, который плохо запряжёт мне лошадь? – От невообразимости ультиматума товарища Мишель разразился смехом.

– Зачем же сразу мужика? Ты его слишком быстро прибьёшь. Какой-нибудь неопытный юнкер, желающий всадить пулю в твою грудь, вполне сойдёт.

– Белены объелся, Никита? Чего сдуру говоришь-то? Не дело юнкеру с офицером тягаться! – вспыхнул Степан Аркадьевич, не в силах более оставаться в стороне.

– Пускай, Степан. – Мишель не сводил с Лесова глаз, изучая его и словно пытаясь самому себе объяснить, какая муха того укусила. Никогда Лесов не делал что-то просто так. – Если подвернётся такой юнкер, даю слово, что предоставлю ему шанс отстоять свою честь в обход всех существующих правил.

Часть 1

Глава 1
Смирение

– Костя, вставай! Живее, живее! – Клэр почувствовала осторожные толчки в плечо и глубже завернулась в колючую солдатскую накидку.

Ночью она проснулась от невыносимого холода, но постеснялась хозяйничать в малознакомом месте. В пузатой печи тусклым оранжевым светом едва заметно мерцал огонёк. Весь дом спал, сопел, похрапывал, и, казалось, никто, кроме Клэр, не ощущал пронизывающего до костей ветра, сочившегося из щелей. Под одежду пробрался клоп. Клэр с ужасом представила что-то огромное и страшное. Она ворочалась в надежде раздавить его, но безуспешно. Мерзкое насекомое скакало и кусало, точно издеваясь над ней. И не встать, не раздеться, чтобы вытряхнуть рубаху и мундир. Так и промучилась до раннего утра.

– Ты всё ещё лежишь?! – прозвучал рядом сердитый голос Степана Аркадьевича.

Девушка вздрогнула и мгновенно очнулась.

– Нет, нет! Я встал. Но, позвольте, зачем же так рано? – Клэр оглянулась и застала всех вокруг спящими.

За окном всё ещё чернела беспроглядная тьма, и только рвение Степана Аркадьевича убедило в том, что дело близится к рассвету. Пока вахмистр, склонив спину дугой в шаге от неё, искал что-то в своих вещах, Клэр старалась выбраться из спутанных одежд.

Уже неделю она не могла как следует искупаться. В соседнем доме располагалась баня, но и та была вечно кем-нибудь занята. И хотя офицеры не мылись в ней каждый день, считая, будто мороз сбивает дурной запах, тем не менее местечко редко когда пустовало. Клэр ощущала себя очень грязной и удивлялась, как прекрасные кавалеры так долго обходились без купания. Когда никого не было в доме, она протирала доступные участки тела мокрой тряпицей.

– Я что-то запамятовала или…

– Запамятовал! – сурово и в то же время заботливо перебил Степан Аркадьевич. – Тебя зовут Константин Ефременко, и ты гусар… Забыл?

– Верно. Прошу меня простить. – Клэр посмотрела на Степана Аркадьевича испуганным взглядом, стыдливо осмотрелась и громко выдохнула, когда поняла, что вокруг всё ещё никого.

Ветер завывал над ухом. Лицо в считаные секунды зарумянилось. Воздух был таким обжигающе холодным, что даже вздохнуть полной грудью не удавалось без боли.

– Так-то.

– Что же мы будем делать таким ранним утром? Солнце ещё не встало, да и этот нечеловеческий холод…

– Я, верно, ошибся или же вы, юнкер, лучший боец в нашем отряде? – пристыдил её вахмистр, задев за живое.

– Так мы будем тренироваться? – Восторженный вопроссорвался с красных обветренных губ.

Названый дядюшка многозначительно кивнул.

Сон как рукой сняло.

– Я дал тебе время привыкнуть… – Гусар вдруг захрипел, закашлял, и Клэр распахнула глаза, испугавшись, что он своим кряхтением перебудит весь отряд. – К обстановке. Теперь же обязан сделать всё, чтобы ты был не хуже сослуживцев.

– Буду бесконечно благодарен.

– А то как же. – Он на ощупь отыскал в темноте скрученную верёвку, перекинул через плечо и замер, словно вспомнив о чём-то важном. Клэр стояла рядом и всё никак не могла спрятать уши под дважды обмотанным вокруг головы шарфом. – За тем домом, – Степан Аркадьевич вскинул руку и указал пальцем куда-то в пустоту, – у конюшни, увидишь топор. Бери его и скорее меня догоняй.

Гусар направился к перелеску, проваливаясь в скрипучий снег до самых колен. Клэр не сразу поняла, что от неё требуется, и некоторое время стояла на месте, наблюдая, как фигура вахмистра растворяется в предрассветных сумерках.

– Так… Топор! – напомнила она сама себе и быстрым шагом направилась во двор.

Месяц всё ещё ярко светил на сизой простыне небосвода, бросая серебряные искры на крыши домов и землю. На востоке только-только стала проявляться тонкая алая нить утренней зари. Клэр шла и вслушивалась в успокаивающий хруст снега под сапогами. На углу шаткой деревянной изгороди блеснула сталь. Клэр высунула из тулупа руку, которую тут же обжёг ледяной ветер. Ладонь коснулась деревянной рукояти, а пальцы впились в неё с такой силой, что тут же побелели. Она взвесила топор в руке и взмахнула им несколько раз, словно рубила дрова.

Запах табака защекотал нос, и она поняла, что рядом кто-то есть.

– Что ты делаешь?..

От неожиданности Клэр дёрнулась, чуть не уронив топор себе на ноги.

– А… Мы со Степаном Аркадьевичем идём в лес… – В темноте она не сразу рассмотрела собеседника и лишь по голосу догадалась, что перед ней Лесов.

– В такую рань? – с холодной вежливостью спросил он.

– Дров совсем не осталось, – отрезала она неуверенно, – печка не топлена, вот и идём.

– Тогда, должно быть, тебя ждут?

Клэр фыркнула, посмотрев в сторону леса.

– Да, верно. Пойду я.

Прислушиваясь к громкому биению сердца, Клэр двинулась к густой полосе деревьев. Высокие синие ели тянулись к небу. Тьма пробуждала необъяснимый трепет в груди. Избушки поселения скрылись за толщей белого покрывала, и лишь фигура Никиты по-прежнему виднелась у дома. С такого расстояния было невозможно рассмотреть, на что направлен его взор, но почему-то Клэр казалось, что ничего хорошего он ей не сулил.

Солнце медленно поднималось, окрашивая сугробы в розовый цвет. По следам Степана Аркадьевича совсем скоро Клэр вышла на небольшую поляну.

– Я уж было решил за тобой возвращаться. Заблудилась, что ли?

– Заговорилась с поручиком.

– Добро. – Лишь минутой позже Клэр осознала, что не уточнила имя поручика, однако Степан Аркадьевич, вероятно, понял, о ком шла речь.

– Он всегда так рано встаёт?

– Никита-то? Да, частенько. – Вахмистр, призадумавшись, покрутил правый кончик седых усов. – Он весьма… интересный молодой человек, сложный человек, как ты могла заметить, но это не делает его плохим. Пусть его характер может сначала отталкивать, но в нём скрыто довольно много добродетелей, которые он, по не ведомым никому причинам, лишний раз не демонстрирует.

– Он кажется грубым и… несчастным.

– Так и есть. Но, когда ты узнаешь его так же хорошо, как и я, то поймёшь, что на самом деле у него очень ранимая натура.

Клэр хмыкнула себе под нос, пряча руку с топором глубже в рукав.

– Что стоишь? Руби!

– Чего рубить?

Степан Аркадьевич закатил глаза и упёрся руками в бока.

– Вот те раз… мороз не велик, да стоять не велит, голуба! Топор тебе на кой?

– Так мы за дровами пришли? – Клэр удивилась тому, как быстро её ложь поручику Лесову превратилась в правду.

– А ты думала за чем?

– Тренироваться, вы же сами так сказали. – Она недовольно поморщилась и с нескрываемым негодованием глянула исподлобья.

– Одно другому мешать не будет.

Они подошли к невысокой сосне и стали осматриваться.

– Ствол лучше валить вправо. Начинай рубить здесь, а я подхвачу.

– Учтите, что я никогда не рубила деревья.

– Что ж, можешь начинать.

Клэр закусила потрескавшиеся губы и крепко сжала топор двумя руками. Первый удар получился неуверенным, и на дереве осталась лишь едва заметная зарубка. Она жалобно оглянулась на Степана Аркадьевича, но он лишь равнодушно пожал плечами. Девушка сделала ещё несколько ударов, однако результат был тот же.

– Вы же видите, что у меня не выходит! Здесь нужна мужская сильная рука. – Клэр злилась от собственного бессилия и хотела, чтобы наставник избавил её от этого позора как можно скорее.

– Постой, голуба… – Степан Аркадьевич залился смехом, эхом разнёсшимся по лесу. – Ты гусар. Ты не можешь быть слабой. И потом, знаешь, как много сил нужно, чтобы врага пополам разрубить? От плеча, скажем, и ниже? Очень много сил нужно! Во время боя, бывало, саблю из руки не выпускали по нескольку часов. Ты пойми, что, прежде чем взять её в руку, нужно окрепнуть. Ты худенькая, тоненькая, и придётся тебе непросто. Но если ты остановишься здесь, в эту минуту, то гусаром тебе никогда не сделаться. Можешь прямо сейчас в город направляться, во дворец к императору нашему. Я не сомневаюсь в том, что ты хорошо фехтуешь. Но убивать… здесь подготовка нужна, в том числе и физическая.

Клэр знала, что он прав. Прав во всём. Надеть гусарский мундир, жить среди гусар, вести себя как они – ещё не значит быть гусаром. До сих пор она им лишь притворялась. Девушка понимающе кивнула, не в силах подобрать слова оправдания.

Степан Аркадьевич глядел на неё без упрёка, с отцовской вовлечённостью, лаской и беспокойством. Могло показаться, что он тоже искал нужные слова. Потому и молчал так же долго.

– Вообрази, что этот корявый, измученный временем ствол – твой враг. Человек, которого ты ненавидишь, – произнёс он наконец спокойным тоном. – Без ненависти убить кого-то просто невозможно. Это чувство не раз выручало меня в бою.

Клэр перевела взгляд с названого дядюшки на дерево и вновь занесла топор. Ещё крепче пальцы впились в деревянную ручку. В голове стали мелькать образы. Лица императора Александра, Франсуа и мадам Бинош. Мишеля, который вопреки всем клятвам снова оставил её одну и которого Клэр в глубине души за это проклинала. Удар был сильный, глухой. Вибрация от соприкосновения металла с деревом прошла по рукояти и передалась в руку. Откололся первый кусок. Клэр продолжила рубить – яростно и часто, забыв о том, что рядом Степан Аркадьевич. К глазам подступили слёзы, а щёки зарделись от холода и злости. Она пыхтела, стонала, но не останавливалась до тех пор, пока ствол, срубленный наполовину, не накренился в сторону.

Силы ушли. Тело обмякло, а рука обессиленно опустилась вниз, выпустив топорище.

Степан Аркадьевич навалился на ствол всем весом, и дерево упало на землю. Клэр глубоко задышала, выпуская тёплые клубы пара. Руки гудели и тряслись, а на ладонях образовались красные мозоли.

– Ты молодец. Неаккуратно, но для первого раза очень хорошо.

– Спасибо!

– Это за что?

– За советы.

Степан Аркадьевич лукаво улыбнулся:

– Теперь надо бы дровишек нарубить.

– Опять рубить?! – возмутилась Клэр, едва успев отдышаться.

– Если ты в силах перетащить этот ствол, не поделив его на части, то вперёд.

– Но я же только… – Одного взгляда Степана Аркадьевича хватило, чтобы Клэр перестала пререкаться и снова принялась за работу.

Из лагеря донёсся медный голос труб. Солнце стояло высоко, когда Клэр со Степаном Аркадьевичем подносили к дому связанные поленья. Усталость валила девушку с ног, тело бросало в жар, а по спине под рубахой стекали капли пота. Она едва чувствовала обмороженные пальцы, которые невозможно было разжать. Верёвка, за которую она тянула брёвна, впилась в нежную кожу кисти и оставила на ней багровый след.

– А что же, Степан Аркадич, не вышло у тебя из привычки раньше петухов вставать? – весело спросил Сергей Габаев, держа меж зубов деревянный прикус трубки.

– Не вышло, Серёжа. Поздно мне от привычек моих открещиваться.

– Так, а племянника своего зачем тянешь? Пускай бы спал малец. Подъём у нас и без того ранний.

– Да глянь на него, щупленький, бледненький. Быстрее сил наберётся.

– Ну-у-у, может, ты и прав. – Ротмистр обратился к Клэр и одобрительно прошёлся по ней взглядом. – Ты, Константин, на дядьку своего обиду не держи. Он дело говорит. Тебе сейчас следует всему учиться заново. В кадетских этих училищах один чёрт всё не к месту. Все мы с этого начинали. Чем сможем – поможем!

– Благодарю вас, ротмистр. А на Степана Аркадьевича я нисколько не сержусь. Напротив, признателен ему вечно.

Габаев широко улыбнулся, прищурил чёрные глаза, так, как это делали настоящие горцы.

– Наконец в этой берлоге станет чем согреться! Ночью, господа, уже не знал, к кому прижаться, – раздался голос Корницкого. Он закинул пару поленьев в печь и поднёс озябшие руки к открытой дверце. – Храни, Бог, наших друзей, которые пожертвовали сном, чтобы принести в эту дыру немного тепла!

– Как же хочется бабу…

Клэр распахнула глаза и медленно повернулась на голос.

– Всем хочется, Саша… А что делать? – с досадой поддержал Корницкий, одёрнув брюки в области паха.

– Вместо того чтобы нежиться меж женских ног, мы должны сидеть тут в лютом холоде да в манеже по сто раз отрабатывать одно и то же.

– Не привозили ли новых книг? – поинтересовался Фёдор Фелицин. Услышав его мягкий голос, Клэр почему-то успокоилась.

– Филя, тебе бы лишь за книжками просиживать! – Выступающий кадык на худой шее Корницкого при смехе задёргался, и теперь Клэр смотрела исключительно на него.

– Так у него ведь невеста имеется. Верно говорю, Фёдор? О чём ему ещё думать, кроме как о книгах?

– Верно, – скромно ответил молодой человек и опустил светлую голову, словно стыдясь этого разговора.

– Хорошенькая? – поинтересовался Корницкий.

– Самая прекрасная и добрая девушка на свете! – заверил его товарищ.

– Ma foi, tu es bien heureux!² Что же, и портрет её имеется?

– Корницкий, твои пошлые расспросы всем наскучили. Уймись. – Вряд ли Лесов хотел оградить друга от напора Корницкого. Скорее всего, ему просто нестерпимо хотелось тишины.

– Протестую! – игриво продолжил Гриша, задрав руку и размахивая указательным пальцем, – Нельзя вот так просто утверждать, что твоя суженая прекрасна, если ты не готов предоставить доказательства.

– Тебе-то на что эти доказательства? – включился в разговор Габаев, по-прежнему не выпуская трубки изо рта.

– Хотя бы для того, чтобы при виде прекрасной невесты нашего Фили я не скомпрометировал её.

Каждый заметил, как Фёдор против воли напрягся и строго посмотрел на Корницкого.

– Ну и трепло же ты, Корницкий! – Не выдержав, вступился Константин Соболев.

– Любезный друг мой, Фёдор, то была шутка! Право, умоляю, не злись на меня, ибо никогда и ничего подобного я не думал о твоей невесте, – поспешил оправдаться штабс-ротмистр. Он на носочках подкрался со спины к Фелицину, положил руки на его крепкие плечи и полушёпотом добавил: – Однако портретик можно было бы и продемонстрировать.

Кривляния Гриши были виртуозны. И чаще всего они забавляли, нежели раздражали. Фёдор смягчился, и все рассмеялись.

Так или иначе любые разговоры заканчивались обсуждением женщин, их природных достоинств и приобретённых с годами недостатков. В самых красочных подробностях мужчины один за другим рассказывали о своих победах в любовных баталиях. Поначалу Клэр молча краснела и прятала раскалённое от стыда лицо. А после, сама того не заметив, уже поддакивала офицерам, постепенно вливаясь в их круг.

* * *

Всю следующую неделю Клэр и Степан Аркадьевич продолжали ходить по утрам в лес. Клэр рубила деревья, всякий раз представляя лица людей, причинивших ей боль. В какой-то степени это исцеляло. С каждым днём кожа на её ладонях грубела, как сталь закалялся характер. Тяжёлой работой она гасила внутренний гнев, обтачивала терпение. И заполняла образовавшуюся в душе пустоту простыми заботами. Из разбитой одинокой девушки без прошлого и будущего, имени и надежд она постепенно становилась человеком, имеющим самое важное в жизни – независимость, уверенность в собственной силе и непреодолимое желание бороться за себя и других, чего бы это ни стоило.

– Держи. – Степан Аркадьевич протянул чуть отдышавшейся после работы Клэр вторую саблю, которую тайком прихватил с собой.

– Что это значит? – спросила она, опустив взгляд.

– Теперь можно поупражняться.

– Я ведь только закончила рубить этот здоровый ствол…

В ответ раздался нервный короткий смешок. Лицо Клэр вытянулось от удивления.

– Так ты устала? – Степан Аркадьевич поправил ус и прислонился к дереву.

– Устала? – нервно сдерживая смешок, бросила она. – Да я еле руки чувствую, не говоря уж о спине, которая вот-вот отвалится.

– Если откажешься, другой шанс выпадет очень не скоро.

Клэр тяжело вздохнула и, вскинув голову, закатила глаза. Небо хмурилось, а над мохнатыми синими макушками елей виднелись тучи. Ей понадобилось время, чтобы привести дыхание в норму.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Начнём занятия сейчас, если вы полагаете, что я готова.

Степан Аркадьевич снова протянул Клэр саблю.

– Однажды ты упоминала, что обучена этому делу?

– Да. У меня был неплохой учитель. Но мы тренировались на шпагах.

– Значит, мне не придётся объяснять тебе азы? – Клэр настороженно взялась за эфес³, вытащила клинок из ножен и быстро приняла боевую стойку. – Хорошо. Тогда нападай!

Клэр отдала должное Степану Аркадьевичу: с последней дуэли её хватка действительно стала лучше и крепче. С пару секунд она рассматривала металл, привыкала к нему. Наконец, обойдя соперника, сделала первый выпад. Без какого-либо труда Степан Аркадьевич отразил удар. Последующие он так же блестяще парировал, предугадывая каждое действие девушки.

– Неплохо… для барышни, – дразнил он.

– Если бы я не была такой уставшей…

В этот момент Степан Аркадьевич воспользовался вниманием Клэр к клинкам, подошёл ближе и приставил кинжал к её животу.

– Это нечестно!

– На войне умирают, потому что устал, потому что задумался, потому что возомнил, что сильнее врага. Самоуверенность и невнимательность могут стоить солдату жизни. Ведь когда ты уверен в себе, то не цепляешься за жизнь. Ты должна смотреть не только на саблю. Смотри по сторонам, наблюдай за тем, что позади и впереди. И самое главное – не полагайся на честь, в бою её нет.

Переводя дыхание, Клэр не отрывала глаз от кинжала. Принять то, о чём говорил Степан Аркадьевич, то есть жестокость и бесчестье, было гораздо сложнее, чем ей казалось.

На лице учителя расцвела снисходительная улыбка. И без того мягкий заботливый взгляд сделался по-отцовски ласковым, точно любое слово или действие Клэр приводило его в состояние полного умиления.

– Давай ещё разок. Чего нос повесила? Всему тебя обучим! И стрелять, и колоть метко будешь. Ко всему прочему ты должна знать, как ухаживать за оружием… Я подчеркну: у-ха-жи-вать, – почти пропел Степан Аркадьевич. – Сабля для гусара – вторая женщина; ей забота нужна!

– Как скажете, Степан Аркадьевич.

– Ах, Константин! – покачал он головой. – Редко вижу, как ты улыбаешься…

– Значит, не столь часто случаются поводы для искренней радости.

– Право слово, чудная ты барышня. Давно узнать хотел, есть ли жених у тебя?

– Не знаю, можно ли назвать его женихом. Ко мне он не сватался; да и не к кому… Родителей ведь у меня нет. В любви клялся, а на деле… – Клэр понурила взгляд, не то от досады, не то от обречённости. Хрупкие воспоминания теперь ощущались стеклянной крошкой на зубах. Внутри заныло. Мерзко, болезненно.

В чертах девичьего лица отразилось смятение, когда она задумалась над тем, в каком опасном положении оставил её князь Равнин. На что он надеялся, когда отправлял её, юную девушку, одну на корабле, полном незнакомых людей, а в особенности матросов, у которых на уме могло быть всё что угодно? Столько времени минуло, а он так и не отыскал следов рыжеволосой беглянки.

– Почему ты не с ним? – пересилив неловкость, спросил вахмистр. – Ему вообще известно, где ты сейчас и с кем связалась? Ему ведомо, какую жизнь ты ведёшь? – Клэр взглянула на гусара с невыразимой тоской, едва сдерживая слёзы. – Извини. Не стоило мне спрашивать…

– Нет, всё в порядке. Он обещал найти меня, да только всё ещё не нашёл, как видите… Кажется, мне уже давно пора было сказать, что вы с ним знакомы.

– Знаком? – Степан Аркадьевич удивлённо вскинул бровь.

– Вечером, когда мы с вами только прибыли в полк, вы с товарищами обсуждали князя Равнина.

– Голова моя бедовая. Помилуй бог!.. Михаил? – горячо воскликнул Степан Аркадьевич, на что Клэр лишь стыдливо закивала.

Некоторое время они простояли в молчании. Посреди леса оно казалось особенно громким. Вахмистр сделался угрюм и стал тревожно оглаживать мундир по швам. Клэр тёрла окоченелые, покрасневшие на морозе руки и никак не могла для себя решить, стоит ли ей рассказать Степану Аркадьевичу больше, чем уже успела.

– Не моё это дело, да и лезть тебе в душу, голуба, я не стану. Ситуация весьма… необычная. Одно лишь могу сказать. Я Михаила Александровича давно знаю. Лет шесть как. И могу заверить в следующем: если он пообещал, что найдёт тебя, то слово своё сдержит, будь покойна! Если до сих пор не нашёл, значит, и причина тому веская имеется.

– Хочется верить, что так оно и есть.

* * *

Вечером того же дня все господа принялись переезжать. Кто на квартиру к Корницкому, кто в съёмное жильё. За пару недель Клэр сблизилась с некоторыми офицерами и даже вошла в круг их друзей. Поначалу она решительно хотела искать жильё со Степаном Аркадьевичем, но упрямый штабс-ротмистр всё же убедил её опекуна отпустить Клэр с ними. Она полагала, что её настойчивый отказ может вызвать подозрение, потому после недолгих уговоров была вынуждена согласиться. Сам Корницкий был из очень знатной и богатой дворянской семьи. Его родовое имение располагалось недалеко от Москвы, в то время как в столице родители приобрели ему достаточно просторную квартиру на Мойке. Наведываясь в Петербург, он и вся их весёлая компания часто устраивали в этом жилище настоящие вакханалии.

Сборы. Господа с особой аккуратностью складывали нижнее бельё, мундир и прочую одежду. Прачка находилась в соседнем доме всё на той же набережной Мойки, но была не самой лучшей. После неё, как правило, можно было недосчитаться пуговицы на мундире, обнаружить неотстиранное пятно или, напротив, дыру от слишком усердного трения. Офицеры прибегали к ней только в экстренных случаях. Потому и заботились о своей одежде самостоятельно и с особым трепетом.

На руках уже были бумаги, которые позволяли всей компании покинуть полк, и единственное, что оставалось, это подготовить к дороге лошадей. Каждый осмотрел своего четвероногого товарища, накормил, протёр уши, оседлал. Клэр во все глаза смотрела на остальных и втайне копировала порядок их действий.

– Степан, а ты же как? Давай с нами! – Корницкий отвлёкся от рыжего коня, повернулся к вахмистру и дружелюбно, с какой-то дурацкой мечтательной улыбкой, продолжил: – И твоему мальцу сподручнее будет. Ты крайне редко жалуешь меня своим визитом, – обиженно припомнил он.

– Благодарю за приглашение, Гриша. Да только ведомо мне, какие вы там игрища устраиваете изо дня в день. Я для таких дел не пригоден. Только мешать буду. А мой сконфуженный вид будет вас только сердить.

– Это какие ещё игрища? Всё в рамках приличия, да и никто из наших не жаловался, – засмеялся молодой человек, затягивая кожаные ремни на седле.

– Видно, в вашем возрасте слово «приличие» понимается иначе, чем в моём.

– Будет тебе, Степан Аркадич!

– В гости-то зайти можно, но как только вы…

– Так и быть, пощадим мы твои седины, дорогой друг! – Корницкий радостно высмотрел стоящего за Степаном Аркадьевичем юнкера. – Ну а ты что?

Всё внимание Клэр было сосредоточено на седле, которое она никак не могла закрепить должным образом.

– Костя? – позвал Корницкий настойчивее.

– Что? – рассеянно пропищала она.

– Считаешь ли ты, что удовольствия могут быть постыдными? Будет ли душа моя обречена на божью кару за любовь, которую бесконечно желает получить грешное тело?

– Любовь – это прекрасно, разве можно за неё карать? Однако если этой любовью причиняется вред другому…

Клэр не успела закончить свою мысль, как резко разразившийся смех заглушил звук её голоса.

– Вот тебе раз! Послушай, Лесов! – крикнул Корницкий, нарушив ночную тишину окончательно. – У нас ещё один философ появился. Теперь, мой друг, тебе не будет так одиноко.

Клэр с любопытством подняла глаза на поручика. Его лошадь была уже осёдлана; он вёл её прочь от стойла в непроглядный мрак вдоль казарм. Никита с сомнением взглянул на юнкера. На издёвку Корницкого он ничего не ответил, по всей видимости привыкши к подобному его поведению. Клэр попыталась снова поймать ледяной взгляд поручика, но не смогла. Лесов безразлично проехал мимо.

Наконец все были готовы к отъезду. Стояла глубокая ночь. Кругом тишина. Ни ветра, ни метели. Лишь гулкое ржание да довольное фырканье коней. Необычайно яркая луна, повисшая в усеянном серебряными стёклышками небе, была похожа на перламутровую раковину в морской глубине. Наверное, каждый из офицеров оставался крайне рад, что для отъезда назначили именно этот день. На постой у Корницкого оставались Лесов, братья Соболевы, Габаев, Фелицин, Котов, Степан Аркадьевич и Клэр. Все офицеры были примерно одного возраста, за исключением, конечно, Степана Аркадьевича и Котова. Присутствие же последнего Клэр никак не могла себе объяснить.

Он выглядел старше большинства мужчин, вёл себя сдержанно, почти ни с кем не разговаривал, а когда разговаривал, складывалось ощущение, что он делает это наперекор своим желаниям. И только потому, что наступала та самая неизбежная необходимость говорить. На вид ему было больше тридцати. В светлых волосах можно было разглядеть свинцовые пряди. Взгляд поручика казался лишённым малейшей радости; совершенно потухший и безжизненный. К слову, хмурым он мог выглядеть во многом из-за густых и тёмных бровей. Клэр решила, что он из влиятельного дворянского рода и его поведение – лишь результат заносчивости, присущей знати. Порой Котов смотрел на Клэр испытующе и даже с укоризной. Она читала на его лице признаки недоверия. Нет. Он не мог догадываться о её секрете. Это просто паранойя.

По дороге в столицу Клэр молча изучала товарищей. Они трещали наперебой, и порой за их весёлостью Клэр не слышала даже собственных мыслей. Невзирая на холод, ехали бодро. Кто-то даже не прятал уши под шарфом, чтобы на фоне остальных казаться красивее. Корницкий всю дорогу выкрикивал пошлые анекдоты, вызывая смех у товарищей. Клэр прежде нигде не слышала таких изощрённых ругательств, как среди своих новых друзей.

Путь показался намного короче, чем пару недель назад, когда Клэр проходила по этой дороге со Степаном Аркадьевичем. И то ли большую роль сыграла компания, то ли шли они совершенно иной тропой, и девушке только казалось, что она примечала знакомые пролески и постоялые дворы, что текли по разным сторонам.

Выглянули первые рыжие огоньки уличных фонарей. С радостным свистом колонна всадников заметно ускорилась. От холода Клэр с трудом разгибала пальцы, обвитые поводьями. Новость о том, что они вот-вот окажутся в тепле, бесконечно радовала: девушка выглядела и чувствовала себя ужасно уставшей.

– Прошу, господа! Прошу, проходите, места всем хватит, – поторапливал Корницкий низким голосом, пропуская своего денщика в узкий коридор, который вёл на второй этаж. Тощему бедолаге с тяжёлой сумкой в руках, которую он едва смог снять с навьюченной лошади, ещё требовалось на ходу отыскать ключи от квартиры, чтобы его дорогой Григорий Александрович ни минуты не ждал у двери.

Клэр едва поспевала, пытаясь в толпе пройти длинный пролёт с крутыми ступенями и не покатиться кубарем. Несколько раз чьи-то локти больно врезались в её бока, и она молча морщилась, хотя удары были довольно болезненными.

– Mon cher, ne retardez pas les autres. Allez, allez!⁴ – повторял хозяин дома.

Клэр боролась со своими предубеждениями относительно Корницкого. Как в одном человеке могли уживаться и гордыня, и простота? Услышав его речь где-нибудь на улице, легко можно было определить, что он из высшего общества. Он от всего сердца желал видеть в своём доме как можно больше друзей, но преподносил это в такой манере, словно снисходил до них. Это раздражало и воодушевляло одновременно.

Наконец все протиснулись в узкую дверь квартиры и с ликованием швырнули тяжёлые сумки на паркет. Денщик метнулся к печке, которая находилась в соседней комнате, оборудованной под столовую, чтобы разжечь огонь. Когда у него это наконец получилось и квартиру озарил свет зажжённых свечей, Клэр наконец огляделась. Не пёстрый дворец, не богатая усадьба, но для дежурной квартиры, в которой бывают не так уж часто, весьма достойно. Прекрасная меблировка, чудесный обеденный стол, за которым без особого труда могли поместиться все члены компании, высокие арочные окна и небольшая хрустальная люстра, которая, несмотря на всё количество подвесов и бус, не могла похвастаться блеском из-за толстого слоя пыли и паутины.

– Пожалуйте! Занимайте места, какие больше приглянутся. Лесов, знаю, на тебя та комната с окнами, выходящими на набережную, в прошлый раз произвела сильное впечатление.

– Скорее не комната, а вид из неё, – поправил молодой человек.

– Насколько помню, ты не отрывался от той актриски из театра Казасси. – С губ Гриши сорвался смешок. В ту же секунду кто-то присоеднился к нему из соседних комнат. Было в этих усмешках что-то тёмное и порочное.

– Ты и сам остался не без дела.

За всё время их знакомства Клэр впервые заметила на лице Лесова широкую улыбку, показавшуюся ей странной и даже противоестественной.

– Две прекрасные польские сестрички, – сладко протянул Корницкий, точно говорил о хорошо приготовленном жарком, а не о женщинах.

– Слыхали, братцы? Как-то захожу к себе в назначенный час с прехорошенькой девицей. К тому времени все должны были уже освободить дом. Открываю дверь, а там картина… Корницкий держит за ляжку светленькую fille⁵ и стонет, да так сладострастно, словно сонет выдавить пытается. – Глаза Лесова вдруг загорелись. Желание одержать верх в словесной перепалке побуждало его действовать решительно и жёстко. – И пока вторая лежала на кровати с кислой миной, он из последних сил пытался ублажить ту, что помоложе. По всей видимости, бедняжка думала, что дело чем-то кончится…

– Я думал, что смогу осчастливить и её! – сконфузившись, тут же попытался оправдаться Корницкий.

– Право, право, господа! Вам непременно нужно было видеть её лицо в тот миг! Лица всех троих. – Лесов мрачно рассмеялся.

Клэр была поражена. Кому после таких обидных слов придёт в голову смеяться?

Однажды она стала свидетелем того, как за дерзкую шутку в адрес одного чиновника поручика Лесова отправили на гауптвахту. Она не знала деталей, да только по заверениям остальных подобные безрассудство и грубость были их товарищу не в новинку. И теперь Клэр опасалась того, как бы самой не встать у него на пути и не сделаться объектом его злых насмешек.

– Она буквально молила вытащить её из-под тебя. Сколько ты ещё пытал ту бедняжку?

– Заткнись уже! А я ещё называю его другом… – посетовал Корницкий, явно не планируя раскрывать подробности своих любовных утех.

– Не ты ли первым припомнил ту актрису?

– Ещё бы не припомнить, – обиженно процедил штабс-ротмистр. – Она же потом сумасшедшей прикидывалась.

– Я не ослышался? – крикнул из соседней комнаты Габаев. Клэр стояла рядом с Сергеем и так же, как он, с жадным вниманием ожидала продолжения.

– Именно что сумасшедшей!

– Не думаю, что она была сумасшедшей. Скорее, тяжело влюблённой и доверчивой. – Лесов продолжил смотреть на Корницкого.

– Однажды мы пришли с прекрасными дамами в их театр. Так вот эта девица, не прошло и половины спектакля, сорвалась со сцены и накинулась на нашего Лесова. Пыталась его целовать, сжимала в объятиях, била себя в грудь, плакала так горестно, что смотреть нельзя было… Сердце разрывалось!

– И чем же всё кончилось? – спросила Клэр, невольно выдернув поручика из задумчивости. Лесов обернулся и встретился с ней взглядом.

– Я сказал, что не знаю её, – холодно отрезал он. – И не солгал. Я действительно не делил с ней ничего, кроме постели. Я не давал никаких клятв, не обещал ей того, чего сделать бы не смог, но о чём она без конца грезила.

Клэр содрогнулась. Сердце, казалось, остановилось и готово было рухнуть от страха ей под ноги.

– С чего тогда она так сохла по тебе? – Сергей Габаев погрузился в кресло, достал бриаровую трубку и закурил.

– Чёрт её знает.

– А я уж думал, скажешь, что в любви тебе не было равных. – Корницкий вновь стал весел, словно забыл про колкости в свой адрес.

– Что стало с той девушкой? – спросила Клэр, продолжая вжиматься спиной в стену.

– То не моё дело, да и, по правде, мне всё равно.

Клэр опустила глаза и больше ни о чём его не спрашивала.

– Братцы, предлагаю отметить наш приезд! – Габаев выдохнул и махнул рукой перед собой. Густое облако дыма в то же мгновение расползлось вокруг.

– Поддерживаю. А не посетить ли нам нашего прелюбимого Демута?

– Что за Демут, Степан Аркадьевич? – Клэр заметила, как он раскладывает в соседней комнате вещи, и решила устроиться рядом, пока место не занял кто-нибудь другой.

– Трактир такой. Хороший трактир, большой. Иногда там можно и концерт какой-никакой увидеть.

– Так и будем языками чесать? Или наконец станем выдвигаться? – недовольно прохрипел Котов и подошёл к двери.

Клэр за молчанием поручика совершенно забыла о его присутствии.

* * *

Улицы родного Петербурга. Скользкие, пустынные. Клэр понадобилось много усилий, чтобы перебороть внутренний страх и выйти со всеми в город. Ей по-прежнему казалось, что агенты императора Александра могут выследить её, узнать или, не дай бог, привести прямиком к государю. Неспособная совладать с волнением, она шла и тревожно оглядывалась по сторонам. Держала под контролем всё – от своего голоса и манер до мыслей, – проговаривала про себя детали выдуманного прошлого, о котором могли бы спросить. Это бесконечное напряжение изнуряло даже сильнее, чем занятия в манеже.

Ночные дороги и здания были хорошо освещены. Фонари стояли у каждого моста. Немного привыкнув к новой роли, Клэр попробовала расслабиться. Шутки Корницкого сделали своё дело. Молодой юнкер не заметил, как стал смеяться вместе с остальными. Исай завидел нужную вывеску и протиснулся вперёд, с капелькой подхалимства открывая перед компанией дверь. Его старший брат тут же шутливо отозвался о такой учтивости и скривил испещрённое неглубокими рубцами лицо.

Пока друзья устраивались за одним из столов, обольстительный штабс-ротмистр отправился на поиски хозяина или хозяйки, чтобы заказать выпивку. Клэр вела себя сдержанно: села рядом со Степаном Аркадьевичем и зареклась на протяжении всего вечера не отходить от него.

Почти все места в трактире были заняты. Запахи жареного мяса, приправ и крепких напитков больше душили, чем пробуждали желание приступить к трапезе. Стучали столовые приборы, звенели бутылки, шаркали стаканы. В этом невзрачном на первый взгляд месте кипела такая жизнь, словно не Зимний дворец в ту минуту был центром столицы, а этот трактир, объединивший в своих стенах самых разных людей. За столиками сидели мужские компании, а услуживали им пять или шесть женщин возрастом от двадцати до тридцати лет. Периодически некоторые из них пропадали, затем вновь появлялись в зале и расхаживали меж гостей. Сперва Клэр приняла их за подавальщиц, однако вскоре поняла, что они ни разу не притронулись к посуде или к подносам. Платья этих дам были крайне вычурными, а вид – небрежным. Ни головных уборов, ни перчаток, ни полагающейся длины подола. Клэр вздрогнула и отвернулась, когда наконец поняла, кто это. Женщины веселились и вызывающе громко смеялись, ни на минуту не забывая о работе.

– Успокойся, – сказал Степан Аркадьевич, заметив, как Клэр нервно вглядывается в каждую засечку и в каждое липкое пятнышко на столе.

Корницкий вернулся, едва удерживая на подносе выпивку. Взгляды молодых людей тут же устремились к поставленным на стол бутылкам мадеры и лучшего в трактире вина. Стол был небольшим, и места хватало с трудом, поэтому все сидели на лавках, прижимаясь друг к дружке плечами. Клэр с опасением посмотрела на объём алкоголя в протянутом ей стакане. Вино?.. Его крепость не вызывала сильного беспокойства, но вот мадера… От одного лишь запаха этого напитка ей становилось дурно.

– Ну что же… господа, – начал Корницкий. Глаза его искрились безудержным весельем. Тем самым весельем, что способно увлекать за собой в опасность и побуждающее совершать поступки, за которые позже будет непременно стыдно. – Заслуженный отпуск должен сопровождаться прекрасным обществом, и нет компании лучше, чем ваша! Надеюсь, каждый из нас погуляет на славу и с чистой душой вернётся в полк к исполнению своих обязанностей. За вас, братья мои! Ура!

– Ура, господа! – Крик вмиг разлетелся по трактиру и смешался с прочими голосами и рукоплесканиями.

Клэр подхватила этот хриплый и тёплый возглас и вслед за друзьями в красных мундирах опустошила стакан.

Сперва огонь обжёг язык, затем растёкся по горлу, точно раскалённое добела железо. Гортань сжалась, лицо, вопреки попыткам сохранять непоколебимость, исказилось. Терпкий запах забродившего винограда ударил в нос. Клэр попыталась набрать в лёгкие воздуха, но лишь сильнее раскашлялась.

– А я погляжу, ты знаешь толк в выпивке, – съязвил Исай, сидевший напротив.

– Посмотрите-ка на него, – прыснул его брат Костя и треснул младшего по затылку. – Сам впервые пробует что-то крепче вина, а всё туда же.

Исай обиженно поджал губы, однако перечить не осмелился.

– Нет, он прав, – вмешалась Клэр, вертя пустой стакан в руках и оценивающе разглядывая пустое донышко. – Такой крепкий напиток я пробую впервые.

– Ну и как? Понравился? – поинтересовался Габаев, разливая новую бутылку.

– Недурно.

– Смотри, малец. Случись что, то твой дядька будет тебя тащить до квартиры, – с лёгкой и добродушной улыбкой продолжал ротмистр, поглядывая то на юнкера, то на весёлого Степана Аркадьевича.

– Вот-вот! Так что будь любезен меру знать. И тебя, Исай, это тоже касается.

– Сказал Корницкий, который каждую пьянку превращается в мясной мешок без памяти.

– Так я же об этом и говорю, господа! Вы-то, будучи заняты доставкой моего тела, второй мясной мешок вряд ли сдюжите.

Клэр искренне улыбнулась. Его выходок и шуток она ждала как спасения от робости и страха.

– Хозяин, ещё бутылку! – неожиданно гаркнул Лесов, и, что удивительно, крик долетел до ушей управляющего. Требовательный, нетерпеливый. Он всё так же, несмотря на всеобщее веселье, выглядел отстранённым. Как и Котов, который опустошал один стакан за другим. Вот кто действительно пришёл сюда исключительно за тем, чтобы напиться до беспамятства.

– Кажется, Лесов желает пополнить наши ряды мясных мешков.

– Это вызов, Гриша?

Штабс-ротмистр не ответил, но так лукаво блеснул светлыми глазами, что, казалось, все вокруг, кроме Клэр, поняли, что за буря грядёт.

– Господа-а, прошу бутылки! – Корницкий вытянул длинную руку и, нащупав бутыль, протянул её через весь стол. – На что играем?

– Впрочем, как и всегда… на фант, – бесстрастно предложил Лесов.

– Без меня, – едва различимо с конца лавки буркнул Котов, выставив левую ногу так, чтобы мелькающие поблизости женщины даже не думали приближаться к его персоне.

– Мы знаем, любезный друг, что ты никогда в этом не участвуешь. Что до остальных?

Клэр застыла. Котов отказался, Степан Аркадьевич до сих пор молчал.

– В чём суть игры? – спросила она наконец.

– Наши дорогие друзья должны выпить каждый по бутылке рома. Как только они это сделают, то… – начавший объяснять правила Фёдор вдруг зарделся и замолчал.

– То должны будут провести время с одной из этих девиц, – подхватил Корницкий. – Сложность заключается в том, что чаще всего после бутылочки хорошего рома тяжело не то что сдержаться от подступающей тошноты, но и просто дойти до нужного места.

– Кое-кто не сдержался в прошлый раз.

Взъерошенные головы разом обернулись к старшему Соболеву.

– Мой позор до конца дней, – с шутливой иронией проговорил он, глядя на Клэр.

– И какой приз? – с таким же любопытством, какое возникло у Клэр, поинтересовался Исай.

– Да, вы же на что-то играете? Так что достанется победителю? – Клэр перевела взгляд с Корницкого на Лесова.

– Степан, неужто твой племянник на ухо туговат? Уже ведь было сказано… Фант! – повторил он с раздражением. – Вступивший в игру делает ставку на одного из нас. В случае проигрыша каждый проигравший должен победителю фант. Любое желание, которое загадает победитель, должно быть тотчас исполнено. – Никита пристально взглянул на Клэр, встревожив её и без того боязливое девичье сердце. Ужас и сметяние накрывали Клэр всякий раз, когда их глаза встречались. Было в них что-то притягательное и в то же время леденящее душу. Улыбка, что изредка появлялась на его лице, казалась доброжелательной, но глаза… Глаза оставались холодными.

– Итак, ваши ставки? – Габаев, Соболевы и Степан Аркадьевич поставили на победу Лесова.

– Я поддержу Гришу, – робко выдавил Фёдор и получил в ответ низкий поклон от польщённого друга.

– И я ставлю на победу Корницкого, – ответила Клэр, заметив оскал Лесова.

– Начнём? – Никита вскрыл бутылку, и Корницкий поторопился догнать товарища.

Губы плотно обхватили горлышко бутылки. Гусары пили жадно, неосторожно, проливая липкий яд на стол. Капли, не попавшие в рот, стекали по подбородку и шее. Клэр засмотрелась. Эта мужская дикость привлекала её и вызывала чувства, прежде незнакомые.

Компания загудела. Радостно засвистела, затопала сапогами по грязному полу. Соперников поддерживали выкриками и всякого рода ругательствами. И только Котов оставался не у дел – молчал и со скучающим выражением лица наблюдал за происходящими шалостями, скрестив руки на груди.

Корницкий, переживая очередной позыв тошноты, на секунду прервался, а затем снова поднёс стеклянное горлышко ко рту и сделал последние тяжёлые глотки.

Лесов оказался первым. Грубый крик, вырвавшийся из его груди, заполнил зал. Поручик поморщился, сжал челюсть и вытер усы и лицо от капель рома. Глаза его сразу сделались стеклянными, и он принялся искать женщину. Одну из тех, что всё ещё ходили по залу. Всё равно какую. Он неуважительно прикрикнул, подозвал к себе. Клэр смерила его недовольным взглядом, но Никита сделал всё, чтобы его не заметить. На глупого юнкера ему было так же плевать, как и на многих других в этом трактире.

– Ба-а-рин, – нежным голоском протянула женщина, как кошка, закружив вокруг. Он облизал губы и потянулся рукой к её оголённой шее.

– Комната-то свободная имеется, красавица?

– А как же! Для такого барина всегда имеется.

Прелюдии в обществе военных не считались чем-то зазорным. Офицеры, как любили они сами говорить, делили между собой всё: честь, долги, обязанности, деньги, жилище и женщин. Пока товарищи с интересом наблюдали за ними, Лесов со страстью целовал каждый обнажённый участок её тела. Корницкий тоже не остался без внимания. Пока поручик обхаживал свою добычу, он уже усадил себе на колени черноволосую пышногрудую цыганку. Клэр на удивление спокойно реагировала на происходящее вокруг. Возможно, за это она должна была благодарить мадеру. Несколько раз о неё тёрлись женские бёдра и грудь, но ей ловко удавалось отстраниться.

Ласки кончились, и оба гвардейца вместе со спутницами направились к лестнице, ведущей наверх. Увидев походку Корницкого, Клэр засомневалась в его способности ублажить даму.

Лесов поднялся первым. Даже не поднялся, а взлетел, словно в бутылке, которую он только что осушил, был не ром, а колодезная вода. Но вот стоило дойти до перил Корницкому, так он резко замер, сделался белым как простыня. Как штабс-ротмистр ни старался, пресечь подступающую к горлу рвоту у него не вышло. Женщина завизжала, точно поросёнок, когда её ноги, башмачки и платье оказались испачканы.

– Боже, Гриша! Ну дама-то тебе чем навредила? – со смехом съехидничал Степан Аркадьевич. Заголосили и остальные, все, кроме проигравших Клэр и Фёдора.

– Прощения просим-с, дорогуша… Смертелны… смертельно виноват! – Он пытался сохранять баланс, дабы не рухнуть в лужу. Цеплялся за талию женщины, которая отчаянно хотела вырваться из его хватки.

– Кто товарищу-то поможет? – поинтересовался Габаев, прикуривая трубку.

– Что-то здефь душновато фтало… Не н-находите? – Язык у Корницкого заплетался.

– Дружище, ни шагу больше. Да отпусти уже эту несчастную! – Робкий голос Фёдора вдруг обрёл силу. Он сорвался с места и благородно вызвался помочь другу.

Лицо Гриши, неспособного оценить этот порыв, озарилось благодарной улыбкой.

Пока Фёдор помогал Корницкому очистить сапоги, позаимствовав у хозяина трактира пару тряпок и ведро, остальные продолжили обсуждать поражение одного товарища и крепкий желудок второго, благодаря которому Лесов имеет силы не только ухаживать за женщиной, но и сохранять ясность рассудка.

На стол подали еду: хорошо прожаренное мясо, буханку тёплого хлеба и квашеные овощи. Клэр едва успела урвать кусок мяса, ловко отщипнув его тонкими пальцами, и полакомиться кислой капустой. Чувство голода наконец стало сходить на нет, а живот радостно заурчал.

– Красивый, – сказал Исай, кинув взгляд на перстень Клэр.

– Фамильный, – отрезала она, пряча за щеку кусочек хлеба, который не успела прожевать.

– В полку не больно-то жалуют подобные цацки, – вмешался в разговор Котов, сощурившись.

– Бросьте вы, Глеб Алексеевич. Я ведь тоже ношу похожий, – вступился Константин и продемонстрировал свою руку поручику. На длинном пальце у корнета Соболева был золотой перстень с филигранью и тёмно-красным камнем, хорошо разглядеть который Клэр, к сожалению, не смогла. – И он, прошу заметить, тоже фамильная драгоценность!

Клэр украдкой улыбнулась старшему Соболеву и склонила голову, выразив признательность.

После ужина на столе вновь появились полные бутылки. К компании вернулись Фёдор и посвежевший на морозе Корницкий.

– Выглядишь намного лучше.

Гриша отмахнулся и, сдерживая икоту, тихо присел на лавку. Со своим поражением он уже смирился и более громких фраз не бросал.

– Ну наконец все в сборе!

– Мы тебя заждались уже, Лесов.

Клэр взволнованно обернулась в сторону лестницы и заметила идущего вразвалку Никиту. На его утомлённом лице читалось лёгкое злорадство триумфатора. В надежде увидеть женщину, с которой он ушёл, Клэр подняла голову выше.

– Она наверху, – неожиданно произнёс он, заметив легко читаемое любопытство в глазах юнкера. Клэр сделала вид, будто эти слова были адресованы не ей, но невольно покраснела.

– Голубчик, что ты сделал с бедняжкой?

– Не за столом будет сказано. А, впрочем, всё, чего ей так не хватало.

На этот раз Клэр удалось скрыть свои эмоции. Если кто-то из мужчин и обсуждал женщин, пусть даже таких, как эти блуждающие по трактиру проститутки, то шутя. Но Лесов… Лесов говорил о женщинах насмешливо, с пренебрежением и даже злостью, словно серьёзно был обижен ими. Казалось, для него не имели значения человеческие чувства и тем более чувства женщины.

Стаканы снова наполнились. Все, кроме Корницкого, были этому рады. Когда штабс-ротмистр поднёс стакан к носу и глубоко втянул приторно-сладкий аромат, лицо его тут же исказилось от отвращения. Он и без того был уже вусмерть пьян.

Тем временем Клэр с каждым глотком всё больше расслаблялась. В выпивке она наконец нашла то, что давно искала, – покой. Кто теперь мог осудить её за нелепую шутку или грубый жест?..

* * *

Ближе к утру офицеры наконец покинули это злачное место. Все были пьяны, даже Котов, которого в конце концов смогли развести ещё и на бутылку холодненькой. Кажется, теперь и на его угрюмом лице время от времени проступало что-то, напоминающее улыбку.

Клэр шла, опираясь на плечо Кости Соболева, смеялась над шутками и, подставляя лицо колючему северному ветру, кусала онемевшие от холода губы. Движения были вязкими, медленными, неуклюжими. В голове поселилась опустошающая тишина.

Мужчины же были веселы. Если бы не общество Степана Аркадьевича и Котова, то, без всякого сомнения, вся компашка по пути на квартиру непременно устроила бы какую-нибудь проказу. Причём не самую безобидную. С криками и рукоплесканиями они пытались протолкнуться по узкому коридору парадной. Долгое время Корницкий искал в карманах ключ от квартиры, а когда наконец обнаружил его, то засвидетельствовал находку радостным и протяжным воем.

Глава 2
Крепкая дружба

Клэр проснулась от неистовой боли в висках. Перед глазами всё вращалось, веки были тяжёлыми, руки – ватными, дыхание – смрадным, а желудок был готов вывернуться наизнанку. Откуда-то доносились звуки рвоты, кряхтение и стоны. Если бы дамы, которым эти господа рассказывают о своей нелёгкой, благородной и опасной жизни, видели то, что сейчас наблюдала Клэр, возможно, они бы иначе реагировали на их ухаживания. Девушка попыталась восстановить цепь событий, завершивших вчерашние гулянья.

После того как их шумной компании всё же удалось попасть в квартиру не замеченными патрулирующими отрядами полиции, она продолжила кутёж. Дом заполнил топот. Музыку заменило громкое пение. Габаев схватился за гитару; медные струны дребезжали под подушечками его пальцев. Он пытался что-то мелодично напевать на родном языке, вытягивая хриплым басом окончания слов, в то время как Исай и Корницкий выкрикивали наперекор ему что-то своё.

Ещё у парадной многоквартирного дома молодые люди прихватили с собой бездомного чёрного пса. И очень скоро пение этих троих стало сопровождаться тявканьем грязной дворняги. У Корницкого возникла идея искупать несчастное животное в тазике с пивом, и пьяные товарищи воодушевлённо её поддержали. Пса тотчас же усадили в пустой медный таз и стали обливать шипящим хмельным напитком. Под дикий смех офицеров лейб-гвардии он вырывался, скулил, пытался укусить, но так и не смог. Исай по доброте душевной угостил кобеля из своей бутылки.

Когда пива не осталось, мокрую псину пустили расхаживать по дому. Оказавшись наконец на свободе, та взбешённо ринулась к дверям и изо всех сил принялась драть их когтями. Фёдор не смог долго терпеть стенания бедного животного и выпустил его на лестничную клетку. Собака пустилась во весь дух так быстро, как только могли унести её короткие лапки. Лишь спустя время молодой человек осознал, что своим поступком, вероятно, обрёк дворнягу на неминуемую смерть на морозе. Друзья едва смогли сдержать шатающееся из стороны в сторону его тучное тело, когда тот в слезах попытался просунуть вторую руку в рукав шубы, дабы отправиться на спасение пса.

Клэр веселилась со всеми. Степан Аркадьевич почти сразу отправился спать в соседнюю комнату – слишком не любил он молодёжные попойки. Теперь никто не мешал ей наслаждаться этой дикой, разнузданной свободой. Мужчины рассказывали истории, шутили, пили и без всяких манер обсуждали женщин и последние петербургские сплетни.

В какой-то момент все сделались равными друг другу. Исчезли границы статуса, чина, возраста. Котов перестал хмуриться. Даже уселся поближе к Сергею, чтобы лучше отличать его голос от криков, что звучали в комнатах; Фёдор утёр влажные от слёз глаза и забыл наконец про бедолагу-пса; Соболевы больше не спорили, доказывая что-то друг другу; а Лесов… Лесов смеялся. Смеялся так искренне и часто, как было возможно только в таких обстоятельствах.

У окна в гостиной стоял круглый стол, укрытый узорчатой белой скатертью. Чтобы ненароком не врезаться в него и не опрокинуть все стоящие на нём запасы выпивки, начавшие танцевать офицеры разместились в центре комнаты. Глаза Клэр почти всё время были закрыты. Подняв руки, она слабо улыбалась и растворялась в табачном дыму, запахах вина и тающих свечей. Наверное, поэтому она не сразу почувствовала чьё-то горячее дыхание на своей щеке.

Два безмолвных взгляда устремились друг на друга. Лесов задержал дыхание и едва заметно сглотнул, но тёмных глаз от юнкера не отвёл. В ту же секунду Клэр сделала шаг назад и, резко опустив руки, глупо улыбнулась. Ей показалось, что он смутился, но затуманенному алкоголем рассудку было сложно это распознать.

Ближе к утру молодые люди сели играть в карты.

– Давай с нами в стуколку, – обратился к Клэр Корницкий, дёрнув её за локоть, когда она оказалась рядом со столом.

– Я не игрок.

– Дядя денег тратить не велит? – уколол Лесов, даже не взглянув на неё.

– Можно и так сказать. – В груди у Клэр родилось возмущение. Клокочущее, жаркое.

– Правильно. Будь послушным, – сказал он так, что Клэр захотелось тут же ударить его по роже. Яростно стиснув зубы, она, однако, сдержалась и отошла к окну.

Рыжеволосый насупившийся юноша некоторое время наблюдал за игрой, так и не разобравшись в правилах. Держался долго, но недостаточно долго, чтобы оставаться на ногах до зари. Совсем скоро Клэр присела на обтянутую зелёной парчой оттоманку, чтобы немного отдохнуть, но не прошло и пяти минут, как она под всеобщие разговоры уснула.

Костя Соболев лёг на полу, подстелив вывернутый гусарский ментик. Его полуживой брат Исай встретил утро, стоя в углу на коленях с позеленевшим лицом и склонившись над ведром. Почувствовав отвратительный запах, Клэр, только было открывшая глаза, стала рыскать по дому в поисках ещё одного ведра. Поблизости оказалась лишь ночная ваза и, на её радость, она была пуста. Степан Аркадьевич – единственный бодрый и здоровый человек под этой крышей – с довольной улыбкой расхаживал по квартире, задорно постукивая каблуком сапога. Он обходил больную молодёжь с такой ухмылкой, что казалось, будто он был весьма рад тому, чем закончилось для товарищей их ночное веселье.

– Что, соколики, не знаете ещё меры? – ехидствовал он, заглядывая в измученные лица.

– И это гусары его величества… тьфу, тоже мне! Не умеете пить, так не беритесь, – прошипел Котов, вероятнее всего тоже страдающий от похмелья, но того не показывавший.

– Ну полно, Глеб Алексеевич. Ты, видно, позабыл, как сам поутру просыпался едва живой?

В ответ вновь нахмурившийся Котов приподнял бровь и стал взбивать мыло в пену, готовясь к бритью.

– Нужно как можно скорее привести себя в подобающий вид, – просипел из-за угла Корницкий. – Ведь сегодня четверг, и в трёх прекрасных домах Петербурга, куда я вхож, дают итальянскую оперу.

– С чего вдруг «прекрасным домам» пускать нас? – тут же поинтересовался Константин.

– И впрямь? Не знаю, как вам, но мне, господа, прежде не доводилось бывать хотя бы на одном из таких вечеров, – со скрипучей досадой в голосе поделился Исай.

– Они мои друзья, и уже не раз звали меня к себе, – сказал Корницкий без хвастовства. Было ли похмелье причиной его редкой скромности или он действительно не видел в этом чего-то особенного, никто не разобрал.

– И что же? Всем нам позволено? – Кучерявая голова Исая тяжело поднялась над всё тем же ведром. В глазах его, казалось, постепенно проскальзывал живой блеск.

– Не всё ж Мишелю водить нас по раутам!

Гриша бросил одну короткую незначительную фразу, и только Клэр вздрогнула, услышав её. Сплюнув в вазу, она стыдливо вытерла рукавом рубахи рот и задвинула вазу обратно под кровать.

– Как в таком виде показаться в обществе? – Костя Соболев рассматривал небритое лицо в крохотном настенном зеркале и досадливо морщился.

– Там же будут барышни! – подхватил Исай и, в мгновение вскочив на ноги, как если бы в комнату вошёл главнокомандующий армии, едва не перевернул заполненное ведро. – Надобно… надобно срочно заняться сборами!

– Совершенно верно, мой юный прозорливый друг, – промурчал Корницкий, поудобнее устроившись в зелёном кресле и закинув ноги на стол.

– Так куда мы идём? – застенчиво поинтересовалась Клэр.

– Глядите-ка, кто наконец пришёл в себя! – Габаев без церемоний в два скачка подлетел к ней и хлопнул по плечу широкой ладонью. – Таким скромным прикидывался, а вчера гулял, как видавший жизнь гусар! Ты, Костя, всех приятно удивил.

Клэр понятия не имела, как ответить на этот пылкий жест Сергея, ещё и под пристальными взглядами остальных. Она всё ещё багровела от своего отвратительного запаха, помятого вида и ночных танцев.

– Никогда бы не подумал, что служба может быть такой беспечной, – сдавленное свинцовым обручем горло, предательски выдало какой-то неестественный звук.

– Ты заблуждаешься, если думаешь, что минувшей ночью познал все радости гусарской жизни.

– По части веселья – это завсегда к Корницкому, – сказал невероятно спокойным и безмятежным голосом Никита, затянулся и выдохнул. Горький дым тут же разлетелся по комнате и, ударив в нос, очень скоро оказался в горле, вызвав першение.

– А по части любовных утех – это к Лесову, – не мешкая, блестяще парировал Гриша. Он с ухмылкой взглянул товарищу в глаза. Лесов ответил тем же. Шальная улыбка исказила его лицо, но почти никто её не воспринял.

Клэр поняла, что ответа на свой вопрос ждать уже не следует, и принялась копошиться в сумке. Кто-то из присутствующих решил переспросить, и теперь все с нескрываемым любопытством ждали от Корницкого ответа.

– Идём на музыкальный вечер к Тумасовым.

Слова штабс-ротмистра восприняли неоднозначно. Клэр прежде ни от кого не слышала этой фамилии, а потому не могла судить об их значимости.

– Не припомню, чтобы Тумасовы прежде организовывали что-то подобное.

– Несколько месяцев назад граф приказал в одной из зал сделать настоящую театральную сцену. Вдобавок, – Гриша игриво облизнул уголок губ, задержался в нём языком, призадумавшись о своём, и, грациозно всплеснув рукой, продолжил: – Они пригласили к себе одну оперную диву, Марью Сеславину, если я верно запомнил её имя. Совершенно не смыслю в этих делах, да и оперу, признаться, не люблю, однако говорят, что эта певица пользуется большой популярностью. Даже выступала несколько раз перед семьёй императора, а посему на это стоит взглянуть. Сергей Николаевич и Тамара Васильевна всегда нам рады, помните? Ещё прошлой осенью мы заглядывали к ним в имение. Разумеется, все, кроме наших юнкеров.

– А их прелестным дочерям, если мне не изменяет память, уже исполнилось семнадцать, – поддержал старший Соболев.

– Катрин и Марья Тумасовы настоящие ангелы… Ах, какие они ангелы! Но, кажется, они уже помолвлены. Точно, точно! Припоминаю, как батюшка их сказывал про то, что партия одной из дочек уже наверняка составлена. Негоже невест из-под венца уводить, – подметил Фёдор, нарочито проговаривая каждое слово, словно опасаясь показаться товарищам нудным или чересчур праведным.

– Любезный друг! – Корницкий наконец натянул сапоги и вскочил, едва не уткнувшись носом в подбородок Фёдора. – Мы бесконечно рады твоей помолвке! – Он ласково приобнял товарища за плечо и заглянул в его большое лицо. – Но коль тебе более нет дела до молоденьких красавиц, не суди строго наши любовные порывы. Не все так счастливы, как ты, но все хотят это счастье познать.

– Чтоб ты, Корницкий, обзавёлся семьёй? – Сергей громко хохотнул, наблюдая за тем, как остальные также расплылись в улыбке от абсурдности этого предположения.

– Почему нет? Просто не встретил я ту самую, чтоб поняла желания моей простой смертной души.

– Фёдор прав! – Прежде добродушный голос вахмистра сделался вдруг суровым. – Идти в гости к старым друзьям – добро, но пользоваться их радушием и уводить барышень из-под венца, то дело паскудное.

Клэр так заслушалась Степана Аркадьевича, что чуть было не пропустила пристальные и хитрые взгляды, направленные на Лесова, которые тот всячески игнорировал.

– И снова дорогой Степан Аркадьевич бережёт наши души от геенны огненной. Что бы мы, право, делали, как жили, если бы не твоя мудрость?

– Можешь подхалимничать сколько тебе угодно, Гриша, но жить по чести и совести ещё никому не вредило.

– А не ты ли однажды сказал, что ежели суждено чему-то случиться, то изменить это человеку неподвластно? Так откуда тебе знать, что там да как Господь управил? А может, одной из дочек Тумасовых как раз суждено выйти за кого-то из нас? Если суждено, то, стало быть, выйдет.

– Гусару надобно холостяком оставаться, чтобы девиц вдовами не делать.

– Слышал, Филя! – Корницкий всё никак не мог угомониться. Про таких говорят, что могила исправит.

– Не обращай внимания, у вас дело иное, – тут же поспешил извиниться за свои резкие слова Степан Аркадьевич.

– Мы куда-то всё ещё собираемся? – Голос Клэр прозвучал не на шутку сердито. Мужчины встрепенулись и вспомнили, чем занимались до этого пустого разговора.

– Ефременко, а что насчёт тебя?

Клэр не сразу вспомнила свою новую фамилию и продолжила зачёсывать растрёпанные волосы.

– Насчёт меня? – переспросила она, услышав, как Степан Аркадьевич многозначительно кашлянул.

– Что думаешь о женитьбе? – поинтересовался Габаев.

– Помилуйте! Какая женитьба? Я так молод, что ещё усов не нажил, не то что невесту.

– А зазноба?

– Её нет.

– И то верно. В современных женщинах нет ничего, кроме кокетства, легкомыслия, жеманства и любви к французским романам, – неожиданно вмешался Лесов, бросив тяжёлый взгляд на Клэр. – Занятный факт: чем больше они читают, тем глупее выглядят. Возможно, всему виной душевная тупость, из которой следует скупость чувств и пустота мысли.

– Порой даже с такими, как вы говорите, глупыми женщинами я не могу найти слов, чтобы как-то им понравиться, – с досадой посетовал Исай, стараясь не смотреть на весёлую физиономию старшего брата.

– Что за молодёжь пошла… вас послушать, так жить невозможно, – возмутился Котов, явно не собиравшийся идти с остальными.

Иногда Клэр казалось, что несносный характер Глеба Алексеевича замечала лишь она одна. Другие либо относились к нему снисходительно, либо же понимали причину такого поведения, о которой юнкеру ещё не поведали.

– Я чудовищно проголодался! Чем тут можно поживиться, а? Гриша? – Костя приложил руку к животу, сдерживая громкое урчание.

– Боюсь, дружище, только тем, что наш заботливый Филя прихватил с собой из полка.

– Не было поручения брать больших запасов. Я взял лишь мелкие закуски, – оправдываясь, пробормотал корнет, глянув в угол, где лежала его сумка.

Почти стыдливо Фёдор принялся вытаскивать буханку серого хлеба, сыр, вяленое мясо, квашеную капусту и сахарную, тающую во рту пастилу. То немногое, что у них было, вмиг поделилось между офицерами. Для Клэр подобная солдатская пища уже стала привычной и казалась даже вкуснее той, что подавали ей когда-то во дворцах.

– Филя, родной мой, – горячо воскликнул Гриша и жалобно надул пухлые губы. – Умоляю, скажи, что ты взял кофе! Только скажи, что взял, и я распоряжусь, чтобы мой денщик его приготовил. Нет, нет! Не гляди так. Ты не мог его оставить в полку… Ведь всем известно, что день не может быть хорошим, если на столе нет чашечки хорошего кофе!

* * *

За завтраком молодые люди принялись спорить о политике. У каждого на этот счёт было своё мнение, но едины они были в одном: война с Францией неизбежна. Это был лишь вопрос времени. Клэр превратилась в безмолвного слушателя. Гусары говорили громко, пылко, но в словах их то и дело сквозила тревога. Задумчивые взгляды опускались в пол. Звучали идеи, которые годами позже – Клэр точно знала – признают революционными и анархистскими. Котов и Степан Аркадьевич недовольно фыркали, заслышав подобные рассуждения, а молодые офицеры с болью допускали их разумность. Подобные разговоры продолжались до конца скромной утренней трапезы. Корницкий послал денщика в дом Тумасовых, чтобы известить о их скором появлении, и после этого начались сборы. Боясь, что следующий приём пищи будет не скоро, Клэр торопливо запихнула последний кусок хлеба в рот. Когда Сергей вежливо указал ей на крошки на лице, она мгновенным движением стряхнула их рукавом, как если бы действительно была мужчиной.

На квартире Корницкого располагалась ванная: небольшая медная ванна, в которую можно было залезть, лишь поджав ноги, едва умещалась в крохотной комнатушке с одной табуреткой и старым мутным зеркалом. Клэр она показалась смешной после всех роскошных ванн, которые она видела.

Воду следовало вливать уже согретую, то есть предполагалось, что каждый будет купаться в той же воде, что и товарищ до него. Когда все приготовления были закончены, хозяин дома первым побежал мыться, проскочив через всю квартиру нагишом. Клэр оцепенела, но, придя в себя через пару секунд, притворилась, что ничего странного не произошло.

Шли в порядке очереди. Белые рубахи надевались тут же. Клэр, боясь, что одежда на влажном теле выделит её женские черты, оттягивала свою очередь и пропускала друзей вперёд. Но её черёд всё же настал. После был только Степан Аркадьевич, который нарочно решил пойти последним.

Маленькое полотенце уже лежало в руках, красный доломан⁶ всё ещё красовался на худых плечах. К счастью, никто не стал спрашивать, почему она заходит в ванную полностью одетой. Пальцы скользнули по задвижке. Беззвучный глубокий вздох вырвался из груди, и Клэр с облегчением закрыла глаза. Последний раз она хорошо мылась в доме, в котором её выхаживал Степан Аркадьевич.

Девушка обернулась к ванне. Мутная пенная вода колыхалась после предыдущего посетителя. Брезгливо оглядывая убранство, Клэр начала раздеваться. Когда в запотевшем зеркале появились очертания её фигуры, она вздрогнула.

Тело смердело и чесалось. Опуститься в воду полностью Клэр не решилась, лишь залезла в неё ногами и стала поливать себя чистой водой из ковша. Мыльная пена смывала грязь, придавая коже приятный запах. Тонкие пальцы быстро перебирали сальные пряди рыжих волос, взбивая на них шипящие белые пузырьки. Губы застыли в лёгкой, почти блаженной улыбке.

Какое наслаждение!

Вытеревшись полотенцем, она несколько раз перетянула чёрный кушак⁷, скрывая очертания груди. В зеркале снова появился гусар лейб-гвардии. Безусый, хрупкий, с синяками под глазами, которые невозможно было смыть водой, как невозможно смыть с лица усталость от тяжести армейской жизни, бессонных ночей и кошмаров, которые всё ещё преследовали Клэр по ночам.

* * *

Неугомонная компания решила явиться к девяти. Котов и Степан Аркадьевич остались дома. На город опустилась ночь, ветер выл. Морозило так, что лицо немело, и невозможно было к нему прикоснуться без страданий. Снег мерцал в тех местах, куда падал тусклый свет украшенных вычурными узорами уличных фонарей. Было скользко. Экипажи ходили нечасто, а те, что встречались, двигались по толстой хрустящей корке медленнее, чем офицеры, идущие от квартиры пешком.

Перед особняком Тумасовых расположился небольшой сад с парой декоративных фонтанчиков по обеим сторонам аллеи, ведущей к парадной. Если бы сейчас было лето или хотя бы весна, то, вне всяких сомнений, здесь было бы особенно чудесно. Но теперь всё, включая скрюченные деревья, колонны и помпезные аркады на крыльце, было скрыто под белым пушистым одеялом. На входе их встретил пожилой управляющий. Он принял из рук Корницкого приглашения и тут же отошёл в сторону, пропуская их внутрь.

– Господа, вы запоздали! Полонез уже в самом разгаре, – донёсся бархатный мужской голос, едва они успели сдать прислуге верхнюю одежду и оружие.

Встречать их вышло целое семейство: хозяин, хозяйка и их младшая дочь, что сперва широко распахнутыми глазками выглядывала их, идя подле маменьки, а подойдя ближе, спряталась за спину родительницы, точно пугливая лань.

– Сергей Николаевич! Тамара Васильевна! Благодарю за приём, – прощебетал Корницкий с ласковым взглядом, а после крепко расцеловал.

– Голубчик, вы всегда наш желанный гость. И ваши друзья, разумеется, тоже, – добавил граф минутою позже. – Да вот в салон графинюшки тоже давным-давно не заглядывали.

– Служба, любезный граф, служба! Наш удел – прозябать в глухом лесу, терпя различные лишения. А сердце тоскует по столице, по этим величественным мостам и набережной! По обществу, в конце концов!

– Мы искренне рады, что вы сможете немного отдохнуть у нас и насладиться нашей компанией, – ответила Корницкому хозяйка, только он успел договорить. – Как поживают ваши папенька с маменькой?

– Благодарю, оба здравствуют и пребывают в чудеснейшем расположении духа. Вот решаются ехать за границу, в Италию, кажется. Всё собираются, да никак не соберутся.

– Как любопытно! В последнем своём письме Александр Григорьевич об этом не упоминал.

Корницкий театрально приложил ладонь к губам и изобразил ту удивлённую мину, которую обыкновенно изображают в попытке придать случайной оговорке немного иронии.

– Стало быть, я только что проговорился. Молю, только не выдайте моей неосторожности!

– А вы всё ёрничаете, любезный! – сказал Сергей Николаевич с лёгким упрёком.

– Григорий, будьте добры, представьте нам наконец своих дорогих товарищей! – со жгучим любопытством воскликнула Тамара Васильевна, как бы невзначай коснувшись руки дочери кончиком веера. – Кажется, мы не со всеми имеем честь быть знакомы.

– О, разумеется! – Он, согласно неведомой иерархии, произнес имя и фамилию каждого из своих друзей. Клэр он назвал последней, забыв поначалу её фамилию. В иной раз девушка демонстративно закатила бы глаза, но сейчас и виду не подала.

– Рады вам, господа. Друзья Григория Александровича – наши желанные гости. Позвольте представить нашу младшую дочь Марию.

Нежная, в розовом платьице с лентами и цветами, она выглядела по-детски милой. Чёрные волосы, заколотые множеством шпилек, теперь были немного растрёпаны от танцев и весёлых игр. Лицо пухленькое, ладненькое, словно у поросёнка. Свои и без того тонкие губы в минуту смущения она поджимала ещё сильнее. Голубые глаза против желания то и дело поднимались на офицеров, а когда встречались с их воинственными взглядами, тут же вновь кротко опускались. И не ясно было, кокетничала ли она или же всерьёз робела перед красавцами-гвардейцами.

– Мари, это действительно вы? – запел Корницкий и с почтением поклонился – Вы так повзрослели за этот год.

Девушка неловко кивнула, хлопнула ресницами и покрылась едва заметными багровыми пятнами. Офицеры чуть ли не в один голос ахнули.

Клэр покосилась сперва на одного своего товарища, затем на второго, третьего, пока не оглядела их всех. И хоть её спокойное лицо не выражало ровным счётом ничего, внутри всё кипело от непонимания того, как такой глупенькой девочкой можно заинтересоваться.

– Ну же, проходите, голубчики, в залу. Довольно мы держали вас на пороге. Наслаждайтесь вечером! – Хозяйка бросила недовольный взгляд на дочь и мягким жестом указала гостям на комнату, откуда доносилась музыка.

Тамара Васильевна излучала такую всеобъемлющую любовь и доброту, что невозможно было не любоваться ею. Только морщинки у губ и глаз выдавали возраст графини. Во всём остальном она напоминала беззаботного и радостного ребёнка. Глядя не неё, Клэр невольно вспомнила о своих родителях. Хоть они и остались в другой жизни, впервые за столь долгое время ей захотелось ощутить тепло их объятий, захотелось обнять этого незнакомого человека. Это желание, которое непременно вызвало бы недоумение со стороны любого здравомыслящего человека, девушка тут же заглушила.

Пока остальные с зачарованными взглядами передвигались по зале в поисках хорошей компании, вина и закусок, Клэр сделалась мрачнее грозовой тучи. Слишком уж её терзали воспоминания о том, какой её жизнь была прежде. Осознание того, что той Клэр больше нет, врезалось острым кинжалом в сердце. Что делать? Смириться? Образы родителей ещё долго не выходили из головы, а товарищи будто и не замечали потухших, полных грусти глаз друга.

Габаев коснулся кончиками пальцев плеча Клэр и о чём-то спросил её, однако за грохочущей музыкой, шумом голосов, цоканьем каблуков и шелестом платьев девушка не расслышала и только стремительнее зашагала вперёд. Ничто теперь не могло вывести её из задумчивости.

Подошёл к концу полонез, прямиком за ним ещё два танца, и целая орда восторженных гостей ринулась в залу, где расположился домашний театр. Сегодня давали ту самую новомодную итальянскую оперу. Пока актёры готовились, гости не теряли зря времени в волнительном ожидании. Так, проходя мимо небольшой группы молодых людей, гусары услышали, как один из них читает стихи – воодушевлённо всплёскивая руками, в надежде привлечь как можно больше внимания, в особенности совсем юных дам. Лесов остановился первым и невозмутимо принялся наблюдать за декламирующим франтом. Рука в белой перчатке элегантно поднялась к лицу и подпёрла подбородок.

Незнакомец, заметив пристальное внимание компании офицеров, посчитал уместным довести этот фарс до крайней своей точки. Он тут же сделался ещё более важным и громким, выкатил грудь колесом и чудно́ вскинул голову.

– Тьфу, опять Байрона читают. – Одна и та же фраза с усмешкой сорвалась с губ Габаева с Корницкого, и от схожей мысли они весело переглянулись.

– Да и если бы ещё читали хорошо, – сухо подметил Лесов. – «Английские барды и шотландские обозреватели»… Кажется, их любили рассказывать года так два назад. Право, слышал их так часто, что уже на дух не переношу, – добавил он, не сводя ледяного взгляда с замершего в потрясении юноши.

– Вот в толк не возьму, что нашла молодежь в этой аглитской утке, – посетовал Костя Соболев.

– «Перо моё, свободы дар бесценный! Ты – разума слуга неоцененный. Ты вырвано у матери своей, чтоб быть орудьем немощных людей…»⁸. – Незнакомец попытался вернуться к своему занятию, сделав вид, будто не расслышал.

Однако больше дамы не вздыхали от стихов известного иностранного поэта. В центре внимания оказались гусары лейб-гвардии. Узоры золотых шнуров богато блестели на огненно-красных мундирах. Уверенные и непроницаемые взоры были обращены вперёд, а не бегали от волнения, как у многих юношей на этом вечере. Офицеры казались решительными, мужественными и неприступными, а потому ещё больше разжигали любопытство прекрасного пола. Клэр лучше других подмечала мятежные и томные переглядки дам и завистливые перешёптывания мужчин вокруг бравых товарищей.

– Ну полно, любезный! Мы все прекрасно поняли, что вы считаете Байрона своим кумиром. Но прошу, давайте мирно дождёмся оперы? Желательно в тишине. Ни к чему портить хорошие стихи такой неумелой декламацией.

Юноша вспыхнул от возмущения. Смял в руке листок с выписанными отрывками, который до сих пор держал в руке. Слова Никиты прозвучали слишком честно. Прямолинейно. Язвительно. Услышав их, Клэр вытаращила глаза и задержала дыхание, ожидая реакции. Все подумали об одном, но никто не решался сказать об этом во всеуслышание. Лесов смог. Он сделал это нарочно, пытаясь уколоть, спровоцировать оппонента. Несчастный чтец молча сцепился с ним взглядом.

Лесов ликовал. Это было заметно по весёлым искоркам в его глазах, по почти хищному оскалу. Он был доволен. Поражённый дерзостью, юноша никак не мог прийти в себя и подобрать слова, чтобы ответить офицеру.

– Разве Байрону под силу рассорить русских? М-м-м?.. Глубина русской души постижима разуму лишь русского поэта, – смеясь, сказал Корницкий, возникший как чёрт из табакерки. Он встал между раскрасневшимся юнцом и самодовольным товарищем, удовлетворённо облизывающим губы. – Ни к чему нам ссориться, господа. Лучше занимайте места! Тамара Васильевна убедила меня, что совсем скоро на сцене появятся актёры и долгожданная дива. Ну же! Ну же, идёмте!

Клэр не сводила с Лесова негодующего взгляда. Грозовые тучи и то казались менее мрачными, чем её лицо в этот момент. В душе что-то встрепенулось, затрещало и неприятно царапало изнутри. Юноша хоть и глубоко оскорбился на слова Лесова, но всё же оказался мудрее. Или трусливее. Он ушёл к своим друзьям, не оглядываясь на человека, который только что задел его честь.

Клэр вдруг сделалось мерзко от выходки Никиты. Что заставило его так унизительно оборвать крылья этому мальчику? Степан Аркадьевич отзывался о нём хорошо, кривить душой и оправдывать подлеца вахмистр бы точно не стал. Тогда что? Ради чего Лесов старался быть хуже, чем есть на самом деле? Неужели поручика пугали излишние доброта и участие, а забота о нём со стороны других делала его зависимым и слабым?

Стоявшие рядом гости воспользовались предлогом и покинули это лобное место. Каждый опасался, как бы его голова не попала следующей под беспощадный топор палача.

Никита очень быстро сделал вид, что забыл о случившемся, и как ни в чём не бывало продолжил веселиться, не обращая внимания на осуждающие переглядки.

Стоит ли ей опасаться этого человека? Никогда не угадаешь, что он выкинет…

– А по правде сказать, господа, на нашей земле есть немало русских, с которыми таким, как Байрон, тягаться не по зубам. – Костя Соболев деловито поправил усы указательным пальцем и знающе дёрнул густой бровью.

– Извольте, любезный, кто же, по вашему мнению, может соперничать с таким английским гением? – тут же возразил кто-то из толпы, но Клэр не успела обнаружить источник голоса. В эту секунду она слишком внимательно рассматривала лицо Лесова.

– Пожалуйте, среди гусар есть такой умелец! Это всеми нами любимый Денис Васильевич Давыдов.

Оппонент старшего из Соболевых вдруг брезгливо поморщился, но, заметив сердитые взгляды лейб-гвардейцев, тут же сделал более приятную физиономию.

Клэр слышала эту фамилию прежде. Кажется, она даже что-то помнила про этого человека из школьной программы. Гости зароптали. Голоса смешивались один с другим, и разобрать что-либо в этой куче было просто невозможно. Дамы кокетливо прятали глаза за кружевными веерами. Мужчины ревниво обменивались колкостями про этого человека. Давыдов явно имел неоднозначную репутацию, раз одно его имя произвело такое впечатление на присутствующих гостей. Клэр продолжала наблюдать за происходящим, как если бы она была соколом, который выслеживал свою добычу.

– Куда же адъютанту великого князя соперничать с самим Байроном? – наконец сказал кто-то. – Его… гхм, так называемую басню по сей день никто не забыл. Видано ли, царя высмеивать дерзнул! Уж Байрон лучше.

Клэр сделалось до жути забавно. Едва она не сорвалась на смех. Непроизвольную улыбку она поспешила прикрыть рукой. О чём был этот спор? Взрослые мужчины с обидой в голосе заступаются за царя, словно оскорбили их самих. Спор о поэтическом таланте, словно каждый из них является самим Байроном и чувствует, будто это его честь задели. Абсурдно и до грусти смешно.

– Скажу вам так! – Никто не заметил, как к скопившейся кучке раздражённых гостей подошёл хозяин дома. Клэр с любопытством поднялась на цыпочки, выглядывая из-за голов своих приятелей. – Когда государство наше начнёт равняться и подражать всему иностранному, то перестанет Россия-матушка являть свету новых гениев русских. Когда любить станем всё то, что нам чуждо, тогда уж совсем забудется и культура, и история, и вот – стихи русские, – сделав шаг вперёд, сказал Сергей Николаевич. Одёрнул сюртук и спрятал одну руку в карман. – Не подумайте, что я призываю вас, молодых, отказаться от иностранных книг. Изучать да познавать дело нужное, но никогда жителю соседних государств не понять, что любо русскому сердцу. Оттого и мнение моё таково: не могут быть стихи, пусть даже самого прославленного английского поэта, полезнее для русской души, чем стихи наших родных умов.

Гордая, до последнего слова патриотическая речь тут же нашла отклик среди гостей. Даже те, кто сперва хотел возразить, сейчас поддерживали хозяина дома.

Ох уж эта лесть.

Оглядев своих друзей, на лице лишь одного из них Клэр заметила то же возмущение, которое переполняло её саму. Лесов отвернулся, видимо, не в силах больше быть частью этого маскарада. Лицо его застыло в неприязненной гримасе, а в глазах загорелся такой огонь, что, казалось, будь его воля, он испепелил бы это место и каждого, кто здесь находился.

* * *

Хозяйка дома призвала всех приготовиться к представлению. Пылкие, жадные взгляды устремились к сцене, на которой уже стояла большая золочёная арфа. Клэр и не заметила, как осталась одна в окружении незнакомцев. Парочка молоденьких девиц несколько раз стрельнула глазками ей вслед. Другой кавалер непременно обратил бы на них внимание. Поприветствовал, попросил бы его представить. Клэр же в ужасе направилась на поиски места вблизи своих, убегая от нежелательного внимания как от огня.

Увидев пару свободных мест рядом с Фёдором и Сергеем, она ловко пробралась через щебечущих гостей в надежде успеть занять хотя бы одно. В сторону друзей проворно скользнуло розовое платье с белыми кружевными оборками: младшая дочь хозяев дома села секундой раньше Клэр. Было бы глупо отказываться сесть с ней рядом, когда Клэр уже стояла у свободного стула. Её встретили большие глаза, настолько голубые, что казались прозрачными. Устоять перед их жалостливым видом было невозможно. Клэр кротко улыбнулась и молча опустилась на деревянный стул, бережно поправляя золотые шнуры на ментике. Девушка же уже без стеснения и прежней кротости рассматривала юнкера. Куда делась её застенчивость? В парадной подле родителей Мэри показалась смущённой и нерешительной, но только не теперь.

– Я позабыла ваше имя.

Клэр опешила.

– Моё?

– Князя Корницкого я уже знаю довольно долго, некоторых его сослуживцев тоже. Но вас вижу впервые, – шёпотом произнесла девушка, игриво наклонившись к Клэр.

– Константин Ефременко, сударыня.

– Ах да! Конечно, Константин. Я такая рассеянная. Прошу вас, зовите меня Мэри. Меня все друзья так называют.

– Как вам будет угодно, Мэри. – Клэр старалась не сводить глаз со сцены и декораций. Всем своим видом она показывала интерес к предстоящему представлению.

– Любите оперу?

– Мне крайне редко удаётся её слушать, но каждый раз волнителен, как первый. Поэтому думаю, что мой ответ скорее «да».

– Сейчас будет моя любимая! Я нарочно попросила maman, чтобы играли именно её.

– Значит, мы сможем скоро насладиться ею вместе.

Барышня нравилась Клэр куда больше, пока притворялась тихоней и скромницей, стоящей за спиной у маменьки. Маленькая графиня глупо и намеренно громко вздыхала, вертелась на месте, разгоняла веером воздух, от чего пряди её вьющихся волос вздымались и раскачивались. Изредка, через сидящую рядом Клэр, она обращалась к Фёдору и Сергею, а затем снова начинала мучить расспросами.

Вскоре заиграла музыка, а из-за кулис вышла женщина средних лет, пышногрудая, с чёрными густыми локонами, спадающими на плечи. Она была в образе римской патрицианки, в белоснежной тунике, складки которой делали её бюст ещё больше, чем он в действительности был. Глаза тёмные, под стать волосам, а лицо – такое белое от пудры, что издали могло показаться, словно на певице надета маска.

– История рассказывает нам о временах, когда в городе Помпеи произошло извержение вулкана. Девушка – это жрица, которая умоляет богов вернуть время назад и предотвратить гибель множества людей, – поспешила пояснить Мэри, но Клэр, увлечённая предстоящей красотой, прослушала половину. – Константин, Константин! – Вдруг её дернули за рукав доломана. Клэр недовольно закатила глаза, сдерживая порыв раздражения и послушно обернулась к Мэри. – А вон, вон там, через три ряда справа сидит моя старшая сестра. Вы ещё не успели с ней познакомиться. Её зовут Катрин, с ней как раз сейчас разговаривает один из ваших друзей.

Клэр лишь из учтивости всмотрелась в разноцветные головы впереди, на которые указывала одетой в перчатку ручкой неугомонная девушка. Среди прочих она разглядела Лесова. Никита и вправду вёл беседу со старшей сестрой Мари, и, казалось, не был таким суровым и безучастным, каким его привыкла видеть Клэр. Старшая дочь Тумасовых была красивее Мари. Правильные черты худого лица, высокий лоб, пухлые коралловые губы и угольные волосы, собранные на макушке. Салатовое платье с узорами из золотой нити и пайеток изящно подчёркивало её статную фигуру.

– Действительно, наш Лесов, – сказал Габаев, подслушав их разговор.

– Дама сердца? – невзначай спросила Клэр, не зная, что ответить.

– Дамой сердца она была бы, если отвечала бы взаимностью, а так… Он уже второй сезон появляется в свете лишь ради неё. Как правило, ему не нужно прилагать усилий, чтобы влюбить в себя женщину. Есть в нём что-то такое, что вызывает в женщине чувства неизъяснимые. Но Катрин… До сих пор она отвечала ему отказом. – Сергей говорил крайне тихо, почти на ухо, опасаясь, что Мэри услышит и обо всём расскажет сестре. Его длинные каштановые усы щекотали висок Клэр, когда он нагибался ближе..

– Как нехорошо, что моя сестра украла одного из ваших друзей, и теперь он не сможет насладиться этим дивным представлением. – Клэр приняла заинтригованный вид, чем и побудила глупенькую девочку рассказать об этом как можно подробнее. – Катрин как-то сказывала мне, что ей льстят ухаживания поручика Лесова. Кажется, он даже посвящал ей свои экспромты. Однако с недавних пор она помолвлена. Не знаю, скажет ли она ему об этом сегодня.

– О помолвке ему давно известно. – Вновь мягкие усы защекотали девичий висок. Клэр вздрогнула, поёжилась от неожиданности, но снова придвинулась ближе к губам Сергея. – Понимаешь, Лесова никогда такое обстоятельство не сдерживало и не страшило. Напротив, можно сказать, что это его ремесло.

– Ремесло?

Сергей многозначительно кивнул:

– Призвание расстраивать чужие свадьбы, даже если это обрекает девушек на немилость их родителей, позор и осуждение света.

– Ты говоришь об этом с такой лёгкостью, словно в том нет ничего предосудительного.

– У каждого из нас есть изъяны, с которыми приходится мириться. – Низкий и проникновенный голос звучал мягко, словно рассказывал не о сознательной подлости, а о неизбежности человеческой природы. Клэр впала в задумчивость.

Музыка со сцены полилась громче. Девушка с облегчением порадовалась тому, что теперь юной графине будет куда труднее докучать ей пустыми расспросами. Вдруг актриса издала такой резкий и громкий звук, что Клэр от неожиданности подскочила. И как только хватало этой женщине воздуха в лёгких, чтобы так глубоко и пронзительно возбуждать слушателей своим голосом?

Рождаемые ею звуки раздавались эхом в зале и проникали глубоко в сердце. Слова на итальянском сливались в единую упоительную колыбельную. Нежные и грубые, громкие и едва уловимые, незнакомые, они цеплялись друг за друга, вызывая хоровод восторженных чувств. Клэр слушала с замиранием сердца, сосредоточенно и с таким благоговением, точно они срывались с губ святой. Внимала каждому взмаху рук, каждому звуку арфы.

Зрители погрузились в транс. Завораживающий голос словно обращался к каждому присутствующему, рассказывая трагичную историю о городе и судьбах, навсегда погребённых под пеплом.

Клэр не понимала ни слова, пропетого устами этой черноволосой незнакомой женщины, но чувства, которые они вызывали, были живыми, трепещущими и понятными сердцу. Они ранили, кололи грудь, затем раздули пустоту, как если бы стало возможным проглотить воздушный шар. Дыхание перехватило. Руки затряслись. Было в этом голосе, в этих словах и музыке что-то пророческое. Что-то, чего Клэр сама не могла себе объяснить.

Любопытство раздирало и допытывалось ответа от разума.

Ответа не было. Лишь слёзы.

Просто внешний мир достучался до души.

Овации. Сколько они длились? Клэр очнулась вместе с оглушающими хлопками и быстро провела ладонями по щекам, в надежде, что никто не заметит влажные дорожки, а после зааплодировала в знак благодарности за прекрасное представление.

Глава 3
Светское общество

Пока одни гости оставались на своих местах, восторгаясь и делясь впечатлениями от прослушанной оперы, другие спешно переходили в соседний зал на ужин. Клэр встала, заметив, как поднялись Сергей с Фёдором. Меньше всего на свете она хотела бы сейчас остаться наедине с юной и чересчур разговорчивой Мэри. Девушка попыталась в очередной раз что-то спросить, но Клэр отвела взгляд в сторону и сделала вид, будто не расслышала.

– Пойдём туда! – Габаев указал пальцем на дверь, в проходе которой толпились люди. – Там, я слышал, сегодня будет целых три горячих блюда, рябчики под брусничным соусом, конфекты, десерт бланманже и много вкусного вина. Пробовал ли ты «Вдову Клико»?

Клэр буркнула что-то себе под нос, думая о другом. Сергею подумалось, что это означало согласие, и он игриво, по-дружески заулыбался.

– Осталось найти наших друзей. Никого не видишь?

Клэр покрутилась вокруг себя, посчитала по головам гостей и снова заметила Лесова.

– Вижу Никиту.

– Ах… всё ещё обхаживает молодую графиню. Да ну бог с ним!

Гусары двинулись к ним навстречу, не сразу заметив, как молодая графиня сорвалась с места и устремилась к выходу из зала.

– Прошу вас более не ходить за мной, сударь! – обрывок пренеприятной фразы донёсся до ушей Клэр и Сергея.

Девушка подобрала платье и убежала прочь. Лесов остался позади. Встретившись с непонимающими взглядами товарищей, он не сразу вернул самообладание. Желваки на скулах злобно заиграли. Поручик протянул руку к проходящему мимо него слуге и схватил не глядя бокал.

– Отчего вы такие мрачные, господа? Идёмте же в залу, найдём остальных да как следует повеселимся!

Клэр застыла.

– И то верно. Поторопимся? – Выглянул из-за фигур Клэр и Сергея Фёдор.

– Что Катрин? – поинтересовался Габаев.

– А что Катрин? – переспросил Лесов голосом, в котором сквозила печаль.

Сергей неудовлетворённо нахмурился.

– Я расстроил её девичьи мечты, видимо, а во всём остальном… Друзья, идём же веселиться! Крайне неучтиво заставлять себя ждать так долго.

Ротмистр тяжело вздохнул, его грудь резко осела и даже золотые шнуры будто потеряли свой блеск. Он взглянул на Клэр, всем своим видом свидетельствуя, что подобного рода ответ прежде ничего хорошего не предвещал.

* * *

Гуляли в этот вечер поистине с царским размахом. Изысканное общество, вино, льющееся рекой, отменные угощения, какие не всегда можно было встретить даже на столе императора, одурманивающая музыка, общение и танцы, танцы, танцы! Клэр едва переводила дух.

Каждый мог найти себе развлечения по вкусу. Среди многогранных, хриплых и звонких, вялых и оживлённых голосов можно было расслышать разговоры о политике и императоре. Каждый раз Клэр старалась ускорить шаг и уйти. Слишком уж долго она была ввязана в эти интриги. При малейшем упоминании о дворцах, императорах, стратегии и долге перед короной её мутило. Каждый считал своей обязанностью осыпать лестными эпитетами августейшую фигуру императора Александра. «Обожаемый», «милостивый», «нежный и любимый отец». Клэр едва ли могла запомнить все добродетели, которые приписывались русскому самодержцу.

Восхваляя одного императора, гости посыпали чёрной золой голову другого. Они сплетничали, осуждали, рассказывали истории и небылицы про императора Наполеона. Клэр этим забавлялась. Забавлялась ложью, которую распространяли одни люди о других, даже не будучи с ними знакомы.

Гнусное лицемерие.

Люди двадцать первого века жалуются на то, что совсем не осталось честности и, что кругом одни лжецы. Наивно полагать, что когда-то очень давно люди были другими.

Товарищи соединились. Едва удалось вырвать Корницкого и младшего Соболева из компании зрелых женщин. Постепенно от душного воздуха, смешанного с вином дыхания и шума начинала болеть голова. Гусары выделялись своими красными мундирами, приковывая восхищённое внимание. Молодые люди стали украшением вечера. Клэр поддерживала с ними беседу, распивала шампанское, смеялась, обсуждала женщин. Она казалась такой же, как они. Беспечной, молодой, красивой. Вечно живой и вдохновенной. Несколько тостов подряд сопровождались в конце приставкой «за императора» и «Виват, Александр!». Клэр вопреки собственной неприязни проговаривала эти тосты искренне, будто речь шла о другом человеке. Действительно, в глазах своих подданных Александр был примером мужества, величия, красоты, добродетели и чести, эталоном справедливого и милосердного монарха – и лишь ярые демократы могли с этим не согласиться. Люди любили того, кем его величество на деле только казался.

Ближе к четырём утра гости разошлись по домам. В зале остались лишь хозяева, близкие друзья и дружная компания молодых гусар. Клэр боролась с сонливостью, желанием закрыть глаза и распластаться на полу. Наконец Фёдор предложил отправиться домой, чтобы не выглядеть чересчур навязчивыми.

– Благодарю вас, горячо всеми нами любимые Сергей Николаевич и Тамара Васильевна, за прекрасный приём! Почтить вас визитом было сплошным удовольствием. Блестящий вечер! А какие рябчики! Вы просто обязаны написать моей дорогой матушке рецепт того дивного соуса, от которого хочется облизать каждую косточку, – всё мурлыкал Корницкий, едва ли не бросаясь на утомлённую пожилую пару с поцелуями.

– Мы крайне рады тебе, Гришенька, и твоим товарищам по службе. Навещайте нас чаще!

– А что же Катрин и Мари? Не выйдут ли попрощаться?

– О-о, кажется, девочки устали и уже разошлись по комнатам.

– Как жаль… Что ж, передавайте им наши самые тёплые пожелания. Сегодня они были особенно прекрасны.

– Непременно, голубчик! Непременно, – почти в один голос сказали Тумасовы.

* * *

– Чудесный вечер. И как можно жить вдали от раутов, подобных этому, вдали от всего этого общества? – не скрывая восторга, рассуждал Исай.

– Господа! Вы видели, как созрели дочери Тумасовых? – Морозную ночную тишину разрезал животный хохот.

– Даже Мари сделалась не такой дурнушкой, какой мы её запомнили в прошлом сезоне, – мгновенно отреагировал Корницкий, расчищая сапогами снег перед собой и подбрасывая сухие пушистые хлопья вверх.

– Не знаю, как вы, но ничего, кроме раздражения от её бесконечной болтовни, я не испытал. Милая, но такой ребёнок.

Клэр всю дорогу чувствовала на себе чей-то прожигающий взгляд, от которого по телу бежали мурашки. С каждым шагом он становился всё тяжелее и тяжелее.

– Ох, как ты заблуждаешься, брат.

– Мерзость, – буркнула Клэр себе под нос, прижимая воротник тулупа к обветренным щекам. От гнева она дрожала так же, как от лихорадки.

– Ну и холод. Ветер грызёт, а не ласкает!

– Скоро уже дойдём.

– Кстати! Сегодня, братцы, мы с Константином были представлены двум юным барышням. Графиням Елизавете Павловне Котляровой и Ольге Семёновне Белозёровой. Обеим по девятнадцать лет. О, какие это девушки! – всё восхищался Исай. – Образованные, нежные. Да рядом с такими ангелами ощущаешь себя безобразным чудовищем – не иначе. Я говорил брату и вам скажу. Что мне страсть как понравилась Елизавета Павловна! Поэтому, господа, я вас по-дружески прошу не вставать между мной и молодой графиней.

– Ну, голубчик, насмешил. – В бредущей сквозь пургу и темноту кучке раздался смех.

– Я серьёзно! Не обижайте моих чувств, господа. Мои намерения самые серьёзные!

– Забыл ты, Исай, главную заповедь любого гусара, – мелодично протянул его старший брат. – Гусар не создан для мирной семейной жизни.

– Вот и ходи холостым всю жизнь, а меня за собой не тяни.

– Не переживай, Константин, мысли о женитьбе рано или поздно выветрятся из его дурной головы. Уж мы-то с тобой знаем это наверняка, – вмешался вдруг молчаливый Лесов и, получив одобрительный кивок в ответ, снова погрузился в молчание.

– Пока мой младший брат ухлёстывал за маленькой графиней, я говорил с отцом Оленьки Белозёровой. Прекрасный человек, хочу заметить. Офицер в отставке. Мы говорили целых полчаса и всё не могли остановиться, будто старые приятели. Через месяц в их усадьбе будет приём, на котором обещается быть сам князь Багратион. Я не смел просить у графа приглашения, но, верите ли, он сам предложил.

– Замолвишь словечко за своих товарищей? – Корницкий прищурил глаза и ещё больше стал походить на прикормленную лису.

– О чём речь!

– Корницкий, что-то ты сегодня не шибко болтаешь о своих любовных похождениях. Или в кои-то веки ты наслаждался самим приёмом, а не женщинами?

– Это уж вряд ли. Я видел, как он уединялся с прехорошенькой дамой. Вот только кто она, дорогой друг?

– Рассказал бы вам, но вы же вновь начнёте меня бранить, – посмеиваясь, отмахнулся он.

Воцарилось молчание. Казалось, все, кроме Клэр и Исая, поняли, о ком пойдёт речь.

– О-о-о… прошу. Только не говори, что снова она… – начал было Габаев.

– Да, она, Ксения Георгиевна Пашковская, жена генерала Пашковского.

– Пашковская?! – с неодобрительным удивлением стали переспрашивать его товарищи.

– Не того ли самого генерала Пашковского? – спросил пробудившийся от мороза Фёдор.

– Того самого, – с нескрываемым достоинством в голосе отвечал Корницкий.

– Гриша…

– Ах! Ну что Гриша? Что Гриша-то? Да, она в браке, какое мне дело? А то вы не знаете, почему замужние дамы наставляют мужьям рога. Её честь – забота генерала, не моя. Если бы он больше времени уделял супруге, то ей бы не пришлось искать утешения в моих объятиях.

– Ох, Корницкий, твоё легкомыслие… Смотри не попадись самому Пашковскому. Он дуэли дожидаться не станет. Прихлопнет тебя, как муху. Сгинешь, а мы о том даже не узнаем, – запричитал Константин, сомкнул на переносице брови и, словно от безысходности, опустил взгляд себе под ноги.

* * *

Софа, на которой разместилась Клэр, казалась в эту ночь ещё неудобнее, чем прежде. Тысячу раз она пожалела о том, что не легла, как большинство, на полу. Ворочаясь настолько тихо, чтобы не потревожить остальных, она удивлялась, как после такого дивного вечера можно было не упасть без сил?

Воевать с бессонницей из-за доносящегося со всех сторон храпа не получалось. Хотя она и чувствовала на себе тощие прозрачные руки дремоты, желанный сон никак не мог овладеть ею.

Клэр медленно поднялась, предупреждая скрип старого дивана, и на ощупь, крадучись прошла в гостиную, чтобы выпить воды. На её счастье, там никто не лёг в эту ночь.

Клэр прикрыла за собой дверь и в полумраке стала искать кувшин с водой, что обычно стоял на краю стола. Огонь из угловой печи почти ничего не освещал, лишь покусывал поленья своим тёплым язычком.

Из окна струился призрачный свет. Лунная тропа задевала край стола и стелилась дальше по полу. Когда глаза привыкли, стало казаться: этого света достаточно, чтобы найти кувшин. Верно. Наткнувшись на него пытливым взглядом, Клэр не раздумывая схватилась за холодную ручку и притянула сосуд к губам. Она пила жадно, неосторожно. Сладкие капли стекали мимо её губ по подбородку и шее.

Когда она уняла жажду, то даже вслух застонала от радости. Возвращаться в постель не было желания. Она развернулась к окну и вгляделась в пушистые снежинки, парящие в пустоте. Стекло казалось немного запотевшим, как будто кто-то совсем недавно на него дышал.

– Не спится?

Дыхание сбилось, грудь сдавило, а тихо постукивающее сердечко тут же пронзил страх, заставив биться громче, быстрее, больнее. Клэр вздрогнула, мгновенно обернулась на источник голоса.

– Прости! Я не стремился тебя напугать.

Клэр узнала голос Лесова, хотя его лица так и не увидела.

– Но напугал! – ощетинилась она и сделала шаг назад. – Почему сразу ничего не сказал, как только я вошёл? – продолжала горячиться она, медленно чеканя каждое слово и стараясь перевести дух.

– Просто я наслаждался тишиной. Решил, что после того, как ты утолишь жажду, я снова останусь один, и никто из нас никому не помешает.

– О-о. Ясно. Что ж… в таком случае не буду мешать.

– Подожди. Прости, если порой я кажусь слишком грубым. Мне нелегко открываться новым людям.

Впервые Клэр услышала от Лесова в свой адрес, что-то, кроме желчи. Слова искреннего сожаления. И это сбило её с толку.

– Эм-м… да, в общем-то, ты и не должен извиняться. Я прекрасно это понимаю. Хотя я уже и не такой незнакомый человек в вашем эскадроне.

– Верно. – Он отпил, но определённо не воду, потому что кувшин всё так же стоял на краю стола. – Так отчего ты не спишь?

– Тебе действительно интересно? Или ты спрашиваешь из вежливости?

– Приятно порой побеседовать с проницательным человеком. Теперь мне действительно интересно. Ведь не случайно именно мы с тобой встретились здесь этой ночью.

– Что, если случайно? – Клэр закачала головой. На губах у неё вдруг заблуждала глупая улыбка.

– Нет, случайностей не бывает. Лишь закономерность. – Поручик вновь повторил свой вопрос, но тоном более требовательным.

– Ничего, о чём стоило бы беспокоиться. Видимо, сказывается бурный вечер и выпивка. Много хорошей выпивки. Обыкновенная чёртова бессонница.

– Вот хорошее средство от бессонницы. – Лесов резко встал и приблизился. Его любопытный взгляд тут же пробежался по ней. В протянутой руке была наполовину пустая бутылка.

– Что это?

– Старая добрая мадера, – ответил он как ни в чём не бывало.

– Распивать мадеру ночью? – удивлённо уточнила Клэр.

– Разве может быть хуже, если уже не спишь? Так хоть, быть может, приведёшь мысли в порядок.

– Именно этим ты тут занимаешься? Приводишь мысли в порядок? – Она взяла мадеру и зачем-то сделала несколько глотков, хотя и не хотела.

Куда подевалось ей хладнокровие? Крепкий напиток ударил сначала в нос, а затем обжёг рот. Клэр выругалась про себя, когда поняла, что поручик заметил её искривлённое лицо.

Однако смеяться над ней он не стал.

– А что тревожит тебя?

– Пустое.

– Пустое не может помешать сну. Это всё из-за Катрин?

– С чего ты взял? – Недвижное прежде, словно мрамор, тело развернулось к окну. Лицо Никиты озарил бледный свет. Точёные черты его профиля в сиянии луны напоминали силуэты гор, царапающих ночное небо. Голос молодого человека вновь сделался холодным, жёстким: Клэр действительно угадала причину его бессонницы и грусти.

– С самого вечера ты сам не свой. Я видел вашу беседу перед оперой. После неё ты выглядел потерянным.

– Дело вовсе не в Катрин. Хотя, признаю, что была б она чуть более благосклонна ко мне – и на одну душевную тревогу стало бы меньше. Я чересчур увлёкся ею и слишком много чувств вложил в наше знакомство.

– Ты же знаешь, что она помолвлена? Она просто не может ответить тебе взаимностью.

– Вздор! Омерзительный фарс! Она подавала мне надежды, и рядом с ней я казался себе лучше, чем был на самом деле… Только сегодня я окончательно убедился, что она лишь играла моим сердцем. Она предпочла деньги, которые мог бы дать и я, и положение в свете, которое я дать не в силах!.. Дурак, – усмехнулся он горько.

– Ходят слухи… Правду говорят, будто ты чужие свадьбы расстраиваешь ради забавы? Некоторые наши товарищи считают, что то же самое ты хочешь сделать и с Катрин.

– Ради забавы? Ха!.. Напротив, я делаю великое дело и приношу себя ему в жертву.

– Это какое же? – Грустный смешок сорвался с губ Клэр.

– Спасаю двух недальновидных людей от неизбежного несчастья и разочарования, которое со временем настигает таких в семейной жизни. Никто так не ненавидит друг друга, как супруги, живущие вместе и без любви.

– С чего ты решил, что ты их спасаешь? Разве ты не рушишь чужие жизни, исходя лишь из собственной прихоти? Не тебе ведь жить с ними под одной крышей, в конце концов.

Клэр чувствовала, что заходит слишком далеко. Её голос едва ли не дрожал, но она упорно продолжала притворяться, что её это совершенно не трогает. По повисшему в воздухе напряжению и затянувшемуся молчанию Никиты становилось ясно, что за причинами поведения поручика кроется нечто трагичное для самого Лесова. Нечто, о чём он никогда и никому не признается и что будет тяготить его до последнего дня.

– С того, что если бы эти двое составляли несчастие лишь друг другу…

Это сказал мальчик. Не мужчина, не гусар лейб-гвардии, а ребёнок: обиженный, раненный теми, кто должен был его беречь. Дни, которые должны были стать для него самыми светлыми в жизни, пропитались страхом, отчаянием и болью.

Клэр нечего было ответить. Жестокий и на первый взгляд чудовищный поступок в одно мгновение вдруг обрёл иной смысл. В словах Лесова прозвучала разрушающе горькая правда, которую не каждый способен принять. До этого объяснения Клэр считала его ужасным человеком, совершающим подлые, непростительные вещи. Разве не у одного бога есть право вмешиваться в судьбы двух влюблённых и заставлять их страдать?

Возможно, именно за это, за естественную потребность говорить людям неприятную правду его так часто называли мерзавцем и подлецом. Конечно, его действия можно расценивать по-разному, но именно в эту минуту Клэр хотелось извиниться за свои предосудительные мысли.

Губы сжались от стыда и неловкости. Слова превратились в груду камней и застряли в горле, не давая вдохнуть.

– Пей ещё. Не стоит меня стесняться.

– Прости, если мои слова тебя задели или обидели. Я… я всё равно считаю это скверным. Однако клянусь больше не осуждать тебя. И не слушать сплетни, которые про тебя распускают. Вот… – наконец пролепетала Клэр, набравшись храбрости.

– Вот же спасибо.

– Так если дело не в Катрин, то в чём?

Лесов перевёл тяжёлый взгляд с холодного окна на Клэр. С интересом оглядел её и, только когда тишина сделалась невыносимой, произнёс:

– Не знаю… ночь другая сегодня. Замечал ли ты когда-нибудь, что одна ночь отличается от другой? – Он сделал ещё шаг к окну.

– Отличается? Ночь как ночь. – Она пожала плечами, допивая остатки мадеры. – Тьма всегда наступает после захода солнца и по природе своей одинакова.

– Вот и большинство людей не замечает… А ведь день каждый раз новый. Пасмурный, холодный и грозный или солнечный, тёплый и нежный. Почему же для ночи должно быть исключение? Я часто ложусь поздно, либо вовсе не ложусь, чтобы увидеть эту разницу. Чтобы почувствовать её. Можешь взглянуть. – Он едва заметно дёрнул рукой, подзывая Клэр к себе. – Всмотрись в небо. Видишь?

Клэр подошла к поручику, и на миг ей показалось, что от него исходит тепло. Энергия, невидимая глазу. Он показывал ей мир таким, каким видел его сам. Прекрасным и жестоким.

Девушка с любопытством вгляделась в темноту за стеклом. Прищурилась. Впилась глазами в улицу ночного Петербурга. В витиеватый узор домов. В дым, валивший из труб. В очерки скованной льдом Невы.

– Сегодня светло, несмотря на весь мрак вокруг, – почти мечтательно произнёс он. – Стоишь иной раз у окна и вдруг понимаешь, что потерял счёт времени. Сколько стоишь? Пару минут? Час? Ночная красота украла это время, но взамен дала что-то большее. Быть может, даже навсегда изменила тебя самого.

– Ты прав, сегодня светлее, чем обычно. Прежде я этого не видел. Или просто не замечал.

– И отчего ночь оказалась в такой немилости?.. Почему мы не проживаем свою жизнь ночью и не спим днём? Почему люди поскорее желают уснуть? Чтобы не видеть в темноте свои выдуманные кошмары? Взять, к примеру, животных. Множество диких тварей выползает из своих нор именно ночью. Лишь они понимают всю прелесть этого времени.

– Но ведь дело же не только в ночи, верно?.. – тихо спросила Клэр, на что Лесов промолчал. – Боже! Забудь, это всё алкоголь. Мне не нужно было пить столько. Прошу, забудь!

– А знаешь… ты мне кое-кого напоминаешь… Да, одного юношу, с которым я некогда был очень близко знаком. Такой же скромный, наивный и доверчивый. Хотелось бы верить, что в отличие от него тебе удастся сохранить в себе эти качества.

– Ты говоришь о себе?

– Признаться, в первую встречу я ничего особенного в тебе не приметил. – Молодой человек быстро повернул голову и смерил собеседника оценивающим взглядом. – Однако после… мне стало интересно за тобой наблюдать. Ты не похож на других. Твои глаза говорят, даже когда ты молчишь. Соглашусь с тобой: я действительно в своей поэтической манере решил посетовать на жизнь. Видишь ли, я подобен ночи. Многие не хотят иметь со мной никаких дел, ибо думают, что я негодяй. В моих словах звучит неприглядная и никому не нужная правда.

– Но ведь ты сам провоцируешь их. Сам делаешь всё, чтобы тебя ненавидели.

– Нет. Они так думают. Во мне видят дурное и верят первому впечатлению, ты не стал исключением. – По комнате разнёсся глубокий вздох, а через секунду – рваный смешок. – Будет сокрушаться, мой друг! Нет ничего прекраснее братской дружбы, и я бесконечно рад, что сегодняшний разговор подарил мне ещё одного брата. Позволь обнять тебя.

Клэр не заметила, как оказалась в объятиях Никиты. Сильные руки крепко обхватили её за плечи и сжали так крепко, что она не могла вдохнуть. Зашелестели широкие рукава рубахи. На груди поручика было тепло и уютно, и на мгновение Клэр ощутила какой-то необъяснимый покой.

Одни в пустой комнате. Они стояли так долго, что Клэр сделалось неловко от такой близости. Тело оцепенело, бросило в жар от переполняющего смущения. Ноги словно вросли в пол. Сердце сжалось, закололо, а после, казалось, и вовсе перестало биться. Голос разума умолк.

Внезапный, почти инстинктивный страх разоблачения заставил Клэр наконец очнуться.

– Довольно! – горячо воскликнула девушка и оттолкнула поручика.

Догадался ли он, что Клэр – женщина?

Было сложно не чувствовать на себе тяжесть его прожигающего взгляда. С минуту оба переводили дыхание и молчали.

Из соседней комнаты вдруг раздался вой. Громкий, нарушивший тишину крик заставил молодых людей вздрогнуть и испуганно оглянуться на дверь.

– Ночь двадцатого, – коротко, без каких-либо объяснений сказал Лесов и выбежал из гостиной.

Клэр замешкалась, но только Никита успел скрыться за дверью, она тут же побежала за ним. По пути неуклюже врезалась в стул, и тот с грохотом опрокинулся. Слишком неожиданно покой сменился хаосом.

– Просыпайтесь! Живее! Сегодня двадцатое! – повторял Лесов, добираясь до кричащего во сне приятеля. – Держите его! Держите!

Сперва за столпившейся кучей полусонных гвардейцев Клэр могла разглядеть лишь дёргающиеся в судороге ноги. Кто-то, упав с кровати, взревел точно одичавший зверь, задыхаясь от собственных стонов. Голос надорвался, стал хриплым, и наконец, после нескольких вырвавшихся слов, девушка поняла, что это был Котов.

Это он кричал, не щадя горла. Это он без разбору размахивал руками, задевая своих товарищей. Искажённое пунцовое лицо походило на лицо безумца. Глаза закатывались и не видели обеспокоенных, окруживших его друзей.

Клэр осталась в стороне. Подойти ближе не решилась. Она смотрела на происходящее беззвучно, внимательно, с нескрываемой опаской.

– Что с ним? – сорвалось у неё с губ, но крик тут же заглушил её робкий голос.

– Не стой! Принеси воды. – Степан Аркадьевич сдвинул её окаменевшее тело с места и толкнул в сторону гостиной. Клэр вновь напоролась на проклятый стул. Выругавшись, она схватила кувшин с водой со стола и вернулась назад.

– В этот раз хоть пристрелить не просит. – Корницкий даже в этой ситуации пытался сохранять жизнелюбие.

– Так это уже случалось с ним прежде? – Клэр смочила тряпку водой и приложила к горящему, покрытому испариной лбу Котова. Постепенно его судороги стали слабеть, а тело больше не сопротивлялось попыткам сослуживцев ему помочь.

– Спрашиваешь! Почти каждый месяц двадцатого числа наш Котов впадает в беспамятство. Иногда он старается не спать ночью вовсе, но, видимо, сегодня позабыл о своём проклятии.

– Это не проклятие! – возразил тот низким угрожающим голосом, наконец придя в себя. – Плата…

– Плата за что?

Котов поморщился и отвёл голову в сторону, не желая что-либо рассказывать.

– Глеб Алексеевич, дорогой, да расскажи уже мальчишкам. Не отстанут ведь, не слезут, – упрашивал Степан Аркадьевич, сидя рядом, – сколько ещё сможешь ото всех это скрывать?

Котов посмотрел сперва на вахмистра, а затем оглядел молодёжь. Было видно, что ничего рассказывать он не хотел, потому как каждое поднятое со дна памяти воспоминание причиняло ему невыносимые страдания. Он долгое время мялся, кусал губы и никак не мог произнести то первое слово, которое и начнёт его историю. Все с нетерпением ждали, вслушивались в каждый звук и всматривались в каждое движение лица.

– Что рассказывать… Это сейчас я в чине поручика, а когда-то был ротмистром. Мне однажды довелось командовать эскадроном, большая часть которого состояла из юнцов вроде вас. Двадцатого ноября восемьсот пятого наш эскадрон должен был выступить первым. Вопреки здравому смыслу Михаила Илларионовича, который не раз советовал обойти Мюрата и двинуть сперва артиллерию, наш молодой император решил, что более сведущ в вопросах войны. Мне пришлось следовать этому, – лицо его стало белым, а щёки задрожали от гнева, – абсурдному, идиотскому приказу! Мне пришлось вести толпу молодых гусар в тот адский котёл. Аустерлиц… – с болью выдавил он.

– И что произошло?

– Помню, как на заснеженном холме показалась конница Раппа. Мы кинулись на них с грозными победоносными криками, ещё не подозревая, что это был конец. Мы не знали, что кирасиры разделились, и пока наши солдаты неслись к одним, с правого фланга нас обходили другие. Мы оказались в западне и были разбиты. Никто не понял, как и что произошло, ведь всё случилось в один миг. Их было втрое больше нас. На моих глазах толпа всадников в золотой броне смяла совсем молодых и неопытных солдат. – Котов замолчал. Вместе с ним молчали и все остальные. Внутри всё оборвалось. – Все мы стали одной большой кучей напуганных зверей, – вдруг продолжил он, пытаясь удержать дрожь в голосе, и кадык его дрогнул. – Жестокость затмила всё человеческое, честь, достоинство, воинский устав… мы отсекали куски тел друг у друга, бились, как зверьё, грудью в грудь, даже не задаваясь вопросом, зачем мы это делаем. – Котов замер. – Кровь. Всюду кровь. Так много её было… В какой-то момент на всех нас обрушилась стена из пушечных снарядов. Ядра вырывали солдат из строя, кромсали, стирали в неразборчивую… Наполеону было всё равно, что на том поле и тех прудах, по которым мы бежали, всё ещё находились его воины. Победа имеет свою цену, но иногда она бывает неоправданно высокой.

– Кто-нибудь кроме тебя спасся? – спросил Константин, сочувствующе опустив голову.

– Из всего эскадрона? Немногие. Кажется, ещё с десяток человек. Меня сильно контузило. Двое суток я пролежал в госпитале. Лишь когда очнулся, мне рассказали, что случилось и как закончился бой. Сам же я этого не помнил. Уже много лет, почти каждый месяц я вспоминаю Аустерлиц. Оттого и мой крик. Это напоминание о том аде, в котором однажды мне довелось побывать.

Клэр стало искренне жаль поручика Котова. Да и не только ей одной. Мельком она оглядела сидящего рядом Фёдора, Исая и Степана Аркадьевича. Их лица помрачнели, а к глазам подступили слёзы. Каждый в ту минуту представил себе то, о чём рассказал Котов. Сам же поручик сидел лишённый каких-либо чувств и сил, сморщив лоб. Его измученный взгляд вдруг стал смиренным и ко всему безразличным. Видимо, он давным-давно выплакал все слёзы, что в нём были.

* * *

На квартире Корницкого Клэр с товарищами жила уже больше двух недель. Изо дня в день они хаживали по кабакам и трактирам, заходили после спектакля к актрисам и приводили их к себе в жилище для совместных любовных утех, пропивали свои сбережения, проигрывали их в карты, заходя в гости к дальним знакомым и увеличивали свои долги. Клэр вела себя более рассудительно, хотя и разделяла ту разгульную жизнь, что и её друзья.

Временами Степану Аркадьевичу было тяжело сдерживать её буйный нрав и беречь кошелёк от подобного рода чудачеств. В какой-то момент девушка даже решила, что никому и в голову не придёт заподозрить её в маскараде. И лишь одно никак не давало ей покоя. Разговор с Лесовым той ночью.

Что значили его объятия? Догадывался ли он о том, что она скрывала? Уже долгое время они обходили друг друга стороной, обмениваясь лишь неловкими немыми взглядами.

В один из вечеров, который гвардейцы, за исключением Клэр, Фёдора и Степана Аркадьевича, весело проводили в компании привлекательных и крайне распущенных женщин, пьяный Корницкий расхаживал нагим по дому с дымящейся трубкой во рту в поисках целой бутылки. По его телу стекали капли пота, несмотря на то что в квартире было до чёртиков холодно. Клэр из последних сил не отводила взгляда от его стройной обнажённой фигуры, чтобы не показать своего смущения и не вызвать лишнего подозрения.

– Ладно, эти двое. Но ты-то! – обратился Гриша к Клэр, схватив её за манжеты рубахи. – Идём, там и для тебя красотка найдётся. Что попросту тут штаны просиживать?

– Оставь парня, Гриша, – заступился Степан Аркадьевич, не дав Клэр ответить самой.

– Я лишь пришёл сказать, что сейчас за этой стеной будут распивать вкуснейшее красное бордосское, которое я достал с немалым трудом. – Гриша подошёл к Клэр ещё ближе, наклонился, словно намереваясь поведать какой-то секрет, и девушка, не сдержавшись, отвернулась. – А знаете ли вы, юнкер, что когда пьёшь красное бордосское прямиком с груди прелестницы, то оно магическим образом становится ещё слаще? – Корницкий перешёл на шёпот и облизнул пересохшие губы, как если бы на них оставалась последняя капля того самого вина.

– Прикройтесь, штабс-ротмистр! Нехорошо тут всем срам свой напоказ выставлять! Пойдите лучше позабавьтесь с остальными. Вон какие крики из комнаты доносятся. Верно, без вас никак.

Корницкий обиженно фыркнул, но тут же понял, что одним ртом будет меньше, а значит, и наслаждение его продлится дольше. Он прошёл к окну, взглянул мельком в зимнюю мглу, словно хотел в ней что-то разглядеть, и направился обратно в созданное им царство удовольствий.

* * *

24 февраля 1812 года. Пришло время возвращаться в полк.

В последний вечер никто не стал собирать рюкзаки и сумы. Все как можно дольше хотели наслаждаться заслуженным отпуском. Около четырёх часов дня офицеры принялись седлать лошадей. Гулкий топот раздался подобно майскому грому и пронёсся вниз по лестнице. Тяжёлые шубы и шинели делали из ловких гусар неповоротливых медведей. Узенький коридорчик, что вёл к выходу, казался теснее обычного.

Петербург накрыло белой снежной пеленой. Даже бродячие собаки не казали носа на улицу в такой мороз. Прятались в подвалах с крысами. Небо слилось с землёй. Глаза слепил яркий свет, отражавшийся от снега.

Клэр вышла одной из первых. Ей пришлось крайне долго возиться с кожаными ремешками на седле Гликерии. Руки немели на морозе, но до последнего не выпускали клятые крепления. Лошадь нуждалась в уходе. В достойном уходе, который Клэр ещё в силу своих возможностей не могла обеспечить. Заниматься верховой ездой в своём мире – это одно, другое дело – самостоятельно почистить и подковать своенравное животное.

Парадёр Лесова стоял через одну лошадь от Гликерии Клэр. Девушка мастерски притворялась, что ничего необычного не произошло. Подумаешь, два молодых человека распивали мадеру в пустой гостиной; подумаешь, обнимали друг друга так, словно были знакомы уже много-много лет… На глазах у всех они и прежде не особо ладили, не говоря уже о том, чтобы быть лучшими друзьями. Но то и дело девушка выглядывала из-за белых боков своей Гликерии, надеясь на ответный взгляд.

Лесов не замечал её. Или, по крайней мере, виртуозно делал вид, что не замечает. Вероятно, так же, как и Клэр, притворяясь, что несколько дней назад глубокой ночью в гостиной ничего не произошло. Интерес к загадочному поручику возрастал тем больше, чем дольше тянулось это дразнящее молчание.

Дорога в полк показалась легче, нежели в столицу. Мороз стоял не такой суровый, как в день их прибытия. Клэр спрятала уши под шерстяным колючим платком и, насколько это было возможно, натянула фуражку. Ноги, хоть и замерзали в кожаных сапогах, но всё же были сухими. Одному богу известно, как после прошлой поездки девушка не слегла в горячке.

Весь путь Корницкий распевал песни. С каждой фальшивой нотой у всадников улучшалось настроение. Ему было в удовольствие тешить полковых товарищей. Казалось, их смех был его пищей. Каждая улыбка, каждый смешок были ему в радость. Он не чувствовал себя шутом, хоть и выглядел смешно и местами крайне нелепо.

До лагеря все добрались в хорошем расположении духа. Последние несколько часов Клэр едва ощущала твёрдость своих ног, оттого с большим трудом подгоняла лошадь, сжимая её мохнатые, мокрые, покрытые крохотными сосульками бока.

Они прибыли в полк с наступлением ночи. Из знакомой, чуть покосившейся избушки на протоптанную в снегу тропинку лился свет. Густые белые клубы дыма вырывались наружу из печной трубы. Теперь эта армейская лачуга не выглядела так убого и угрюмо, какой казалась в первый день.

Клэр увела свою лошадь подальше от всех, опасаясь, что, слезая с неё, она может не устоять на ногах. Ни к чему было давать друзьям хоть малейший повод сомневаться в её силе и мужественности. Животное едва могло фыркать от усталости, стояло покорно, смирно и лишний раз не шевелилось, а Клэр всё мешкала. Боялась рухнуть от бессилия. Она уже давно перекинула левую ногу на одну сторону с правой и всё сидела, точно примеряясь.

– Ноги подводят? – Голос прозвучал так резко, словно в грудь предательски ударили. Страх ухватился за рёбра; вцепился в них, сжал до боли.

Клэр уже хотела спрыгнуть, но вздрогнула от неожиданного звука и полетела вниз. Ахнув, она зажмурилась и смиренно приготовилась к позорному падению, однако сильная рука подхватила её и удержала.

– Не переживай. После долгой дороги с непривычки ноги становятся едва ли не каменными или, что ещё хуже, немеют.

Лесов не видел её распахнутых глаз в кромешной темноте. Заметь он их, вероятно, разгадал бы её секрет. Девичий взор безропотно уставился в мужское лицо, поцелованное тёплым светом из окна.

– Спасибо. – Благодарность прозвучала неловко, отстранённо, почти холодно, хотя на самом деле Клэр была бесконечно рада его появлению.

– Послушай, мне должно…

– Нет! – почти испуганно прервала его Клэр. – Не надо, поручик. Я знаю, что вы хотите сказать. Я очень ценю ваши глубокие чувства ко мне, но… – Виновато поджав губы, она молилась, чтобы Лесов правильно понял ход её мыслей.

Он тут же переменился в лице.

– Хочу, чтобы ты не обольщался на свой счёт. В мои планы не входило открывать душу перед первым встречным. Так вышло… Всему виной выпивка. То, что я до сих пор никак не задел тебя публично, говорит лишь о моём безразличии к твоей персоне, но никак не о тёплых чувствах. Мы служим вместе, на этом всё. – Лесов слегка кивнул головой в своей гордой манере.

Клэр опешила.

– Что? Ты сейчас серьёзно? – Она и глазом не успела моргнуть, как резко перешла на «ты». – Какого чёрта ты пытаешься казаться таким грубым?

– Скучно… неужели тебя смогла уязвить такая малость? Я такой, какой есть. Что прошло, того не воротишь, но извиняться я не стану ни за свои слова, ни за объятия, даже если они показались тебе чересчур дружескими. Не хочу в своих же глазах выглядеть предателем.

Клэр обиженно хихикнула. Смешок показался ей самой нелепым, и она опять стала корить себя за девичью дурость и наивность. Недолго они стояли без слов, бросая немые взгляды то друг на друга, то на проходящих неподалёку однополчан.

– Холодно. Лучше пойти внутрь. – Лесов снова смягчился и помог закрепить коня Клэр в стойле. Она тем временем снимала свои вещи с седла.

– Если тебе на всех плевать, то иди уже до конца! – сказала она и дерзко прошла мимо, нарочно задев его плечом.

В доме образовалось столпотворение. Казалось, что деревянное строение прогревает вовсе не печь, а пропитанное табаком и выпивкой дыхание офицеров, которые вернулись сюда раньше их компании. Взгляду предстал с десяток гусар, каждый из которых занимался своим делом.

Клэр принялась высматривать место, на котором расположилась в прошлый раз, но то оказалось занято другими. Она могла пристроиться рядом с кем-то из своего окружения, но по привычке стала искать именно Степана Аркадьевича.

– Что клювом щёлкаешь? – Вахмистр нашёл её раньше. В его руках были неразобранные сумы с вещами, которые он брал с собой. – Усаживайся уже хоть куда-нибудь. Вон, давай к Соболевым. Там, я смотрю, как раз места для двоих хватит.

Клэр грациозно, словно козочка, перепрыгнула через вытянутые ноги почивающих гусар и быстро заняла свободное место, швырнув ранец с вещами рядом с Исаем. Только стоило всем немного освоиться и расположиться, как раздался громогласный и ободряющий голос Корницкого.

– Messieurs!⁹ Предлагаю отметить наше объединение и наконец провести посвящение наших троих новичков. – Гриша прокричал это, схватив тёмно-зелёную бутылку, которая несколько секунд спустя пошла по кругу, пока в конечном счёте не дошла до Клэр.

Девушка вопросительно косилась на Степана Аркадьевича и одновременно поражалась энергичности своего товарища, который, словно и не был в долгой дороге.

– Отличная идея! Уж давно пора было, – поддержал его Габаев, доставая из-за пазухи трубку и мешочек с табаком.

– Исай, о каком посвящении идёт речь? – Клэр спросила это так тихо, что юноша не сразу услышал её за разговором с братом.

– Брат рассказывал, что это, такая их выдумка. Традиция. Уже никто не припомнит, кто и когда её придумал, но следуют ей по сей день. Считается, если справишься, то и служба твоя будет яркой и почётной. Я даже тренировался, – признался младший Соболев.

– Сейчас начнут объяснять правила, – вмешался Константин и заботливо принялся успокаивать Клэр и брата. – Не переживайте. Мы вас поддержим.

Поставили дополнительные лампы, так что вокруг стало слегка коптить чёрным дымом. Многие скинули с себя ментики и доломаны и остались в одних мятых рубахах.

– Пора бы начать уже посвящение! – выкрикнул кто-то из шумного роя. Толпа зароптала. Начала стягиваться со всех углов ближе к центру.

– Юнкера: Михаил, Исай и Константин, вы трое, выйдите ко мне со своими саблями, – сказал майор Малиновский.

Клэр и Исай разом переглянулись и резко повернулись к мужчине, который появился так же неожиданно, как и всегда уходил.

– Так ты тоже не проходил ещё этого посвящения? – спросила Клэр, будучи уверена в обратном.

– Не успел до сих пор.

– Ну же, иди, – поторопил Степан Аркадьевич. Простояла бы Клэр минутой дольше, так вахмистр верно бы подтолкнул её в спину.

– Ваша задача внимательно смотреть на Котова. Любезный друг, прошу, продемонстрируй.

Поручик грозно насупил брови и уверенно вышел в центр. Прочие гусары отодвинулись назад, тесня друг друга, прижимаясь и возбуждённо наблюдая за происходящим. Котов держал в руке оголённую саблю.

– Здесь проверяется ваша гусарская воля. На словах всё запредельно просто. – Малиновский достал хрустальную рюмку на коротенькой ножке и бутылку крепкой настойки, запах которой ещё долго чувствовали новобранцы. – Вам надобно разместить до краёв полную рюмку на сабле. Разумеется, так, чтобы ничего не пролилось. – Пока майор рассказывал молодым гусарам о последовательности действий, Котов синхронно с ним демонстрировал всё на деле. – Саблю с рюмкой неторопливо подносите к губам и, не придерживая второй рукой, выпиваете содержимое. Затем саблей подбрасываете уже пустую рюмку в воздух. Когда она полетит вниз, вам нужно будет срубить её ножку.

Клэр не сводила беспокойного взгляда с Котова. Мгновение, и рюмка уже лежала на устеленном соломой полу без нижней своей части. «Мне ни за что так не суметь», – подумала девушка в тот же миг и ощутила, как от волнения скрутило живот.

– Всем всё ясно?

– Ясно, Пётр Христофорович!

– Добро. Кто начнёт первым?

– Так пусть Исай и начинает, – весело выкрикнул в пьяном угаре Корницкий. – Ему, поди, Костя уже давно рассказал, что к чему.

– Исай? – Юноша резко кивнул командиру, тряхнув кудрявой каштановой головой и тут же сделал уверенный шаг. – Саблю вперёд, – приказал Пётр Малиновский и протянул Исаю рюмку с напитком.

Молодой гусар прекрасно скрывал своё волнение, в отличие от Клэр, у которой от беспокойства затряслись ноги, а лицо сделалось бесцветным. Исай скинул с себя доломан, оглянулся на старшего брата, принял полную напитком рюмку из рук командира и поставил её на блестящий металл. Опустошить было самым простым. Настойка без препятствий залилась в рот.

Вдох.

Выдох. Грудь замерла. Бросок. Высоко взлетел пустой сосуд, завертелся неуклюже в воздухе. Взмах руки и клинок вмиг отсёк половину от летящего вниз хрусталя. Осколки разлетелись по углам дома, а радостный визг тут же заполнил пространство. Довольная улыбка не сходила с лица юноши. Исай вновь взглянул на брата, пытаясь найти в нём признаки одобрения.

Костя был горд. Хоть внешне он и оставался спокойным, яркая вспышка в глазах выдавала неподдельную радость за младшего брата.

– Прекрасно, юноша! Прекрасно! – повторил несколько раз Пётр Христофорович и по-отцовски хлопнул Исая по плечу. – Кто следующий?

– Костя, давай, иди! – Корницкий с любовью, хоть и в своей манере, поддержал юнкера.

Казалось, что теперь новые друзья радели за её успех, как никогда прежде. Это знание воодушевляло и придавало сил. Клэр переступила через лежащие на полу осколки и уже протягивала руку Петру Христофоровичу. Рюмка с настойкой оказалась у неё. Сабля была наготове. Девушка осторожно, затаив дыхание, поставила рюмку на благородный металл и оглядела внимательные, следящие за ней взгляды мужчин. Боязнь ошибиться затмевала разум и волю. Каждое её движение с самого начала было неуверенным и обречённым на провал.

Напиток оказался чересчур крепким. Не успела она выпить и половины, как едва не раскашлялась. Рот наполнился вязкой горечью, и показалось, словно горло обхватили раскалённой рукой, так что не получалось вдохнуть. Привкус сушёного яблока ещё некоторое время не сходил с языка.

Рюмка наконец опустела.

Бросок. В висках кольнуло. Рука слишком резко дёрнулась с места. Слишком поздно. Полупрозрачное пятнышко быстро поднялось вверх и так же быстро рухнуло на пол.

Клэр сделала попытку попасть по цели, но хрусталь бесследно исчез в стоге сена, так и не встретившись с её клинком.

Это и был тот провал, которого боялась Клэр. Кто-то зло посмеялся её поражению, словно у неё не было ни единого шанса. Кто-то стал перешёптываться. Кто-то с неподдельным сожалением вздохнул.

Она не знала, что говорить, как оправдываться за свою неудачу. Стыд заставил вмиг протрезветь. Глаза бесцельно уставились на чёрные сапоги.

– Не горюй, соколик! – Пётр Христофорович вышел к юнкеру и понимающим голосом произнёс: – Не у каждого выходит. Тем более с первого раза. Ты молод, когда-нибудь и у тебя получится.

Слова утешения ковыряли рану и причиняли боль сильнее, чем осуждающие взгляды. Она могла это сделать, это было ей по плечу. Что же помешало?

Горький ком засел под ключицами. Уж лучше бы её ругали. Лучше бы сейчас Лесов или Котов выкрикнули какую-нибудь унизительную шутку или просто посмеялись над ней. Всё лучше, чем эта жалость.

Вслед за Клэр пошёл последний новобранец, с которым девушка лично не была знакома. Не осталось сил наблюдать за тем, справится он или нет. Не осталось желания здесь находиться. Она накинула тулуп на худые плечи и вышла из дома. Побег расстроенного юноши не требовал разъяснений. Все прекрасно понимали, почему он ушёл, и даже не думали его останавливать.

Чистый морозный воздух облегчил дыхание. Накатывающиеся слёзы обиды тут же высохли и не полились по горячим розовым щекам. Из головы не выходили мысли о том, означал ли её промах дурное предзнаменование. Что, если это и был знак того, что в один момент её маскарад закончится трагедией?

Серебряная луна в небе казалась практически полной. Такой мистической и величавой. Клэр вдруг задумалась о том, как давно она здесь. Как много времени прошло с похорон бабушки Элжиры. Казалось, что целая вечность лежала между тем днём и этим мгновением. Она не справилась сейчас, и всё, что ей оставалось, – это смириться. Она всегда так поступала. Чем этот случай отличался от остальных? Она смирилась с тем, что её предал любимый, человек, которому она безропотно вверила своё сердце, понадеявшись, что его будут беречь. И не только смирилась, но и простила. Она смирилась с тем, как бесчестно и подло с ней поступил Франсуа. Она смирилась с тем, что император Александр открыто говорил ей о том, что она лишь способ достижения целей, что у неё не может быть иных чувств, кроме всепоглощающего чувства долга и любви к своему отечеству.

Нужно смириться и теперь.

Нужно… Но как же громко колотилось горячее молодое сердце в груди, как же часто путались мысли, как же кричала душа о том, что хватит! Хватит мириться с судьбой, хватит мириться с людьми, неудачами и обстоятельствами. Этот обряд был фарсом, сущей глупостью, но не сейчас, не для неё и не после того, как она всю жизнь отдавала себя на волю случая.

Как никогда прежде, Клэр с необъяснимым рвением, с неумолимым жаром захотелось доказать прежде всего самой себе, чего она на самом деле стоит. Отступить, сдаться сейчас, означало бы остаться прежней навсегда… слабой, беспомощной, жалкой.

Холод привёл мысли в порядок. Разум сделался ясным, и морок, что застилал глаза, вдруг резко спал. Клэр уже не помнила всех тех событий, что вели её к этому признанию, но именно сейчас, глядя на эту недосягаемую, бесконечно прекрасную луну, девушка наконец осознала, что этот мир именно то, что она искала всю жизнь.

Здесь её место. Вопреки всему.

Чудно… бред сумасшедшего.

Плевать!

Пока товарищи освистывали ещё одного новобранца, не сумевшего пройти, как и Клэр, испытание, она уже оголила саблю и вышла в центр к Петру Христофоровичу.

– Найдётся ли для меня ещё одна рюмка? – сказала она так чётко и непоколебимо, что у командира неволей приоткрылся рот.

Все замолчали. Обратили на неё взор.

– Второго раза никто никому не даёт! Сможете опробовать свои силы, юнкер, уже со следующими новобранцами, – проговорил Глеб Котов с каким-то неприкрытым омерзением и недовольством.

– Сегодня я могу стать первым, кому выпадет такой шанс. – Юркий безусый малец пренебрежительно отвернулся от поручика Котова и с горящим, умоляющим взором обратился к своему майору: – Прошу вас, Пётр Христофорович! Всего один раз, и пусть уже судьба рассудит.

– Почему мы должны ради одного юнкера менять наши устои?!

– Во-первых, дорогой Глеб Алексеевич, до сего дня никто о втором шансе и не спрашивал. А во-вторых, всё меняется. И мир, и мы, и устои наши. Почему бы в самом деле не дать ему второй шанс? Раз уж он так пылко о нём просит.

– Однако, Пётр Христофорович… – Котов не успел договорить, как его бесцеремонный, вызывающий тон вновь прервали.

– Воля твоя, дружочек. – Малиновский с азартом, почти по-приятельски улыбнулся, подмигивая Клэр, и та тоже расплылась в счастливой улыбке. – Один раз! А более не проси.

– Гляди, Константин, второй раз облажаешься! – крикнул кто-то с издёвкой, и несколько гусар захохотали. Клэр не придала этому значения, слишком внимательно всматривалась в рюмку на холодном клинке.

– Настойка слишком крепкая, не пытайся, друг. И в первый-то раз в голову ударила, а уж во второй, – сказал ротмистр Габаев, закусив чубук.

Алкоголь вновь полился по губам. Обжёг ещё сильнее, чем раньше. Глубокий вздох. Такой глубокий, что грудь тревожно заныла. Голова выдержала крепость выпивки. Глаза пылали яростью, решимостью, словно та луна в небе придала веры в собственные силы. Желание Клэр доказать самой себе, на что она способна, было гораздо больше обиды и страха нового поражения.

Рюмка оторвалась от сабли, взлетела так стремительно, что едва не коснулась потолка. Провернулась несколько раз вокруг себя. Ринулась вниз. Рука не дрогнула. Тут же направилась навстречу скользящему по воздуху стеклу.

Клинок рассёк его в центре. Ножка по-прежнему не отделилась от шляпки, но всё же раскололась, разлетаясь на мельчайщую сияющую крошку.

Кто-то посчитал, что она лопнула от сильного удара. Однако теперь Клэр была победителем, и судить её не имело никакого смысла. Пространство наполнилось радостными криками, ругательствами, визгами и роптанием. Клэр и сама вскрикнула от рвущейся наружу радости.

Она оглянулась на Малиновского и взглядом поблагодарила его за второй шанс. После отыскала Степана Аркадьевича. Вахмистр сбил руки, хлопая в ладоши от гордости.

– Решил не мелочиться с ножкой и разбить всю рюмку сразу? – вырвалось у Лесова, который почему-то оказался у Клэр за спиной. Как давно он стоял позади?

– Ура Константину за его упорство и дух! Ура нашим гусарам! – всё кричал без остановки пьяный Корницкий. – «Поведай подвиги усатого героя, о муза, расскажи, как Кульнев воевал, как он среди снегов в рубашке кочевал и в финском колпаке явился среди боя…»¹⁰ – стал напевать он, и все тут же поддержали его задорное завывание.

– Может, в штосс сыграть? – тихо, точно боясь кого-то потревожить, спросил Фёдор, присев в углу на пустой бочке.

– Филя, ну какой штосс? Деньги лишние появились, что ли? – тут же вступил Габаев. – К тому же с Корницким играть – заранее дело гиблое.

– Неужто вы, милостивый государь, намекаете, что я нечестно играю?

– Помилуйте, любезный! Помилуйте! Я говорю это прямо.

– Хочется скуку развеять. Шалость бы какую сделать, да только не придумаю какую. – С весёлой физиономии Корницкого сошла хмельная улыбка.

Клэр принялась распивать с Исаем и Константином. На душе воцарился блаженный покой. Движения с каждым глотком становились все более неуклюжими, а речь – едва понятной.

– Костя!

Клэр обернулась и столкнулась взглядом со Степаном Аркадьевичем.

– О! Дорогой мой дядюшка. Угощайся! – вежливо протянула она кружку с вином к седым усам.

– Тебе уже хватит, дружок. Завтра подъём ранний. Если продолжишь пьянствовать, головы не соберёшь поутру, – всё тараторил он с притворным осуждением.

– Господа! Прошу м-нуточку внимания! Сергей Петрович согласился снова п-казать нам своё мастерство, – запинаясь, выкрикнул Корницкий и неуклюже вскарабкался на стог сена.

– Просим! – поддержали хором братья Соболевы.

– Доброволец? – ровно сказал Сергей. Он склонился над своим ранцем и некоторое время усердно в нём что-то искал.

Клэр стала поднимать руку вверх. Хотела вызваться. Хотела в очередной раз показать друзьям, из какого теста слеплена. По плечу пролетел толчок. Рука упала вниз, а за спиной раздался уверенный голос Никиты.

– Я сегодня побуду твоей мишенью.

– Кто только не мечтал сделать тебя своей мишенью, мой друг, – с любовью произнёс Габаев. – Прошу! – провёл он рукой, указывая на стену.

Пока Клэр возмущённо прожигала поручика взглядом, Лесов уже нащупывал спиной деревянные брусья, из которых была выстроена стена. Габаев развернул небольшой кожаный свёрток. Что-то в нём блеснуло.

– А с-слабо настойки в этот раз выпить вместо вина? – бросил вызов Корницкий не выпуская бутылку из рук.

– Вы, право, друзья, повздорили…

– Лесов? – словно требуя одобрения, обратился к нему Габаев, на что получил гордый кивок. – Ну как знаешь, брат.

– Ты, главное, не промажь, – попросил Никита и только сильнее прижался плечами к бревенчатой стене. Тёмные глаза зажглись. Через них было видно, как борется внутри страх с отвагою и как что-то глубокое, неистовое подобно столпу из дыма и пепла прячет душу во мраке.

Ротмистр одним глотком опустошил протянутую ему рюмку, поморщился. Вложил в левую руку короткие ножи. Правой замахнулся прицеливаясь.

Пока Клэр разглядела остриё, направленное в тело Лесова, Сергей уже совершил первый бросок. Нож воткнулся в бревно слева, чуть ниже рёбер. В первый раз девушка не успела испугаться. Всё случилось слишком быстро, да и алкоголь притупил чувства. Но на следующий бросок она смотрела в оба. Перестала дышать, боясь, и в то же время тайно желая увидеть, как один из этих ножей вонзится в молодое тело.

Следующий нож не заставил долго ждать. Резво полетел к своему брату. Глухо застрял в стене у бедра. Третий оказался чуть правее кисти.

– Не шевелись! – приказал Сергей и в то же мгновение метнул последний нож.

Лесов не моргнул, когда острый металл замер у его виска. Клэр же дёрнулась. Чуть привстала на месте от страха, но тут же опустилась обратно, переживая, что кто-нибудь это заметит.

– Браво!

– Вот чёрт! И как тебе это удаётся?! Лесов, ты там живой?

– Живее всех живых. – Тот театрально отстранился от стены, стараясь не задеть телом лезвия. Всплеснул руками, побуждая всех ему рукоплескать.

Лесов принимал восхищения, наслаждаясь тем, что снова оказался азартнее своих сослуживцев. Самодовольная ликующая ухмылка сделала лицо устрашающим. Молодость не боится смерти…

Он явно знал о том, что будет делать Габаев. Он знал и нарочно помешал ей встать на его место. Но почему? Этот вопрос терзал её весь оставшийся вечер. Что заставило его, зная об опасности, добровольно пойти на риск? Слепая уверенность в своих силах, жажда смерти или вера в судьбу?

– Братцы, а позвольте мне спеть! – вдруг раздался из-за угла бойкий, звонкий голос, который, вероятно, попросил позволения ради приличия, а не потому, что действительно ждал его от своих товарищей, поскольку тут же начал затяжную свою песню.

– Миланов… –  недовольно протянул Корницкий, который был его младше лет на десять, – избавь нас от сего несчастья. Вечер так хорошо начинался!

– Друг мой, ты несправедлив и жесток. Разве можно порыв страсти так на корню рубить?! Воля твоя, но я настроен решительно!

– Моя воля не слышать твоего кислого завывания.

– Почему сразу завывания? Да, стихи мои, возможно, не так хороши, как у моего братца, и уж тем более не лучше стихов Никиты, однако внимания заслуживают безусловно.

Клэр не прислушивалась к этому диалогу до тех пор, пока не прозвучала знакомая фамилия. Миланов! Это точно был не Пётр. Да и голос совершенно не похож на его. Должно быть, это муж Мари, который как раз находился на службе во время её пребывания в поместье.

Девушка с любопытством не сводила с него глаз. Такой же светловолосый, как и его младший брат. Но, пожалуй, цвет волос – это единственное, что делало их похожими друг на руга.

– Ну не Давыдов ты! Куда тебе! – вмешался Степан Аркадьевич. – Завтра ранний подъём, сударики мои! Коль хочется ещё кому-то погарцевать да песни поорать, милости просим за дверь. Там-то уж холод быстро отобьёт у вас желание открывать рот. Всех же остальных прошу на боковую.

* * *

Она снова не могла уснуть. Из избы никак не выветривался дым от табака. Пахло спиртным, мочой, сырым сеном. Кто-то, напившись, сидел в углу со свечой на бочке и шёпотом беседовал с товарищем по душам, покручивал усы, тёр глаза, борясь с дрёмой и допивая остатки из бутылок.

Клэр чувствовала нарастающее давление внизу живота, но выходить на мороз не было никакого желания. В очередной раз она пожалела о том, что не была мужчиной: некоторые спокойно справляли нужду прямо в доме.

Нехотя она вылезла из-под шубы, натянула сапоги и скользнула мимо храпящих, ворочающихся тел. Прикрыла лицо, защищая его от коварного холода. Старые ржавые петли протяжно застонали, но так никого и не разбудили.

Клэр тихо вышла, успела сделать лишь несколько шагов, когда недалеко от дома снова заметила знакомую недвижимую фигуру. На этот раз она знала наверняка: перед ней Лесов. С той самой ночи они так толком и не разговаривали, и больше всего она хотела сейчас остаться незамеченной. Но снег предательски захрустел под ногами, выдавая её.

– Может, хватит красться?

– Я хотел отлить. Не буду же я в самом деле нарушать твою идиллию своим журчанием.

– Какие манеры… Ты мне нисколько не мешаешь.

– И всё же. – Она уже было повернула назад, но вдруг замерла и всё же спросила: – Мне показалось или ты нарочно не дал мне сегодня стать мишенью для Сергея?

– О чём ты? – Демонстративно он вынул трубку изо рта и произнёс: – Играть со смертью с недавних пор вошло у меня в привычку. Не хотел, чтобы почести доставались кому-то ещё. Особенно такому, как ты.

Какое наглое и неприкрытое лукавство!

– Хочешь сказать, ты это сделал ради себя?

– Я хочу сказать, что ты ставишь себя выше других и думаешь, раз ты хочешь всем понравиться, то и все вокруг мечтают понравиться тебе, – ядовито прохрипел он, смотря ей в глаза сквозь мрак и снова закуривая трубку.

– А ты нет?

– Бесспорно, я ставлю себя выше других. Неэгоистичные люди пусты и бесцветны. Но я не из тех дураков, которые нуждаются во всеобщей любви. Да, и по большей части на людей мне плевать.

– Вот же совпадение: ты стал таким колким со мной именно после той ночи.

Лесов приблизился настолько, что стал ощутим тёплый запах дыма. Его взгляд был строгим, почти что осуждающим. На секунду Клэр стало страшно: что он собирается делать? Лишь самообладание позволило ей врасти ногами в землю и не сделать трусливый шаг назад.

– Вздор, после той ночи я стал прямолинейным. Ты всего-навсего лучше узнал меня. Поспрашивай у наших. В один голос скажут, что я вечно такой.

* * *

Компания снова собиралась в город. Подошло время, когда Белозёровы давали бал в честь приезда князя Багратиона. Нужно было прибыть в Петербург заранее, чтобы с дороги привести себя в порядок. В путь собирались исключительно молодые. Котов сослался на головную боль, Степан Аркадьевич остался по долгу службы помогать Малиновскому и приводить бумаги в порядок. Он всё ворчал, пока Клэр складывала вещи. Друзья посмеивались, слыша, как он читает ей нотации.

– Ну же. Перестань, дорогой мой Степан Аркадьевич. Я и сам знаю о том. Обещаю в споры не вступать и быть крайне бдительным.

– И осторожным! И прошу, не лезь к Лесову.

От неожиданности Клэр даже выронила из рук принадлежности для умывания и гребень. Леденящее возмущение прокатилось по всему телу и застряло где-то на кончике языка.

– Что? Он тут при чём?

– Он расспрашивал о тебе невзначай. Кем я тебе прихожусь и как давно ты на службе. Потом и товарищи мне говаривали, мол, не раз видели вас за болтавнёй ночью.

– И что с того?

– А то, что беседы ваши показались им не очень дружественными.

– Когда кажется, креститься надо, – проворчала она и насупилась, как дитя.

– Я тебе своё мнение сказал. – Степан Аркадьевич слегка дёрнул её за край рукава, притянул к себе ближе и испытующе заглянул в глаза.

– Я всё понял! Сомневаюсь, что он догадывается о чём-то.

* * *

Всю дорогу Клэр была молчалива. Казалось, что даже Лесов говорливее, нежели она. Бёдра крепко сжимали мохнатые бока Гликерии. Руки свободно лежали на седле. Взгляд устало тянулся от одного всадника к другому. Холод пронизывал до костей. Много раз она сетовала на то, что отправилась с ними, а ведь могла лежать в тепле под шинелью и слушать дивные истории Степана Аркадьевича. Как пошло шутили молодые люди, как грязно ругались они, наконец отделившись от старших по званию! Корницкий спросил о чём-то интимном, но она не ответила, только закатила глаза, всем своим видом показывая, что не желает поддерживать этот разговор.

Небольшая тёплая квартира Корницкого казалась царскими хоромами. Клэр была уверена, что наутро сляжет в горячке. От холода онемели пальцы на ногах и руках. Очень хотелось согреться травяным чаем, но вместо этого Габаев разлил вина.

– Может, хоть подогреем? – предложила Клэр, обняв себя руками.

– Жжёнки¹¹ бы.

– Хочу заметить, мы давно её не готовили. Будет крайне досадно, если такой чудесный напиток утратит популярность ещё в самом начале, – откликнулся Гриша из соседней комнаты. Стоило печке хоть немного прогореться, как он тут же встал напротив неё, чтобы погреть ягодицы и не отходил ещё очень долго.

– Так где фруктов взять? Тоже бы не отказался.

– А жжёнка – это?..

Вопросу Клэр не удивился лишь Фёдор. Или не показал удивления, чтобы не задеть. Он вообще никогда не обижал других своим мнением, считая, что каждый вправе думать и чувствовать по-своему.

– Ты сейчас всерьёз? Жжёнка – это ведь напиток богов. Самый что ни на есть гусарский напиток.

– Ты никогда её не пробовал? В училищах теперь с этим строго? – раздался у Клэр над головой голос Константина.

– Юнкера теперь не те… – с издёвкой произнёс Лесов, смакуя вино.

– Я буду рад однажды её попробовать, – поспешила ответить Клэр, проигнорировав поручика.

– По приезде в полк приготовим специально для тебя. Будет грустно, ежели тебя убьют, а ты так и не попробовал жжёнки.

– Да… – хором согласились остальные.

Они разошлись по комнатам. Клэр осталась в гостиной и прилегла на тот же небольшой диванчик, на котором спала в прошлый раз. Вино согрело внутренности, пусть и не сразу. Шерстяное одеяло кололось, но долгожданному сну это не помешало.

* * *

Клэр до колик в животе было смешно наблюдать, как каждый раз суетятся её товарищи, готовясь к очередному рауту. Она могла поклясться, что дамы при дворе Александра так не беспокоились о своём внешнем виде, как эти молодые люди. В ход шли всевозможные притирания, помады для волос, духи, от сильного запаха которых Клэр часто становилось дурно.

Корницкий с ночи позаботился о своих волосах и накрутил несколько прядей на папильотки. Утром он бережно и долго укладывал локоны.

Каждый достал новое бельё и почистил мундир. Клэр делала вид, что подшивает ментишкет¹², а сама краем глаза наблюдала, как в отражении Габаев искусно бреет лицо, обходя свои длинные роскошные чёрные усы.

На сборы ушло по меньшей мере три часа. В дверях взволнованно толпились семеро гусар. Клэр перенимала их привычки и всем своим видом показывала, что, как им, ей очень важно одобрение света и, в частности, юных барышень. Она поправляла топорщащийся накрахмаленный воротник, приглаживала гребнем волосы и всё время оглядывалась, словно боясь что-нибудь забыть.

Дом тех самых Белозёровых находился на другом конце города. Компания разделилась, поймав свободные экипажи. Клэр была вместе с Лесовым и Фёдором. Всю дорогу они ехали в тишине. Фёдор молчал, вероятно, из-за своей природной застенчивости, Лесов, потому что ему так хотелось, а Клэр, потому что заранее знала, что разговор выдастся бессмысленный. Она смотрела в окно, при качании касаясь плеча Никиты. По тому, как он периодически вздыхал, можно было догадаться, что подобные прикосновения ему неприятны. Клэр всеми силами старалась не обращать на это внимания.

Оба экипажа приехали в одно время. Корницкий и Костя Соболев вывалились из кареты, едва сдерживая смех и рвущиеся наружу слёзы. Как потом выяснилось, их повеселила шутка Габаева, сказанная с особой грузинской манерностью. Исай в силу своей юности её не понял, почесал затылок да и пошёл себе дальше, в то время как бывалые гусары, шедшие в обнимку, пытались унять неконтролируемый, сбивающий их с ног хохот.

Внутри их встретил любезный мужчина. Подозвал несколько человек из прислуги, чтобы те приняли у господ офицеров их вещи, а после проводил гостей в залу к хозяевам.

– Скажи, любезный, а их сиятельство князь Багратион уже прибыли? – спросил Исай, вытянувшись и нарочито понизив голос.

– С минуту на минуту ждём-с.

В глаза тут же бросились дамы. «Боже мой! Как они прекрасны», – думала Клэр, когда мимо неё в очередной раз проходили нарумяненные барышни. Одна краше другой. Камни и жемчуг теснили их тоненькие шейки. Головы украшали диадемы, перья и шпильки.

– Ох, почаще бы бывать на приёмах с участием таких важных особ. Que Dieu ait pitié de ma débauche en ce jour, et qu’il me pardonne ma nature¹³, – промурлыкал Гриша, облизывая губы.

– Костя, Исай. Так где хозяева этого райского места? Представьте нас! – раздался голос Лесова, ожившего как по волшебству.

– Эй, любезный! – обратился Корницкий к лакею, поглаживая его рукой по плечу. – Нас обещали представить твоему барину.

– Сию минуту, – сухо ответил мужчина, словно желая поскорее откреститься от настойчивого гусара.

– Поспеши, голубчик! Поспеши!

– Мы же не будем стоять здесь толпой, пока к нам выйдут? – с нетерпением спросил Исай. Оглянулся на мимо проходящих девушек и побагровел от смущения, когда те ему мило улыбнулись.

Увидев его пунцовые щёки, старший брат снисходительно окинул его взглядом. Отрадно было наблюдать их крепкие братские узы. Их любовь друг к другу. Константин и сам не стал шутить над его неопытностью. А когда об этом решился пошутить Корницкий, то он тут же свёл всё на нет.

– А вот и наш хозяин, – под нос пробормотал Исай, завидев идущего навстречу отца семейства.

– Семён Карлович! От всей души благодарим вас за приглашение, – сказал Костя, сделав к нему шаг.

– Вот уж сколько вас тут, красавцев! Рад. Всегда рад доблестным офицерам в своём доме. А вот и моя Оленька! Душа моя, подойди, пожалуйста, я тебя представлю, – сказал он дочери, шедшей в соседнюю залу. – Это наши гости. Помнишь этих господ? Виделись давеча у Тумасовых.

Высокая, статная, темноволосая девушка заморгала чёрными глазками, несколько раз хотела потянуться к своим волосам, но на половине пути останавливала руки в воздухе.

– Счастливы знакомству с вами, мадемуазель! – почти выкрикнул Корницкий, за что получил неодобрительные взгляды в свой адрес.

– Вы очаровательны Ольга Семёновна! – сказал Исай и тут же стал озираться вокруг в поисках её подруги Елизаветы. Друзья заметили его прыть и едва сдержались от смеха.

– Что же вы в проходе стоите? Прошу вас, проходите. Князь Багратион должен прибыть с минуты на минуту.

В зале было людно. Корницкий практически сразу отправился на поиски выпивки. Исай и его брат Костя остались в обществе Марии Семёновны, а все остальные, включая Клэр, стояли, наблюдая за происходящей оживлённостью вокруг. Сергей всё нашёптывал что-то Лесову, и Клэр не могла не заметить, как угрюмое серое лицо вдруг приобрело цвет. Что же смогло разогнать грозовые тучи с лица Никиты?

Взгляд неосторожно упал на его губы. Когда Клэр подняла глаза, то встретилась с глазами Лесова. Должно быть, он заметил её пристальное внимание. Девушка смутилась. Покраснела. Резко выгнула спину и дёрнула рукой назад. Практически сразу раздался девичий вздох.

– О! Прошу меня простить, мадемуазель, – принялась оправдываться Клэр ещё до того, как окончательно успела обернуться к девушке, что стояла рядом.

– Будьте повнимательнее, сударь! А то ещё кого-нибудь собьёте с ног, – прошипела раздосадованная барышня, энергично взмахивая веером.

– Сударыня! – вдруг раздался уверенный, но спокойный голос Лесова. Заметив, как лицо молодой особы прояснилось, поручик представился, а затем ангажировал красавицу на следующий танец.

– Извольте.

Поручик поклонился, выправил плечи и задумчиво улыбнулся. Вместе они ушли в другую залу, оставив Клэр позади.

– Этот ჰეკი¹⁴, – выругался Габаев, – никогда не остановится!

– Ты полагаешь, что Никита всегда знакомится с хорошенькими женщинами только для того, чтобы чуть позже их унизить? Полагаешь, он испытывает от этого удовольствие?

– Не знаю, братец. Никто не может знать того, что творится у Лесова в душе. Даже он сам.

– Может, однажды он действительно полюбит кого-то по-настоящему. Он как-то сказал мне, что расстраивает свадьбы из благих намерений.

– Из каких?.. Благих? Ну-ну. – Габаев поправил чёрные усы, а затем прищурился, словно выглядывал кого-то. – Странно, что он начал с тобой откровенничать. Будь осторожен. – Ротмистр тряхнул головой, точно избавляясь от ненужных мыслей. – Тебе принести выпивки?

– Нет. Благодарю.

– Не стесняйся! Здесь можно пить и есть вдоволь. – Сергей оголил белые зубы в ободряющей улыбке и покинул Клэр.

Она вновь оказалась одна. Страх одиночества обошёл её стороной. Пора этого волнения миновала. Последний раз она чувствовала себя одинокой в толпе, когда была в Зимнем дворце. Многое изменилось с тех пор. Клэр поправила свисающий с левого плеча ментик, пригладила и без того гладкие волосы и не спеша прошла по коридору. Вдруг гости оживлённо загудели и направились в бальную залу. Топот. Вздохи. Множество голосов превратилось в неразборчивое жужжание. Приехал! Приехал князь Багратион!

– Где тебя носит? Скорее идём! – раздалось возле уха Клэр так громко, что она в испуге подпрыгнула.

Исай с Костей чуть ли не за руки потащили юнкера вперёд, чтобы успеть к речи великого полководца. Он был их кумиром. Кумиром многих. Его уважали. Боготворили. Боялись.

Гости столпились вокруг высокой фигуры в тёмно-зелёном мундире. Даже золотые шнуры и пышные эполеты были не способны отвести внимание от самого генерала. Клэр затаила дыхание. В школе она немного читала о князе Багратионе, но его портрет ей запомнился почти в деталях: гордый взгляд выразительных карих глаз, благородные черты лица и густые вьющиеся чёрные волосы. Клэр восхищалась им ещё тогда. Ещё в те дни, когда перелистывала страницы учебников.

Постепенно восторг сменился печалью, горечью и сожалением. Сожалением за ту судьбу, которая ему уготована. Если бы она поведала князю о том, что Бородинская битва станет для него последней, поверил бы он ей? Был бы осторожнее? Принял бы решение не участвовать в ней вовсе? Разумеется, нет. Клэр смотрела в доброе радостное лицо и отказывалась верить, что его жизнь прервётся после сражения под Москвой.

Душа раскололась надвое. Сердце в груди превратилось в тяжёлый камень.

– Ты чего таким хмурым сделался? Словно призрака увидел, – бестактно напал на Клэр Исай, заметив её выражение.

– Исай. Отстань ты от парня! – попросил его брат. – Не каждый день видишь князя Багратиона.

Рядом с ним стояли офицеры высоких чинов. Их аксельбанты растянулись на всю грудь, ордена блистали в мерцании свечей. Гости ещё долгое время приветствовали высокопоставленных особ громкими овациями, и после торжественной речи приём был открыт.

* * *

Дамы не раз посылали молоденькому и обаятельному юнкеру заинтересованные взгляды, ожидая, что он подойдёт и представится. Клэр понимала это. Она чувствовала, как решительные, горящие мечтой о замужестве глаза прожигают её одиноко блуждающую по зале фигуру. Конечно, барышни хотели завладеть вниманием привлекательного гусара. Молоденькие, стройненькие, с мраморной кожей и влажными глазами. Они могли очаровать на этом празднике кого угодно. Но только не Клэр. Порой она злобно ухмылялась, когда видела их озадаченные и полные разочарования лица. Невольно она сравнила себя с Лесовым. С тем, чьё поведение презирает и осуждает, стоит только дать повод.

«Бедняжки. Они так стараются».

Все товарищи разбежались по залам, и найти хоть кого-то из них оказалось весьма трудно. Минуя комнату за комнатой, пройдя массивные золочёные канделябры на стенах, вазы с пышными свежими цветами, тёмные картины, написанные маслом и похожие одна на другую, Клэр вдруг оказалась в достаточно уединённом месте. За долгое время мимо неё пробежала лишь парочка детишек примерно лет восьми. Девочка в персиковом платьице с крохотными рюшами и бантиками на груди играючи зазывала за собой мальчишку помладше её, который, держа деревянного коня в руке, нехотя шёл по коридору. Заметив Клэр, девочка резко смутилась, через силу поприветствовала её и захихикала невпопад детским писклявым голоском, схватив мальчика за рукав сюртука и потянув за собой прочь из коридора. Юнкер не смог сдержать нежной девичьей улыбки при виде этих детей. Что-то женское, заложенное в неё природой, порой упорно напоминало о себе.

Она поправила спадающие на лоб рыжие волнистые пряди волос и этим же движением смахнула с губ минутную нежность. Снова два алых лепестка сжались, а выражение лица сделалось серьёзным, совсем как у мужчины. Горделивым, хмурым, бесстрастным.

Неподалёку послышался оживлённый разговор. Клэр зацепилась за обрывки фраз, которые доносились до неё. Задержала дыхание, прислушалась. Вдали от громкой музыки было нетрудно разобрать, за какой именно дверью вёлся разговор, тем более что некоторые из этих дверей были приоткрыты. Клэр, тихо переступала от одного входа к другому и вдруг застыла. Завязался спор между двумя мужчинами. Их голоса были сдержанными, но ни малейшего намёка на дружелюбие или хотя бы учтивость. Они спорили изнурительно долго. Тон одного из них стал заметно повышаться. Уже через пару минут эти двое разговаривали, как заклятые враги. Раздражённо, с надрывом.

– Корницкий!.. – вдруг расслышала Клэр среди облака несвязных фраз, значение которых никак не могла понять.

Что руководило ею в тот момент, когда она решила, что её дорогому другу нужна помощь? Она не знала, но тем не менее не задумываясь ввалилась в комнату. Белая дверь раскатисто хлопнула и отскочила от стены шумно, глухо и содрогаясь. В испуганном взгляде Клэр читалось сожаление, однако сжатые в тонкую полосочку губы даже не раскрылись, не пропустили и короткого слова в качестве извинения.

– Вы ещё кто такой?! – спросил незнакомец, направив на Клэр стальной прожигающий взгляд.

– Ты что тут забыл? Уйди ради бога, не до тебя сейчас, – протараторил Корницкий лишь мельком взглянув на стоящую в проходе Клэр.

– Милостивый государь!.. Неужели его проступок так серьёзен? А если и так, то он непременно принесёт вам свои извинения. – Клэр наивно и храбро старалась разрешить ситуацию миром, как и учил её Степан Аркадьевич, но озлобленные серые лица никак не хотели становиться добрыми. Они требовали мести. Стало ясно, что честь одного из мужчин была сильно задета. Настолько сильно, что смыть обиду можно было лишь кровью обидчика.

– Юнкер, извольте удалиться и больше не вмешиваться в дела, которые вас никоим образом не касаются!

Оскорблённый мужчина был выше Корницкого на голову, а Клэр почти на две. Он казался могучим и нависал над гусарами, как грозовая туча над крохотным домиком. Его речь секла не хуже сабли в бою. Каждое его слово сопровождалось колющим раздражением в голосе, испепеляющим взглядом чёрных глаз из-под густых лохматых бровей, которые делали его бледное осунувшееся лицо ещё более устрашающим.

– Я удалюсь только вместе с другом, – настойчиво ответила Клэр, но тут же заметила, что Корницкий также не был рад её помощи.

– Я ни за что не стану приносить извинения. Не после того, что вы мне только что наговорили.

Мужчина был вне себя от ярости. Его лицо налилось кровью, вспотело и исказилось в неприятной гримасе. Могло показаться, что выходкой Клэр он был взбешён больше, чем проступком Корницкого.

– Я бы и не принял извинения от такого подлеца!

– Подлеца?! – вспыхнул Корницкий и от взбешённого выражения его лица Клэр стало ещё страшнее. Видеть Гришу в таком состоянии точно не к добру. – Вы знаете, что за этим следует. Но… на выбор секундантов нужно немало времени.

– Боитесь, что в полку узнают?! – надувшись, бросил Пашковский с такой ядовитой усмешкой, точно плюнул Грише в лицо.

– Ха! Вот ещё. Хочу покончить с этим как можно скорее. Завтра на Чёрной речке в три.

– Кто ваш секундант?

– Он. – Корницкий прочертил взглядом невидимую линию, на конце которой стояла Клэр.

Мужчина равнодушно оглянулся и, удовлетворённый, вышел из комнаты.

Клэр стиснула зубы, задержала дыхание, чтобы дать высокому мужчине в чёрном фраке пройти. За спиной Клэр послышались ругательства на французском, но чем дальше незнакомец отдалялся, тем менее различимы они становились. Она вопросительно глядела на Гришу; пыталась поймать взгляд, чтобы наконец он объяснил, что здесь произошло.

– Вот же… Мerde! Merde! Merde!¹⁵ – выругался Гриша, брызнув слюной, как только убедился, что их осталось двое. Потом вдруг ожил, словно сдерживающая его удавка резко ослабла, и недовольно вскинул голову. – Костя, какого чёрта ты здесь?! Кто просил тебя вмешиваться?

– Прости меня, – проблеяла Клэр, широко открыв глаза. – Как лучше хотел.

– Извинений тут мало, мой юный, любопытный друг. Злой рок или Божья воля, но быть тебе моим секундантом.

– Что? Нет! Ты серьёзно полагаешь, что?..

– Отказа я не приму. Ты, Константин, мой должник отныне.

– Да подождите штабс-ротмистр! Пойдём расскажем остальным о случившемся?!

Корницкий скользнул сапогом по паркету и резко прижал Клэр спиной к стене. Одной рукой он ухватил её за плечо, другой лихорадочно размахивал перед самым лицом, тревожа воздух в комнате. Девушка, сама того не замечая, зажмурилась, точно нашкодивший кутёнок, и виновато опустила голову.

– Нет! Нет! Нет! Даже не вздумай. Даже не-взду-май, слышишь?! – нервно воскликнул он. – Никто из наших не должен прознать о случившемся.

– Ну почему? – вытянула она из себя жалобно, боясь, что Корницкий вот-вот влепит ей оплеуху.

– Потому, что этот господин тот самый Пашковский, за чьей женой я волочился. И не только волочился, мой друг. Он прознал о том и прав в своём гневе.

– Пашковский… – задумчиво повторила Клэр. – Гриша… тебе же не раз говорили, что с Пашковским в такие игры играть не следует.

– Что сделано, то сделано. Ради бога, хоть ты не читай мне нотаций. – Заметив, как его товарищ впал в уныние, Корницкий тут же крепко обнял его, похлопал по плечу и весело добавил, будто ничего важного не произошло: – Полно! Сегодня такой чудесный вечер, Костя. А какая отменная выпивка… – промурлыкал он, положив руку на сердце, и оттого ещё сильнее возмутил Клэр своею беспечностью.

– Гриша?..

– Старый граф явно не скупился на добротное вино. Не всё же нам злаковое пить. От него уже тошно делается. Ну-ну! Всё о Пашковском думаешь? Пустое, не стоит он твоих слёз. То, видимо, твоя первая дуэль? Верно говорю?

– Первая, – нехотя ответила Клэр, выходя из комнаты, а сама принялась поднимать со дна памяти их дуэль с Мишелем.

– Оно и видно, что первая. Когда их у тебя будет на счету столько, сколько у меня, то ты поймёшь, что… а впрочем, не бери в голову. То будет завтра, а сейчас идём же веселиться.

– Весельем и до этого не пахло, а как же веселиться прикажешь теперь?

– Выпей побольше.

* * *

Снова Исай и его старший брат вздорили всю дорогу, пока ехали в санях на квартиру. На этот раз спор зашёл о князьях Багратионе и Барклае-де-Толли. Константин, будучи человеком уже опытным в военном деле и прекрасно разбирающимся в этом ремесле, пытался доказать брату, что Барклай принесёт намного больше пользы русской армии, чем прославленный своим бесстрашием Багратион, которого он и сам безмерно уважал. Исай, словно обидчивый, безмозглый мальчишка, с раскрасневшимся от злости лицом на все лады оскорблял шотландского полководца, ссылаясь на слухи, бродившие в свете.

– Да уймитесь вы оба! – уже не в силах сдерживаться, прервал их Лесов.

На этот раз Клэр ехала в компании Соболевых и всё того же Лесова. Весь путь она молчала. В голове была лишь одна мысль… мысль о завтрашней дуэли Корницкого. О дуэли, о которой ни один из товарищей даже не догадывался.

– А с тобой что? – Клэр глядела в пустоту, сквозь сидящую напротив фигуру Исая, и не сразу сообразила, что вопрос был адресован ей.

– Что? – переспросила она слегка растерянно.

– На тебе лица нет. – Лесов с подозрением взглянул на товарища, словно стараясь угадать то, о чём он умалчивает.

– Ничего. Вечер сильно измотал.

– Если этот «вечер» носит женское платье и мило улыбается, тогда всё ясно, – попытался пошутить Исай. Признаться, делать это он никогда не умел.

– Кажется, радости подобного рода сегодня достались исключительно Никите, – подхватил его брат.

Клэр сделала вид, что не поняла, о чём они говорят, но ощутила, как плечи Лесова напряглись.

– Расскажешь? – с жарким любопытством спросил Исай и в предвкушении подался вперёд, чтобы лучше слышать.

– Отчего бы и не рассказать. – Лесов дьявольски улыбнулся, чуть прикрыл тёмные, блестящие в ночи глаза и кончиком языка провёл по обветренной губе, как бы пробуя на вкус сладость от предстоящего рассказа.

Глава 4
Я умру с этой тайной

Был полдень. Мороз ударил с такой силой, что на квартире у Корницкого ходили, укутавшись в верхнюю одежду и одеяла. Проснулись все поздно и без толку проводили время. Кто за книгой, кто, как в случае юного Исая, лениво развалившись в кровати и ковыряя что-то под ногтями; кто, покуривая крепкий персидский табак.

За всем этим утренним маревом из холода, лени и дыма никто так и не расспросил хорошенько, куда же засобирались Корницкий и хмурый юнкер. Лишь Лесов с самого утра не сводил с этой парочки свой любопытный взгляд.

– Я жду внизу, – негромко сказал Корницкий и, накинув на плечи тяжёлую шубу, вышел из квартиры.

Клэр взволнованно натягивала сапог, вспоминая, всё ли уместилось в её ташке¹⁶. Под массивной шубой никто не заметил у Корницкого саблю. Дуэльные пистолеты были на Пашковском.

– Куда направляетесь? – раздалось вдруг над головой Клэр, и она едва не рухнула, стоя на одной ноге с сапогом в руках. Голос Лесова за мгновение вырвал её из дум и переживаний, что точно морок туманили голову всё утро.

– А-а-а. Нужно решить кое-какое дело, – неумело соврала она.

– Это какое?

– Вам-то что, поручик?

– Ничего. Со скуки маюсь. Гляжу, может, помощь нужна?

Клэр наигранно подавилась и безрадостно, улыбаясь одними лишь губами, посмотрела в глаза Никиты.

– Вы всегда рвётесь помогать только лишь от скуки? – Лесов раздражённо закатил глаза. – Я так и думал. – Клэр продолжила натягивать непослушный сапог.

– Почему же? Ты производишь впечатление человека тихого и беспечного. Ранее я не замечал на твоём лице такого волнения, как сегодня. Всё утро словно на иголках сидишь.

Клэр опешила. Лесов всё больше бесил её. Как некстати была его внезапная любезность.

– От вас, поручик, мне ничего не нужно! – с уже злым оскалом ответила она, прежде чем хлопнуть перед его немым лицом дверью.

Клэр не успела выйти из парадной, а штабс-ротмистр уже позаботился о том, чтобы их встретил экипаж. Девушка приятно удивилась такой находчивости и тому факту, что теперь им не придётся долго ждать на морозе. Клэр пыталась вспомнить, какое расстояние между Мойкой и Чёрной речкой. Когда она преодолевала этот путь, пользуясь метро, то он не казался слишком долгим.

Они ехали безмолвно, каждый был погружён в свои мысли. Клэр теребила пальцы рук от волнения, Гриша глядел в запотевшее окно, за которым было невозможно что-либо разглядеть, прежде хорошенько его не протерев.

В какой-то момент Корницкий постучал рукой по крыше экипажа, и тот тут же остановился.

– Идём, – позвал товарищ, затем дал извозчику денег и велел ждать их в этом месте около часа. Уходя ещё и пальцем пригрозил. Мужик с глубоким почтением склонил голову, а руку положил себе на сердце в знак верности. – Дальше пойдём пешком. Не нужно, чтобы нас видели и, не дай бог, отследили.

Оставшийся путь Корницкий только и делал, что подгонял Клэр, словно ему не терпелось поскорее взяться за оружие или, что ещё хуже, расстаться с жизнью. Она хоть и послушно ускоряла шаг, всё же осуждающе ворчала ему вслед. Юнкер изо всех сил скрывал раскрасневшееся на морозе лицо за меховой опушкой, но суровый, жгучий зимний ветер по-прежнему пробирался за воротник, как бы высоко его ни задирали.

Вскоре Клэр перестала чувствовать ноги в задубевших сапогах и то и дело спотыкалась.

Идти оставалось недолго. За мостом уже виднелись чёрные корявые стволы лысых деревьев и густые пугающие ели в снегу. У Клэр чудовищно разболелась голова. Боль в висках вызывала тошноту, но она шла. Шла вперёд, даже не заикнувшись товарищу о своей напасти, словно сама себя пыталась убедить, что благодаря сокрытой в ней силе способна на большие подвиги.

Они сошли с дороги. Из-за холода на улицах Петербурга этим днём лишь изредка можно было встретить прохожих. В основном то были рабочие и прислуга, которых против их желания и воли отправили по делам хозяева. Город молчал. Звуки исходили лишь от хрустящей на земле корки льда. В леске, куда они с Корницким отправились, Клэр едва узнавала знакомую ей Чёрную речку. В округе не было ни души. Даже животина попряталась. Весна наступала, но вместе с тем казалась такой далёкой, как никогда.

Клэр заметила, как её товарищ замедлил шаг, выправился и непреднамеренно схватился рукой за саблю. Она выглянула из-за его спины и увидела двоих мужчин в чёрных массивных шубах и мохнатых шапках. Издали напоминали они цирковых медведей, стоящих на задних лапах. Слегка искрящийся снег слепил неестественной белизной. Клэр щурилась, но не сводила глаз с огромных тёмных фигур, к которым они приближались.

Пашковский оскорблённо стоял на месте, гордо расстёгивая пуговицы своей шубы, в то время как второй мужчина сделал шаг вперёд, держа в руках небольшой кожаный чемоданчик с дуэльными пистолетами. Он с вымученной учтивостью поприветствовал Корницкого, чего не сделал Пашковский, и, чуть склонив перед ним голову, подошёл к Клэр.

– Пятнадцать шагов? – обратился к Клэр секундант Пашковского, демонстрируя открытый чемоданчик.

– Пожалуйте, – согласилась Клэр и зачем-то дополнительно подкрепила своё согласие, склонённой в поклоне головой.

– Барьер обозначим саблей. – Клэр растерянно оглянулась на Корницкого, без слов выпрашивая оружие, ропща, что своё она почему-то не взяла.

Корницкий заметил волнение своего друга и быстро сообразил, что от него требуется. Резко, но бережно передал он в руки Клэр свой клинок, словно вручал ей не саблю, а дорогое и милое сердцу дитя. Клэр обнажила оружие и, отмерив пятнадцать шагов от установленного секундантом Пашковского барьера, тоже воткнула саблю в землю. Клинок с трудом вошёл в промёрзшую и отвердевшую почву.

Накануне Клэр призналась Корницкому в том, что прежде ей не доводилось изучать правила дуэли и тем более быть секундантом. Штабс-ротмистр ничуть не удивился и за пару минут объяснил основы. Пока Клэр вспоминала, что от неё было необходимо, секундант Пашковского уже с нетерпением ждал ответа с чемоданчиком у её носа.

– На месте по команде или с приближением? – Голос секунданта прозвучал так, словно он уже прежде задавал невнимательному юнкеру этот вопрос, хотя она могла поклясться, что не слышала его. Нужно было решать. Именно от её выбора сейчас зависит судьба Корницкого.

– На месте, – как можно увереннее ответила она и наконец взяла пистолет с красного бархата, которым был обит изнутри маленький чемоданчик.

Клэр уже давно выучилась заряжать пистолеты и всё же почему-то с опаской смотрела на другого секунданта, чтобы удостовериться в том, что всё делает правильно. Мужчина с подозрением оглядывался каждый раз, когда замечал её внимательный взгляд. Он показательно надменно фыркнул, закончив все приготовления, и, подняв пистолет дулом вверх, с нескрываемым почтением передал его в руки Пашковского. Казалось, что он был абсолютно уверен в успехе своего друга и ничуть не сомневался, что Корницкого ждёт печальный конец. Его ледяной взгляд тёмно-карих глаз проводил Клэр к месту, где стоял Корницкий.

Гриша топтался на месте, переставляя ноги будто в танце, и дыханием согревал замёрзшие руки. Он оставался бодрым. Могло показаться, что эта церемония его даже забавляла. Он по-прежнему относился к происходящему словно к игре, в которую забавляются шаловливые дети и которая непременно должна кончиться дружеским рукопожатием. Клэр дивилась этому. Никак не могла объяснить сама себе его поведение. Что, если у него всё же был какой-то план, кроме как просто умереть?

– Ефременко, да на тебе лица нет! Ну же. Веселее! – приказал он голосом, полным радости. – Сейчас кончим тут и пойдём в кабак к цыганкам.

– Милостивый государь?! – прозвучал вдалеке голос секунданта. Пашковский выжидающе глядел на них с обозначенного места.

– Ну, брат. Даст бог, не последний раз говорим с тобой. – Гриша крепче прежнего сжал своей рукой плечо Клэр, и ей этот жест показался пугающим.

Она решила, что молодой человек вот-вот кинется ей на шею, чтобы обнять, но он этого не сделал. Гордо встал он за обозначенный саблей барьер.

Клэр забыла о холоде; не почувствовала слёз, что норовили выступить от страха за жизнь друга. Она покорно заняла своё место между дуэлянтами рядом с секундантом Пашковского.

– На месте по команде, – выкрикнул стоящий по левую сторону от Клэр секундант. Строго выпрямился и хмурым взглядом стал смотреть на Корницкого.

Клэр тоже смотрела в сторону своего друга. Корницкий что-то тихо шутил на французском, поглаживал свободной рукой светлые усы. Её дыхание замерло. В горле пересохло. Никак она не могла понять, что всё-таки сковало её тело свинцом: умерщвляющий всё живое холод или страх за судьбу Гриши. Клэр была бессильна. Вопреки здравому смыслу, вопреки желанию помешать злу случиться, здесь и сейчас она не могла ничего сделать. Только молиться. Обветренные губы зашевелились, повторяя знакомые слова, как вдруг раздалось чужое:

– По команде раз!.. Раз. – И дуэлянты подняли пистолеты и направили их друг на друга. – Два! – Прошла вечность перед тем, как секундант Пашковского сказал «три». Клэр сжала пальцы рук, сведённых за спиной с такой силой, что они побелели. Почти одновременно раздалось два выстрела. С обеих сторон возникло густое облако от сгоревшего пороха.

Клэр не устояла на месте. Сразу дёрнулась в сторону Корницкого и вдруг услышала его стон. Она обернулась на Пашковского и заметила, что тот был невредим. Он оглядел соперника и протянул пистолет своему секунданту, обозначая, что дуэль окончена и его самолюбие удовлетворено.

– Вот чёрт!..

Клэр подбежала к Грише, который пытался сдержать рукой льющуюся из раны кровь. Снег вокруг него за считаные секунды окрасился в устрашающий красный цвет. Мужчина рухнул на колени, а затем и вовсе утонул всем телом в белом. Улыбка ещё не покинула его бледное лицо, но в глазах уже проступил животный страх смерти. Он громко стонал и закусывал от боли губу, сжимая рукой левый бок.

– Гриша? Гриша? Ты меня слышишь?! Что мне делать? Что… что же делать? Нужен врач… Нужен врач! – обратилась она к Пашковскому, с мольбой взглянув на него. Он с отрешённым выражением лица неторопливо застёгивал пуговицы своей шубы и никак не реагировал на умирающего соперника. – Сударь, вы отомстили. Ваше самолюбие удовлетворено. Прошу вас, помогите. Почему вы молчите?! Помогите, он же истечёт кровью! – Она срывалась на крик, но продолжала поддерживать друга под голову.

– Какое мне до него дело? – наконец ответил мужчина. Его слова ранили Клэр сильнее, чем пуля его пистолета ранила Корницкого. Куда подевалась честь, милосердие и человечность? Клэр была растеряна и не знала, что сказать, как ещё просить его о помощи. Пашковский подозвал своего друга и вместе они ушли, даже ни разу не оглянувшись на раненого Корницкого и оставшегося подле него юнкера.

– Пуля-дура. Чёрт, как больно… А-а-а! Костя, приведи кого-нибудь… Богом молю, приведи извозчика, – рвано, задыхаясь пытался выговорить Гриша, но каждый раз срывался на стон.

– Спятил?! Я тебя здесь не оставлю. Ты замёрзнешь или… или истечёшь кровью пока я вернусь с подмогой.

Голос молодого гусара дрожал. Корницкий без злости, без толики осуждения заглянул в растерянные серо-голубые глаза и с каким-то обречённым пониманием произнёс:

– Ты забыл, где мы оставили этого дурака-извозчика нас дожидаться?

Клэр едва сдержала рвущиеся наружу слёзы. Она не нашла в себе силы ответить умирающему на её руках товарищу, что он прав. Клэр лишь жалобно всхлипнула. Гриша с горьким отчаянием улыбнулся, словно понял всё без слов, и почти сразу вновь застонал от боли.

Нужно было что-то предпринять и сделать это быстро.

– И как это я промахнулся в этого болдырю. Ведь точно прицелился. А-ай!.. Костя, ты своими слезами сведёшь меня в могилу. Молю, беги к нашим!

– Помоги мне, – вдруг приказала Клэр и медленно стала приподнимать Корницкого.

– Ой дурак! Что ты удумал? Мне не дойти… – Его голос таял, пропадая в белоснежной пелене.

– Тебе и не нужно. Просто помоги мне немного. Я постараюсь вспомнить дорогу, но если ошибусь, то ты мне поможешь!

У некогда хрупкой девушки откуда-то возникли силы. Клэр и сама не поняла, как в один миг смогла поднять своими тонкими руками тело мужчины. Не с первого раза, но смогла! Корницкий продолжал кряхтеть, но из последних сил держался за плечо и шею своего юного друга. Клэр округлила спину, нагнулась и пошла вперёд так быстро, как могла идти по мёрзлой земле. Ступни промокли, окоченели от холода, но тело горело; пылало жаром так, что вскоре вспотело, и рубашка под мундиром противно прилипла к коже.

Шаг за шагом она ощущала, как напрягается её живот и спина, как трясутся ноги, как ей самой становится труднее дышать под весом обессиленного тела. Корницкий пытался помочь ей, опираясь ногами на землю, но каждая такая попытка причиняла ему ещё большую боль. За ними по утоптанному сапогами снегу тянулся алый шлейф.

– Вот и на дорогу вышли! Ничего, найдём нашего извозчика, найдём! – Задыхаясь от кашля, радостно проговорила Клэр, но не услышала ничего в ответ. – Гриша? Ты меня слышишь? Нет, нет… только не молчи.

Чёрт!..

Она почувствовала, как его ноги теперь бездвижно волоклись по дороге, как кончики сапог скребли по ледяному стеклу, а сам он перестал издавать протяжные, полные мучений стоны. Клэр надрывно задышала. Подцепила спадающее тело рукой и, согнув свою спину к земле ещё больше, резко ускорила шаг. Это была непосильная ноша. Не для юной девушки, что не поднимала ничего тяжелее мешков с кормом для Гликерии. И всё же Клэр не останавливалась, надеялась, что ещё может его спасти. Быть может, именно эта надежда, именно эти редкие стоны за спиной и придавали ей сил идти дальше. На себе она несла не только чью-то жизнь, но и свою вину.

Петербург стремительно пожирала тьма. Клэр боялась заблудиться, боялась, что от волнения свернёт не туда и будет плутать между мраморными глыбами и закрытыми окнами слишком долго. Во рту пересохло. Так хотелось зачерпнуть рукой влажный, сияющий от света фонарей, снег, чтоб хоть немного утолить жажду. Клэр облизнула сухие губы и больше вниз не смотрела.

Это их квартал! Она уже видела в тридцати метрах от себя здание, у которого остался их экипаж. Гриша по-прежнему ничего не отвечал, а Клэр через толстые одежды так и не смогла почувствовать дышит он или нет. Девушка уже не помнила себя, не ощущала налитых свинцом рук и ног, не отрывала глаз от земли, а когда насильно подняла, то едва не упёрлась носом в стенку их саней. Она бы непременно порадовалась своей удаче, если бы это было сейчас ей по силам. Осипшим голосом Клэр кликнула извозчика, и тот, быстро соскочив со своего места, молча помог усадить умирающего барина внутрь. Клэр не сводила с Гриши глаз. Лицо его безжизненно побледнело, губы плотно сжались. Превозмогая себя, девушка зажимала его рану, сдерживая льющуюся кровь. Так крепко, как только могла. Невзирая на страх и на переполняющий нутро ужас.

Карета подъехала почти к самой парадной. Они ещё не успели выйти, а Клэр уже пыталась придумать, как ей поднять друга по узкой лестнице на их этаж в одиночку. Стоило им выйти, как у дверей девушка заметила Степана Аркадьевича и Глеба Котова. Если бы не потрясённый вид вахмистра, а затем его отрезвляющий голос, Клэр решила бы, что ей кажется, ведь они должны были быть сейчас в полку. Дядюшка причитал, ругался, осыпал вопросами, а она лишь обессиленно и глупо улыбалась ему в ответ, переполненная радостью.

– Матерь божья! Дружочек! – не пытаясь скрыть ужаса, воскликнул Степан Аркадьевич, увидев изнеможённую свою подопечную и лежащего на её руках Гришу.

– Помогите ему… Пожалуйста. Ему, а не мне, – из последних сил выдавила из себя Клэр, срываясь на кашель.

– Ну скорее, скорее!

Степан Аркадьевич не стал более расспрашивать девушку о случившемся и тут же переложил на себя бесчувственное тело Гриши. Котов без всяких просьб и подсказок кинулся на поиски доктора.

Втроём они поднялись в квартиру. Девушка шла позади, переводя дыхание, цепляясь и подтягивая себя за деревянные грязные перила. Кашель не прекращался ни на минуту. Лёгкие горели. На глазах выступали слёзы. Чудовищно хотелось пить.

Гвардейцы словно и не двигались с момента их ухода. Почти разом они подскочили. Габаев и старший Соболев взяли тело Гриши из рук Степана Аркадьевича и принялись укладывать его на кровать в соседней спальне.

– Что стряслось? Ну же, говори?! – разозлился вдруг Степан Аркадьевич и перепуганно оглянулся на Клэр, застывшую в дверях.

– Дуэль… – тихо произнесла она. Не заметив, как окоченевшие от мороза ноги вдруг перестали её слушаться, девушка на мгновение прикрыла глаза и тут же рухнула на пол.

* * *

– Ну наконец! – раздался взволнованный голос практически над ухом Клэр. – Голуба, как ты?

– Степан Аркадьевич?

– Ну а кто ж ещё? – обиженно ответил он, одной рукой поглаживая её по рыжей головке, а в другой держа стакан воды. Увидев стакан перед своим носом, она жадно схватила его и, опустошив за секунды, попросила ещё.

– Где Гриша? Как он? Он жив?.. – утолив жажду, вспомнила она.

– Корницкий-то? А что ему будет, шельме? Врач уже давно ушёл, пулю вытащил без труда. Жить будет Гришка наш.

– Слава богу. – Клэр тяжело выдохнула, прикрыла ещё уставшие глаза и мягко улыбнулась сама себе. У неё получилось.

– Да, на всё его воля. Но без тебя… боюсь, не выжить было ему. – Степан Аркадьевич задумчиво оглядел её с ног до головы и взял за обмякшую руку. – Как же ты, девочка моя, вот этими ручками смогла его столько на себе тащить? – Он поджал губы, так что густые усы стали касаться кончика носа, и покачал головой.

– Я и сам не знаю… – едва слышно ответила она.

– Окрепли, значит. На наших выходах в лес.

Она попыталась засмеяться. Уголки розовых губ уже дёрнулись вверх, на щеках проявились ямочки, и всё предвещало её звонкий хохот, но боль в горле и ногах ожидаемо не дала этому случиться. Она скривилась, чуть застонала, схватившись за живот, который заныл тянущей болью.

– Что такое? – нахмурился Степан Аркадьевич и с участием придвинулся ближе к лежащей в кровати Клэр.

– Живот… Очень болит живот.

– Ты промочила ноги, сильно замёрзла и тащила на себе мужика если не втрое, так вдвое тяжелее себя. Нужно было тебя врачу показывать, а не Корницкого.

– Ну полно вам, Степан Аркадьевич. Вы лучше меня знаете, что нельзя мне к врачу. А что до Корницкого… я бы не смогла жить, зная, что он погиб по моей вине.

– Не ты же в него стреляла.

– Но я никому не сказала о дуэли, не предупредила и не отговорила Гришу участвовать в ней.

– С кем была дуэль? – Степан Аркадьевич сделал вид преданного слушателя, такого, что умрёт, но сохранит вверенный ему секрет, несмотря ни на что. Клэр несколько колебалась, но в итоге сдалась под доверительным взглядом своего наставника.

– С Пашковским… – прошептала она неуверенно и, словно опасаясь, что Степан Аркадьевич вот-вот повысит на неё голос, отвернула лицо к стене.

– Значит, с генералом тягаться вздумал… А что он?

– Кажется, он удовлетворил свою жажду мести.

– Повезло ещё, что все живы остались. Такое бы началось… упаси бог. И тебе бы, как секунданту, досталось! – Морщинистое лицо Степана Аркадьевича сделалось неприятно серым и суровым. Густые брови сомкнулись на лбу, а желваки задёргались. – Ты же обещал мне!

– Обещал, – виновато произнесла Клэр. – Но и другу обещал и бросить его не мог. – Услышав это, учитель внезапно, словно по щелчку пальцев, снова стал мягким.

– Добро.

– Могу я видеть Гришу?

– Если сможешь встать. Он в своей спальне. В себя пришёл даже раньше тебя, гадёныш.

Смех всё-таки смог вырваться наружу. Клэр тихонько хихикала в унисон со Степаном Аркадьевичем и постепенно чувствовала, как силы возвращаются к ней. Ещё ослабшая, она без его помощи принялась самостоятельно вставать с кровати.

– Сколько я тут лежу?

– Больше четырёх часов.

– Однажды я не приходила в себя несколько дней, – вдруг вспомнила она, как лежала без сознания в поместье у Милановых. Казалось, что это было в другой жизни.

Степан Аркадьевич грустно улыбнулся глазами, но так и не расспросил у Клэр о том случае, словно чувствуя, что для неё это не самые приятные воспоминания.

– Да, кстати, – бодро воскликнул Степан Аркадьевич и вдруг затих, лукаво глядя на больную из-за плеча. Таким взглядом обычно смотрят, когда хотят узнать пикантные подробности или сплетни. Клэр изогнула бровь и сделала вид, будто страстно желает слышать продолжение. – На твоём месте я бы поблагодарил Лесова.

– Лесова? За что это?

– Он был позади тебя и уже хотел войти в квартиру, когда ты лишилась чувств. Если бы не он, ты точно рухнула бы на пол и простым ушибом могло не обойтись.

– Лесов? Как жаль, что именно он стал моим спасителем, – с досадой сказала она и сразу пожалела, что сделала это напоказ.

– Зря ты так. Понимаю, что Никита кажется заносчивым, но…

– Заносчивым?! Да он омерзительный лицемер. Слышали бы вы, что он говорит, когда старших нет рядом.

– Я знаю наверняка, что Лесов говорит не то, что думает на самом деле.

– Больше чем уверена, что, если бы не обстоятельства, вынудившие его мне помочь, он бы даже и пальцем не пошевелил. Но воля ваша. Я поблагодарю его.

– Добро.

* * *

В квартире зажгли свечи, много свечей, и комнаты в мгновение окрасились в тёплый оранжево-жёлтый цвет. Клэр всё ещё тряслась от дневного мороза и никак не могла отогреться. Фёдор заварил ей какой-то целебный отвар из сушёной ромашки, чабреца и мяты, и она, с жадностью вдыхая ароматный пар, не выпускала горячую кружку из рук.

Корницкий, вопреки наказу врача и советам товарищей, встал с постели раньше должного. Он был ещё слишком слаб, но, увидев в комнате юнкера, не смог совладать с желанием крепко обнять его. С трудом Клэр оторвалась от горячего эликсира; поставила кружку на обеденный стол и приготовилась к объятиям. Мягкие, длинные руки обвили её с такой любовью, что она поневоле ощутила себя родной. Корницкий уткнулся носом в плечо своего спасителя и болезненно задышал. От него пахло какой-то настойкой. Видимо, то был запах лекарства, которое прописал доктор. Неловко долго они стояли обнявшись на глазах у остальных и никак не спешили расставаться. Все вокруг облегчённо улыбались, радуясь, что всё закончилось благополучно. Все, кроме Лесова, который вдумчиво и, как никогда прежде хмуро, в одиночестве сидел в углу, глядя на них и записывая что-то в свой дневник.

Без умолку все допытывались о том, что же всё-таки стряслось днём, что стало причиной дуэли да и с кем она была? Корницкий недолго сопротивлялся расспросам. Когда похвалы всякого рода перестали ласкать слух юного героя, Гриша упал на жёлтую оттоманку и, закинув ногу на ногу, важно и со знанием дела принялся рассказывать обо всём с самого начала.

Клэр устало, но с умилением слушала его рассказ, пропуская мимо ушей все интимные подробности свиданий с мадам Пашковской. Граф упивался тем, что в итоге всё же переиграл недалёкого мужа. Он рассказал обо всём. И о том, как супруга генерала Пашковского неоднократно жаловалась на чёрствость и безразличность своего мужа, и о том, как была счастлива, находя утешение в руках обольстительного гусара лейб-гвардии. А молодые офицеры жадно вслушивались в каждое острое его слово и хотели ещё, ещё. Они представляли себе наяву всё то, что он пережил за последние дни, а воображение дорисовывало за них недостающее. Жизнь без кутежей и балов по определению становилась скучной и безрадостной и вот теперь, даже когда на кону стояла жизнь их лучшего друга, они без стеснения наслаждались рассказом о случившемся.

– Но, господа… Повторю ещё не раз, что отныне своей жизнью я обязан нашему безусому фендрику. Костя, за тебя! Ура-а-а, господа! – Радостное громогласное «ура» тут же подхватили остальные. Корницкий опустошил очередной бокал с вином и, айкая, встал, едва удерживая равновесие. – Люблю тебя, брат! – Клэр сморщилась, видя как ей навстречу стремятся пропитанные вином губы и усы. Она заранее приготовилась, изобразила тошноту, но не отошла в сторону и со смирением приняла дружеский поцелуй.

– А ведь и не скажешь, что такой сильный, – с одобрением сказал Габаев, оторвав ото рта дымящуюся трубку.

Клэр застенчиво кивнула ему в ответ и взяла со стола бокал. День выдался слишком тяжёлый, и не только потому, что сейчас Клэр всё ещё неважно себя чувствовала. Страх потерять одного из присутствующих здесь вдруг для неё самой сделался невыносимым и непонятным. До этого дня она и не могла представить, что настолько привязалась к каждому из них. И что никогда до этого дня она не знала настоящей дружбы.

Клэр села у окна и временами, уставая от громких и бурных диалогов между молодыми людьми, оборачивалась в сторону улицы. Кажется, её тело снова стало тёплым. Наконец прошёл озноб. Вино стёрло последние признаки душевной тревоги, и Клэр попыталась расслабиться. Вновь захотелось спать, но она не могла встать и как ни в чём не бывало уйти в комнату. Она ждала, когда все насытятся разговорами о мирском: выпивке, женщинах, их рогатых мужьях, деньгах, политике и обо всём том, что могло бы заинтересовать молодёжь во все времена. Она ждала, чтобы уходя обратиться к нему. К Лесову, что так и остался задумчиво и угрюмо сидеть в одиночестве с бутылкой в руке. Сегодня он был слишком молчалив. Не проронил ни одной язвительной шутки, не сказал ничего обидного и задевающего за живое, хотя Клэр подмечала массу тем и поводов для этого.

Почему он молчал?

– Лесов? Ты ещё здесь, друг? – заботливо обратился к нему Константин с другого конца комнаты, как только Клэр подумала о Никите. От неожиданности она вдруг встрепенулась, столкнулась с ним взглядом и перевела глаза на Соболева, словно и не глядела в сторону безмолствующего угла.

– Где мне ещё быть? – равнодушно и холодно отозвался он, снова сжав губами горлышко мутно-зелёной бутылки.

– Что ж ты, батюшка, невесел, буйну голову повесил? – По небольшой и душной комнате словно бусины рассыпались звонкие смешки.

– Можно подумать, это ты сегодня чуть было богу душу не отдал. – Корницкий наигранно и даже с усмешкой перекрестился, запрокинув голову к потолку.

Лесов по-прежнему молчал, и в том молчании витало что-то тревожное и мрачное.

– Пожалуй, спать пойду. Действительно, я сегодня лишний на вашем празднике. – Никита стал медленно вставать с кресла, как Клэр тут же вскочила со стула и приблизилась к нему.

– Спать? Так рано? – слегка расстроенно пролепетал Фёдор, словно их уход означал, что и остальным пора расходиться.

– А вы чего это? Вдвоём спать идёте? – бросил шутку Гриша, но над ней посмеялся лишь один Исай, и то по своей глупости.

Лесов снисходительно смотрел на Клэр и без слов задавал тот же вопрос; почему вместе с ним встала и она.

– Я жутко устал. Тоже собирался идти на боковую. Вы уж простите мне.

– Ну что ты! Конечно, конечно ступай! Будь здоров, – пожелали ей вслед.

Они оба ушли в общую комнату и стали готовиться ко сну. Молчание поручика становилось всё тревожнее и постепенно начинало выводить из себя. Лесов пропустил Клэр вперёд, а сам ещё некоторое время стоял в проходе. Он осторожно прикрыл дверь, чтобы доносящийся шум не мешал сну. В комнате была одна узенькая кровать, на которой обычно спал Корницкий и иногда Лесов. Клэр мешкала, намеренно делала вид, что что-то ищет в сумке и никак не может это найти, ожидая, что Лесов первый займёт постель, а она устроится на полу. Таким образом они бы оба избежали какой-либо неловкости. Но Лесов всё никак не шёл в сторону застеленного ложа.

– Будет справедливо, если ты займёшь её сегодня, – неожиданно мягко произнёс Лесов, и Клэр озадаченно оглянулась. Он стоял перед ней с доброжелательным выражением глаз и с заведёнными за спину руками походил на совсем стеснительного мальчика. Неестественно большие глаза смотрели на неё как-то иначе, чем прежде.

– Что? – Волнение заставило наконец оторвать руки от сумки.

– Ты прекрасно слышал, что я сказал. В голос вернулось привычное недовольство. – Ты по праву заслужил хорошенько выспаться.

– Благодарю, – ответила Клэр так, словно стала его вечным должником.

– Не нужно меня за это благодарить. Это ты у нас герой. – Он швырнул на пол одеяло и, стянув одной ногой с другой по очереди сапоги, стал укладываться, взбивая перьевую несвежую подушку.

– Не только за это. Степан Аркадьевич рассказал мне, что ты не дал мне упасть сегодня. Да, да, я знаю, что ты скажешь, – прервала она сама себя и подошла к Никите ближе и уже стояла практически над ним, лежащим. – Ты скажешь, что это пустяк, но… Спасибо!

– Пожалуйста.

– Вот… Тогда доброй ночи.

– Ты всегда спишь в доломане? – От этого вопроса кровь застыла в жилах. Обездвиживающее чувство страха холодом пронеслось по коже.

– До сих пор не отогрелся. Холодно у нас. – Клэр по-дурацки улыбнулась, хотя знала, что в темноте Лесов этого не увидит.

– Не настолько, чтобы спать в мундире.

– Мне показалось, что ты перестал ко мне цепляться.

– Поверь, это я ещё и не начинал.

Клэр чересчур громко вздохнула. Недовольство отразилось на лице и в голосе, но Лесова эти обстоятельства нисколько не беспокоили. Напротив, Клэр показалось, что он впервые за целый вечер ожил и стал собой.

– Всё в толк не возьму зачем?

– Зачем – что? – упиваясь её возбуждением, прошипел он.

– Зачем ты делаешь всё, чтобы тебя ненавидели? Зачем ты притворяешься худшим из людей? Тебе так нравится бесить других?

Этот вопрос не требовал ответа, но Лесов молчать не стал.

– О, да-а-а… Ещё как нравится. Особенно нравится бесить тех, кто со мной не откровенен.

– Что ты имеешь в виду?

Сон как рукой сняло. Клэр была готова уйти, лишь бы не находиться в одной комнате с тем, кто без особых на то причин изводил её. Его голос стал ей чужд и противен.

– Сегодня утром, когда вы с Корницким второпях уходили, я спросил, нужна ли тебе помощь. Ты солгал мне.

– Чем ты смог бы помочь? О дуэли никто не мог знать, кроме нас двоих.

– Ты боялся?

Клэр нахмурила лоб и снова удивилась его умению из грубого тут же становиться нежным и внимательным.

– Конечно, я боялся за Гришу.

– Не за Корницкого, – пояснил он, всё же повернувшись к юнкеру лицом и снизу глядя на кровать. – Ты боялся дуэли? Самой смерти как она есть? Неужели не страшно было взглянуть в её пустые белые глаза?

– Не знаю, как мне нужно ответить, чтобы не получить от тебя очередной упрёк. – Лишь сказав это, Клэр прочувствовала, как же это грубо звучало со стороны. Сперва она даже порадовалась этому, но уже через мгновение сожалела о том, что ляпнула.

– Прости. Я думал, что мы наконец нашли с тобой общий язык. До сегодняшнего дня я не предполагал, что ты способен на такие жертвы по отношению к кому-то из нас. Это по-настоящему ценно в наши дни. Пообещай, что отныне ты станешь чуть больше мне доверять?