Kitabı oxu: «Междустрочья. Ринордийский цикл. Книга между второй и третьей»

Из глубин (повесть).

От автора.

Многие технические процессы, описанные в тексте, в нашем мире производятся несколько по-другому, некоторые – совсем по-другому, а кое-что попросту технически невозможно. Подобные несовпадения – не на совести автора, они связаны с особенностями мира Ринордийска, с его зыбкостью и характерными «сбоями» реальности. То же относится к нечёткой иерархии и разделению обязанностей: в описанный период нечёткость и сумбурность охватила на какое-то время всё общество – от самых верхов до обычных людей. (Следует отметить также, что период этот не продлился долго).

«Помогать тебе я буду,-

Говорит он мне, как другу. -

Только ты упрямо, челядь,

Сам себе дорогу стелешь,

Сам себе ты службу служишь,

Оттого всю жизнь и будешь,

Пустоту пустым глотая ртом,

Мелким бесом виться над костром,

Одиноким ветром в поле слыть,

Белой тенью в белой лодке плыть».

Сурганова и оркестр, «De profundis»

Они тянулись сумеречным хороводом, шли один за другим, один за другим по старым полустёртым ступеням, вдоль нескончаемой стены цветом в высохшую озёрную ряску, они шли не глядя, величаво неся вдаль призрачные огни, преисполнены осознанием важности порученного им ритуала.

Ну что, всё-таки пришёл?

Он поколебался: отметил, что не слышит голоса, задающего этот вопрос, и было непонятно, как возможно так – без слов, без звуков… Призрачная дымка трепетала в полусвете, будто драгоценный камень – бесцветный, но струящийся миллионом лучей.

«Этот ччеловек…»

«Этот ччеловек…»

«Хоччет…»

«Хоччет забрать!»

Да нет же.

«Хоччет выведать… Разболтает…»

Я не умею.

Он не умеет.

Дублёром – почти сразу, с чуть различимым запаздыванием. И громче. Он заоглядывался, вновь не различил, только немые пешие передвигались неспешно и мрачно. Стены здесь дышали сухой пылью, и всё наполнено было чутким, чуть тревожным покоем.

Пришёл за представлением? Что увидеть хотел?

Он подался несколько назад: не понял, приглашение или наоборот. Но было уже некуда. Своды сомкнулись, и под ними грянуло:

Представление века!

Зашелестело, задвигалось, зашипело – по впадинам стен, по грубым и осыпавшимся нишам. Неслышимый торжественный марш, салют в сокрытых от взора высях.

Тебе в цвете или чёрно-белое, с масками или без? Карнавальные костюмы давно пошиты, и есть также много старых книжек, одни страницы вырваны, другие заложены алыми розами – ах нет, это другой цветок. Есть ещё многоглазые площади и тайные подземные туннели и, конечно, много зеркал и огней для блуждающих бабочек…

Подземные туннели – ну конечно! – радостно выловил он. Это давало точку отсчёта и расставляло всё по местам: для этого же они и приехали сюда…

Стены дрогнули, начали скатываться.

Разве ты не знал? Когда проходишь сквозь заветную дверцу, порою сбываются грёзы?

Разве ты не слышишь…

Он открыл глаза. Чуть покачивало из стороны в сторону, по левую руку проносились луга и поля с редкими постройками. Он приподнялся на локте, с удивлением – не от того, что всё изменилось, а от того, что проспал так долго. Судя по тому, как было светло, вовсю уже стоял день.

Мартин, его напарник, сидел на полке снизу и поглядывал на него с усмешкой.

– Что тебе снилось, крейсер рассвета? – промурлыкал он, заметив, что Мечеслав проснулся.

– Да так, ерунда, – он растёр глаза и лоб, силясь побыстрее прийти в чувство.

– Давай слезай, – Мартин кивнул за окно. – Почти приехали.

Он глянул и сам: ничего особенно не переменилось, хотя, пожалуй, постройки пошли почаще и погабаритнее. Деревянные же столбы, поддерживающие провода, сменились металлическими вышками. Город надвигался.

Мечеслав спустился, устроился напротив напарника – по другую сторону раскладного столика. Дурацкая конструкция, надо бы иначе… Только один раз он видел так, как надо, – в журнале; кажется, что-то из ближнего зарубежья. Больше почему-то никто этого не повторял, а зря. Ну да ничего. В наш-то век пассажирских самолётов и подводных лодок доберёмся и до столиков в плацкартах.

Раз, два, три – новый век, гори. С уходом императоров всё теперь будет по-другому.

Кто только в прошлом веке посмел бы подумать о метрополитене в Ринордийске! Такого чудака в лучшем случае подняли бы на смех, а ничего более, чем досужие разговоры, не допустили бы власти. Теперь же – пожалуйста, они с Мартином едут строить метро в столице.

Мечеслав, правда, ещё охотнее начал бы с поселений северо-запада – родные места, как-никак. К тому же разрозненным и разделённым болотами жилым участкам очень помогло бы надёжное транспортное сообщение. Но именно из-за болот решили не начинать оттуда: технология новая, ещё совсем неопробована. Строить собираются чуть ли не наугад. Вот накопится опыт – тогда любые сложности ландшафта будут нестрашны.

Замелькали отдельные высотки, вдалеке растянулась широкая светлая лента – наверно, новое шоссе, о котором всюду теперь говорят. Ещё немного – и впереди замаячило приземистое здание вокзала. До слуха – приглушённо сперва, но всё отчётливей и громче – начали доноситься бодрые звуки оркестра.

Похоже, их тут встречали.

Мартин приподнялся и с возгласом «Здравствуй, столица!» помахал рукой в окно. Мечеслав же застыл и наблюдал, как приближалась огромная арка – массивная, красного кирпича. Над проходом высились угловатые буквы: «Приветствуем сюда входящих».

Так вот он, Ринордийск.

Оставив Мартина, – тот уверенно умчался на квартиру какой-то своей давней знакомой – он осмотрелся, думая, куда же теперь.

В общежитие сейчас не хотелось – успеется. Он не последовал примеру Мартина и решил всё же остановиться в законно выделенных государством апартаментах. У Мечеслава тоже были свои люди в Ринордийске – старший брат, Георг. Но у того семья, и стеснять их было бы совершенно излишне.

Он всё же пришёл по тому самому адресу и постучался в дверь. Никто не открыл. Похоже было – по гулкой тишине, стоявшей за пухлой тёмно-красной обивкой, – что никого нет дома.

Жаль, много лет не виделись. Что ж, значит, попозже.

Решив так для себя, он вышел снова на улицу и направился наугад, куда выведут тротуары и перекрёстки, сам же с интересом осматривался по сторонам.

Ринордийск вырос. Мечеслав никогда не бывал здесь прежде, но, конечно, видел город на фотографиях, читал старые хроники. По телевидению постоянно сейчас крутились съёмки с новых строек и открытых объектов. Теперь же можно увидать всё воочию. Новенькие многоэтажки, которых совсем не коснулось время, вставали тут и там. Где-то даже не убрали ещё строительные краны, и их стрелы высились далеко в голубом небе.

Мечеславу нравилось, что оно так. Здесь кипела жизнь в буйной своей и наивной устремлённости, какая бывает только на самой заре нового дня. Он и сам был готов тянуться вслед за кранами, туда, к вершинам, хоть и заниматься ему предстояло ровно обратным. Впрочем, оценив по достоинству масштабы достижений, он быстро понял, что для живых людей эти места ещё не успели обустроить. Перекусить же хотелось довольно сильно, и, движимый этим, он свернул к центру, к старым районам.

Центральный городской парк можно было заметить издали: взгляд сразу цеплялся за большое чёртово колесо и его цветные, медленно ползущие дугой кабинки.

Он подошёл и понял, что это не обман зрения: они действительно вращались странно медленно, будто во сне. Нескончаемым караваном – зеленоватая, терракотово-розовая, бледно-жёлтая – они тянулись под шарманочную мелодию, выпорхнувшую, наверно, из старинной музыкальной шкатулки. Вокруг колеса толпились люди, особенно много детей, но не только. Наверняка все они уже бывали здесь и не один раз, но что-то снова влекло их сюда. Может быть, шарманочная мелодия? Откроется метро – скорее всего, устремятся точно так же.

Они ходили, ели мороженое, указывали пальцами туда и сюда. Мечеслав, забыв на минуту о завтраке, присел на скамейку поодаль. Отсюда было удобно наблюдать за всем сразу, а его самого скрывали от излишне любопытного взора древесные тени.

Странно было думать, что это и есть тот самый город – тот, столица. Город холмов и торжественных арок; город злобного царя Гурго́лика, оставшегося в тёмных преданиях старины, и куда более осязаемого императора Виктора IV, чьи величественные победы стоили не менее величественных жертв для населения; город, не знавший войн, – последняя остановилась в шаге от его окраин – баловень судьбы и вечный её испытуемый. Город, где в плохие времена сами по себе бьют часы на башне, не останавливаясь несколько суток, а мост над рекой переносится в доказательство правоты маленькой девочки на двести метров вниз по течению и остаётся стоять там до наших дней.

Теперь всего этого нет и следа. Только центр остался, как далёкая и великая столица из народных сказок: мы поедем на ярмарку, что тебе привезти, это надо в столицу, к самому царю, авось он и поможет, здравствуй, стольный град, здравствуй и ты, добрый человек.

Время у него оставалось: работы должны были начаться только завтра, а значит, можно окунуться в оживлённую кутерьму на один день. Это было совсем не похоже на уединённое молчание небоскрёбов северо-запада.

Вспомнив, что хорошо бы позавтракать, Мечеслав расположился в крытом летнем кафе. Здесь было вполне неплохо, а длинные кусочки жареной картошки оказались очень к месту и прибавили радости жизни. Лёгкий ветерок залетал под навесы и колыхал полиэтилен, где-то звенели тарелки и приглушённые голоса служащих, полуденное умиротворение царило всюду.

Глубокое, спокойное лето в самой своей середине.

Вечерний трамвай был полон людей, шуршаний и пряных запахов. Стоя в этом общем пространстве, зачем-то объединившем незнакомых, он по привычке изучал взглядом всё вокруг – то в одном направлении, то в другом… Люди теснились, и им не было дела, они смотрели в свои стороны или никуда.

Девушка стояла напротив. Чуть поодаль, ближе к другому ряду кресел. Она перехватила случайный взгляд Мечеслава, повременила – как бы затем, чтоб убедиться, что он и вправду смотрит, – потом отвернулась.

Он смутился было, но заметив, что она больше не глядит, успокоился и ещё немного задержал взгляд на ней: было что-то странно архитектурное в длинных чёрных пружинках её кудрей, он не успел понять, что именно.

Трамвай тряхнуло, резко кинуло вперёд. Сверху просыпалось и пролетело за стеклом немного рыжеватых искр.

– Эй, ну что там?

– Остановка?

– Да какая остановка!

– Чё встали-то?

Водитель, по-видимому, не счёл нужным отвечать ни на одно из замечаний, но вместо этого довольно скоро привёл машину в движение. Трамвай плавно, хоть поначалу не очень быстро, двинулся дальше.

Сочтя, что прервавший его мысли инцидент исчерпан, он отвернулся от кабинки водителя к толпе сидевших и стоявших пассажиров. Девушки среди них не было.

Только странный, чуть покалывающий запах висел в воздухе – сухой и тёмный запах земли, тяжелый и тёплый одновременно. Будто повеяло вдруг разрытыми глубинами.

Близилось к десяти, когда он добрался до места пробных разработок. Мартин, прибывший раньше и уже о чём-то болтавший с рабочими, отвлёкся на мгновение и приветственно помахал рукой.

Здесь уже был котлован, он затронул плоскую вершину пригорка, и сухая пыль крутилась в прогретом солнцем воздухе. Экскаваторы и бульдозеры отдыхали неподалёку. Мечеслав взошёл на огороженную сеткой площадку. Всё это, бывшее здесь, в таком осязаемом материальном виде, всё это несколько сбивало, нарушало выстроенные на бумаге схемы: Мечеслав никогда раньше не работал на местности – только с чертежами и планами, разве что несколько раз наблюдал, как происходит это под руководством других. В смутной надежде, что процесс, быть может, уже пошёл, и ему самому будет, куда втянуться, он приблизился к Мартину.

– Ну что там внизу? Не прикидывали?

– Тебя дожидались, – одновременно весело и как-то яростно кинул Мартин. – Ты же у нас специалист.

Заявление это – на всё то время, что Мечеслав на платформе спускался вниз, – озадачило. Безусловно, именно он тщательно штудировал все доступные материалы по аналогичным зарубежным разработкам и это он был инженером, на которого равнялись многие товарищи по цеху. Но сейчас показалось на миг, что он ничего не смыслит, что ему случайно доверили эту важную роль, – потому только, что не нашлось никого другого.

Стоило, однако, спуститься на дно котлована, как постепенно всё начало проясняться. Схемы и расчёты вдруг сошлись с реальной каменной породой перед глазами, и Мечеславу представилось, что он видит, как это должно быть здесь, на месте. И когда он излагал ставшим подле рабочим и техникам, откуда и каким образом следует, похоже, начинать, то уже практически не сомневался в своей правоте. Здесь будет первая штольня, тут – свод, прочный камень позволяет сразу приступить к нему… Массивы земли, обступившей вокруг и уходящей далеко наверх, отчего-то придавали уверенности и сил.

Даже то, как без особого доверия слушал бригадир (иногда он скептично хмыкал, хотя не прерывал), не смущало. Как это зачастую водилось после революции, здесь не было начальства и подчинённых в полном смысле слова, но, похоже, верховодящая роль пока доставалась Мечеславу: «специалисты» рангом выше тут попросту отсутствовали сегодня. Он, однако, несколько раз призвал в помощь напарника в подтверждение своих слов – эй, Мартин, взгляни, ты со всем согласен? Мартин был согласен, хотя что-то, казалось, слегка насторожило его. Но да, Слава, твои расчёты верны, если только нас не подвели высшие инстанции: им с северо-запада не очень видать.

Потом чуть в сторонке Мечеслав тихо, чтоб не услыхали рабочие, спросил:

– Что не так-то? По-моему, просто идеально подходит.

Мартин, сидя на корточках, перебирал упавшие на дно осколки и чему-то хмурился:

– Песчаник… Крошиться будет.

– В песках строят!

– Они умеют…

– И мы научимся!

Мартин цвиркнул на это сквозь зубы, но отпустил маленький осколок и поднялся. Тот глухо упал на дно котлована.

– Будет крошиться – будем укреплять лучше, – заключил Мечеслав. – Это всё решаемо.

Всё тут же: вот та же дверь с пухлой тёмно-красной обивкой, те же ребристые пуговки глухо поблёскивают на ней, та же двухцветная – белая наверху, ярко-голубая внизу – стена, но звонка нет. Странно, что не установят себе…

Мечеслав постучал. Сквозь отдалённый рокочущий говор (видимо, телевизор) послышались осторожные шаги. Они приблизились, и маленькая светловолосая девушка робко выглянула наружу, но в следующий же миг признала гостя.

– Дядя Слава! – она радостно повисла у него на шее. Мечеслав осторожно обнял её в ответ.

– Здравствуй, Машенька.

Она будто бы вспомнила, что не дала ему даже войти, и, засмущавшись, отступила обратно к двери:

– Пойдёмте, папа сейчас дома! Он сказал, что вы звонили… Наверно, ждёт вас!

Георг и вправду был дома: сидел за столом в своей маленькой комнатке и перебирал письма в свете настольной лампы. Но вот ждал ли он сейчас брата…

Впрочем, услышав, Георг оторвался от своего занятия и поднял лицо с несколько усталой, но тёплой улыбкой.

– Здравствуй, – кивнул он.

– Не помешал? – Мечеслав шагнул в комнату и расположился на краешке потрёпанной софы.

– Нет, конечно. Просто разгребаю почту. Постоянно накапливается за несколько недель…

– Невежливо ты с адресантами, – пошутил он.

– Не получается по-другому, Слав. И хотел бы, но зачастую просто не до этого. Как ты?

– Да я-то что, – он отмахнулся. – Сегодня здесь, завтра там, куда ветер занесёт. Вы-то…

– Комнату нормальную дали? – тихо, но настойчиво перебил Георг.

– Да, хорошая комната. Света много, плитка электрическая… Радио вроде есть. И всё это – мне одному. Вы-то сами как?

– Мы сами?.. – Георг повременил отвечать, рассеянно взглянул на плафон, из-под которого выбивался свет. – Ничего, потихоньку справляемся. Сейчас, правда, вся эта суета с бумагами, весь архив сутками на ушах, перекапываешь-переправляешь всё по нескольку раз на день… Ну, это понятно: в исторический момент живём. Фактически, – он поднял указательный палец и вновь мягко улыбнулся из своей бороды, – мы ведь живые свидетели зарождения эпохи. Как тебе это нравится?

– Внукам потом расскажешь, – усмехнулся Мечеслав.

– Ну, тебе, положим, будет больше чего рассказать… Тем более слушать про подземелья всяко интереснее, чем про какие-то бумажки.

– Я бы не утверждал так однозначно, – заспорил он было, но тут понял, что Георг, хоть и поддерживает разговор, параллельно задумался о чём-то своём, сугубо личном.

Вполголоса, чтоб не услышали в соседних комнатах, Мечеслав спросил:

– Как Машенька?

– Машенька… – Георг приглушённо засмеялся и осторожно, как-то бережно махнул рукой. – Тихоня. Как школу закончила, так все дни напролёт дома – это в восемнадцать лет… Вчера её Ника насилу в обсерваторию вытащила – как раз, наверно, ты приходил. Ну, ещё заказы иногда берёт, шьёт что-то… Но тоже всё через прежних своих подруг, – он коротко взглянул на Мечеслава и не очень весело чему-то усмехнулся. – Ты просто сказал про внуков. И я немного задумался.

– Что, есть кто-то на примете?

– Ну, как сказать…

Георг мимоходом поднял один из конвертов, машинально прочитал надпись на нём, но едва ли что-то запомнил.

– Есть тут один молодой человек, заходит к ней иногда. Алексей… Алексей Лунев. Поэт. Может, слышал?

Мечеслав покачал головой.

– Ну да, он начинающий, – кивнул Георг. – Это вообще-то Никин знакомый, он к ней изначально захаживал. Ну, она же с издательствами знается, всё такое… Ты помнишь.

– Он за этим захаживал?

– Да, он очень упорный в этом плане, – Георг снова покивал. – Но странный… Странный человек, да.

Мечеслав хотел спросить, в чём странности, а может, Георг рассказал бы и сам, но тут со стороны кухни донеслось призывное «Мальчики…», и через секунду в дверях показалась сама Ника:

– Ну что, чай будем? Или не очень?

В обычной своей манере она говорила так, будто скажет сейчас что-то очень смешное, глаза же в это время внимательно и цепко изучали, прикидывая, чем вернее сразить вас наповал.

И кстати, жёлтый передник ей очень шёл.

– Будем, конечно, – Георг тепло улыбнулся жене, и она оставила их, предоставив самим добраться до кухни. Георг, поднявшись и задев стул, сдвинул его с места, поправил, кивнул Мечеславу. – Пойдём.

Морковное печенье было приятно, оно отдавало какими-то специями – наверно, из волшебной старины – и теплом невидимого камина. В соседней комнате высоким, чуть надтреснутым голосом сипел телевизор.

– Я это, в общем-то, к чему, про подземелья, – проговорил Георг и продолжил так, будто на этом они и прервались. – Мы с тобой оба – копатели. Только ты сейчас, по сути, копаешься в прошлом, а я в настоящем. А прошлое – оно, знаешь, всегда интереснее…

– Ну вот! – с шутливым недовольством Мечеслав возвёл руки.

– Нет, серьёзно. Ты подумай… Прошлое всегда манит, в нём есть какая-то красивая дымка, флёр благородности и некой другой, настоящей жизни – почему-то всегда более настоящей, чем теперь. Может быть, эффекты освещения… Дальнее часто предстаёт в другом свете. А может, в самом деле, большое лучше видится на расстоянии. Нет, ну вот попробуй представить: знал ли генерал Чечёткин, когда направлял остатки своей армии в последний бой, что враги тоже обречены, что они зашли слишком далеко в болота и не выберутся обратно? Знала ли дева Летенция, поджигая свой жертвенный костёр, что люди веками будут петь о ней в песне – о птице-деве, спасшей город?

– Летенция, может, и знала, – усмехнулся Мечеслав.

– Ну, это, конечно, легенда, – отмахнулся Георг. – Но легенды тоже правдивы в глубине своей. Суть одна: ни у кого из тех людей и в мыслях не мелькало, что они вот в этот самый момент совершают поступок исторической значимости, – не до того им было. Это только мы теперь можем взглянуть со стороны и оценить: вот как случалось, вот какие великие дела совершались. А мы… что мы… Мы в настоящем – скучном, обыденном. У нас тут мелкий быт, обстоятельства и всякие отвлекающие необходимости – ни разу не красивые и не великие, – он чуть грустно, чуть насмешливо улыбнулся; хорошо знакомая его улыбка, неизменно говорящая: «ну, ты-то понял, что я на самом деле имею в виду».

– Поэтому, – заключил Георг, – прошлое всегда притягивает, даже если это Великая война или времена царя Гурголика.

Мечеслав дожевал печенье.

– Не знаю, как там с Гурголиком, – он слизнул с пальцев крошки. – Но, по-моему, сейчас самое что ни на есть прекрасное время. Вокруг всё вырастает на глазах, переменяется вмиг там, где раньше ушли бы века… Ты слышал про субмарину, А-114?

– Только не говори, что причастен, – рассмеялся Георг.

– Я – нет… Там другие люди, профи в этом деле. Но я отслеживал, как всё идёт, ещё когда только начались работы. Мне было интересно, получится ли что-то из этой затеи и что именно. И… ты представляешь, в начале этого года они построили первый экземпляр! Скоро проверят в полевых условиях, и если да… Субмарина – представляешь, Георг? Не те подлодки, что были в войну, а настоящий глубоководный корабль. Сможет спускаться туда, где вообще ещё не бывал человек.

Георг, задумчиво улыбавшийся в течение всей этой речи, смотрел в свою чашку чая и иногда кивал.

– Знаешь, – сказал он наконец, – в тебе уцелело одно замечательное свойство: ты понимаешь, что удивительное и впрямь удивительно. Люди с возрастом обычно утрачивают это. Да и не обязательно с возрастом… – он вслушался в шум телевизора за стеной и мотнул головой в ту сторону. – Думаешь, ей есть дело, что когда-то этот ящик был в диковинку? Она росла с ним.

Ника, проходя мимо, бегло и точно оценила наполненность вазетки, подкинула ещё печенья.

Трамваи уже не ходили, но он, пожалуй, и не сел бы, даже если бы ходили. Выпал шанс пройтись по огромному вечернему городу, как во всех этих книжках про старину и другие страны, – возможность, которой Мечеслав был лишён все двадцать девять лет своей жизни. Ну, пройдись от одного угла поселения до другого, только что тебе тут понадобилось? Если уж не спится, то лучше взирать со своего надцатого этажа на яркие небесные звёзды или на дальние многоэтажки, что теснятся на другом пятачке болот, в десятках километров отсюда, – тянущиеся ввысь зажжённые свечки.

Ринордийск был другим. Он никуда не тянулся, а, скорее, стлался по земле – изгибающиеся, сплетённые, будто пляской, стены и вершины: театры, прикидывающиеся древними храмами, или, наоборот, храмы, похожие на театр. Вон выплыл чей-то силуэт на скате крыши – горгулья? Хотя нет… пожалуй, слишком изящно для горгульи.

Мечеслав вышел к набережной, облокотился ненадолго о парапет.

Похоже, он всё-таки заблудился.

Впрочем, если здесь река, то где-то поблизости должна быть и Главная площадь. Чуть ли не вот этот мост (огни по краям превращали его в светящуюся линию на чёрной воде) выводит на неё. Вполне даже возможно, что это Передвижный мост – да, тот, что сам перенёсся на двести метров вниз по течению. Мечеслав вспомнил эту легенду и улыбнулся детской наивности того, кто её придумал.

К площади ему сейчас было не надо, а вот если двинуться вдоль набережной, то так он точно не собьётся.

По правую руку, между ним и рекой, вставали теперь в ряд фонари. В их молочном свете угадывалось лёгкое вьющееся движение – наверно, это кружили бабочки.

Не было ещё ночи, и странные огни блуждали за стеклом, поэтому он включил свет в комнате, чтоб просмотреть ещё раз планы и сводки.

Один из крайних северо-восточных холмов, Желе́знистая долина… Именно в это место на карте ткнул в конце своего доклада главный идеолог проекта, Денис Себастьянович – ткнул неожиданно робко и тут же заговорил, что это только предложение и сам он начал бы отсюда, но если у кого-то есть другие соображения… Будто в последний момент испугался взять ответственность за всё, что последует. Как же давно это было…

Мечеслав развернул карту. Свет настольной лампы чётче вычертил знакомые контуры, линии будущих путей, проведённые фиолетовыми чернилами, и мелкие рукописные пометки.

Нет, карты тут явно не хватало: её Мечеслав видел уже десятки раз, а что всё-таки представляют из себя эти места, до сих пор толком не знал. А хотелось понимать, хотя бы в дань уважения, через какие земли взялись они прокапываться – с северо-запада на юго-восток столицы.

На книжной полке лежала среди прочего «Энциклопедия истории Ринордийска», Мечеслав приметил ещё вчера. Наверно, осталась от бывших жильцов. Он встал за книжкой, попутно включил плитку под чайником, чтоб не ждать потом, пока закипит.

Железнистая долина теперь чаще всего упоминалась в связи с войной: именно отсюда в Ринордийск пытались пробиться вражеские войска, зайдя с тыла, и где-то тут же им дали бой партизаны – небольшая горстка не слишком подготовленных людей, которых хватило, чтобы сдержать наступление ровно до подхода ринордийского полка (тот базировался на другом краю города).

Но не только лишь с войной. Помимо прочего, – закипел чайник, Мечеслав отключил плитку и перевернул страницу – на этом месте император Тимофей собирался построить Дворец Народов, первый в Ринордийске (но неудавшийся) небоскрёб. Конструкция должна была раздаваться вширь у основания и ступенями всё больше сужаться кверху, чтоб увенчаться тонким шпилем. Но что-то не задалось с самого начала: почва не подходила, или вдруг не хватало материалов, или ещё что (может, тогда просто не умели строить небоскрёбы)… Поговаривали даже, что так сводили счёты неупокоенные души (по непроверенным данным, здесь же, в рощице по другую сторону холма, ликвидировали неугодных бравые ребята Виктора IV – всего лет за пятнадцать до).

А ещё раньше – не отрывая взгляд от узких строчек, Мечеслав всё же привстал и ощупью налил себе чай – в долине обитали отшельники: не те, которые совсем порвали с обществом людей, а те, которые по жизни привыкли держаться особняком. Среди них были и талантливые искусники, мастера, оставшиеся на страницах истории: например, гравировщик Пётров, чья самая известная работа – загадочный «Вечнодень» – и теперь то и дело встречалась на страницах детских и взрослых книг. Мечеслав всмотрелся в узкие тёмные силуэты Ринордийска над дугой моста и чёрной речкой (говорят, каждая копия выходит чуть-чуть по-другому), даже провёл пальцами. Хотя наверняка тоже копия с очередной копии, да и само уже по определению копия.

Ну а в совсем древние времена…

Что-то стукнуло в стекло – громко ударило, будто бросилось со всего размаху. Мечеслав встал и, подойдя к окну, посмотрел наружу.

Нет, ничего. Он открыл одну створку, выглянул дальше. Всё равно ничего. Наверно, птица или бабочка…

Ну ладно.

В совсем древние времена на холме у Железнистой долины находились Ворота Ветров – одни из семи, или двенадцати, или сколько их там было. Ворота Ветров представляли собой странного вида конструкцию из дерева и, порою, камней, больше всего похожую на косяк огромной двери, вкопанный прямо в землю. Эти узкие, довольно высокие рамы на вершинах холмов призваны были направлять ветра, что пересекали Ринордийск: считалось, что таким образом можно править самой судьбой и защитить город от напастей. Но горе, если кто-то случайно или со злым умыслом повредит Ворота…

А ведь если принять эту точку за место расположения Ворот, – подумалось Мечеславу, – то работы, пожалуй, можно счесть вторжением. Конечно, это не всерьёз. Но мысль была забавная.

Внезапно громко зашумела листва в темноте за окном, и несколько холодных порывов ворвалось в комнату.

Не было ещё ночи, и странные огни блуждали за стеклом – холодно-лиловые, иногда рыжие или пурпурные. Они перебегали туда и сюда по стенам и мебели, будто специально хотели потревожить, – ворвавшиеся незваные гости.

Когда он станет знаменитым поэтом и будет жить отдельно, он никому не позволит к себе врываться.

Конечно, знаменитым он вряд ли когда-то станет. Даже известным в кругах сильно шире, чем сейчас, – далеко не факт. Это Лунев прекрасно понимал, не совсем же он оторван от нормальной реальности. Но мысли о – вдруг! всё-таки! – сбывшемся будущем иногда грели, как греет свет в чужом незнакомом окошке, когда ты один идёшь сквозь холод и сумрак улицы.

Нет, всё это бред и сплошь ерунда. Если подумать – нормально, по-человечески подумать, – то как раз сейчас всё отлично, всё просто замечательно. Отсветы за окном – это просто отсветы за окном, а скоро на небо всплывёт большая серебристая луна, и комната наполнится её лучами, почти невидимыми и осязаемыми только самыми кончиками пальцев. От призрачного этого соприкосновения вспыхивают маленькие прозрачные огоньки, у них нет имени или названия. Тогда отступят, будто насовсем, тревога и вязкая тоска; вынырнут откуда-то из глубин… нет, не мысли, даже не образы – тянущиеся ниточки бессвязных пока слов, что сплетаются по своему усмотрению и тянут за собой другие… А теперь отстранись на шаг и глянь, какой красивый получился узор.

Иногда он их записывал. Иногда хватало парить среди них и, любуясь, слушать перезвон – почти как колокольчики. Последнее было приятно, но пусто и ничего не давало: никто ведь не слышал и не видел этого, кроме него одного. Конечно, некоторые проводят так дни и годы – мечтатели не от мира сего… Но он-то всерьёз называл себя поэтом.

Лиловые огни мигнули (похоже, друг другу) и убрались из комнаты. Вот так, – Лунев, усмехнувшись, подошёл к окну, поправил занавеску. Издержки не в меру впечатлительной натуры, которая на самом деле была не совсем им, но старательно им лелеялась и охранялась. Так охраняют нечто самое лучшее, самое ценное, что ни в коем случае нельзя утратить, даже если будет рушиться весь мир вокруг.

Потому что тогда, может быть, – именно в тот момент – натура эта поднимет голову на звук скрипнувшей потайной дверцы. И когда то, что придёт из-за дверцы, будет здесь…

Что тогда?

Скорее всего, ничего, – подумал он. Здесь нет дверец. Одни колокольчики.

Посреди тишины вдруг ветер ударил в окно, швырнулся о стекло пригоршней оборванных листьев.

– В чём дело, моя радость? – поинтересовался он у Мартина.

За все дни работы они пробурились порядочно вглубь, и на поддержку свода вставало всё больше арок. Мартин не сказал более ни слова против, но ему всё равно что-то не нравилось, это было заметно.

– От радости слышу, – беззлобно отозвался он, но на вопрос отвечать не стал.

– Ну ведь не в песчанике? Бред же.

– Песчаник – бред, – охотно согласился напарник, но снова не продолжил. Не похоже это было на него: из них двоих именно Мартин обычно трещал без умолку.

Мечеслав усмехнулся:

– Давай начистоту, тебе просто далеко ездить отсюда до твоей пассии. Да?

– Вовсе нет. И она мне не пассия, – Мартин окинул взором уходящие вниз стенки котлована и рабочих у входа в штольню. – Тут другое… Знаешь, бывает так, что вроде всё правильно, прицепиться не к чему. А ты всё равно чувствуешь, что что-то здесь не то. Спросят – даже объяснить толком не сможешь, но вот чуешь.

Мечеслав знал это ощущение, знал также, что зачастую оно не обманывает. У него самого, правда, ничего подобного здесь не возникало, но чутью Мартина можно было и поверить. Мартин – в своей области профи, хотя злобно-насмешливая и ёрническая его манера отталкивала многих людей их круга: большинство из них не выносило Мартина дольше пары часов – эпизодически и по большой необходимости. Только Мечеслав и сработался с ним – да так, что не в паре их уже воспринимали с трудом и за глаза в шутку называли М и М.

Но в него-то самого это место, наоборот, вселяло необъяснимую уверенность, каждый раз, как он бывал здесь.

– Не знаю, я никаких подвохов не вижу, – проговорил наконец Мечеслав. – Если у конструктора и у куратора тоже не будет возражений, то ты в меньшинстве.

– С куратором я уже говорил, – Мартин кинул хмурый взгляд по сторонам. – Он ничего не смыслит. Это просто человек от местного правительства – что скажут, то и подпишет.

Мечеслав хотел было спросить, когда он успел к куратору – как он вообще всюду успевает и заранее оказывается в курсе всего, – но тут Мартина окликнул бригадир, и тот отошёл узнать, в чём дело.

Вот рабочие почему-то держали Мартина за своего, хотя это были всё местные рабочие, а Мартин тоже в Ринордийске впервые, да ещё и из «специалистов». О чём они там болтали на перерывах, чему смеялись – этого Мечеслав не знал, да и не стремился узнать, это было отчего-то неловко.

Мартин вернулся.

– Там сложный кусок, надо медленно и аккуратно. Они хотят сейчас перерыв устроить, чтоб потом не отвлекаться.

– Ну, – кивнул Мечеслав.

– Что «ну»?

– А что?

– Твоё веское слово.

– Моё-то с чего? – он недоумённо пожал плечами. – Я, считай, сопровождающий.

– Нее, Славочка, мы же не при императорах. В наше время кто понимает хоть чуть-чуть, что делать, тот и заправляет. Так что сейчас ты здесь у них за главного начальника.

– Ну, я, положим, не против, чтоб они ушли на перерыв. Если это так важно.

– Отлично, так и передам.

Пока они сгрудились по обыкновению у переносного буфета, Мечеслав стоял в стороне, облокотившись осторожно о спусковую платформу. С края котлована виден был вход в штольню. «Сложный кусок» лежал совсем недалеко от него, но уже был спрятан от глаз густыми тёмными слоями земли.

У оград площадки вдруг послышался голос – глухое невнятное бормотание:

– Чёрный огонь, чёрный… Гобелен ваш сгорит.

Голоса рабочих как-то вдруг умолкли. Мечеслав обернулся и увидел поодаль низкую согбенную фигуру: старуха в тёмной грязноватой одежде подбиралась к заграждениям.

– Весь до ниточки сгорит… Чёрное солнце восходит над городом…

Он быстро подошёл туда же, где стояли все: отсюда было лучше видно.

– Опять эта сумасшедшая, – проговорил (видимо, специально для Мечеслава) один из рабочих, пожилой усатый мужчина. – Не слушайте её.

– Какая сумасшедшая? – не понял он.

– Реки заполнятся, и земля не примет мёртвых… Паук сплетает чёрную паутину, и высится трон до небес… – завывала старуха, подражая осеннему ветру, а ветер трепал её длинные седые патлы.

– Да есть тут одна. Предсказательница, – рабочий усмехнулся. – Будущее якобы видит.

– Вечно вот так придёт и бормочет всякий бред, – вставил другой, помоложе.

Одной рукой опершись на заграждение, вторую старуха вскинула в указующем жесте – к площадке и людям, что там стояли:

– Не себе копаете, не себе роете – листьями сухими разлетитесь по свету, и не сыщется вам покоя…

– И часто так появляется? – поинтересовался Мечеслав.

К старухе вдруг подбежала девчушка – несколько странного, можно сказать, старомодного вида.

– Ну, бабушка, ну зачем ты им это рассказываешь? – она потянула старуху за руку. – Они же всего лишь люди.

– Всех вас ветер унесёт, всех унесёт…

– Бабушка, ну, пойдём. Пойдём!

– А, Сибилла, – проговорил рабочий. – Явилась успокаивать. Сейчас уведёт её…

– Сибилла? – повторил Мартин. – Кто такая?

– Внучка, – рабочий кивнул на старуху. – Так-то они все Сибиллы, это просто младшая.

– И сколько ей лет? – поинтересовался Мартин.

– Тебе зачем? – тот зыркнул на него, усмехнулся. – Оставь. У них вся семейка с приветом. Эта, конечно, понормальнее, но тоже того.

Девчушка обхватила теперь старуху за плечи и смогла оттащить её на шаг от заграждений, но та вдруг вырвалась и, воздев обе руки, прокричала:

– Эта земля проклята! Проклята!

От голоса её – хриплого вороньего карканья – над площадкой повеяло вдруг холодком, и даже ветер как будто усилился на мгновение. Сибилла-младшая вновь кинулась увещевать и упрашивать, старуха же, по всей видимости, сказав всё, что хотела, теперь с гордым и спокойным видом развернулась и удалилась, опираясь на руку внучки.

– Точно сумасшедшая, – пробормотал кто-то. Все невольно притихли немного, хоть и всего на полминуты. Потом же – может, даже излишне весело – рассмеялись.

– Ладно, идёмте уже…

Грохот камней сотряс воздух – рвущий, острый, разнёсся вниз и вглубь, прошёл толчком по земле под ногами. Все они обернулись: над котлованом поднималась густая тяжёлая пыль.

Никого сейчас не было внизу: бригаде повезло несказанно. Только подумав это, в следующую секунду Мечеслав рванулся к платформе. Нужно было срочно спуститься: увидеть своими глазами, что же там обрушилось.

– Не лезьте пока, – рабочий у края котлована механически вскинул руку, загораживая путь, но на Мечеслава не взглянул, а следил внимательно, как оседала пыль внизу.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем можно было спуститься на дно котлована. Не ожидая, когда все они подтянутся, Мечеслав нырнул в штольню, быстро продвинулся до самого забоя.

Узкая щель проходила сверху вниз, и, хотя свет ламп долетал туда слабо, казалось, что за щелью – пустое пространство. Оттуда, из темноты шёл сыроватый воздух и чуть слышно гудел, пробираясь между краями разлома.

– Ну, что там? – негромко спросил Мартин, неожиданно оказавшись за плечом.

– Не знаю… Похоже на пещеру.

Притащили фонарь, и они постарались высветить что-нибудь в непроглядном мраке. Вот показалась стена, невысокий потолок… Он уходил под уклон, и дальше свет заканчивался и тонул в темноте – да там, кажется, целый тоннель. Здесь же, у края расщелины…

Фонарь дёрнулся (он оказался тяжелее, чем думалось), Мартин подхватил его снизу:

– Осторожно ты!

– А ну-ка, смотри, что там, – Мечеслав потянул фонарь чуть на себя, чтоб осветить потёмки внизу.

Затаив дыхание, они всматривались какое-то время в смутные очертания. Переглянулись.

– Ступени, – проговорил Мечеслав.

– Ступени, – подтвердил Мартин.

– То есть… Ты понимаешь? – у него почти пропал голос, и весь восторг он мог выразить только взглядом, обращённым к напарнику. – Здесь кто-то был. Здесь уже до нас кто-то был.

Ночь напролёт ему чудилось странное: будто бы земля наваливается на него, сыплется откуда-то сверху, давит на грудь, но спадает в сторону и не придавливает уж совсем.

Проснулся, однако, Мечеслав здорово отдохнувшим и готов был хоть сейчас мчаться к месту стройки, хотя для работ было ещё рановато. Но позвонил Мартин.

– Сегодня не надо, – сказал он. – Там хотят расширять вход, чтоб ещё чего не обвалилось. Это аккуратненько надо, растянется, может быть, на несколько дней. Так что тебе там пока делать нечего.

Мечеслав недовольно нахмурился – он не для того сюда приехал, чтоб сибаритствовать с таким размахом! Но никаких злых умыслов не было ведь ни у Мартина, ни у тех, кто хочет расчистить вход. Предварительных проб особо не брали, решили сообща, что лучше будет исследовать местные грунты непосредственно в процессе. Вот и исследуют теперь…

– Ладно, посмотрим, – сказал он только и положил трубку.

Ну хорошо, простой есть простой, обычное дело для таких проектов. Но уже не спалось и даже не сиделось в помещении. Он взглянул на часы: не было ещё и восьми. Наверно, Георг пока не на работе.

В минуту, когда Мечеслав постучался, Георг и вправду не был на работе, но уже стоял у дверей, застёгивая чуть потрёпанный, но представительный жакет. Он поднял голову, улыбнулся поспешно и самую малость нервно. Мечеслав вызвался проводить.

Пока он рассказывал про разработки, про обвал и про открывшийся тоннель под землёй, Георг слушал, не перебивая, но очень внимательно. Когда же Мечеслав закончил, слегка кивнул:

– То есть вечер у тебя свободен, как я понимаю.

– И вечер, и последующие два-три дня целиком. Ума не приложу, чем их занять… А что?

– Не хочешь сходить с Машенькой в театр?

– В театр? – удивился он.

– Да, сегодня в девять… Нам тут перепало два билета, – Георг посмотрел на него было чуть встревоженно, но тут же снова отвёл взгляд. – Я думал второй отдать этому Алексею, но… он пропал куда-то… не знаю. А Ника не хочет.

– А сам чего не сходишь?

– Работа, работа…

– В девять вечера?

Георг развёл руками.

– Загонишь себя, – Мечеслав покачал головой. – И так вон уже глаза красные.

– Должен же кто-то это делать, – негромко пробормотал Георг, отслеживая булыжники у себя под ногами. – А если не я, то кто же? У молодых толком ничего не получается, потом всё равно приходится переделывать… А Машенька к тому же давно с тобой не виделась. Мне кажется, она была бы рада, что ты пойдёшь с ней.

– Ну хорошо. Схожу.

– Вот это правильно, – Георг улыбнулся увереннее, впервые за сегодня. – Там будет Магда Терново́льская в главной роли, а это хоть раз в жизни надо увидеть… «Вихри времени» – так называется спектакль.

Он подождал, пока брат скроется внутри серого приземистого здания Госархива, и медленно отправился дальше.

До вечера ещё много часов, возвращаться же в общежитие не особо хотелось. Мечеслав проверил, сможет ли он найти дорогу к театру (да, сможет), рассмотрел его горгулий с раззявленными ртами: по две на каждый угол и ещё какое-то количество расселось на случайных местах. Интересно, видны ли они, когда включается подсветка (Мечеслав был уверен, что вечером она включается).

Вблизи разглядел он и афишу: всё как сказал Георг, «Вихри времени», сегодня, девять вечера. С листка хитро улыбалась Магда Терновольская – спиной, вполоборота, встряхнув чёрными пружинистыми кудряшками. Мечеслав видел её до того на фото и пару раз по телевизору и потому узнал.

Убедившись, что всё верно, он отошёл, оставив за спиной фонтаны на театральной площади (простенькие, но хорошо устроенные). Слева ещё промелькнула башня – белой громадой она высилась над всеми другими зданиями и сверкала на солнце. Потом же Мечеслав свернул в переулки.

Магда Терновольская была культовой актрисой, сложно было не наслышаться о ней, живя в стране в это время. Никто, пожалуй, не мог теперь точно сказать, когда впервые она появилась на сцене, но в истории отечественного театра она уже осталась как мастер перевоплощений, а её ускользающую улыбку и прищур чуть раскосых глаз наверняка будет пытаться копировать не одно поколение девочек и девушек. Но ни у кого из них не получится так же (хотя, возможно, получится по-другому).

Мечеслав приостановился у старого здания школы, оглядел сквозь забор пустые площадки и плотно закрытую железную дверь (похоже на запасной выход – наверно, удобно выскакивать прямо с лестниц во двор при необходимости срочно ретироваться). Впрочем, сейчас, в разгар лета, там никого не было. Уже ведь и выпускные должны были отгреметь.

Пока он смотрел, что-то легонько прошелестело сбоку и сразу же – позади. Мечеслав обернулся.

Но никого не увидел.

Ну, разве что… разве что за этим толстым стволом дерева мог кто-то затаиться: трепет сухих нижних веточек выдавал, что их потревожили.

– Э-эй? – негромко окликнул он, подступая на шаг к дереву. – Кто тут прячется? – и ещё на шаг.

Ему не ответили, и Мечеслав потихоньку обошёл дерево. С другой стороны тоже никого, но ему показалось, что кто-то успел быстро обогнуть ствол и снова спрятаться. Он шагнул следом, и вновь невидимка чуть-чуть опередил его.

Так они, вероятно, и будут кружить вокруг толстого дерева и каждый раз останавливаться по разные стороны. Можно, конечно, попытаться обмануть и резко повернуть в обратном направлении. Но Мечеслав был почти уверен, что опять обманут его.

Ну что ж, раз таинственный попутчик так не хочет показываться, невежливо, пожалуй, будет настаивать.

Мечеслав отступил от ствола, ещё какое-то время посмотрел с расстояния и, больше не оглядываясь, пошёл дальше. Позади, среди деревьев и кустов снова кто-то прошелестел, но он уже не стал оборачиваться.

Белой громадой башня высилась над всеми другими зданиями и сверкала на солнце. Оно венчало вершину, будто короной, а под пожаром – там, далеко внизу – суетились машины, и городские пути расходились дугами во все стороны света. Ринордийск жил своей жизнью, не замечая, как осеняет его ярчайшая из звёзд.

Лунев видел это сегодня днём – жаль, что не раньше. Об этом следовало написать, стоило воплотить в стихах: в этом было что-то очень важное, он и сам не понимал до конца что.

Но это не день, а может, и не два: слова застопорились и не шли, а он сегодня вечером намеревался посетить знакомую квартиру за пухлой тёмно-красной дверью. Можно, конечно, отложить на завтра… да хоть на неделю! Но нет, тогда можно тянуть бесконечно, а он и так уже слишком давно не бывал там.

Тем более там же заодно увидит и Машеньку. Но да, рукописи… Надо хоть перечитать их, перед тем как нести туда.

Перечитав, он, однако, заметил несколько мест определённо корявых, несколько незапланированных сбоев ритма и несколько непроизносимостей, если декламировать вслух. Он присел к столу, наскоро перечеркнул и написал по-другому, бросил быстрый взгляд на часы (начало шестого, чёрт, уже становится поздновато), кое-где перечеркнул ещё раз, поменял снова. Местами получилось, возможно, даже хуже, чем было, но зато придраться с точки зрения техники стало сложно (а на это она ведь и будет смотреть, если зайдёт речь об издателях, не так ли?) Торопясь и стараясь не ошибаться буквами, Лунев переписал исправленное начисто.

Взглянув ещё раз на часы, он решил, что время уже не имеет особого значения, и, поддавшись внезапному порыву, начал про башню. Всё, что было до этого, – на самом деле ерунда и неважно, поделки; это же совсем другое, настоящее, вот что ему надо было писать вместо чепуховой игры слов. Но что-то сейчас не пошло, огоньки не загорались, всё было не так, и не так, и снова не так…

Нет, – в который раз напомнил себе Лунев, – так не пойдёт. Так не делается: наскоком, в спешке, из-за того, что запланирована встреча. Гораздо лучше сделать это после – в ночной тишине, где ничто не отвлекает и не надо ни за чем гнаться.

Он убрал ненужные бумаги, сложил нужные, в последний раз посмотрел на часы. Почти восемь. Ничего, позднее посещение – тоже хороший вариант.

Но он, наверно, где-то не там свернул по пути и довольно долго блуждал по местам почти незнакомым, поэтому подошёл к искомому дому даже позже, чем планировал. Это отозвалось каким-то неприятным чувством – будто к чему-то важному он уже опоздал и тут ничего не попишешь. Впрочем, в окне горел свет (кажется, это кухня), и Лунев вошёл в подъезд.

Дверь открыла Вероника Николаевна. Она, как повелось, была в жёлтом переднике, который придавал ей странное сходство с фронтовым бойцом в форме.

– Добрый вечер, – приветливо проговорила она, оглядывая Лунева с любопытством естествоиспытателя. – Если вы к Машеньке, то её нет дома.

– Да? А где она? – неожиданно для себя поинтересовался он.

– В театре, – Вероника Николаевна продолжала стоять в дверях и впускать Лунева, судя по всему, не торопилась. – Со своим дядей.

Ему вдруг стало понятно, что без Машеньки будет уже совсем не то: этот визит терял теперь не то чтобы смысл, но львиную долю своей прелести.

– Да я, в общем-то, не к ней, – торопливо заверил Лунев. – Я к вам, если позволите.

Смерив его всё тем же любопытствующим взглядом, Вероника Николаевна отступила от двери:

– Ну заходите.

Вероника Николаевна не нравилась ему. Несмотря на видимую дружелюбность и мирные светлые кудряшки, болтающиеся у ушей, в стальных её глазах проскальзывало порой что-то почти хищное. Казалось, ей ничего не стоит свернуть вам шею, просто она по каким-то своим причинам не будет этого делать.

Пригласив Лунева пройти на кухню, она взглянула на рукописи, которые он достал, кивнула и присела с ними к небольшому столику. Лунев отступил и там, поодаль, ждал, пока она вооружится узкими, почти незаметными очками и обратится к текстам.

Просмотрев, – кажется, даже не до конца – она отложила листок и, прикрыв глаза, потёрла переносицу, будто написанное причиняло ей дискомфорт физический.

– Господин Лунев, – она сняла очки и открыла глаза. – У вас есть прекрасный собственный стиль. Зачем вы подражаете?

На столь неожиданный вопрос он не нашёлся что ответить, и только глупо пробормотал:

– Я подражаю?

– Да, – Вероника Николаевна прямо и открыто смотрела на него серыми ледышками. – Поэтам Новой волны. Геннадию Фе́рчину, Мелиссе Тауба́нской… Раньше у вас это бывало эпизодически, теперь же вы злоупотребляете.

Он неловко пожал плечами, покачал головой:

– Их стихи сейчас везде на слуху, наверно, они на меня повлияли… Это получилось помимо моей воли.

– У вас такая слабая воля? – Вероника Николаевна чуть вскинула брови.

Чего она хочет, чёрт возьми?

– Мне казалось, – осторожно начал Лунев, – мне казалось, что если они на слуху, то в них должно быть что-то, что притягивает к ним… Что-то, что отвечает вкусу и побуждениям сегодняшней публики. А ведь для поэта, как мне думается, важно улавливать голос масс.

– Верно, – кивнула Вероника Николаевна. – Но это только одна сторона. Вторая же – в том, что поэт ведёт эти массы за собой. А для этого он должен быть твёрдым, как камень, как гранит, – пусть даже где-то глубоко внутри, – она скользнула взглядом по столику, по цветочным обоям на стене, по шкафчику у двери кухни. – Можно, конечно, обойтись без этого: писать сегодня одно, завтра совсем другое… По моде и вкусам. Настоящие поэты так, правда, не делают, но это тоже неплохо: публике зачастую нравится. Но вы-то, – она снова в упор посмотрела на Лунева, – вы претендуете на звание настоящего.

– Хотелось бы, – Лунев через силу выдавил улыбку.

Вероника Николаевна кивнула:

– Насколько мне видится, задатки в вас есть. Но такое ощущение, что вы почему-то не хотите использовать их в полную силу. Но, если ещё поработаете, у вас может получиться, – она улыбнулась. – Я в вас верю.

С такой улыбкой желают приятной дороги в ад.

Синий бархатный занавес тяжело струился от потолка до досок сцены внизу, и казалось: если все вдруг на минуту смолкнут, можно будет услышать, как трутся друг о друга с глухим шорохом складки ткани. Но в зале тоже шуршали, шептались, скрипели старыми откидными креслами, и какофония этих негромких звуков наполняла всё помещение.

Машенька рядом тоже шуршала, ёрзая в кресле и то и дело одёргивая оборки вечернего платья – наряда ей, видимо, непривычного. Мечеслав некоторое время наблюдал за ней с улыбкой, потом легонько тронул за руку.

– Чего так нервничаешь?

Она аж вздрогнула от неожиданности, но тут же сама смущённо улыбнулась, как бы говоря: «потому что ну вот такая я дурочка».

Мечеслав хотел ещё что-то ей сказать, но тут грянул третий звонок, свет в зале погас, и занавес, удивительно быстро для своей видимой тяжести, уполз наверх.

Там, на сцене – бурлило, суетилось, сновало, распускалось бутонами огромных синих цветов, и почему-то казалось, что нет больше зала, нет ничего за пределами громоздящейся феерии: дома вырастали один за другим, угловатые гигантские небоскрёбы, и в небо взлетали аэростаты, терялись, мелкие, в блеске и дымке, а здесь, внизу, всё суетились, как суетилась музыка вместе с ними, – в погоне за новым, за чу́дным, несбыточным. Кто-то прокатывался в золотистых шарах, другие бабочками вились вкруг цветов, озарявших их синими лучами, некоторые замирали, запрокидывая головы к самым вершинам небоскрёбов, или вдруг пытались взмыть вверх вместе с растущими громадами – время будто ускорилось и всё торопило вперёд. Из этого блеска и гвалта, из сонма всевозможных существ глаз не сразу выделил Магду Терновольскую – неприметную фигурку в разлетающихся чёрных мехах. Она вынырнула вперёд из глубин блестящих, поющих на все голоса масс, ещё одна тень или, может, скрытый координатор происходящего. Все они тоже словно не заметили её поначалу, увлечённые своими мелкими играми, но вот – грянул раскат, разлетелся над крышами миллионами искр, и звуки сменились: смолкли весёлые трели, в ощетинившейся шёпотами и звончатым эхом тишине пронеслась тонкая мелодия флейты… И разразилось – ударили разом все литавры и трубы и странный, неестественный свет хлынул с неба, из разорванной дыры над верхушками зданий.

В окружении своих спутников – тёмных масок, переплетающих руки в белых перчатках, – Терновольская вынеслась в центр и средоточие всего действа. Развевался взъерошенный тёмный мех, сверкали звёздные камни в глазах и в глубине чёрного бархата, а хитрая ускользающая улыбка – всё игра, господа, всё только игра – обратилась к зрителям:

Разве ты не слышишь приближенья чёрных крыл?

Разве ты не знал? Разве не просил?

Маски бегали, собирая её слова и неуклюже опять их роняя, а она со смехом сеяла новые, и ещё, и ещё, маленький радостный бес – предвестник хаоса – или пророчица великих перемен с горьким пониманием в самой черноте зрачков. Кто бы ни была она, слова её воплощались на глазах и стремительно неслись сюда на крыльях ветра, вместе с раскатами грома.

Разве ты нетленен, разве правда – острый нож?

Разве мир мечты твоей на этот не похож?

Вдруг потемнело – всюду сразу, будто враждебные силы слетелись, сгустились над головами толпы, и вихрь принёсся из бушующих далей, он пригнал трепет, и холод, и слишком острую тревогу мерцающего небесного зарева. Синие цветы поникли, и ветер сметал никчёмные теперь, лёгонькие столбы высоток.

Беспорядочно метались маски меж груд уходящего мира, искали и не находили прибежища. Терновольская смолкла и обернулась теперь статуей – незыблемой, неотступной. И маски бросились к ней: им было страшно в наступившей ночи и они искали у Терновольской защиты или опоры, может быть, чуда. Чёрными стаями птиц, лишённых покоя, они слетались к её рукам, и она протянула им руки. Маски окружили её, подняли вверх, будто знамя, на сплетении своих белых перчаток – туда, где струился лазоревый свет и падал отвесными лучами на её ладони и плечи. Вытянувшись ввысь, она приняла эти лучи, окрасившие огненным заревом её фигуру, ах да, это ведь дева Летенция, сгорающая в жертвенном костре: ведь должен кто-то совершить искупление, чтобы бедствие не поглотило всех. Ахающее эхо пронеслось по залу, все невольно привстали – остановить или досмотреть до конца? – но пламя, завораживающее ало-синее пламя остановило любое движение и распустилось, как хищный цветок, вскормлённый чужою жизнью. Маски надвинулись толпой теней, скрыли птицу-деву – о ней не пропоют и в песне, имя её канет здесь же, в вихрях. Но в последний миг вдруг стихли литавры, тени, будто испугавшись чего-то, подались назад и осторожно опустили Терновольскую на пол сцены. Она же, приобернувшись через плечо, вновь чуть заметно улыбнулась зрителям: «ну, вы-то понимаете, что всё немножко не по-настоящему».

Медленно, как во сне, удалялись маски, тонули одна за другой в темноте; с ними гасли огни, затихали звуки, и только одинокий фонарь остался освещать маленький пятачок на сцене. Белые мотыльки слетелись на свет, они порхали вокруг пламени, словно снежинки. Тогда, привычным движением поймав зазевавшуюся бабочку, Терновольская легко смяла её в ладони и, не оборачиваясь, сама ушла во тьму.

Лунев вышел от Вероники Николаевны в довольно поганом настроении. В который раз посещала его всё та же мысль: а уж не показалось ли ему, не принял ли он чуточку раздутое воображение (ничего особенного, в общем, у многих такое же) и потворствующий ему избыток хорошей жизни – за дар, за откровения из высших сфер? Может быть – исходя из нормального человеческого рассудка – не стоит так носиться с этим? Ну в самом деле: стихи, публикации, какие-то претенциозные планы на известность… Столького ожидать, будто это и впрямь нечто сбыточное и реализуемое.

От этой мысли становилось неприятно, очень неприятно, и он изгнал её. Она только бессмысленно портила сейчас настроение и не давала ничего.

А какое, в конце концов, ей дело, кому и зачем он подражает. Разве это ей важно? Разве для неё от этого чем-то хуже? Давно могла бы замолвить словечко среди своих знакомых – ну, кому надо, она лучше в этом разбирается, – а не корчить из себя литературного критика.

Ещё и Машеньки не оказалось вдобавок. Лунев даже разозлился на неё. Вечно она появляется не вовремя, а когда и кстати бы – её нет.

Ладно, с Машенькой – это отдельно. Здесь, под вечерними фонарями никакой Машеньки не было уж точно.

Да и на Веронике Николаевне свет клином не сошёлся. Найдёт другой путь, другой способ пробиться. Всё ещё будет, ему только двадцать лет, зачем же заранее ждать от жизни беспросветности и ужасов ночи?

Да. Не стоит того, чтоб думать об этом. Он гордо тряхнул головой, выпрямился и зашагал быстрее, уходя в неведомые пока дали по дорогам Ринордийска. Ветер вёл его – то ли обещая, то ли угрожая, быть может, то и другое сразу, – и было нестрашно и весело идти будущему навстречу.

Лето всё же сдалось натиску вечера, и теперь улицы укутывал синий сумрак. Светя фарами, проносились автомобили, маленькие, только чуть больше, чем одинокие пешеходы. Те и другие появлялись из густой дымки, скользили минуту рядом и снова исчезали, а на смену являлись новые, чтобы тоже исчезнуть в своё время. Город жил, открывал свои призрачные желтые глаза в темноте и хотел суетиться, хотел кружить в танце, изгибаясь улицами мимо неспящих огоньков в домах.

Он был капризный – Ринордийск. Лунев давно знал это.

Незаметно для себя он вышел к окраине. Дорога терялась тут, размываясь в несколько разных путей – неасфальтированных, проложенных только наброском, начерно, и грубоватые фонари высвечивали впереди комковатое месиво. Лунев остановился.

Последние многоэтажки остались позади. В отдалении горели маленькие квадраты их окон. Чуть ближе светился рекламный щит («телевизор «Пурга» – лучший друг для всей семьи»), и на этом всё. Впереди же широкая лента укатывала в сумрак, и на ней было пусто в этот час. Только подальше, вниз по склону мелькали фигуры, и, кажется, слышался шум техники. Наверно, рабочие, ведь шоссе до сих пор не достроено… Они разбирали или раскапывали что-то (либо кого-то закапывают, – предположил внутренний, излишне впечатлительный голос, но Лунев отмахнулся), доносились их приглушённые голоса.

Мысль заворожила его, несомненное вдруг осознание, что он сейчас на самой-самой границе Ринордийска. Несколько шагов вперёд – и ты не в городе больше!

Он прошёл эти несколько шагов. Фонари мелькнули и скрылись у него за спиной, под ногами обнаружилась влажноватая смесь песка и грязи. И он теперь был не в Ринордийске. Совсем рядом, кажется, протяни руку – и схватишь, но всё же не в нём.

Накрыло странное грезоподобное чувство, какие возникали у него иногда в отдельные моменты, но были, как правило, слабее. Показалось, что когда-то будет вот так: пустая дорога, не в Ринордийске, где-то в другом месте, ночь, и мелкий дождь падает с неба (или не дождь? нет, похоже, что дождь), глухое время, и надо бы домой, но никого вокруг, только бродят ниже по дороге тёмные чуждые силуэты, спонтанная процессия стучит лопатами, потому-то больше никого нет, и идти теперь особо некуда. Только стоять на пустой дороге, в сероватой промозглой ночи, и, наверно, ждать чего-то – скорее по инерции, чем в надежде дождаться.

Он резко втянул воздух, выдохнул и поспешил обратно, под защиту фонарей и глупенького рекламного щита. Зато безопасного.

Наваждение сразу пропало, будто и не было, и Лунев даже смог усмехнуться своим страхам. Чего не привидится под вечер в играх света и тени…

Но, пожалуй, лучше сейчас на трамвай и домой. Да, не задерживаясь нигде больше. И так достаточно поздно.

Он уже отходил к многоэтажкам, когда мимо прошла вдруг лёгкая тень – почти за спиной, он едва уловил. Похоже, она вознамерилась двигаться в сторону трассы…

Лунев быстро обернулся: посмотреть, что это за искательница приключений гуляет одна по окраинам в такой час, – но никого не увидел.

Никакой женщины здесь не было. Ему показалось.

Определённо, ему слишком много кажется за этот вечер. Нет, всё же точно пора домой – без дальнейших событий и впечатлений.

Да, он абсолютно в этом уверен.

С разработок не было никаких вестей, но он всё равно приехал к котловану в середине дня. В какой-то момент желание посмотреть, как же там теперь, внизу, стало непреодолимым.

– Сказали же вам, что не надо приезжать пока, – чуть дребезжащим невозмутимым голосом проговорил пожилой рабочий у спусковой платформы.

– Я только посмотрю, – Мечеслав шагнул было к краю.

– Чтоб вам по башке чем-нибудь прилетело? Разберём аккуратно стеночку, тогда спокойно спуститесь, посмотрите.

Мечеслав чувствовал, что бесполезно сейчас вступать в пререкания: важной фигурой для них он был, только стоя над котлованом, пока они бурили внизу, и когда спускался к ним, чтоб уточнить действия (что, впрочем, не мешало и тогда считать его полным дураком). А уж теперь, когда они сами знали, что делать, он и вовсе мешал им.

Пока он нерешительно перетаптывался, подал голос другой рабочий:

– Начальник, тут эта девчонка вас искала.

– Какая? – не понял Мечеслав.

– Ну, эта, Сибилла. Которая младшая, понятно, – на его смешок при последних словах ещё двое-трое отозвались такими же смешками.

– Именно меня?

– Ну да, так и сказала – Мечеслав Беляков ей нужен, инженер-сопроводитель.

Мечеслав сосредоточенно нахмурился, пытаясь понять, что здесь вообще происходит помимо его участия.

– А что именно ей нужно, она не сказала?

– Понравился ты ей, что тут гадать, – выкрикнул один из тех, что сидели у стены корпуса. Все загоготали.

– Она же ещё совсем ребёнок, – пробормотал Мечеслав.

– Да ладно, парни, не смущайте его. Он же специали-и-ист…

Запоздало улыбнувшись в ответ на шутку, он пожелал им удачного рабочего дня и удалился от площадки.

Значит, та девчушка зачем-то искала его… Вызнала где-то имя и кто он здесь. А он даже не помнил толком, какая она на вид; по крайней мере, в городской толпе не различил бы.

Рассудив в итоге, что если ей и впрямь что-то понадобилось, то легче будет ей найти его, чем наоборот, Мечеслав успокоился на этом и свернул во дворы.

Чуть меньше получаса медленным шагом – и проулки сошлись в неровный многоугольник; здесь, среди стен домов, висела тишина. Посреди пустого двора вращалась с едва слышным скрипом карусель-вертушка. Про такие минуты, наверно, и говорят, что «на карусели катается ветер». Правда, по прикидкам Мечеслава, эта конструкция была слишком тяжёлой, чтоб поддаться ветру… Но в этом городе многое оказывается не так, как кажется.

Он огляделся по сторонам, не заметил свидетелей и расположился в одном из маленьких кресел на осях вертушки. Она немного замедлилась, но продолжила вращаться.

Терновольская, Магда Терновольская… Вот о чём он думал со вчерашнего вечера и, пожалуй, целую ночь, то засыпая, то вновь открывая глаза, чтобы понять, что очередная фантасмагория была лишь во сне.

Сколько бы Мечеслав не пытался припомнить поточнее, он не смог бы сказать, сколько лет ей на вид, даже примерно. А если бы не знал имени, то, возможно, в некоторые бы минуты сомневался, женщина перед ним, мужчина или неведомый диковинный зверь, лишь слегка похожий на человека. Хотя, когда Терновольская не играла, она, безусловно, была женщиной – и даже скорее красивой, чем нет. Мечеслав с Машенькой видели её в антракте – там, где фойе наполнилось шёлковым шорохом подолов и пряным душным ароматом. Терновольская стояла в углу, у ширмы, и о чём-то говорила с пожилым господином в очках, быть может, режиссёром – запросто так говорила, будто не была знаменем и не умирала взаправду несколько минут назад. (Там возле них расхаживала ещё одна особа в осенних тонах, с взбитыми рыжеватыми волосами, рассыпавшимися по плечам… Она ещё так хитренько взглянула на Мечеслава, будто знала его). Терновольская же только улыбалась, слушая своего собеседника, чуть рассеянно, но ловя и схватывая всё необходимое – как схватила налету бабочку.

А так, что он помнит… Длинные чёрные пружинки кудрей (где-то он уже видел точно такие же), Летенцию в отсветах пламени… А, и, конечно, ускользающая улыбка: «вы же не думаете, господа, что мы это по-настоящему?» Хотя, возможно, это и было самым настоящим, куда более настоящим, чем многое другое, что кочует с тобой ото дня ко дню.

«Разве ты не слышишь приближенья чёрных крыл?»

Блеск отразился от окна и сверкнул вспышкой. Пока Мечеслав жмурился от неё и не мог ни на что смотреть, откуда-то из щелей между домов налетел, зашумел в кустарнике ветер. Карусель скрипнула громче и остановилась.

Мечеслав подождал немного, не возобновится ли кружение, но оно не возобновилось. Он слез с сиденья, оглядел ещё раз вертушку в поисках неожиданных или испорченных деталей, из-за которых она двигалась сама по себе, ничего похожего не обнаружил. Что ж…

Оставим тайну тайне.

Уже покидая двор, он уловил знакомый шелест: невидимка вновь выслеживал его, но успел спрятаться за угол ближайшего дома, когда Мечеслав обернулся.

На провод села большая тёмная птица, за ней – вторая. Провод чуть покачался под ними, но вскоре затих.

Ветер в этом городе странный… Будто живой и чего-то ждёт.

Лампа отбрасывала жёлтый полукруг на стену и часть стола, этого вполне хватало, чтобы читать, не включая верхний свет. Мечеслав искал в энциклопедии про ринордийские катакомбы, он слышал о них что-то краем уха, но вместо этого завяз в разговоре императора Виктора IV с присланным гонцом по фамилии Пешиков.

«– Я же сказал, чтобы они были белыми.

– Но получились красные, Ваше Величество.

– Я же сказал. Чтобы они были белые.

– Наверно, это от крови, Ваше Величество.

– Я всё ещё хорошо отношусь к вам, господин Пешиков. Не повторяйте клеветы».

Речь шла о сотне воздушных шаров, которые должны были взмыть в небо в праздник Великого стояния. Имел ли место сей разговор на самом деле, история умалчивала, да и энциклопедия тоже. Но в легенде это осталось.

Мечеслав оторвался от затянувшей его страницы, он же хотел найти про катакомбы. Неужели нет ничего внятного?

Упоминания о них были разбросаны: немножко здесь, немножко там… Не помог даже алфавитный указатель. Но если они и вправду когда-то существовали – во времена ли Виктора IV, как утверждают слухи, или же в более ранние годы, – если было когда-нибудь хоть что-то отдалённо похожее, то вполне может быть, что именно катакомбы они с Мартином и нашли. Ведь лестница там точно была.

А если так… Если так…

Становилось даже немного не по себе от такой мысли. Всё равно как найти один из древних уничтожающих амулетов – мел или кирпич… Держать его в руке и знать, что вот он, настоящий, легенды не врали.

Одна из птиц хрипло крикнула и тяжело поднялась в воздух. От толчка провод закачался с новой силой. Вторая птица улетать не стала, только крикнула куда более тонким и ломким голосом, закачавшись вместе с проводом.

Мечеслав бегло перелистал страницы наугад, взгляд зацепился за угловатое, не очень ровное изображение чудовища-мантикоры, льва с лицом человека. «Мантикора была избрана активистами Нового времени в качестве символа власти слепой, уничтожающей, власти ради власти…» – успел прочитать он, но тут птица вскрикнула повторно, совсем уж надрывно и рухнула с провода вниз.

Мечеслав отвлёкся, поглядел на качающийся провод, затем подошёл к окну. На лужайке у дома никого и ничего не было.

Наверно, ему показалось: птица просто прянула вниз и улетела, резко сменив направление. Птицы, кажется, умеют так делать.

(Пожалуй, только чуть сложнее вышло бы убедить себя, что птица изначально была одна, а вторая ему почудилась).

В этом городе и впрямь странный ветер: кричит и поёт на все голоса.

Наконец их позвали: вход расчистили достаточно, чтоб можно было, чуть нагнувшись, пройти взрослому человеку.

Мечеслав спешил как мог, но всё равно опоздал: Мартин был уже на месте (вечное соревнование М и М, в котором никто не одерживал победу надолго).

– Я тебе ещё в седьмом часу звонил, глухая тетеря, – беззлобно осклабился Мартин. Мечеслав только отмахнулся: он торопился спуститься и теперь-то посмотреть.

Вход в пещеру хорошо укрепили: к аркам добавились теперь деревянные щиты и ограждения. Мечеслав по наклонной спустился до конца штольни, кинул взгляд вниз, покуда хватало света.

Да, там абсолютно точно ступени, ему не показалось в первый раз.

– Ну что? Увиделся со своей пещерой драгоценной? – Мартин неожиданно возник за правым плечом.

– Это ведь ступеньки. Ступеньки, так?

– Ну, положим.

– Ты не думаешь, что это могут быть катакомбы?

Мартин скептически приподнял брови, склонил голову набок:

– Я вообще не настолько уверен, что есть какие-то катакомбы.

– Но ступени? Ступени сделаны людьми? Что скажешь?

Мартин помолчал с минуту, всё так же скептически окидывая взглядом путь под землю.

– Не поручился бы. На самом деле, много вариантов.

Подождав испытующе, не добавит ли чего, Мечеслав озвучил:

– Но какой вероятнее?

– Я бы ни один не исключал. Может, и люди, может, само так получилось.

«Ну как так – само!» – хотелось воскликнуть, но он удержался: Мартину всё же видней, это его область (хотя в том, что ступени сделали люди, Мечеслав не сомневался ни на секунду).

Они выбрались из штольни, но перед тем, как подняться наверх, Мечеслав приостановился. Он никогда до того не рассматривал внимательно стенки котлована – всю эту землю, почву, сквозь которую они прорывались, дабы обеспечить всем лучшее будущее. Здесь действительно хватало песчаника: он залегал слоями, отдельные его обломки покоились на дне котлована. А ведь, по сути, – подумалось ему вдруг, – это много-много маленьких жизней, что пресеклись здесь когда-то, задолго до того, как сюда пришли они. Стенки почти отвесно уходили вверх, и там, далеко, синело высокое летнее небо. Мартин, стоявший у подъёмника, ожидал, пока Мечеслав подойдёт тоже.

– Местные нервничать начинают, – негромко проговорил он, когда Мечеслав поравнялся с ним. – Говорят, зря это всё затеяли, с раскопками.

– Местные? Рабочие или ещё какие-то?

– Они. Вроде как нехорошо может быть… Потревожим кого не надо. Всё это типа шуточки между делом, но я-то вижу, что их и впрямь пугает.

– Ты уж сам ли в это не поверил? – усмехнулся Мечеслав.

– Скорее нет, – Мартин пристально окинул взглядом площадку, когда подъёмник почти донёс их. – Тут, конечно, и старуха своё дело сделала… Пришла, накаркала.

– Какая старуха? – не понял Мечеслав.

– Предсказательница эта сумасшедшая. Она ж ровно перед тем явилась, как обвал случился, не помнишь? Совпадение, понятно, но… Знаешь, воздействует.

– А, старуха, точно… Я и забыл, как она приходила, – тот день снова всплыл в памяти, всплыло и другое. – Слушай, а та девочка, которая при ней была… Её здесь не видели?

Мартин рассмеялся:

– Я знал, что младшая тебе глянется больше.

– Не болтай ерунды, – рассердился Мечеслав. – Она просто искала меня, потому и спрашиваю.

– Ну раз уж сама искала, то грех не воспользоваться, – тот продолжал смеяться.

– Она малолетка, ну! – он с внушением посмотрел на Мартина. И, чтоб сменить тему, добавил. – Ты меня лучше со своей приятельницей познакомь. Тем более если, говоришь, она тебе не пассия.

– А познакомлю, – неожиданно серьёзно ответил Мартин. – Вот знаешь, просто так познакомлю. Вы чем-то очень похожи.

– Ну вот, это здесь.

Он замешкался на секунду перед порогом, но вслед за Мартином вступил в незнакомую квартиру.

Свет везде был притушен, только из-за дверей одной комнаты доносилось сияние – неяркое, будто бы в дымке. Казалось, здесь никто никого особо не ждал, но Мартин запросто подошёл и приоткрыл дверь. Оглянулся на Мечеслава:

– Идём, чего ты?

Сияние оказалось сиянием от камина – не настоящего, но очень искусной имитации: приглушённый свет лился из-за тонкой полупрозрачной ширмы, пятна его трепетали на досках пола и мебели вокруг, будто от настоящего огня, и даже, казалось, слегка веяло теплом (наверно, за ширмой замаскировался обогреватель). Женщина сидела перед камином в глубоком уютном кресле, взгляд её рассеянно блуждал в пространстве, а руки безмятежно покоились на подлокотниках. Огромный чёрный пёс – заострённые уши, мохнатый белый воротник – лежал у её ног. При виде людей он поднял длинную морду и глухо зарычал.

– Спокойно, свои, – хозяйка опустила руку, слегка погладила голову пса.

– Вечер, Мелисса, – весело кинул ей Мартин и прошёл мимо вглубь комнаты.

Женщина слегка кивнула ему:

– А это, я так понимаю, Слава? – она с интересом посмотрела на Мечеслава.

– Он самый, мой напарник. Познакомь, говорит, со своей приятельницей, а то одних малолеток норовят подсунуть.

– Неправда, не было такого! – он вспыхнул и с яростью воззрился на Мартина, пока Мелисса звонко рассмеялась, прикрыв рот кончиками пальцев. Мартин же, стоя чуть поодаль, сложил руки на груди и усмехался с видом «ну и что ты мне сейчас сделаешь?»

Мечеслав вновь повернулся к хозяйке дома:

– Такого правда не было. Я просто… просто хотел познакомиться с вами, чисто по-человечески…

– Да-да, прекрасно вас понимаю, – заверила Мелисса, успокаивающе подняв руку. – Это Мартин вечно норовит всё свести… Я вас понимаю, я сама такая же.

И, будто сейчас только вспомнив о чём-то важном, протянула ладонь для рукопожатия.

– Мелисса Таубанская. Рада знакомству.

Мелисса Таубанская… Пожалуй, где-то он уже слышал это имя, хотя на лицо она не казалась знакомой. Странное это было лицо – зыбкое, переменчивое в отблесках света… Волосы с ближней стороны высвечивались, с дальней – тонули в тенях.

– Вы ведь тоже с северо-запада? – спросила она. – Чувствуется отголосок тех мест.

– А вы там бывали? – удивился он.

Мелисса задумчиво улыбнулась:

– Я жила там одно время, – она повела взглядом, остановилась на двух белых чашках с золотистым ободком. – Берите кофе. Здесь на двоих, но Мартин его не пьёт.

– Гадость, – ответил Мартин из угла.

– Так северо-запад… – неторопливо, будто припоминая, продолжила Мелисса, когда Мечеслав устроился на небольшом кресле рядом. – Небоскрёбы, километры трясины, отделённость… Эти болота как будто побуждают тянуться вверх, не правда ли?

– Пожалуй, – кивнул Мечеслав. Колебания света наводили странные чары полуяви-полусна. – Ночами я иногда смотрел со своего балкона в небо и представлял, как когда-нибудь мы полетим туда, к звёздам.

Мелисса удовлетворённо кивнула и прикрыла глаза:

– К вершинам, к звёздам… В самый космос. Пусть кажется, что ты один, – это не так, с тобой сотни и тысячи, и всё, что имеет смысл, – это дотянуться до той, главной цели наверху. Это и в вас ведь есть. Так?

Кофе непривычно обжёг язык и глотку. Мечеслав подождал, чтоб не закашляться, спросил:

– Спирт?

– Коньяк. Самую малость.

– Что ж ты сразу не сказала, – Мартин подал голос из своего угла.

– Обойдёшься, – беззлобно кинула Мелисса. – Я, впрочем, больше люблю с мятой… Да, стремление ввысь – в этом весь северо-запад. Ринордийск – он совсем другой. Это… как бы объяснить… Вы видели когда-нибудь на сцене Магду Терновольскую?

– Да, совсем недавно, – с воодушевлением подхватил он.

– Тогда вы должны понимать, о чём я… Это игра ради игры, эффект ради эффекта. Жертва и тот, кто наоборот, в одном лице. Тысячи лиц, тысячи масок – в каждую следующую секунду он немного другой. И всё равно – всё тот же самый.

Она замолчала, и все замолчали. Только отсвет искусственного камина проблеснул в большом круглом глазе пса.

– Наверно, я понимаю, о чём вы, – медленно проговорил Мечеслав. – Тут бывают странные вещи… Сталкиваюсь и всё пытаюсь вникнуть в них, понять, почему так, а не иначе. Иногда кажется, что отгадки совсем рядом, но каждый раз… – он развёл руками. – Каждый раз ускользает и меняется. А потом и вовсе забываешь, что это было.

Мелисса кивнула:

– Ринордийск неодинаков с разными людьми. Кого-то подпускает ближе, кого-то годами держит на расстоянии. Есть люди, у которых как будто особая связь с городом: они чувствуют его здесь, изнутри, – она легко провела по шёлковым складкам своего халата. – Они в своём роде живые воплощения Ринордийска, его маленькие двойники. И когда городу плохо, им плохо тоже.

– Неужто вы один из двойников? – улыбнулся он.

– Нет, конечно. Это отнюдь не про меня, – повертев в ладонях белую чашку, Мелисса задумчиво вглядывалась в непрозрачную чёрную жижу, будто там можно было что-то увидеть или хотя бы одним глазком подсмотреть. – С тех пор, как поселилась в Ринордийске, я на самом деле занимаюсь тем же, чем вы.

– Тоже строите метро? – пошутил Мечеслав.

– Нет… Хотя заканчивала инженерный в своё время. Я поэт.

– Ах вот что…

Он вспомнил, где мог встречать имя Таубанской – да наверняка там и встречал. В журналах, в литературных колонках: все эти отзывы о «новых молодых» авторах: «Конечно, местами заметны и подражания – к примеру, Мелиссе Таубанской…»

– Но по сути мы заняты одним и тем же, – она склонила голову набок, полутени пробежали по её прядям – светлым или тёмным. – Поисками вслепую. Какой-то правды – большущей, важнейшей в мире правды, в небе или под землей, где только она есть. Псы могли бы найти дорогу в темноте, но мы… Мы вынуждены пользоваться только своими догадками и построениями и тыкаться наугад.

Мартин, стоявший до того поодаль с видом «взрослые люди, какую чушь несут оба», вставил:

– Не туда тыкаешься потому что.

Чуть улыбнувшись, Мелисса воздела руку:

– Да-да, твоё мнение мне известно.

– Какое мнение? – не понял Мечеслав.

– О браке и семье как способе излечения от бредовых идей, – она предупреждающе кивнула на Мартина. – Он это не о себе, так, абстрактно.

– Да мне-то нафига? – фыркнул Мартин. – О тебе забочусь.

– Думается, для подобной твоей заботы найдётся объект более подходящий, – ответила она с улыбкой, но смотрела при этом на Мечеслава. – Поэзия, как и любое другое призвание, – это прежде всего служение, посвящение себя без остатка одному делу, одной идее… Это, если хотите, вроде жречества. А у весталок нет семей.

– Многие этим не заморачиваются, – усмехнулся Мартин.

– Можно, конечно, не заморачиваться… – Мелисса по-прежнему глядела на Мечеслава. – Но человек, которому не повезло быть рядом, всегда будет на вторых ролях, только после призвания, а это, думается, оскорбительно для любого, – она покачала головой. – Кто ищет в глубинах, должен быть готов идти один.

В левом её глазу теперь тоже отражалось пламя – правый было не рассмотреть из-за потёмок.

– Вы не допили, – спокойно заметила она в следующую минуту (или спросила?), кивнув на чашку.

– Слишком много коньяка, – Мечеслав виновато улыбнулся.

– Да, я тоже часто не допиваю до дна, – задумчиво протянула Мелисса. – Иногда ведь это лучше – не доходить до самого конца. А ведь вам, Слава, повезло больше.

– В чём? – он даже встрепенулся, когда она неожиданно обратилась к нему по имени.

– В отличие от меня, вас Ринордийск не держит. Поэтому при желании вы всегда сможете уйти, чтоб искать что-то другое, где-то ещё – где захотите. И когда захотите.

– Ну и как она тебе? – спросил Мартин, без особого даже интереса, а скорее с интонацией «ну вот, а ты ожидал чего-то особенного?»

– Мне больше всего интересно, как вообще вы с ней пересеклись.

На вопрос Мартина не так уж хотелось отвечать (хотя тот наверняка и проводить вызвался для нескольких минут приватного разговора).

– Давнее дело, – Мартин отмахнулся. – Мы ещё по северо-западу знакомы, в столице она позже обосновалась. Да и на северо-запад тоже откуда-то приехала, кажется… Думаешь, она всегда такая была, не от мира сего? – он вдруг серьёзно посмотрел на Мечеслава. – На инженерном участвовала в проекте мультимодального телесигнала – который передавал бы запахи, температуру… Помнишь, были одно время такие идеи?

– Помню, – кивнул Мечеслав. – Лет десять назад.

– Вот. Она этим всерьёз занималась, пока вся их команда не развалилась. И ещё чем-то другим, сейчас не вспомню. Правда, и тогда уже была со странностями, – Мартин усмехнулся. – Говорила, что чего-то главного во всём этом – что мы делаем – всё равно нет и что пока не найдёт его, не успокоится.

Мечеславу хотелось повозражать: неясные устремления Таубанской были ему чем-то близки и сродственны, хоть и не во всём понятны. Но тут вечернюю тишину прервал отдалённый нарастающий крик:

– Ман-ти-ко-ра! Ман-ти-ко-ра!

Они остановились, чтобы всмотреться в компанию, кучкующуюся у старых синих елей.

– Ман-ти-ко-ра! Ман-ти-ко-ра!

Те стояли кружком, выбрасывая какие-то жесты внутрь, к центру круга, и скандировали всё громче и громче, впадая в раж.

Мечеслав прищурился, поморгал, но понятнее ему не стало.

– Что они делают? – спросил он.

Мартин скептично пожал плечами:

– Вызывают.

– Мантикору?

Круг несколько расширился: кто-то остался в центре, но что точно там происходило, отсюда было не разобрать; вставшие же по краям теперь усиленно аплодировали.

– Ман-ти-ко-ра! Ман-ти-ко-ра!

– Соскучились, – кивнул Мартин (они уже отдалялись от ёлок и компании). – Одни девы вокруг.

«Разве ты не слышишь приближенья чёрных крыл?» – пронеслось в голове.

Ника оставила печенье на столе и, кинув на Мечеслава и Георга оценивающий взгляд, оставила их тоже. Но они всё равно вышли на балкон: было жарко, а там хоть чуть-чуть продувало ветерком.

– А Машенька?.. – вспомнил вдруг Мечеслав.

– Гуляет, – Георг сдержанно, чуть смущённо улыбнулся в бороду. – Алексей её вытащил. В парк.

– В кои-то веки?

– Ага… – Георг кивнул, но всё равно, казалось, что-то его тревожило. Мечеслав покосился на него, пытаясь понять, думает ли брат примерно о том же, о чём он сам, сейчас, или тревога эта обусловлена какими-то иными причинами.

– Что за человек этот Алексей? – спросил он. Взгляд между тем по привычке обрисовывал линии домов и мелких построек внизу. Полосатый козырёк летней кафешки, красная роза в окне почти напротив – ах нет, это какой-то другой цветок…

– Нет, он хороший человек, хороший, – торопливо закивал Георг. – А странности… Они, конечно, у всех свои есть.

«И тогда уже была со своими странностями, – и тут же. – Это прежде всего служение, посвящение себя без остатка одному делу, одной идее».

– Георг, – он настойчиво попытался отловить взгляд брата. – Ты помни, что он поэт. Это… понимаешь, это особый коленкор людей. Они могут быть талантливыми, великими и вообще замечательными. Но нам, с нашей обычной человеческой жизнью, подчас лучше не связываться с ними слишком тесно.

– Ну, это не мне решать, а Машеньке… – протянул Георг, обозревая мельком окрестность.

– Ты ей так передай хотя бы. Не в плане отговаривать, просто… Чтобы была в курсе.

– Это да, это да, – пробормотал тот, по-прежнему не встречаясь взглядом с Мечеславом.

Он подождал, не скажет ли брат чего-то ещё, потом снова стал смотреть на притихшую летнюю улочку. На веранде кафешки сидело, кажется, несколько человек, вообще же было пустынно. Жара…

Георг явно размышлял над чем-то – над чем-то ещё, что, возможно, беспокоило даже больше. Озвучивать это он, по всей видимости, не собирался.

– Такая неуверенность тебе совсем не идёт, – попытался пошутить Мечеслав.

– Неуверенность? – Георг удивлённо вскинул голову. – А, ты, наверно, имеешь в виду… Я просто задумался.

– Ну да!

– Ну хорошо, есть одна вещь… Ладно, неважно. Это по работе.

– Так рассказывай.

Вот теперь он взглянул действительно неуверенно. Хотел было сказать что-то, сбился, повозил пальцем по балконному бортику и наконец заговорил, негромко и быстро:

– Послушай… Бывают у тебя такие моменты, когда кажется, что вот сейчас чуть-чуть заглянул в будущее, одним только глазком?

– Ты пообщался с предсказательницей? – улыбнулся Мечеслав. – Или сам в себе обнаружил пророческие способности?

– Нет, мои способности тут никак не причастны, – пробормотал Георг. – Это просто… бумажка, документ для архива. В общем, ничего выдающегося. По крайней мере, хотелось бы так думать.

– Ну и что за бумажка?

– Бумажка… – Георг нахмурился, бросил на Мечеслава быстрый взгляд. – Ладно, ты мой брат, в конце концов. Я тебе покажу.

Он исчез за дверью. Мечеслав не успел ничего спросить, и теперь оставалось только опираться на бортик и бесцельно рассматривать людей, что иногда проходили внизу.

Он насчитал двоих и ещё одну парочку, когда Георг снова появился в дверях балкона.

– Зайди лучше в кухню, – сказал он. – Тут уже не так жарко.

Мечеслав последовал за ним, переступил высокий порог. Георг убедился, что он вошёл, и только тогда принялся расправлять на столе какую-то бумагу.

– Вот. Можешь взглянуть.

Он приблизился посмотреть, что представляет собой бумага. Похоже на некий государственный указ – с гербом вверху страницы, с печатью и подписями. В чём, однако, дело и почему это так важно… Мечеслав перечитал дважды, но тут было мало понятного.

– И что это? – он вопросительно посмотрел на Георга.

– Не понимаешь? – тот внимательно глядел на него. Потом вернулся к бумаге и подчеркнул пальцем несколько отдельных строк. – Получается, что при любых неустранимых разногласиях или – или – особых обстоятельствах, требующих вмешательства, весь контроль переходит к одному человеку. Вот к нему, – Георг ткнул в фамилию в тексте.

– Что за особые обстоятельства?

– А это, Слава, может быть всё что угодно. Расплывчатая формулировка, – Георг озабоченно просмотрел текст ещё раз, пробормотал тихо. – Что-нибудь подогнать – это быстренько делается, легко так. Вот и конституцию же подгоняют, – он кивнул на бумагу. – Особо нигде не освещали, насколько я слышал… В архив пришла тихо копия – больше нигде ничего.

– А ты её вот так запросто домой притащил? – с укоризной проговорил Мечеслав.

– Нет, сама она лежит там, где ей положено лежать. Это я скопировал себе.

– Это разве разрешается?

– Нет.

Мечеслав улыбнулся, изумлённо покачал головой:

– Ты меня удивляешь всё больше и больше, – протянул он. – С каких пор ты стал вмешиваться в дела политические?

– Ты меня знаешь, я не лезу во всё это, – Георг отмахнулся. – Тут просто… Понимаешь, я вдруг подумал… так, представилось, что если это действительно во что-то выльется – не сейчас, года через три-четыре, – а я буду знать тогда, что видел же, видел этот документ, что я уже тогда подумал, что так будет, что это не сейчас неожиданно началось… Случись всё так – я же не смогу себе простить, что видел, держал в руках и даже не сделал копии и что теперь не доказать, что он вообще был, ещё тогда.

– Хочешь сказать, у нас срочно восстановится монархия? – Мечеслав рассмеялся.

– Я ничего не хочу сказать. Вполне возможно, это просто ещё одна бумажка, которая осядет в архиве и больше никак не проявит себя, – сейчас каждый день выходят указы, многие из них весьма странны. И если так, это было бы лучше всего.

– А что иначе?

– Иначе, думаю, заменят чем-то более солидным со временем. Чтоб однозначнее, без всяких там «неустранимых разногласий». А это, – он кивнул на бумагу, – возможно, и ликвидируют вообще.

Мечеслав усмехнулся:

– Я и не знал, что мой брат – латентный искатель компромата.

– Я и сам не знал, – нахмурился Георг. – Всё когда-то начинается впервые.

На столе задержалась белая тополиная пушинка – видимо, прилетела с балкона. Мечеслав задумчиво смахнул её.

– Если б мы жили во времена царя Гурголика, – заговорил он, – я бы сказал, что всё это для тебя плохо кончится.

– Ну, это вряд ли… – пробормотал Георг. И даже усмехнулся, но как-то не очень весело.

Посмотрев на него немного, Мечеслав кивнул на бумагу:

– Тебе лично это надо?

– Мне – нет. Всё, что сейчас надо мне лично, это нормально выспаться и желательно в отпуск до конца лета. Лучше – куда-нибудь за город. Но знаешь… Некоторые вещи сильнее нас. Ты видел когда-нибудь, как бабочки бьются о горящую лампу? Они ведь гибнут от этого. Но всё равно зачем-то туда летят. Так и мы иногда, как эти бабочки: знаем, что не надо, но всё равно идём… как будто что-то непреодолимо нас туда тянет.

Георг помолчал какое-то время, в глубокой задумчивости глядя сквозь пространство, потом, будто очнувшись, поспешно сложил документ.

– Думаю, ты понимаешь, что я тебе ничего не показывал, – проговорил он негромко.

– Без проблем. Семье тоже не покажешь?

– Зачем бы? Машенька всё равно ничего не поймёт в этом, только тревожить её без смысла…

– Ника?

– У Ники отличный слух. Думаю, она и так прекрасно нас слышала, – Георг кивнул на открытую дверь кухни.

Слышала Ника или нет, она ничем не показала этого, когда провожала Мечеслава до порога. Только взгляд – в который раз уже Мечеслав замечал его – взгляд существа в целом мирного, но которое будет защищать то, что ему дорого, не на жизнь, а на смерть.

Он пытался что-то ещё найти про катакомбы – теперь уже просто бегло листая страницы и ловя взглядом всё похожее.

Катакомбы. Ка…

«Карканье ворон традиционно предвещает беду. В примерах фольклора…»

Странно, но слова на листах энциклопедии рассыпа́лись, он никак не мог сосредоточиться на них. Никогда Мечеслав не помнил за собой такого.

Взбрело же ему копировать этот чёртов указ. Ладно, глупости, зачем об этом…

«Карты Терры (колода Терры) – одинакового размера миниатюры, изображающие людей разного статуса и рода занятий, а также отдельные сцены из их жизни, – известны со времён…»

Он не стал дочитывать, лишь скользнул взглядом по изображениям: император – недвижный каменный исполин на огромном троне; колдун, рисующий пламенные письмена прямо по воздуху…

Мечеслав прикрыл глаза и на минуту отложил энциклопедию.

«Если бы мы жили во времена царя Гурголика…»

Так, ну хватит. Ещё Виктора IV вспомнить, для пущей реалистичности.

А ведь точно. Мечеслав открыл глаза и с новым воодушевлением принялся листать страницы. Ведь с «императором-победителем» как раз и связывает катакомбы одна из версий, там и надо смотреть.

На этот раз ему повезло больше: про катакомбы быстро нашлось. Мечеслав с интересом погрузился в чтение.

Викторские тюрьмы охранялись на ура, и сбежать оттуда было практически невозможно. Однако, видимо, народная молва не любит невозможностей, и нескольким узникам (числом десять или пятнадцать) приписали не только попытку бегства, но и благополучное исчезновение из поля зрения императора и его верных прислужников. Говорили, что после некоторых приключений эти люди укрылись под землёй.

Всё это, конечно, мало похоже на правду. Но если только предположить, что кто-то из беглецов мог действительно уйти в пещеры, забраться так далеко, где не найдёт ни один человек… Ведь, если так, они могли жить там годами, своей тайной, для всех невидимой жизнью; может, даже обустроить там отдельный, подземный мирок – дома, улицы… подземные корабли для подземных рек.

Нет, ну это его, конечно, занесло, – Мечеслав усмехнулся. Однако вряд ли бы стали столько говорить о том, чего в природе никогда не существовало, ни в каком виде. Он пролистал немного вперёд, вчитался в зацепивший взгляд абзац.

«Фотографии ринордийских катакомб были сделаны И. Ларсеном, однако позже снимки оказались повреждены, и первоначальное изображение утратило всякую чёткость. Впоследствии фото были утеряны. Свидетельства же тех, кто видел снимки до повреждения, сильно разнятся между собой.

Из века в век всевозможные ясновидцы и предсказатели уделяли катакомбам повышенное внимание, приписывая им особую важность и даже роковое значение в жизни столицы…»

Следующий абзац, вдвое больше предыдущего, был полностью посвящён тому, каким пережитком является вера в ясновидцев и предсказателей и с какой лёгкостью можно разоблачить случаи их предвидения. Мечеслав уже знал подобные вставные абзацы наизусть и не стал дочитывать этот.

Кстати, а ведь Сибилла.

Если всё же приведётся увидеться с ней – может, она что-то знает о Железнистой долине и о пещерах под землёй?

– Нужна отмашка от собрания, – сказал Мартин.

– Была же уже!

– Тогда не знали, что здесь подземелья.

Одна мысль о том, что отмашки может не быть, повергала в бессильную ярость, будто отнимают нечто невыразимо ценное.

– И что теперь? – только спросил Мечеслав.

– Сказали ждать. До того, как будет их решение.

– С такими проволочками мы никогда не закончим, – проворчал он.

– Я тебе сказал как есть, – Мартин пожал плечами. – Должны собраться на выходных, после Дня стояния, тогда будет ясно окончательно.

– Что им не нравится, – пробормотал Мечеслав и неожиданно для себя взорвался. – Что им, чёрт возьми, не нравится? Они боятся, что своды укреплять надо будет? Так нам бы по-любому пришлось укреплять свод и стенки, только ещё и прорываться туда сначала. Или так не хотят отходить от плана? Это не собрание, это сборище бюрократов, которым, кроме своих бумажек с печатями, ничего не важно! Для них революции не наступило, они не знают, что сейчас Новое время и всё должно решаться совершенно по-другому!

– Вот им позвони и скажи, – оборвал Мартин. – Мне-то ты нафига это вещаешь?

Глаза его отсвечивали знакомым зеленоватым блеском: верный признак, что его что-то злит не на шутку, не стоит провоцировать дальше. Мечеслав заставил себя замолчать: ссориться им сейчас из-за далёких людей в собрании было бы довольно глупо.

– Ну, дожидайтесь тогда, пока отмахнут, – он сам махнул рукой и отошёл, оставив Мартина и всю рабочую братию. Никто из них не виноват в том, что снова придётся простаивать, даже собрание не виновато, – на самом деле он понимал это. У них какие-то свои согласования, свои договорённости – со столицей и кто знает с кем ещё. Но как же всё-таки глупо, глупо…

Остановившись на краю площадки, он машинально окинул взглядом сложенные стройматериалы. Целые горы… За штабелем труб промелькнуло вдруг какое-то движение и тут же затаилось.

– Эй, – позвал Мечеслав. Ему не ответили, но он видел, что она прячется именно там. Мечеслав быстро оглянулся на площадку (никому нет дела), шагнул к сложенной горке.

– Ну, выходи, – негромко сказал он. – Я тебя уже заметил.

Сибилла, смущённо опустив голову, вышла из-за труб.

– Здравствуй, – проговорил он приветливо. – Давно меня выслеживаешь?

Она подняла на него неожиданно решительный взгляд. Так же тихо сказала:

– Давно.

– Ну вот и встретились… – протянул Мечеслав несколько растерянно. – О чём же ты хотела мне поведать?

– Вам надо уехать из Ринордийска, – быстро, не повышая тона, заговорила Сибилла. – Это теперь будет плохое место.

– Почему же плохое?

Она покачала головой:

– Я не могу вам этого сказать. Скоро здесь будет плохо всем, и тогда будет уже поздно. Это станет совсем другой город… совсем, совсем другой, в котором нельзя оставаться никому. Они этого пока не знают… но я-то вижу.

– Вот как, – он невольно улыбнулся, постарался скрыть улыбку, но не очень удачно. – И где ты это видишь? Здесь же? Или в каком-нибудь магическом шаре?

– Н-нет, – Сибилла слегка задумалась. – Как будто параллельно тому, что вокруг. Как будто слегка… за завесой. Сквозь приоткрытую дверцу, – она вновь посмотрела на Мечеслава. – Вы ведь мне не верите, да?

– Нуу… – замялся он.

– Мне никто не верит, – Сибилла кивнула со слегка потерянной, смиренной улыбкой. – Мне только Маргоша поверила. Но она гордая… Сказала, никуда отсюда не уедет. А я даже не могу её предупредить.

Она замолкла, но на лице остались тревога и тайные невысказанные раздумья. Мечеслав посмотрел на неё, затем оглянулся ещё раз на площадку. По-прежнему никому нет дела: у котлована виднелось несколько рабочих, больше же людей не было.

– Вот что, Сибилла… – он сделал паузу, чтоб убедиться, что можно называть её этим именем. – А не прогуляться ли нам где-нибудь? В Центральном парке, например, там сейчас должно быть хорошо. Я приглашаю.

Листва в парке переливалась всеми вариациями зелёного, и весело крутились кабинки солнца-колеса, чей золотистый лик улыбался в середине кружения. Снова доносилась откуда-то шарманочная мелодия: Мечеславу показалось даже, что он когда-то слышал эту песню, вместе со словами, но когда и где – не мог вспомнить.

Стая птиц взлетела в воздух и скрылась за оборотом колеса. Сибилла проводила их взглядом.

– Хочешь прокатиться? – предложил Мечеслав.

– М, – она будто растерялась сначала, но тут же уверенно покачала головой. – Я боюсь высоты.

– Зря, – он подумал снова про небоскрёбы и космос, про глубины, пещеры, о которых хотел спросить, но всё это смешалось в голове, так пригревал ясный летний день в своём разгаре, и было лень думать о чём-то. – Часто тут бываешь?

– Там. За оградой.

– Ты никогда здесь не бывала? – удивился Мечеслав.

Сибилла отчего-то смутилась и опустила голову.

– Оттуда и так всё видно…

– Видно! – рассмеялся он. – Как будто это для того, чтоб смотреть.

Она совсем стихла и всё отводила взгляд: на вид лет пятнадцати, а может, и восемнадцати, сложно сказать, русоволосая, с причудливо заплетёнными косами, в аккуратной, но очень простенькой одежде – особенно по сравнению с нарядными людьми, что гуляли тут и там по парку… Ну конечно же. Какой он болван.

– Так, – сказал Мечеслав. – Пошли в центр, туда, где вся толпа, и будем там делать всё, что захотим. Сегодня у нас маленький личный праздник.

Разумеется, никакой высоты Сибилла не боялась, и они сделали один большой кружок вокруг «солнца». Им досталась белая кабинка: круглая, с двумя входами, завешенными цепочками, по обе стороны.

– Зелёный – цвет жизни, – объясняла Сибилла, пока другие кабинки по одной проплывали мимо, а ближайшая ось колеса вставала вертикально. – Красный – цвет борьбы.

– А белый? – поинтересовался Мечеслав.

Она задумалась на мгновение.

– Белый – много чего…

К тому времени, как колесо сделало оборот и они сошли обратно на землю, он уже настолько доверял Сибилле, что неожиданно рассказал ей всю свою историю: про северо-запад, про его величественные и одинокие вечера, про то, как в числе других добровольцев вызвался ехать в столицу, чтоб строить там метро, про Георга, про Нику и Машеньку, про то, как хорошо, что они есть, и про своё беспокойство за Машеньку, она ведь так мало понимает в жизни (правда, о том, что не показывал ему Георг, всё же предусмотрительно решил умолчать), про всё-всё…

Сибилла редко перебивала, иногда только уточняла какое-нибудь непонятное слово, а чаще кивала и улыбалась мягко и ободряюще одновременно. Они так долго гуляли по дорожкам парка, что даже устали и заглянули в ту самую кафешку, где Мечеслав был в день своего приезда.

Людей было, пожалуй, побольше, а навесы выглядели чуть менее прозрачными (вероятно, затемнили от света), но в целом здесь ничего не изменилось.

– Хочешь молочный коктейль? – спросил Мечеслав.

– А что это?

– Ты никогда не пробовала? – удивился он.

– Нет…

– Сейчас попробуешь.

Через пять минут перед Сибиллой стоял высокий стакан с пузыристым коктейлем (клубничным). Она с некоторым недоверием оглядела его, осторожно потянула через трубочку. Улыбнулась.

– Вкусно.

Через открытую дверь виднелись солнечные тропинки и деревья парка. По траве расхаживала большая чёрная птица – вроде вороны.

– Это грач, – сказала Сибилла. – Они совсем не похожи на ворон… Только притворяются.

– Ты знаешь много птиц, Сибилла?

– Мы следим за ними, – проговорила она задумчиво. – Птицы рассказывают многое… Есть свои, ринордийские птицы – они поют вместе с городом. Когда сюда залетают чайки, они приносят с собой северный ветер и перемены. Есть большие, тёмные птицы – они появляются перед ненастьем и кружат над городом.

«Разве ты не слышишь приближенья чёрных крыл», – вспомнилось снова. Откуда-то потянуло холодком.

– А когда всё совсем плохо, – негромко проговорила Сибилла, – птицы исчезают. Это значит, что город в беде.

Возвращались они через Главную площадь. Мечеслав видел её впервые, и его удивило, как буднично и спокойно она выглядит. Старая брусчатка под ногами – сколько веков она здесь пролежала? – легонько отзывалась эхом на их шаги, посередине же площади высилась тонкая Часовая башня.

Тоже ведь на холме, – сообразил он. Башня стояла на возвышении, от неё же площадь чуть заметно скатывалась под уклон во все стороны. Словно дождавшись, когда пришедшие будут проходить мимо, с вершины раздался гулкий протяжный звон. Било три.

– В Ринордийске всё спокойно, мерно башенка звонит, – прокомментировал Мечеслав, когда часы смолкли.

– Я знаю это песню, – задумчиво проговорила Сибилла. – Вы разве тоже знаете? Я, наверно, слышала её ещё в детстве.

– Она старая… Говорят, кажется, ещё позапрошлого века.

– Наверно, человек, который её сочинил, любил бывать здесь, – Сибилла улыбнулась чему-то про себя, будто вдруг увидела и человека, и дома, которые стояли тут, когда он проходил по площади, – совсем другие, чем сейчас, и идущие люди – другие, и весь мир вокруг – другой. Лишь брусчатка всё та же да тонкая Часовая башня.

Это вновь напомнило о том, о чём Мечеслав хотел спросить у неё.

– Сибилла, а давно ваш род живёт в Ринордийске? – начал он издалека. Они миновали башню и спускались теперь к Передвижному мосту над матовой чёрной рекой.

– Давно, – кивнула она. – Моя прабабка жила тут ещё девчонкой. Однажды её здесь едва не повесили. Когда она предсказала войну.

– Великую войну? – удивился он.

– Да. Никто же не верил, что на нас нападут, а она ходила и всем рассказывала, как это будет, – что-то, казалось, вдруг рассмешило Сибиллу. – Когда так и вышло, все решили было, что она шпионка. Еле убедить удалось, что будь она шпионкой, то не стала бы, конечно, ничего разбалтывать. Сам военачальник потом женился на ней.

– Даже так?

– Да, после того, как она предсказала, что на Ринордийск нападут из Железнистой долины. Если бы не это и если бы военачальник не поверил ей, туда бы точно не успели дойти. Они и так пришли в последний момент, партизаны уже сделали всё, что смогли.

Они подходили к середине моста. Ветер здесь был прохладнее и как будто резче. Над водой мелькали тонкие белые птичьи силуэты (чайки?)

– А ты знаешь что-нибудь про Железнистую долину? – поинтересовался Мечеслав.

Сибилла будто бы только вернулась из прошлого в век настоящий, глянула с тревогой.

– Вы ведь там работаете?

– Работаем, – Мечеслав окинул взглядом расстелившиеся вокруг дали. – Говорят, там есть подземные пещеры…

– Есть, – подумав, кивнула Сибилла.

– Большие? Ты там бывала?

– Вы хотите туда спуститься, да? – тихо произнесла она.

Мечеслав растерялся в первый момент.

– Ну… Если начальство даст отмашку – все спустимся, – улыбнулся он.

– Нет, вы сами. Сами хотите спуститься туда, без отмашки.

Он подумал и решил, что от Сибиллы ему утаивать нечего.

– Да, хочу. Не знаю, зачем, но хочу. Понимаешь, что-то тянет меня туда, как будто там есть нечто очень важное. Может быть, вообще самое важное, что только может быть. Если удастся увидеть это…

Сибилла вдруг резко встала на месте. Мечеслав остановился, взглянул на неё: замерев, она всматривалась во что-то на том берегу и вид у неё был испуганный, будто она увидела призрака или ещё кого-то в том же роде.

Он легонько тронул её за плечо:

– Сибилла? Что случилось?

Правой рукой она нетвёрдо нашарила ограду моста, обхватила металлический набалдашник. Помолчав ещё с минуту, перевела дыхание и остановила взгляд на Мечеславе.

– Уезжайте как можно скорее. Вас убьют здесь.

Он невольно рассмеялся:

– Что, прям здесь?

– Нет. Но отсюда видно.

Она чуть заметным кивком указала на массивное серое здание на том берегу. Солнце высвечивало сейчас одну стену – крепкую, кирпичную, похоже, без окон. Остальное тонуло в тени.

– И что там? – полюбопытствовал Мечеслав. – Отравят меня?

– Застрелят, – проговорила Сибилла, потом вдруг вскинула на него яростный взор. – Прекратите спрашивать! Я и так вам слишком много сказала! Просто уезжайте. Лучше за границу, если получится. Если нет – возвращайтесь на северо-запад, там вас никто не тронет.

– А Георг? – спросил он уже серьёзнее. – Машенька? С ними всё будет в порядке?

Сибилла с вымотанным и уставшим видом смотрела теперь куда-то вниз – сквозь чёрные перила ограды, на плещущиеся волны внизу.

– Я не могу вам этого сказать…

С тихим скрежетом через мост проехал красный трамвай. Потревоженные им, из-за опоры взвились чайки и с криками унеслись вдоль переливчатой ленты реки.

Город не нравился сегодня. Мрачный, помпезный – он будто бы взялся предвещать не лучшие перемены. А ведь праздник.

Если точнее, День Великого стояния – если праздник, то весьма специфический. Но Лунев всегда с некоторым пиететом относился к подобным датам. Ну, или почти всегда.

На Главной площади взгромождали какие-то леса – видимо, чтобы к вечеру всё тут украсить. Пока же эти тонкие зубастые конструкции ничего не украшали, а суета и окрики рабочих вокруг только добавляли раздражения. Поняв, что в центре ему сегодня делать абсолютно нечего, Лунев развернулся и быстрым шагом ушёл отсюда – куда-нибудь вдаль… в переплетение узких окраинных улиц, где никто не будет искать его и приглашать участвовать в чём-то.

Никто, кроме самого Ринордийска.

Город смеялся, закрывал перед ним все двери и маленькие дверцы, город говорил: «Да ладно, неужели тебе и в самом деле так туда надо?», – и обращал в труху всё, к чему бы ни обращался Лунев, даже те стихи, про сверкающую белую башню. Город только усмехался и говорил: «Ты никакой не поэт, Лунев, ты просто обычный бездельник», – так, как это делает только Ринордийск, с холодным блеском в горящих глазах, с наигранно обвивающим тебя хвостом-шлейфом, с мимолётным оскалом, что мелькает вдруг за брызгами пурпура.

«Терпеть не могу таких людей», – подумал он.

(Сразу вспомнилась Вероника Николаевна с её сероватыми ледышками и её манера задавать вопросы без нормального ответа. «У вас такая слабая воля, господин Лунев? Но я в вас верю»).

Машенька была совсем не в неё, разве что светловолосые обе… Да и не в отца, пожалуй.

Он отмахнулся при мысли о Машеньке, хотя вспомнил: кажется, она говорила, что на День Великого стояния останется, скорее всего, дома и не пойдёт смотреть фейерверк. Ринордийский фейерверк в центре города всегда притягивает уйму людей: жители специально собираются на выделенных для этого площадках, чтобы увидеть столь грандиозное зрелище. Но, сказала Машенька, ей становится не по себе на просторных площадях, в скоплении народа, сразу хочется домой. А фейерверк она всё равно потом по телевизору увидит.

Хочет ли он сам посмотреть на фейерверк, Лунев ещё не решил. Может, тоже ограничится телевизором в этом году, – он злобно усмехнулся. Когда дела не ладились, его влекло прочь от величия, от красоты – чтоб не вспоминать, что они вообще где-то есть. Так легче было поверить, что он не лишён ни того, ни другого: их ведь просто не существует.

Фейерверк был по-настоящему красив, Лунев всегда это признавал. Но это ничего не давало и ничего не меняло, оставляя в итоге лишь мелкое гложущее чувство: «а сам ты – ходячее ничтожество». А он же не Евгений Зенкин, чтоб с искренним восхищением взирать снизу вверх, не претендуя на то, чтоб самому что-то из себя представлять.

Лунев снова с раздражением вспомнил, как тот звонил, звал на встречу во Дворце Культуры. Столько людей там будет, кое с кем познакомлю… Как будто это что-то сейчас изменит.

Дорога, как по заказу, вывела в отдалённый от центра новый район, где теснились недостроенные ещё высотки с чёрными провалами окон. Бросив беглый взгляд на серого гиганта – вершина его уходила в свинцовые тучи и угрожающе нависала сверху, – Лунев прошмыгнул мимо. Эти наполовину готовые здания выглядели, наверно, как после бомбёжки; только стрелы строительных кранов, пронзающие небо, говорили, что на самом деле не так.

Новые строящиеся районы никогда не нравились Луневу, он с нетерпением ждал, когда их уже закончат. Но сейчас будто что-то остановило его здесь: голый бетон, железо, одинаковые мрачные коробы… Наверху, примерно там же, где высились крыши зданий, хрипло прокричала ворона и, заметив Лунева, тяжело поднялась в воздух.

«Карканье ворон традиционно предвещает беду, – само собой всплыло в голове. – В примерах фольклора средневековья и начала Империи вороны часто вьются над обречёнными».

Он только успел усмехнуться этой мысли, как звуки перекрыл приближающийся механический шум. Издавая монотонное гудение, в небе показался хеликоптер.

Лунев с интересом следил за ним. Летающая махина зависла на минуту в воздухе, потом, накренившись, пролетела косо у него над головой. «Сейчас упадёт», – подумал он машинально, вовсе не желая так подумать. Но хеликоптер не упал, а описал большую дугу и скрылся за пустооконной высоткой.

Лунев захотел было последовать за ним, но хеликоптер уже исчез из вида, и не было никакой возможности его догнать. Ворона тоже, по-видимому, успела улететь. Может, и вообще покинула город.

Остались только многоэтажки, и он тут был лишним.

«А почему бы не к Машеньке», – подумал он вдруг с непривычной для себя дерзостью. Скоро вечер, а вечер – время гостей. Тем более получается, что дома будет только она, – остальные-то пойдут смотреть на фейерверк.

«Ну и зачем?» – сказал внутренний голос. Сидеть ли у них дома или у себя дома – какая, в сущности, разница. Тусклая синь за окном и усталый свет лампы в комнате останутся всё теми же. А если он ждёт чего-то ещё… Чего он, кстати, ждёт?

Чего можно ждать в мире, где рабочие заставляют Главную площадь лесами и перекрикиваются между собой?

Неожиданно он вспомнил совсем другое место: ту кленовую аллею на пути к их дому. Он всегда проходил там, когда шёл к ним в гости, и ему там нравилось.

Да, именно. Именно туда, именно сейчас, и плевать, зачем ему это.

Уже зажглись фонари к тому времени, как Лунев дошёл до места, и аллея лучилась украденным у них светом, и казалось, что где-то играет оркестр, хотя он слышал, что всё по-прежнему тихо, но музыка заливалась, кружилась и погружала всё в свою вечернюю феерию. Музыка заразила его безбашенным весельем, он широким шагом шёл по аллее, и чудилось даже, что за маленькими деревцами мелькает иногда Машенька в малиновом платье – у неё ведь не было малинового платья? – и манит его, и вновь ускользает. Лунев пошёл быстрее, почти перешёл на бег, и, хотя она всё пряталась за каждым деревом, всё равно же он нагонит её в итоге – пока сияют огни в ветвях, пока играет музыка…

– Фейерверк через час, давайте быстрее!

Ника ушла в соседнюю комнату – ещё раз спросить Машеньку, точно ли она не хочет пойти. Нет, не хочет, там холодно и много людей. Ну хорошо, – сказала Ника и ушла собираться сама.

Мечеслав сейчас только пришёл и стоял в прихожей, у дверей, ожидая, когда хозяева будут готовы. От нечего делать он разглядывал себя в зеркале на стене. Особенного ничего: не такой представительный вид, как у Георга, и без той толики привлекательной чем-то оторванности, что была у Мартина, – но в целом, как уже сказано, вполне ничего. Шум в комнатах то затихал, то возобновлялся вновь, и Мечеславу начинало казаться уже, что они слишком долго, что столько просто невозможно собираться, не на что тратить время… Впрочем, время – он знал это – штука переменчивая и неодинаковая, сильно зависит от того, делаешь ты что-то или просто ожидаешь. Тем более, подумал он вслед, иногда неплохо бывает вот так ждать, пока кто-то соберётся, – ему обычно было некого.

Он вспомнил было ещё о Сибилле: как она, нормально ли после вчерашнего, хотя он довёл её почти до дома… Но тут в прихожей как раз появился Георг. Привычным жестом он поправил запонки на манжетах, попутно улыбнувшись брату. Мечеслав прислушался: из дальней комнаты что-то уже слишком давно не доносилось ни звука.

– А что Ника? – тихо спросил он.

– Сейчас будет, – ответил Георг, продолжил, сильно приглушив голос. – У неё неприятности на работе, и, кажется, она не слишком хорошо себя чувствует. Я ей предлагал не идти, но у неё пунктик на этом. Говорит, это один из тех праздников, которые надо отмечать при любых обстоятельствах.

– Я всё слышу, – сказала Ника собственной персоной: она появилась на пороге прихожей.

– И зоркий слух, не терпящий сурдинки, – с улыбкой прокомментировал Георг и кивнул Мечеславу. – С ней не пошушукаешься.

– Вот ещё, – Ника неопределённо пожала плечами и прошла в огороженный закуток за шкафом. В этот момент постучали в дверь.

Мечеслав, находившийся ближе всех к выходу, вопросительно посмотрел на Георга и, уловив немое согласие, открыл.

Там стоял молодой человек – похоже, ещё студент, ну, явно не намного старше двадцати. Он как-то растерянно взглянул на Мечеслава, поискал глазами кого-то в глубине квартиры.

– А, Алексей, – мягко окликнул Георг. – Здравствуй. Мы, правда, сейчас уходим.

– Я, с-собственно, хотел узнать, дома ли Машенька… – проговорил тот.

– Дома, – Георг кивнул, не спуская взгляда с пришедшего. – Останетесь с ней здесь? Мы тогда не будем больше звать её с собой.

Так значит, это и есть тот самый Алексей Лунев, – понял Мечеслав и тут же уставился на гостя во все глаза. Он был… да никаким он не был – ни высоким, ни низким, ни толстым, ни худощавым, ни слишком изящным, ни слишком грубо слепленным… Пожалуй, окажись Мечеслав с ним на пустой улице, мог бы и не заметить, что кто-то прошёл мимо. Правда, Таубанская, вспомнил Мечеслав, тоже была по-своему «никакой»: везде посередине, везде неопределённо, везде – слившиеся в одно крайности. Но Таубанская принадлежала будто другому, тайному миру – хранительница нездешних призрачных грёз, переменчивая, как и они. Лунева же сложно было заподозрить в чём-то подобном: лицо его ничего не выражало, разве что немного замешательства, обычного для создавшейся ситуации.

Кивнув несколько раз Георгу, Лунев неловко двинулся было в сторону комнат, но тут же столкнулся с вновь появившейся из-за шкафа Никой. Им удалось разминуться, но секунду они стояли один против другого, и в этот момент проскользнуло что-то странное – будто сталь клацнула в воздухе и тут же исчезла. Мечеслав так и не понял, что там произошло.

Лунев хотел было что-то сказать, но, видимо, передумал и, только выдавив из себя улыбку, проскользнул мимо Ники в комнаты.

Ника чему-то кивнула и быстро подошла к зеркалу, на ходу застёгивая длинный светлый плащ.

– Там тепло, Слава? – спросила она.

– Относительно… Но ветер, а к ночи, думаю, похолодает.

Она снова кивнула:

– Ну, идёмте.

Они вышли на узкую площадку около лифтов. Георг захлопнул дверь и потянулся за ключами.

– Не надо её закрывать, – встав у окна, Ника что-то разглядывала внизу на улице. – Пойдёмте быстрее, там трамвай, – и она вприпрыжку спустилась по лестнице.

Площадка была в центре Ринордийска, только чуть в стороне от Главной площади.

Тут уже собралось много людей – очень разных, но, если присмотреться, они подходили друг к другу, как костюмы и расписные маски из одного спектакля: статисты в ожидании главного появления. Они задирали головы и смотрели в стемневшее небо над верхушками зданий, хотя никто ещё ничего не запускал. По краям площадки стояли большие чёрные репродукторы, и неразборчивый голос уже что-то вещал через них. Мечеслав прислушался внимательнее, но за помехами и тихим говором людей всё равно не разобрал.

– У меня выдаётся не так много случаев бывать в центре, – по-деликатному негромко заговорил Георг. – Кажется, сегодня тут расстарались.

– Да, сделали хорошо, – отозвался Мечеслав.

Он подумал сейчас, что на северо-западе никогда не устраивали таких праздников: чтоб все пришли, собрались в одном месте и смотрели бы на что-то, что им, только здесь и теперь, покажут, или просто веселились бы все друг с другом. Ведь тогда многие бы не успели добраться через болота или не смогли бы присутствовать по другим причинам, это бы их обидело и только усугубило бы разделённость. Зато там запускали ночное сияние, и в праздники маленькие цветные огоньки разбегались по проводам от дома к дому. Мерцающими нитями они тянулись по тёмному небу, и каждый человек в каждом доме знал в этот момент, что он не одинок, что о нём помнят и что все остальные с ним. Длинными зимними ночами это было особенно кстати.

– Внимание, внимание! Время жителей и гостей столицы, – вдруг куда более отчётливым голосом разразился репродуктор. – Время вспомнить, зачем мы здесь сегодня, в День Великого стояния.

Голос, то ли мужской, то ли женский, каждую секунду чуть меняющий тембр и интонацию, но неуловимо остающийся тем же, свободно лился через динамики.

– Есть выбор воли, и есть выбор обстоятельств, мы не можем отменить одного и не можем отречься от другого, и мы никогда не видим заранее, какая из чаш в итоге будет наша, – до последнего. Мы не знаем, когда начнётся битва, а когда она начинается – не знаем, чем она завершится, и каждое наше решение отражается в зеркалах случайностей. Мы стоим на перекрёстке дорог – как те, в чью честь носит название этот день: несколько человек, несколько упрямцев, у которых не было ничего, кроме веры, что враг развернётся и уйдёт по их словам. Будет ли победа за нами – так, как была она за ними, – это нам неизвестно, никто не скажет нам и никто не даст гарантий. Мы можем только верить, выходя на очередной перекрёсток, – даже если больше ничего не остаётся. Верить, что всё это не зря.

– Какой-нибудь неудачно вышедший, наверно, поспорил бы с этим, – шёпотом предположил Мечеслав.

Георг улыбнулся в ответ.

– Не факт, не факт… – пробормотал он и хотел добавить что-то ещё, но что-то ещё утонуло в торжественной мелодии, грянувшей в динамиках.

Будто тени минувших веков столпились теперь по краям площадки: неожиданно близкие, будто бы знакомые, взаправду жившие здесь когда-то. Конечно, история о стоянии – всего лишь легенда, совсем не обязательно так было в действительности, но ведь кто-то слушал эту легенду на протяжении столетий, кто-то встречал этот праздник, прошедший сквозь время, год за годом, кто-то внимал таким же торжественным словам и откликался на них, тоже что-то думая по этому поводу… Век за веком, век за веком.

Похожее чувство владело им возле Часовой башни, и оно было непривычно и ново, но теперь – гораздо сильнее: когда картонные исторические фигурки в узнаваемых нарядах становятся вдруг настоящими, из плоти и крови – из обычных, как твои, плоти и крови, не сверхчеловеческих и не условно-кукольных, нечувствительных к боли. И им тоже ведь было не по себе – там, на перекрёстке, без всяких гарантий.

В этот день все они были здесь. Ещё немного сгуститься теням – и выйдут, приблизятся в переменчивом свете такие же, как ты, люди, и только древняя крепость будет так же выситься вдалеке: наверняка её кирпичную стену, высвеченную сейчас огнями, видели и они, когда стояли на этом месте…

Кто-то пристально смотрел ему в затылок. Наверно, уже с минуту. Мечеслав обернулся, но тень тут же ускользнула, затерялась в толпе и бликах, оставив по себе едва уловимый холодный запах земли – словно её только что разрыли. Странно, подумал Мечеслав, тут ведь сейчас ничего не роют. Он бросил взгляд по сторонам – вдруг всё же удастся обнаружить таинственных копателей, – но тут взлетела первая звезда фейерверка и разорвалась в небе красными брызгами. Они уронили вниз свой отсвет.

Только тишина осталась теперь в доме. Это было ново и непривычно.

Машенька сидела в кресле – немного скованно, зажато, будто её стесняло что-то; хотя кресло, пожалуй, было ей даже велико. Машенька была в нём как бабочка в коконе.

Лунев почти по-хозяйски прошёлся по комнате, окинул взглядом разную мелочь: стеклянные шарики, вазу с цветными вставками, стопку книг на столе (он тоже чувствовал себя неуверенно и нуждался в поддержке этих предметов). Шарики красиво переливались, но тронуть их он не рискнул: очень уж хрупкой казалась игра света на них, исчезнет – больше не возобновится. Вместо этого он легонько погладил причудливые, несколько вычурные перья в высокой вазе (фазаньи? или чьи ещё такие могут быть?)

– Неплохо тут у вас… – проговорил Лунев.

– Да? – то ли спросила, то ли согласилась Машенька.

Он не ответил: все точные и правильные слова затаились где-то, все, кроме этого «неплохо».

В этой похожей на кукольный домик комнатке Лунев не бывал прежде. Словно маленький зачарованный мир навсегда замер в одном из моментов, и все предметы здесь тоже застыли, заснули, и никто не тревожил их покоя, только кукольная девочка со светлыми, лунными волосами сидела посреди всего.

«Тогда отступят, будто насовсем, тоска и вязкая тревога», – всплыло в голове. Строчка из его недавних стихов. (Хорошо, кстати, он сообразил не лезть сейчас с этим к Веронике Николаевне, потом успеется). Пожалуй, та строчка была как раз об этой комнатке: теперь, когда первая скованность прошла, всё здесь успокаивало, делало все сложности, настоящие и будущие, не такими уж важными.

Он пересёк комнату, подошёл к подоконнику, где тоже разместилось много необычных диковинных штучек. Взгляд проскользил по ним, зацепился за небольшую фарфоровую шкатулку. Крышку украшали нарисованные венки чуть подвявших пепельных роз.

Лунев осторожно взял шкатулку в руки. Внизу почти сразу нащупался скрытый от глаз заводной ключ. Ах вот оно что…

Ключ поддался пальцам и повернулся хоть со скрипом, но легко. Лунев сделал им два или три оборота и открыл крышку. Миниатюрная парочка закружилась в вальсе, а из глубин шкатулки послышалась смутно знакомая мелодия, которую сей механизм переложил в тоненький отрывистый перезвон – что-то из детства, как далёкая полузабытая сказка.

– А я знаю эту песню, – неожиданно произнесла Машенька. – Иногда играю её на пианино.

– Да? – Лунев обернулся к ней. Машенька отчего-то смутилась и спрятала взгляд в обивке кресла.

Пожалуй, сейчас ему можно и понастойчивей.

– Тогда покажешь? – полюбопытствовал он. Машенька подняла взгляд, какое-то время подумала, но всё же кивнула.

– Покажу.

Другая комната была гостиной – большой и затемнённой. Пианино чёрной громадой стояло здесь у стены и слегка поблёскивало отражённым светом. Машенька присела рядом с махиной, та ощерилась узкими белыми клавишами.

Машенька коснулась их – неуверенно, будто и сама ждала от них подвоха. Молча подумала над чем-то.

– Я не могу вспомнить эту мелодию, – призналась она наконец. – Могу другую.

И вопросительно посмотрела на Лунева. Он кивнул.

Машенька вновь обернулась к пианино, занесла обе руки, снова несмело коснулась клавиш. На этот раз они откликнулись тихим нежным переливом.

Было что-то завораживающее в движении этих тонких пальцев и в том, как с ними в такт возникали и угасали звуки в недрах чёрного механизма. Лунев отошёл чуть в сторону от Машеньки, чтобы увидеть, как она играет, – как если бы она была здесь одна и ни одной живой души вокруг. Тени растений колыхались в углах и запускали в комнату ночной тропический лес.

Машенька немножко склонилась в сторону, и из-под её пальцев вырвалась волна других, громких и мощных звуков, они вскинулись и зазвенели пронзительно, устремляясь в вышину, – и там, в высях, на случайной ноте вдруг замолкли и опали, снова схоронились под клавиши.

Лунев приблизился. Что-то странно влекло его к этой маленькой кукольной фигурке: может, изгиб плеч в неверном свете или звуки пианино, за которыми послушно следовали пальцы, обе руки беззащитно прикованы к белым клавишам – чтоб не нарушить, не потерять мелодию. Это было похоже на то, как билась о его сомкнутые ладони пойманная бабочка, – он помнил, как-то раз. Приблизившись ещё больше, он остановился за спиной у Машеньки – почти вплотную.

Машенька, однако, была поглощена клавишами и его не замечала. Мелодия после взрыва лилась теперь спокойно и наполняла пространство приглушённым уютным светом. Прямо над пианино висело широкое и длинное зеркало, в котором отлично отражалась почти вся комната. Не сразу, но Лунев увидел в ней и себя.

На противоположной стене, прямо над его правым плечом – над левым плечом двойника в зеркале – размещалась картина. Дева Летенция, – разглядел Лунев. Прекрасная в своём последнем танце, будто не сгорала в огне, а возносилась над миром, – она знала, конечно же, знала, что её жертва не напрасна, и смотрела теперь победно и вдохновляюще, словно звала идти за собой. Лунев никогда не любил эту легенду.

Что ему до Летенции! Машенька, кукольная девочка с лунными волосами, была здесь, перед ним, и тянула к себе куда больше. Да, решил Лунев, он хочет это существо себе, неясно зачем, но оно должно быть у него, желательно насовсем.

Где-то за окном, вдалеке отсюда раздалось первое грохотанье фейерверка.

Лунев положил руку на плечо Машеньки. Она отвлеклась от взвившихся звуков, что готовились прянуть сейчас с высоты, и вскинула взгляд – чуть испуганно, но скорее просто с вопросом.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Наверно, это называется так.

Глубокие ультрамариновые и пурпурные искры разлетались в небе гигантскими шарами. Совсем мелкие там, наверху, они росли, будто бы тяжелели и надвигались угрожающими гроздьями, готовые обрушиться с высоты на головы. Но, не достигая земли, гасли.

Окрестность озарялась их цветами – одним за другим, по очерёдности, – в промежутках же наступала непривычная после вспышек темнота. Тогда делалось неясно, кто и что теперь вокруг, кто бродит и шепчется за спиной, что за чёрные крылья осенили площадку и всех, кто на ней. А потом снова разрывался цветной шар, и отсвет его падал на землю и стены зданий, на лица, обращённые к небосводу.

В одну из вспышек он заметил, что Георга нет рядом. Мечеслав завертел головой по сторонам: было бы глупо вот так потеряться в толпе.

Нет, Георг был здесь, чуть подальше – у одной из тумб, что огораживали площадку. Он настойчиво звонил кому-то, раз за разом набирая, по-видимому, один и тот же номер. По лицу его вместе с переменчивым светом блуждала тревога.

– Георг? – он подошёл совсем близко, потому что тот зажимал второе ухо рукой и не слышал. – Что случилось?

– До Машеньки не могу дозвониться, – пробормотал Георг. – Не берёт трубку.

Не вполне понимая, в чём дело, Мечеслав нахмурился и пожал плечами:

– Но с ней же этот Лунев? Наверно, всё нормально.

Георг поднял голову, взглянул на него, будто только сейчас увидел. Тихо проговорил:

– У меня плохое предчувствие.

Потом, словно уловив что-то, приобернулся в сторону площадки. Мечеслав поглядел туда же: Ника стояла поодаль и смотрела на них сосредоточенно и спокойно, разве что чуть более напряжённо, чем обычно. Она куталась в плащ, несмотря на довольно тёплый вечер, – возможно, ей действительно было не слишком хорошо – но на этом всё. Следующий шар разлетелся золотыми искрами, и огненное зарево высветило на мгновенье линию скулы, ветер трепал завиток у виска. Ника примирительно прикрыла глаза на секунду, затем развернулась в профиль – как бы пытаясь сохранить в зоне видимости и их двоих, и вспышки фейерверка в небе.

Будто не поддерживай она одна своими мыслями, своим присутствием весь праздник и огни в вышине – они опадут и погаснут. И тогда сгустится полная тьма.

На дне котлована было тихо, лишь поскрипывала едва слышно земля вокруг – или это только казалось…

– Ну так что?

Мартин, подпирающий ограду спусковой платформы, развёл руками:

– До начала той недели они всё равно будут решать. Или ты предлагаешь спуститься туда самим?

– Почему нет.

– Знаешь что, – взвился Мартин, – у тебя уже крыша поехала с этими твоими пещерами и катакомбами. Если не откатят сейчас всё назад, спустимся, куда денемся. Что так рвёшься-то?

– Да ты только рад будешь, если откатят, – проворчал Мечеслав.

– Мне, положим, всё равно. Жду любого внятного ответа. А вот ты, похоже, забыл, что мы метро строим, а не копаемся в своё удовольствие.

– Я помню про метро, – Мечеслав примирительно воздел руки. – Но неужели… Неужели тебе самому не хочется посмотреть, куда эта лестница?

– Ты знаешь, нет, – Мартин покачал головой.

– Там были люди, – Мечеслав присел рядом, на край платформы. – Кто-то же прорубил эти ступеньки. Говорят, туда, под землю, сбегали во времена Виктора, – он перешёл почти на шёпот, заглядывая в глаза напарнику. Должен же он согласиться сейчас, так или иначе. – Они жили там, внизу.

– Жили? – Мартин с любопытством взглянул на него.

– Говорят.

– Погоди, покажу кое-что…

Он выпрямился, поискал по карманам, затем с видом фокусника, чей трюк удался, выхватил и подбросил на ладони что-то маленькое.

– Видел?

– Что это? – не понял Мечеслав.

– Кости.

– Чьи?

Мартин как-то странно усмехнулся:

– Ну, может, и животных, конечно, я не специалист…

Он замолк и в упор уставился на Мечеслава – кажется, не собираясь говорить ничего более.

– Ну, даже если так, – Мечеслав посмотрел на осколки, ещё раз оглянулся на вход в штольню. – Чем это мешает спуститься.

– Тааак. Ладно, – Мартин метнулся к штольне, затормозил на полпути. – Вставай тогда и пошли. Ты был там хоть раз, в самом конце? Не у заграждений, я имею в виду, а там, у самой лестницы? Нет? Ну так идём, покажу, – и, видя, что Мечеслав медлит, потащил его за руку. – Давай, давай, пошли.

Миновав короткий тоннель, они остановились у входа в пещеру. Укрепления здесь заканчивались, дальше со всех сторон нависала только нетронутая порода. Оттуда, из черноты доносился тонкий, чуть слышный свист – ветер?

Мартин сунул ему в руку фонарь.

– Вот сюда вставай, – он протащил Мечеслава за ограждения, сам чуть подался в сторону, освобождая ему место. – Ну как? Ничего не навевает?

Да он не на шутку напуган, с удивлением понял Мечеслав. Потому и встал вот так в сторонке и фонарь отдал потому же.

Мечеслав всмотрелся в раскрытый зев пещеры. Света хватало совсем ненамного, дальше всё тонуло в черноте. Оттуда несло холодом и сыростью.

– А что это должно навевать? – поинтересовался он.

– Это могила, – проговорил Мартин. – Большая общая могила. И у меня нет ни малейшего желания её разделять.

Через секунду его голос донёсся уже сверху, от входа в штольню, и куда более уверенно:

– Но ты как хочешь!

Засмотревшись в черноту, Мечеслав не сразу смог оторваться от неё и заметить, что напарник уже не рядом.

– Мартин! – кинул он вслед. – Ну что ты как девочка!

Ответа не последовало. Бесполезно: если уж Мартин упрётся, его бронепоездом не сдвинешь.

Он вздохнул, поднял фонарь. В свете выступили ступеньки, ведущие вниз, в глубины.

Похоже, и в самом деле придётся идти одному.

Фонарь оказался тяжелее, чем ему думалось. И идти пришлось дольше.

Ступени стлались под ногами – всё ниже, и ниже, и ниже, бесконечная исщерблённая дорожка. Пятно света порой задевало стены, и тогда было видно, как их поело время. Сто лет или, может быть, больше – пятьсот, целая тысяча… Разум не хотел думать о таких величинах.

С какого-то момента на стенах начали появляться рисунки – лица людей, очертания предметов… Они были выведены неяркой, но, видно, очень въедливой краской, раз до сих пор сохранили свою чёткость. Рыжеватый, голубоватый, белый… Да это же колода Терры, вдруг понял Мечеслав. Некоторые изображения были хорошо узнаваемы: например, танцовщица, жрица огня, изогнувшаяся между двух колонн храма. Другие он видел впервые – наверно, это из тех, неизвестных карт, ведь часть колоды по легенде была утеряна. Он остановился на минуту перед рисунком: темноволосая королева сидела на высоком торжественном троне, плечи её укутывала мантия из крысиных шкурок. Ещё чуть дальше – но туда лишь краешком добрался свет фонаря – Часовая башня обрушивалась с высоты на большой прозрачный шар с контурами материков на хрупкой поверхности.

Странно было видеть их: никем не виденные прежде, возможно – как часто думалось – и вовсе не существовавшие в действительности. На протяжении веков они смотрели с этих стен в своём первозданном виде, как-то помимо наземных легенд и хроник, сами для себя – с тех пор как мастер, чьё имя не донесла история, начертал их здесь.

Где-то выше, в отдалении не очень громко, но различимо пророкотало. Он замер и прислушался, но звук уже затих.

Хотелось бы надеяться, что это не обвал. Потому что если там, наверху, завалило вход, то ведь сюда могут и не прокопаться. И случись так, случись что-то с ним тут, в подземельях, никто к нему не придёт и не поможет – некому. Только глухая земля и пустые тоннели.

Впервые он задумался о том, что может умереть. Не где-нибудь там, в абстрактном будущем, а здесь, сейчас – на полном серьёзе.

Думать об этом было неприятно, ещё неприятнее – что, возможно, уже ничего нельзя сделать. Поскольку других вариантов не оставалось, он снова поднял фонарь и продолжил спуск.

Рисунки теперь стали темнее, смотрелись менее отчётливо. Может быть, воздух на глубине не шёл им на пользу. А может, это фонарь светил слабее. Они ведь шли уже, наверно, несколько часов кряду…

Наверху, на изгибе свода промелькнул ещё один, гигантский, рисунок – черношёрстный зверь обвивал себя длинным тонким хвостом, – но тут Мечеслав всё же споткнулся и выронил фонарь. Тот со звоном и грохотом скатился по оставшимся ступенькам и откатился прочь по ровному полу внизу. Мечеслав рванулся следом: лампа по-прежнему светила, хотя совсем слабо. В этом свете ещё увиделось, как фонарь накрыла мохнатая чёрная лапа – или это была бахрома шали? – а потом всё погасло.

И почти сразу же включилось другое свечение. Нездешнее, оно не было из мира людей – призрачное, зеленоватое, в нём отчётливо проступали дальние очертания пещеры и хоровод теней не стенах, бесконечное шествие древнего торжественного обряда. Откуда шло свечение – из глубин других пещер или из какого-то ещё, невидимого глазу источника, – этого было не понять. Да, пожалуй, и не требовалось этого понимать.

Ведь он уже оказывался здесь. Но только Мечеслав успел подумать, как кто-то произнёс без слов:

Ну что, всё-таки пришёл? Что увидеть хотел?

Мечеслав вздрогнул и завертел головой. Странный это был голос… Нет, это не был голос, ни звука не прозвучало в воздухе, но кто-то всё же говорил: то ли мужчина, то ли женщина, а может, и вовсе диковинный неслыханный зверь.

«С-себе на уме пришёл, – прошелестели тени. – Он с-себе на уме…»

Он подался назад – наверно, совсем не следовало тревожить обитателей этих недр, – но лестницы не было за ним. Исчезла куда-то.

«Пришшёл подсмотреть…»

«Пришшёл выведать…»

«Разболтааает…»

Да ладно вам, – прервал голос, и в нём проблеснула ирония. – Он фонарь удержать не смог.

Что-то скользнуло к Мечеславу – что-то тёмное, изящное, довольно большое, но ускользающее от взора.

Было бы забавно, приди ты на век позже, – шерстяное кольцо обвило его, не касаясь, вернулось на место. – Ну, так что ты принёс?

– Принёс? – повторил Мечеслав.

Что-нибудь интересное или вкусное. Ну хотя бы красивое, – оно помолчало. – Как? Ты ничего не принёс? Зачем тогда пришёл? Мне сожрать тебя, как бабочку?

– Как бабочку не надо, – поспешно вставил Мечеслав. На всякий случай уточнил. – И вообще не надо, если можно.

Беззвучный смех прокатился по пещере, заметался в нишах и выступах свода. Тени зашипели и двинулись было к Мечеславу, но тут же прянули обратно, стоило голосу заговорить.

Допустим, я скажу, что можно. Но зачем же ты пришёл сюда? Не полениться преодолеть столько ступенек, пройти лестницу до конца… Никто не будет заниматься этим просто так, без цели, ничего не ожидая в финале. Кого ты думал здесь встретить?

– Тебя, – ответил Мечеслав. Он понял, с кем говорит.

Меня, – повторил голос, как бы оценивая ответ и смакуя его на вкус.

И как тебе… – оно чуть усмехнулось. – Как тебе я?

Грациозно выгнувшись, оно стояло в нескольких шагах от Мечеслава – прекрасно зная, что он его не видит. Только рябь в воздухе обещала порой дать слегка разглядеть, но не выполняла обещание.

Никак, – после долгого обоюдного молчания констатировало оно.

– Я не знаю, – пробормотал он только. – Я всё пытался понять и искал, много – я всегда ищу, и вот сейчас я помню, как тебя зовут, но кто ты… Нет, я не знаю, кто ты.

Зато я прекрасно знаю, кто ты.

Голос чуть заметно переменился – от него повеяло мглистым холодом. Тот, кто этим голосом обладал, легко обогнул Мечеслава, остановился у него за спиной. Этого не было видно: лишь слегка сдавило затылок, и ещё, если прислушаться, можно было уловить покалывающий запах духов, тёмный и тёплый.

Просто человек – глупый, слабенький человечек – как все люди. Разве мог он что-то здесь разузнать, когда и захотеть чего-то толком не может. Впрочем, не худший из людей, даже получше многих… только что очень наивный. Невозможно прямо-таки наивный.

Оно обогнуло Мечеслава с другой стороны, слегка задев его бахромой, и теперь с расстояния большого шага поглядывало искоса.

Так что? Всё ещё хочешь увидеть?

Тени уходили в анфилады бесконечными вереницами и, казалось, тихо пели. Красивое и печальное это песнопение разливалось под сводами пещер, хотя ухо не слышало его. Где-то там, в далёких коридорах, за зеленоватым свечением должен был завершиться их важный ритуал – обряд и представление века.

Мечеслав невольно повёл плечами: пробрало морозцем.

– А я могу отказаться?

Это лучшее, что ты можешь сделать. Ты и так в этот раз зашёл слишком далеко.

– И что, ты меня отпустишь?

Отпущу. Зачем ты мне здесь. Лестница прямо за тобой, два шага назад.

Мечеслав попятился и действительно почти сразу обнаружил лестницу, её старые стёртые ступеньки. И как не мог найти её раньше…

Он начал было подниматься, но на второй или третьей ступеньке остановился и неуверенно оглянулся.

Ну, что ещё?

– Там, наверху может быть обвал, – пробормотал он.

Нет там обвала.

– Он, наверно, случится, пока я буду подниматься. Да?

Что-то вроде беззвучного смешка заискрилось в потёмках.

Думаешь, я специально даю тебе уйти, чтоб в последний момент перекрыть дорогу?

– Как вариант, – предположил Мечеслав.

Если меня сильно разозлить, я перегрызаю горло. А удерживать насильно – не в моих привычках. Особенно когда речь о таких дурачках, как ты.

Что-то слегка покачивалось вместе с воздухом подземелья и, казалось, могло вот-вот сойтись в силуэт – или это рябило в глазах от уходящих теней?..

Иди, на поверхности тебя уже ждут. Фонарь, если не возражаешь, оставлю себе. На память о встрече.

– Но… – он только вспомнил о фонаре. – Там темно… Боюсь, без света я заблужусь.

Заблудишься, идя по прямой? – голос насмешливо фыркнул. – Хотя да, от людей всего можно ожидать, – насмешка его вмиг сменилась серьёзностью. – Не заблудишься. Я дам тебе проводников.

И тут же миллионы огоньков выплыли из глубин, будто много-много маленьких свечек вспыхнуло вдруг в ночи. Снова и снова появлялись они из-под низких сводов пещер и один за другим уходили наверх, мимо старых выщербленных ступеней, мимо хмурых, расписанных краской стен, и нарисованные лица провожали их нарисованными глазами.

– Кто они? – спросил Мечеслав.

Поверь, тебе лучше не знать.

Те, что на самом верху, терялись из вида, и на место их приходили другие – целая река, бесконечный поток плывущих огней, всё выше и выше, наверно, к самому небу.

Просто иди. Всё с тобой будет нормально.

Сдержанная отстранённая печаль колыхнулась в темноте, скользнула напоследок лапкой по плечу и оставила Мечеслава.

Осторожно он двинулся по лестнице, несколько раз ещё оглянулся со ступенек, но там, внизу, было уже ничего не различить. Тогда он стал смотреть наверх.

И, пока он шёл, безмолвные и неназванные огоньки по обе стороны освещали ему путь.

Он сидел на кровати, застланной клетчатым шерстяным пледом.

Тихий субботний день разливался снаружи. С улицы через приоткрытое окно доносилась музыка.

В этом районе всегда было спокойно.

В который раз лениво, совсем неумело подумалось, сон или нет. Если бы он помнил, как проснулся…

Если бы он помнил хотя бы остаток того дня: ведь добрался же он как-то от Железнистой долины до общежития, коль был сейчас здесь. Вспоминалось, но очень смутно… Кажется, ехал на трамвае. И, возможно, даже снова видел ту девушку с чёрными пружинками-волосами. Нет, не ту. Просто похожую, но абсолютно обычную человеческую девушку – наверно, одну из горожанок.

Или и это тоже приснилось?

Надо бы спросить Мартина. По крайней мере, предшествующий их разговор он должен помнить, если тот был взаправду.

Но чем-то не нравилась эта затея, чем-то отталкивала от себя. Будто кто-то, легонько хлопнув по плечу, говорил: «Брось. Не надо».

Под окном проехала машина, остановилась неподалёку, у соседнего подъезда. Хлопнули её двери, слышно было, что наружу высыпало много людей, раздались их громкие и недовольные голоса. Он вслушался было, чтобы понять, о чём они, но в этот же момент зазвонил телефон.

Мечеслав снял трубку.

– Да?

И с облегчением – сам не зная отчего – услышал голос Мартина.

– С северо-запада отзвонились, – сказал тот. – Собрались, видать, пораньше. Решили всё закрывать.

– Что – «всё»? – не сразу сообразил Мечеслав.

– Весь проект. Не будем ничего прокладывать, короче.

– Аа…

– Сказали, ландшафт неподходящий, будем прорываться – может всё поехать и рухнуть в тартарары.

– Вот как.

– Ну, это они так сказали, – повторил Мартин. – Что там на деле, и какие у них причины… Ну, ты сам понимаешь.

От последних слов повеяло мгновенно пробежавшим холодком, и Мечеслав не смог озвучить вопрос. Пока он соображал, как бы половчее уточнить, что имелось в виду и кто из них что понимает (или думает, что понимает), Мартин крикнул:

– Алло, алло! Слава!

– Да-да, я здесь. Просто задумался.

– Я надеюсь, ты не собираешься подбивать рабочих на забастовку, чтоб нам разрешили копаться дальше?

В голосе Мартина послышались хорошо знакомые язвительные нотки, и от этого почему-то сразу стало легче.

– Не настолько же у меня поехала крыша, – улыбнулся Мечеслав.

– Вот и чудненько, – протянул Мартин. – Тем более нас перебрасывают на другой проект.

– Обоих на один?

– Ну естественно!

Естественно, М и М, неразлучная парочка… Мечеслав снова невольно улыбнулся.

– А что за проект такой? Не сказали?

– У нас же, на северо-западе. В подробности не посвящали пока, тоже что-то очень важное, даже поважнее метро. Прямо-таки просили выдвигаться первым поездом, все издержки, сказали, берут на себя.

– Даже так…

Наверно, молчание затянулось, потому что Мартин вновь повысил голос:

– Алло, Слава! Точно нормально всё?

– Да, конечно. Когда поезд?

Утром воскресенья на вокзале было хоть и людно, но спокойно, без лишней суеты. Кто-то, услышав, что объявили его поезд, шёл к платформам, другие тихо переговаривались здесь, за высокими круглыми столиками небольшого кафе.

Мечеслав уже взял билет, но отправляться предстояло только вечером. Его же теперь охватила чуть капризная созерцательная ленца, свойственная человеку, от которого ничего более не требуется. Поэтому, прихватив по пути газету, он стоял у одного из крайних столиков – тех, что почти на улице, – и не спеша допивал кофе в маленькой чашке из нержавейки. Пожалуй, сам кофе не очень, бывает и получше, но ему понравилось, как сделана эта чашка: крепче, чем из стекла или фарфора, и удобнее, чем пластиковый стаканчик. К тому же почти не нагревается. Мечеслав развернул газету.

На первых полосах было всё больше про всяких важных персон на верхах. Вот, пожалуйста – отстранили председателя парламента, по-честному, большинством голосов. Сказали, что не справляется. Взамен, правда, никого не выбрали, потому что так и не смогли договориться, только устроили драку, после чего часть ушла выражать свой протест на крышу, другая же часть объявила себя серьёзными людьми, которые решают проблемы внутри помещения. Мечеслав даже усмехнулся, хотя мало что понимал во всём этом: как дети, право слово.

Он отлистал газету ближе к концу. Так, а что это у нас тут пишут под старой фотографией с дирижаблем? Никак ещё один проект масштаба субмарины А-114…

Точно: как раз на северо-западе планируют наладить производство дирижаблей. Пока готово несколько пробных моделей, но если всё пойдёт как надо, то они будут поставлены на поток, а это откроет новую веху в деле воздухоплавания. Уж не на этот ли проект собираются перебросить их с Мартином? Едва ли, конечно, но если вдруг так… то так было бы просто чудесно. Автор статьи – неведомый собрат Мечеслава по духу – считал, что с распространением самолётов и хеликоптеров дирижабли вовсе не стали случайной страницей истории и могут по праву занимать свою, совершенно особую нишу. Вот, например…

Он погрузился в чтение и даже забыл про кофе, но тут звонкий голос окликнул его:

– Дядя Слава!

Он сбился, поднял голову.

– Машенька! – светловолосая девушка подлетела к нему, он обнял её одной рукой. – Ты здесь откуда? Проводить пришла?

Та смущённо кивнула.

– Папа сказал, вы уезжаете сегодня.

– Да вот, приходится, – улыбнулся Мечеслав. – Труба зовёт.

Думал он в это время о том, при каких обстоятельствах они с братом виделись последний раз: о фейерверке, Нике и том загадочном телефонном неразговоре.

– Как ты? Всё нормально? – осведомился он. (Осторожнее. Не лезть, куда не надо).

– Да, всё хорошо, – вид у неё и вправду был радостный. Даже как-то уж слишком сияли глаза. Он не стал спрашивать почему. (Возможно, стоило лучше спросить Георга, он-то должен знать, если что, но Георга тут не было).

– А что сам папа? – поинтересовался Мечеслав. – Не захотел прийти?

– Он работает, – несколько виновато ответила Машенька.

– В воскресенье?

Она кивнула:

– Он сказал, у них там что-то срочное и очень много, нужно всё успеть до понедельника.

– Ясно…

Чего и следовало ожидать от Георга, – подумал он без всякого удивления. Всё-таки загонит себя когда-нибудь. Вспомнилось вдруг, что надо было у него спросить ещё про что-то, тоже очень важное, но что… Абсолютно вылетело из головы.

– Передай, чтоб берёг себя, – проговорил он только и тихо рассмеялся. – Он вам ещё понадобится.

Машенька улыбнулась:

– Хорошо!

Когда она, случайно взглянув на вокзальные часы, заторопилась, наскоро распрощалась и собралась идти, Мечеслав пробормотал:

– И ты тоже.

Машенька обернулась:

– Что?

– Береги себя. Тоже.

Она распахнула глаза в каком-то совсем детском удивлении, медленно кивнула:

– Хорошо, дядя Слава.

Он проследовал за ней взглядом. Миновав кирпичную арку («Приветствуем сюда входящих»), Машенька делалась всё меньше и меньше, почти уже кукольной, пока не скрылась наконец среди толпящихся у придорожной остановки.

Тогда только Мечеслав отвернулся и оглядел почти пустой столик. Допил из нержавейки кофе.

Теперь и у меня плохое предчувствие, – подумалось ему.

Впрочем, кому какое дело до предчувствий.

Несколько часов оставалось до отправления поезда, и Мечеслав сидел в своей – почти уже не своей – комнате общежития. Все вещи были сложены, и всё, что можно убрать, – убрано, и помещение стало теперь непривычно пустым. Только горел ещё настольный светильник (Мечеслав не стал в последний раз зажигать люстру, когда стемнело), да «Энциклопедия истории Ринордийска» была открыта на случайной странице: надо же занять чем-то оставшееся время. Откуда-то из-за стены, может быть, с верхнего этажа, доносилась лёгкая, чуть меланхоличная мелодия пианино. Красивый женский голос подпевал ей.

Выцветшие слова на жёлтых страницах мелькали перед глазами:

«…Так же, как и бабочка, свеча или просто маленький огонёк увязывается поверьями с символикой души и вообще человеческой жизни – с той разницей, что свечка символизирует всё лучшее, всё самое яркое, что есть в этой душе, то, чем она живёт и к чему стремится. В этом контексте становятся понятны образы потухшей свечи и негаснущего пламени. Не так легко объяснить традицию «ночной реки» – обряд, представляющийся в виде миллионов отдельных…»

Внезапные хлопанье и трепет сбоку отвлекли его. Большая сероватая бабочка забилась под абажуром лампы. Кажется, она не могла выбраться. Мечеслав мигом вскочил.

– Дурочка!

Он погасил светильник, через секунду включил верхний свет и поискал взглядом бабочку. Она была здесь же, на столе, ещё живая, но, видимо, сказался жар лампы: бабочка неловко ползла по столу, то в одном, то в другом направлении, и даже не пыталась взлететь. Впрочем, повреждений заметно не было. Может, придёт в себя потихоньку…

Мечеслав кинул взгляд на часы: уже почти пора выходить. Но не оставлять же её тут, в пустой комнате, где и еды нет.

Прикинув, что брать за крылья её не стоит, Мечеслав накрыл бабочку ладонью и аккуратно отодвинул к краю стола, где осторожно просунул снизу вторую ладонь.

Решив, наверно, что попала в западню, она забилась в узком замкнутом пространстве. Мечеслав даже испугался, что она переломает себе крылья.

– Тише ты, – проговорил он. – Я тебя выпустить хочу.

К счастью, окно было незаперто, оставалось только подвинуть створку локтем. Он высунул руки наружу и вскинул кверху, одновременно раскрыв ладони.

Бабочка выпорхнула – наверно, свежий вечерний воздух привёл её в чувство – и резво помчалась прочь, туда, где за силуэтами деревьев и домов алела полоска заката.

Мечеслав улыбнулся вслед. Ему вдруг стало легко и спокойно – будто так же, как он отпустил бабочку, отпускали сейчас и его самого.

Вдалеке послышался паровозный гудок.

ноябрь 2015 – март 2016

Красно-чёрное, свистком по белому.

От автора.

Некоторые линии, даже очень важные, могут не уместиться на общей картине – тогда они вырисовывают свою собственную. И пусть первый рассказ разворачивается за кулисами первой части цикла, а второй отстоит от него на несколько десятков лет – по сути, один продолжается и отражается в другом.

1. Freund Hein.

Und dein Herz, es schlägt so laut es nur kann,

Die schwarzen Vögel ziehen in den Sonnenuntergang,

Wenn die Zeit erstarrt und die Welt entweicht

Im Taumel der Gedanken, bis ein Freund die Hand dir reicht.¹

Mantus, «Freund Hein»

Вечер распускался, как пышный лазоревый цветок. Не все ещё здесь, не самый ещё всплеск, но рассыпа́лись уже фиолетовые блёстки, усыпа́ли темневшее небо, музыка и голоса звучали в отдалении.

Она, правда, предпочла остаться в сторонке, не присоединяться так уж явно, претендуя на всеобщее внимание. Нет, внимания Адель не чуждалась – но те, кто подойдут к ней, подойдут и так. Для этой компании она и будет играть, зачем больше?

Пока же она устроилась под прикрытием узорчатых тяжёлых драпировок и расстроенного пианино с поцарапанной, но блестящей крышкой (Гюрза-Алмазаев ещё не объявился, а кроме него никто не совладал бы со своенравным механизмом).

К тому же не лишне воспользоваться уединением и освежить ещё раз в памяти новую мелодию – старательно разученную, но ещё непривычную. Хорошо, музыка – пальцы уже легко находили с ней лад, – но вот слова…

Адель присела на банкетку, кем-то удачно забытую здесь, перебрала гитарные струны. Тихо попробовала:

– Фройнд хейн, гиб мир дайне ханд…

Не так просто было запомнить два десятка ничего не говорящих тебе слов, запомнить по одному только звучанию, но Адель очень старалась.

– Фюр михь нах дем троймеланд, – негромко, вполголоса. Рано ещё, чтоб кто-то слышал это.

И снова, закрепляя:

– Фройнд хейн, гиб мир дайне ханд, фюр михь нах дем троймеланд…

– Хайн, – сказал вдруг совсем близко чей-то голос.

– А? – она вскинула голову. Перед ней, облокотившись на крышку пианино, стояла фройляйн Рита – сама фройляйн Рита, королева местной богемы, падающая звезда ринордийских вечеров. Сузив глаза в своём фирменном прищуре, она по-змеиному стлалась по дереву, и почти так же, отражаясь в лаковой поверхности, стлались концы её сиреневой шали.

– Фройнд хайн, а не хейн, – поправила Рита.

– Хайн, – кивнула Адель и повторила с готовностью. – Фройнд хайн.

Фройляйн ободряюще улыбнулась:

– Как дальше?

Адель растерялась в первый момент: она не уверена была, что помнит точно, а ошибиться при свидетелях, тем более при таком свидетеле… Но всё же, уняв волнение, продолжила:

– Цайг дас энде майнес лайдс, траг михь нах дер эвихькайт.

– Хорошая песня, – глаза фройляйн на несколько мгновений зажглись, будто она услышала что-то очень важное для себя и это важное несло ей благие вести. – Мне нравится. Сыграешь? Я хочу танцевать под неё.

Первым порывом было отказаться: затрясти головой, смущённо пробормотать, что не сможет. Да, наверно, она думала об этом втайне, когда выбирала вещь с непонятным ей немецким текстом, – вдруг сама фройляйн Рита обратит внимание, вдруг попросит её сыграть, чтоб танцевать именно под эту песню, – хоть Адель и убедила себя, что ей просто нравится мелодия. Но вот так, сейчас, не подготовившись как следует, – она же обязательно собьётся и всё испортит… Но тут же поняла: нет, с чего бы? С чего ей вдруг сбиваться: Рита кинула одобрительный взгляд и с гордо поднятой головой встала поодаль, на свободном месте, только чуть обернувшись в ожидании. Она так уверена в себе, уверена, что всё получится, – значит, получится и у Адель. Не сомневаясь больше, она поддалась куражу нового, неиспробованного и начала уже в полную силу:

– Фройнд хайн, гиб мир дайне ханд…

Краем глаза она заметила, как вступила Рита. Первым же движением фройляйн отозвалась на звук, будто давно знала его, и, подхватив волну, закружилась параллельно переливам струн, ушла по ним в ей одной только ведомый танец: не потому, что кто-то смотрел, – потому, что сама этого хотела. Танец был её стихией, частью неизменно окружавшего её мира – как немецкий акцент, как закрытые узкие платья в пол и лёгкие яркие платки, как насмешка на тонких губах и поблёскивающие шпильки в высоком пучке волос. Смелость почти до безрассудства, несгибаемая воля и в то же время истинная женственность, – вот что наверняка воплощала фройляйн для всех вокруг; по крайней мере, для Адель. Самой Адель хотелось быть такой же, но что-то всегда не получалось, и у неё так не выходило.

Но теперь это неважно. В этот вечер, в эту минуту – это совершенно неважно: стираются границы и то, что только грезилось, становится реальностью. Пока фройляйн Рита движется под музыку Адель, в каждом жесте отражая звуки её гитары, пока мерцает и летит сквозь пространство их маленький, ими двоими созданный мир, не существует рамок и всё возможно.

Тишина окутывала Дворец Культуры. Шёл ноябрь.

Шёл ноябрь странного, нелёгкого года, который начинался так хорошо, но непонятно чем грозил закончиться. Год перемен и внезапных поворотов: ещё в самом его начале, под звон с Часовой башни, они пили шампанское за свободу и вечно живое искусство, ещё в августе в их компанию вошёл знаменитый Алексей Лунев, ещё совсем недавно явилась свету его эпиграмма на – страшно подумать, но – понятно на кого (копия хранилась и у Адель в ящике под кроватью). И вот теперь… Пусто. Почти никого. Только отзвук тихих голосов долетал откуда-то из глубин Дворца.

Один голос, женский, раздался громче, настойчивей. Похоже, он приближался сюда.

Фройляйн, – почти сразу поняла Адель. Что-то, похоже, раздосадовало её: голос звучал недовольно, почти озлобленно. Она отвечала кому-то – кому-то из оставшихся там, – переругивалась с ними, но их слов было уже не расслышать отсюда.

Минута – и сама Рита появилась в дверях. На скулах – два красных пятна, ноздри гневно раздуваются; сложив руки на груди, она плотно куталась в шаль. На пороге она ещё оглядывалась, но, заметив Адель, кивнула ей и, кажется, совсем не удивилась, что та здесь.

– Придурки, – пояснила Рита, мотнув головой в сторону двери.

– А что случилось?

– Ничего, просто сборище придурков и трусов, которым бесполезно что-то говорить, – она передёрнула плечами. – Обычное дело. Мужчины никогда ничего не понимают.

Видимо, кто-то только что обидел её брошенной фразой, в такие моменты фройляйн могла быть весьма резкой. Не зная, о чём всё-таки шёл разговор, Адель осторожно предположила:

– Сейчас такое время… Все на нервах – эти исчезновения, аресты… Всем несколько не по себе.

– Да знаю, – отмахнулась Рита и вдруг остановила на ней взгляд. – Адель, пойдём напьёмся.

– Вдвоём? – растерялась она.

– А что такого? – рассмеялась фройляйн. – Если мальчики так боятся, что мы их скомпрометируем, не будем смущать их лишний раз. Пойдём, найдём какое-нибудь симпатичное местечко. Должны же они быть и при идоле.

Адель невольно вздрогнула: легко же у неё получается бросить вот так запросто. Рита уловила её замешательство и оглянулась с хитрой улыбкой:

– Или ты против?

– Нет, не против, – поспешно возразила Адель и последовала за Ритой.

Местечко действительно нашлось – уютная кафешка с цветами на окнах и ненавязчивой музыкой из недр помещения, какая-то песенка из прежних времён. Но им обеим, конечно, было мало, а потому после кафешки, после холодного зимнего воздуха ринордийских улиц и мутных фонарей, желтеющих сквозь сумрак, как-то незаметно они переместились в квартиру Риты. Адель даже упустила, когда и кто из них так решил.

– Ну что, продолжим? – Рита, смеясь, отбросила шаль на спинку кресла. – Красное вино, белое, коньяк?

– На твой выбор, – улыбнулась Адель. Рита, по всей видимости, уже была изрядно пьяна, но ей шло. Да и сама Адель чувствовала себя раскованнее: ну и что, что фройляйн – это дива, купающаяся в лучах всеобщего признания и восхищения, а она сама – всего лишь студентка училища (опасалась бросать, вдруг пригодится), иногда после занятий забегавшая в Дворец культуры, где собиралось вечерами всё это влекущее к себе общество.

– Тогда тебе белое, мне красное, – распорядилась Рита. – Будет символично!

Она исчезла на минуту. Адель, всё так же улыбаясь, осмотрелась по сторонам. Трудно сказать, что именно показалось символичным фройляйн, но красное тут и впрямь бросалось в глаза. Красный платок на подоконнике, там же, рядом, красные гвоздики в вазе… Странное дело: власти часто эксплуатировали эти цветы в торжественных случаях, но здесь, в этой комнате, гвоздики не вызывали ассоциаций ни с парадами, ни с площадями, ни с чем таким.

Рита снова появилась на пороге с наполненными бокалами, проследила за взглядом Адель и, наверно, поняла ход её мыслей.

– Украли мой цвет, сволочи, – кинула она скорее пренебрежительно, чем злобно.

– Ты любишь красный?

– Это цвет огня, – пожала плечами Рита.

– А я думала – любви, – пошутила Адель.

– Нет. Огня, – упрямо повторила фройляйн. – Огня и борьбы. Тех, кто пал в этой борьбе, но всё равно победил.

– Да уж, куда там всяким сантиментам, – негромко засмеялась Адель. Меньше всего ей хотелось сейчас быть неверно понятой и чем-то обидеть Риту. Та, впрочем, всё поняла верно.

– Нет, настоящая любовь – это великое дело, не спорю, но её почти не бывает. А в наше-то время – так тем более, – какое-то время фройляйн задумчиво смотрела в вечернюю мглу за окном, потом губы её вновь изогнулись в улыбке. – Хотя есть, конечно, исключения. Вот Кобалевы, например.

Адель снова невольно вздрогнула.

– Знаешь, я ведь была свидетельницей у них на свадьбе, – добавила Рита.

– Правда?

– Да. Нина попросила. Я всегда очень уважала её – как личность и как женщину, таких нечасто увидишь. Да и Андрей на редкость хороший человек.

– Да, они были очень красивой парой, – осторожно заметила Адель.

Рита усмехнулась:

– Что ты так о них в прошедшем времени?

– Но ведь… – она потупилась.

– Мы же не знаем точно, – Рита прищурила глаза. – Если кого-то нет в зоне нашей видимости, это не значит, что их нет вообще.

– Возможно, – Адель показалось, что подобный аргумент она слышала уже не единожды, но никогда – в таком контексте.

Фройляйн чему-то кивнула:

– Ничего. Все ещё прокатимся в машинке, – она странно засмеялась.

Адель напряжённо глядела на неё. Рита, заметив, успокаивающе протянула руку.

– Ты не прокатишься, обещаю, – и снова засмеялась. – Выпьем?

Они чокнулись, уже обойдясь без тоста. Снова стало как будто чуть веселее и не так страшно.

– А не сыграешь ту песню на немецком? – протянула вдруг фройляйн. – Помнишь?

Адель кивнула: ту она, безусловно, помнила. Теперь, наверно, помнила даже лучше: голова была лёгкой, исчезло всякое волнение – вокруг только свои. Она взяла гитару, запела негромко:

– Фройнд хайн, гиб мир дайне ханд, фюр михь нах дем троймеланд…

Рита подхватила – голосом пониже, нераспетым, но он у неё явно был:

– Zeig das Ende meines Leids, trag mich nach der Ewigkeit.²

Так на пару они допели до конца. Фройляйн откинулась в кресле и сквозь прищур смотрела на Адель с тем выражением, с которым смотрит человек, в сей краткий миг полностью довольный жизнью.

– А знаешь, о чём эта песня? – спросила Рита.

Адель мотнула головой:

– Я поняла только, что в начале что-то вроде «Друг, дай мне руку»… Кажется, так.

– Почти, – Рита кивнула. – Просто «Freund» – действительно означает «друг». Но вот «Freund Hein»…

Она наклонилась вперёд и внимательно уставилась в глаза Адель.

– «Freund Hein» – это смерть.

И, словно не замечая изумления Адель, продолжила:

– Хотя, в общем, так и есть. Друг Хайн… Протянет тебе руку, когда больше некому. Знаешь? Когда совсем некому. Потому мне сразу и понравилась эта песня.

– Уж тебе-то подобное не грозит, – мягко возразила Адель (Рита взглянула вопросительно). – Вокруг тебя всегда вращается много народу.

– Именно – вращается вокруг, – фройляйн фыркнула. – Вращаются, пока вращаюсь я сама. Скажи я любому из них: «Знаешь, мне что-то так хреново, побудь со мной»… Думаешь, кому-то есть дело? Никому это не надо. Неинтересно.

– А так уже бывало? – поинтересовалась Адель.

– Я слишком хорошо их знаю, чтоб проверять на практике. Есть оболочка, и она нравится – чего же ещё? – Рита невесело усмехнулась. – Даже когда они спят со мной – я всё равно одна.

Сказано было несколько с вызовом: откровенность на откровенность, давай-давай, озвучь свои мысли. Но Адель продолжала молчать. Рита, выждав, отвернулась от неё и продолжила уже спокойнее.

– Я прекрасно знаю, что обо мне говорят, – кивнула она. – В конце концов, двойных стандартов никто не отменял, – она помолчала немного, затем добавила тихо, сквозь зубы. – Сами те ещё шлюхи. Продались за место в стойле и стабильную жрачку. Я по крайней мере так никогда не делала.

– Ну, не все же продались. Лунев же написал эпиграмму…

(Упомянув случайно это имя, Адель тут же примолкла: уже много дней Лунев не появлялся на встречах).

– Лунев написал, Лунев молодец. Хотя как о человеке я о нём по-прежнему невысокого мнения. Ну а остальные что? Так и будут прятаться по своим норкам, чтоб, не дай бог, никто не заметил?

– Ты к ним сурова, – улыбнулась Адель. – Между прочим, ничего плохого они о тебе не говорили, по крайней мере, я не слышала. Наоборот – называли богиней…

– Даже так? – Рита взглянула с любопытством.

– Да. Богинюшкой, – вспомнила она точно.

Фройляйн заливисто рассмеялась, откинула прядь волос с лица:

– А, знаю, знаю, от кого ты это слышала! Впрочем, одно другому не мешает, – она успокоилась и пристально уставилась на Адель. – Ты ведь тоже считаешь меня прошмандовкой. Да, Адель? Только честно.

– Нет, не считаю, – ответила она искренне. Фройляйн продолжала глядеть на неё, словно выжидая, поэтому Адель заговорила дальше – немного торопясь, немного сбивчиво:

– Люди никогда не идеальны, не могут быть написаны одной краской, по крайней мере, когда они ещё живые… Кто-то делает подлости другим, кто-то в важный момент теряется и не может решиться… А ты не делаешь ни того, ни другого. Ты – сильный человек, Рита, по-настоящему сильный и смелый. И осуждать тебя только за то, что ты не соответствуешь чьим-то стандартам, никто не имеет права.

– Адель, ты чудесный человечек, – фройляйн вдруг поднялась быстро и порывисто, обогнула Адель со спины и крепко обняла. – Du bist der schönste Mensch, den ich irgendwann getroffen habe.³

Адель, не ожидавшая столь бурных проявлений симпатии, застыла в той же позе, в какой и сидела. Отпустив её, Рита пристроилась сбоку, облокотилась о подлокотник стула.

– Будешь скучать по мне, когда я умру?

– А ты собралась умирать, Рита?

Та с неопределённой усмешкой пожала плечами:

– Сейчас такое время… Не знаешь, где окажешься завтра.

– Умирать нехорошо, – сказала Адель.

– Далеко не самое худшее, что может быть.

Адель не нашлась что ответить, и обе замолчали. Рита встала и, уже не усмехаясь, приблизилась к окну. Она немного щурилась, высматривая что-то в темноте снаружи, и Адель вдруг подумала, что этот «фирменный» прищур может на самом деле быть следствием не очень хорошего зрения. (Она ведь, кажется, золотая медалистка в прошлом… Наверняка, много сидела над книжками и тетрадями).

– Знаешь, я когда-то в детстве боялась темноты, – ровно произнесла Рита, по-прежнему не глядя ни на что в особенности. – Сейчас уже нет, конечно. Но иногда… бывает, так всё накладывается, что-то вдруг разворошит всё, что было… И накатывает снова.

– Что-то случилось? – поняла Адель.

– Случилось? Да не то чтобы случилось. Одна чушь, нечего и разговоры заводить. А если я кому-нибудь скажу, – она оглянулась на Адель с какой-то вымученной улыбкой, – скажу, что меня преследует призрак прошлого? Ведь правда же, чушь. Какие такие призраки, их же не бывает.

– Призрак? – удивилась Адель и тут же догадалась. – Ты про то письмо, да?

– Откуда ты знаешь про письмо? – быстро спросила Рита. Она вся вмиг напряглась, взгляд стал холодным и подозрительным.

– Ну… – замялась Адель. Поздно вспомнила, что к этой информации прилагалось настойчивое напутствие не распространяться.

– Тоже от Женьки? – Адель смущённо кивнула. – Вот трепло. Я же просила его никому не говорить.

– Я никому больше не рассказывала, – поспешно заверила Адель. – И всё равно почти ничего не знаю. Только самую малость…

– Там нечего знать – старая глупая история. Просто теперь наплыло всё прошедшее, кажется даже, что из темноты вдруг полезут какие-нибудь чудища. Выследят, слетятся, как стервятники. Хорошо бы кто-то был рядом, – Рита нервно хохотнула и отмахнулась. – Забудь. Не было никакого письма.

Но что-то гнело её. Квартирный, устало-жёлтый свет падал на её лицо по-другому – не так, как от люстр Дворца Культуры и фонарей вечернего парка. Лицо, кстати, не такое уж красивое по обычным меркам, хотя, пожалуй, это неважно. И, несмотря на то, что Адель успело исполниться на пять лет меньше, она вдруг увидела всё ту же девочку-подростка, какой, наверно, и была фройляйн, когда ещё училась в школе. Она теперь умеет больше, эта девочка, лучше справляется с собой и с окружающим миром и иногда может казаться почти взрослой, но, по сути, всё так же бьётся один на один с теми же проблемами, с теми же собственными комплексами. Когда она презрительно усмехается, когда кидает острые слова и заигрывает со смертельной угрозой, – на самом деле у неё ведь нет никакой защиты от страшной суровой реальности.

Адель почувствовала всё это как-то вдруг, сразу, до крайности отчётливо. Было даже боязно покидать Риту одну в таком состоянии.

– Если хочешь, я останусь на ночь, – предложила Адель. И тут же повторила, чтоб её не поняли неправильно. – Если хочешь.

Рита мгновенно обернулась с покровительственной улыбкой:

– Хочу. Останься.

Она окинула взглядом диванчик, стоявший у стены.

– Правда, здесь в жизни никто не поместится. А кровать у меня одна и узкая, – Рита со смехом подалась в сторону соседней комнаты. – Но ничего, мы что-нибудь придумаем.

Утром Адель засобиралась – пора бы уже и домой. В комнате было светло, Рита сидела на подоконнике и не спеша ела тонкой ложечкой шоколадный мусс. Небрежная изящность её позы, солнечный блик на стеклянном изгибе чашки, лёгкие белые занавески у окна, – это казалось нежданным приветом из прошлой эпохи. Будто всё сохранилось так, как было до пришествия идола – до того, как сказали строиться в шеренги.

– Интересно, станет ли когда-нибудь снова нормально, – тихо проговорила Адель.

Рита посмотрела со спокойным интересом:

– Когда-нибудь должно же стать. Хотя, возможно, уже не при нас.

– Хотелось бы и самим пожить, – улыбнулась Адель.

Рита, машинально прикусив ложечку, о чём-то думала.

– Вообще, сейчас советуют сматываться за границу, я слышала. Пока ещё можно. Говорят, скоро их совсем перекроют.

– Я бы не решилась, – Адель покачала головой.

– Почему?

– Боюсь, так просто нас туда никто не отпустит. Проверят на таможне, увидят, кто такой… – она невольно поежилась, как от холода.

– Ну и? – фройляйн изогнула брови. – Это меня могут задержать. А тебя-то за что?

Адель не придумала ответа и отвела взгляд. Слова неприятно её резанули. Рита, конечно, всегда бравировала своим несогласием с режимом и готовностью поплатиться за это, но зачем было сейчас так подчёркивать разницу между ними?

Рита заметила перемену.

– Ты что, обиделась? – она присела рядом с Адель, негромко рассмеялась. – Извини, не думала, что тебя это заденет.

Сказано было искренне, без всякого высокомерия. Адель подняла взгляд:

– Ну, и проблема, на самом деле, даже не в проверках. У меня просто никаких знакомых за границей. Некуда ехать.

– Да мне, в общем-то, тоже, – кинула Рита. – А если б и было, всё равно бы не поехала.

– Почему? – удивилась уже Адель.

– Не хочу, – Рита нахмурилась и смотрела в окно, упрямо сложив руки на груди. – В конце концов, это мой город. Никуда я отсюда не уеду.

– Так что вы надумали, фройляйн?

Рита подняла угрюмый взгляд.

– Надумала, – сказала она глухо, потом скомкала чистый лист, который лежал сверху, и швырнула его в Эрлина. – Подавись своей бумажкой.

Он то ли не успел увернуться, то ли посчитал ниже своего достоинства это делать. Подняв смятый шарик со стола, Эрлин неторопливо развернул его, зачем-то тщательно разгладил обратно.

– Ну хорошо, – сказал он. Затем нажал на кнопку, объявил кому-то. – Можно забирать.

Через полминуты явились конвоиры. Их Рита уже видела: эти же привели её сюда, в кабинет.

– В накопитель, – бросил Эрлин, не отрываясь от каких-то – по всей видимости, крайне важных и срочных – документов. – Транзитный до Черюпинска.

Название смутно всплывало в памяти и ассоциировалось, пожалуй, с самым востоком карты страны. Ну что ж, всерьёз так всерьёз – она уже решилась. Значит, пойдёт до конца.

Старший конвоир опустил руку на спинку стула, на котором сидела Рита. Она, не дожидаясь продолжения, резко поднялась и шагнула к выходу – спина прямая, голова гордо вскинута, взгляд равнодушный, что ей до них до всех.

Эрлин неожиданно осведомился:

– Да, вы её обыскивали?

Конвоиры переглянулись, кто-то пожал плечами.

– Ну так, по-быстрому.

– Обыщите тщательнее, – кивнул он. – Она может что-нибудь прятать.

Слегка покосившись на Риту, он чуть заметно улыбнулся в ответ на её испепеляющий взгляд.

В близлежащей комнате они остановились. Рита попятилась к стенке.

– Не прикасайтесь ко мне, твари, – прошипела она. – Только попробуйте.

– Ну, дамочка, начальник сказал обыскать, – беззлобно проговорил один из них.

– Передайте вашему начальнику, что он дерьмо, – выпалила Рита. – И сами вы – такое же дерьмо, как он. Даже ещё хуже – потому что, кроме как ползать на брюхе перед начальством, ничего не можете, вообще ничего…

Тот, что стоял поближе, вдруг резко шагнул к ней и ударил под дых. Согнувшись и тщетно пытаясь вдохнуть, Рита медленно опустилась на пол.

Старший быстро окинул её хмурым оценивающим взглядом, поднял за шиворот.

– Работаем.

– И что, вы оставили её там и ушли?

Хассель неопределённо дёрнул плечами и, похоже, куда охотнее ретировался бы отсюда подальше, чем что-то отвечал бы Адель.

– Она сказала, чтоб мы уходили, – пробурчал он.

– Что значит «она сказала»? – взорвалась Адель. – Мало ли что она сказала! Это же Рита, у неё заскок на героизме и самопожертвовании – дайте лишь повод!

Хассель насупился и на неё не смотрел. Да, он был там не один, но его только Адель и смогла выловить в почти пустом здании Дворца; все остальные решили, видимо, почему-то не прийти. Ну так пусть теперь отвечает за всех! Тем более, кому-то ещё – Редисову, например, или Боброву – она бы не решилась высказывать вот так прямо, а с Хасселем, ровесником, было можно.

– Где она теперь? – продолжила Адель с новой силой. – Что с ней?

– Не знаю. Её увезли.

– А вы позволили, – констатировала она.

– Мы бы всё равно ничего не смогли. Подъехало несколько авто… Их было слишком много.

– Зачем было доводить до них!

– А что мы должны были сделать? – теперь и он перешёл на крик. – Схватить – унести её оттуда? Насильно?

– Да хоть бы и так! – Адель сверлила его взглядом. – Хорошо, ей самой плевать, что с ней случится. Вам всем тоже плевать? Всем до единого?

– А ты-то что из себя святую корчишь? – злобно оборвал её Хассель. – Тебя там вообще не было!

Вздрогнув, как от пощёчины, она замолчала – только растерянно разглядывала узор квадратов на полу. Хассель сказал правду: её там действительно не было. Как-то так получилось ещё накануне – что уж теперь толку о чём-то говорить.

Хассель отошёл было, оставив её собственным размышлениям, но уже за спиной у Адель остановился.

– Извини, – сказал он, не поворачиваясь. – Нам и так всем сейчас тошно. А когда ещё кто-то начинает говорить, что ты что-то не так сделал… Вообще хуже некуда.

– Да, я… понимаю, – чуть слышно пробормотала Адель.

Лишь обретя способность двигаться, Рита сразу начала вырываться, но никто её уже не держал. Она обвела взглядом их всех; настолько саркастично, насколько позволяли чуть согнутая ещё поза и не до конца восстановленное дыхание, проговорила:

– Отлично работаете… Не можете даже… справиться все вместе с одной женщиной… иначе как оглушив её предварительно.

Тот, нервный, вновь угрожающе надвинулся на неё:

– Так, ты сейчас добазаришься, – Рита не тронулась с места.

– Спокойно, – бросил ему старший конвоир, загораживая Риту поднятой рукой. – Это всего лишь баба.

Другой, стоявший поодаль, издал короткий смешок:

– Тогда почему бы не…

– Сказано было только обыскать, – отрезал старший.

Потом хмуро обернулся к Рите:

– Сама идти сможешь?

– Смогу, – пробурчала она. Шагнула к выходу – нечего кому-то хватать её и задавать направление.

– Вы бы не нарывались, дамочка, – сказал он ей уже в коридоре, где не было других людей. – Здесь это не оценят.

– Сама разберусь.

– Ваше дело, конечно, – конвоир привёл Риту к большой железной двери и некоторое время открывал замки и засовы. Перед тем как впустить её внутрь, добавил вдруг, впервые глядя ей в глаза. – Думаешь, вся из себя такая особенная? Ничего, и не таких ломали.

Рита фыркнула и отвернулась.

За дверью скрывался огромный и почти пустой зал с обитыми железом стенами. Только ещё несколько бедолаг сидели на полу тут и там – наверно, ждали свои поезда.

Рита огляделась: никаких скамеек или чего-то похожего здесь, конечно, не было. Ничего, ей не настолько хреново, чтобы садиться на пол. Можно просто прислониться к стенке.

Зима спустилась на город и правила теперь в нём. Словно в кокон, она закутала Ринордийск в холод и блёкло-белый свет, что так легко уступал дорогу темноте.

Адель не слишком хорошо чувствовала себя на этой неделе и не выходила из дома без крайней необходимости, старалась даже не поднимать лишний раз голову с подушки. Может, оно и к лучшему: сам собой снимался вопрос, показываться ли ещё на встречах или уйти в сторонку, как многие теперь ушли. Не пойдёт же она никуда в таком состоянии – с ознобом, тошнотой, периодическим потемнением в глазах… Никому это не нужно – ни ей, ни другим.

А к тому времени как она сможет там появиться – не исключено, что появляться будет уже негде. Люди оттуда недвусмысленно дали понять, что сходки нежелательны. А значит, скоро последуют и активные меры – там с этим не затягивают.

Нет, её это сейчас никак не касалось. Мутноватая белизна за окном и призрачные стволы многоэтажек ограждали от всего остального мира не хуже черепашьей брони, хоть от них и становилось зябко, бесприютно. Адель перевернулась поудобнее, глубже закопалась в пухлое одеяло.

Касалось её сейчас другое: то, что мутило теперь даже в лежачем положении. Неплохо бы выпить чая с лимоном, от него должно стать получше. Но для этого необходимо прежде встать, выбраться из постели, а воздух в комнате – холодный и сырой. Можно было бы накинуть одеяло на плечи, чтоб дойти до кухни. Но, пожалуй, одеяло будет ей сейчас слишком тяжело. Всё прикинув, Адель решила обойтись пока без чая.

Всё же одиночество чувствуется острее всего именно в такие моменты – когда некого попросить сделать за тебя даже такую мелочь. Остаётся только схорониться в свой угол и ждать, когда станет лучше. Что ж, хотя бы никто не нарушал её полудрёмы, не пытался выдернуть из целительного покоя.

А ведь Рите, подумалось ей вдруг, приходится, наверно, ещё тяжелее. Она, конечно, всегда была сильнее Адель. Но и Рита ведь женщина, в конце концов, – наверняка и у неё бывают такие времена. А ей нельзя даже того, что позволительно Адель: уйти куда-то, где никто не тронет, хотя бы на время, сказать «Я сегодня ничего не буду делать». Всё равно никуда не деться от внезапного окрика, от морозного воздуха, от мельтешения перед глазами…

Адель почему-то стало совестно: за эту квартиру, за тёплое одеяло, за воду в кранах и газ на кухне, за очертания города за окном. За то, что никто не отнимает у неё этого и, вполне возможно, не отнимет и впредь.

Долгий и протяжный свист неожиданно огласил даль. Это где-то в глубине нагромоздившихся зданий ехал невидимый для глаз поезд. Он взрезал пространство и время и нёс за собой их клочья, они трепыхались в горячем паре, а потом ускользали, терялись из виду. Поезд мчался сквозь город, пересекая его по прямой, вгрызаясь в нутро, – неостановимый, безжалостный, как тот каток, который скоро раздавит их всех.

Что это за поезд? Куда он? Разве ходят по центру Ринордийска поезда?

В ответ слышался только железный грохот колёс. Казалось, им безразлично, что у них на пути: перемелют, не разбирая.

И снова – тоскливый свист. Будто в поисках чего-то, он летел вдаль, но сразу же возвещал: того, что он ищет, нет и не может быть на свете. Его тоска передавалась, побуждала тоже искать что-то и не находить.

Адель встала на его зов, медленно подошла к окну. Небо уже чуть тронуто розовым, и далеко, почти у горизонта, чудится тоненькая струйка бегущего дыма – вот там, наверно, проезжает сейчас паровоз. Впрочем, скорее всего, это лишь игра воображения. В небе, хорошо видные в предзакатном воздухе, вились чёрные птичьи силуэты.

«Выследят, слетятся, как стервятники», – вспомнила она. Так вроде бы сказала тогда Рита…

Где она теперь?

В вагоне было так холодно – ещё холоднее, чем обычно бывало. Похоже, на этот раз он даже не отапливался.

Да уж, повезло.

Рита попыталась закутаться поплотнее в бесформенный кусок ткани. Что это – старое покрывало? чья-то шаль? Осталось здесь после кого-то, но больше ничего не было, а накрыться хоть чем-нибудь надо – температура, наверно, не выше, чем снаружи.

Но не помогало – это тряпьё почти не грело и ещё постоянно терялось, ускользало: слишком мало его было, чтоб укрыться. Краем сознания – полубред, полусон застил его – Рита чувствовала, что её трясёт крупной дрожью; наверняка даже видно со стороны. Она попробовала не дрожать. Не получилось: тело уже почти неподконтрольно.

Она натянула материю на голову, спряталась полностью, но холод был и там, в тесном мраке между покрывалом и деревянной доской, на которой Рита лежала, – тоже промёрзшими насквозь. Она подтянула руки к лицу, подышала на них. Даже тепло своего дыхания не ощущалось: не успевая достигнуть цели, оно исчезало в никуда.

Оставалось заснуть поскорее – во сне, наверно, уже бы ничего не чувствовалось. Но нет, и заснуть не получалось.

Обнял бы кто-нибудь, – подумалось невольно. Всё бы легче.

Нет, конечно, никто не придёт и не обнимет; никого здесь нет. Почти как наяву всплыл перед глазами Ринордийск, замелькали его вечерние фиолетовые улицы, замелькали очертания парка, люди, которые были ей знакомы, – иронично-галантный Редисов, оригинал Бобров, мальчишка Хассель, чей как бы случайный взгляд она порой на себе ловила, Зенкин… Не могло же всё это просто исчезнуть вмиг. Наверняка ей просто снится дурной сон про тряску, мелькающий свет и стук колёс: тревожные мысли всплыли на поверхность и выразились так по-дурацки. Конечно же, всё это скоро кончится, она проснётся в своей квартире, ну или в чьей-то ещё квартире, а вокруг, как и всегда, будет шуметь Ринордийск, будут мчаться машины и расхаживать люди, и она улыбнётся своему спутнику, а если нет – то своему отражению…

Той ночью она как раз оставалась у Зенкина. Почему-то после того послания из прошлого Рите хотелось видеть поблизости именно Зенкина – потому ли, что он был единственным свидетелем, или потому, что он знал её, когда она ещё не называла себя фройляйн Ритой, но неподдельно восхищался ею, она чувствовала. А может, включилась старая схема – ведь и тогда, после выпускного, она прибегла именно к Зенкину. («Эй. Не проводишь меня? Не хочу возвращаться одна». А на растерянное «Да… Ты где живёшь?» – «Где я… Может, лучше к тебе?»)

Он всегда так по-щенячьи радовался, когда она говорила, что останется…

– Ну же. Смелее, liebe Herr.

Но смелее он никогда не был, и порой это начинало подбешивать – особенно теперь, когда за окном творилось чёрт знает что, всеобщее дикарское помрачение, а от всей этой жизни, может, оставалось несколько дней.

Рита тихо засмеялась:

– Так боишься каждый раз. Как будто я сломаюсь, если сожмёшь сильнее.

– Но… вам же будет больно, фройляйн.

Она отвернулась, небрежно распрямила выпавшую прядь.

– А может, я хочу, чтоб было, – и добавила мрачно, как будто думая вслух. – Когда придут за мной, наверно же, не станут нежничать.

– Ну зачем ты это, – торопливо оборвал Зенкин.

– Что именно?

– Как-то не хочется думать о таком.

– Гуманист хренов, – Рита села, спустив ноги с кровати, и смотрела теперь в окно, в неприветливую синь по ту сторону. – А если меня расстреляют, даже на могилу ведь не придёшь. Побоишься.

– Рит, ну, не говори таких вещей! – взвизгнул он.

– Почему, Schatz⁴? Это же правда. Nur die Wahrheit⁵.

Зенкин придвинулся ближе к ней, прихватил за плечи.

– Никто за тобой не придёт, – заговорил он громким шёпотом – убеждённо, почти яростно. – Никто тебя не расстреляет. Ты никуда не пропадёшь отсюда.

– Это, конечно, так от тебя зависит, – она скептично улыбнулась. – Да и от меня тоже, будем честны.

– Рита, не надо больше об этом. Я тебя прошу.

– Ах, ты меня просишь, – протянула она, всё ещё не оборачиваясь. – Ну тогда проси тщательней – может, я замолчу. По крайней мере не буду говорить словами.

…Позже, когда она, отвернувшись, лежала на боку и делала вид, что спит, а на самом деле отстранённо смотрела в пространство – одиночество и опустошённость, как всегда, – Зенкин вдруг спросил:

– А что всё-таки было в том письме?

Она не отвечала довольно долго. Затем быстро кинула:

– Заткнись, – без малейшего намёка на немецкий акцент.

– Послушай, – Зенкин подобрался ближе. – Он, конечно, человек оттуда, но, если хочешь, я…

Она грустно улыбнулась:

– Где вы были в школе, liebe Herr? Где вы были хотя бы в старших классах?

Рита чувствовала, что он сидит совсем рядом и блуждает взглядом по ней, но продолжала смотреть в пространство. Его рука, едва касаясь, скользнула по её скуле и по шее.

– Прости меня, – тихо сказал Зенкин.

– Есть за что? – спросила Рита. И сама же ответила. – Не за что.

Он помолчал, затем прилёг, легко, почти невесомо обнял её.

– Можно, я просто полежу рядом с тобой?

– Можно.

…Паровозный гудок разорвал тишину и нарушил зыбкую рябь полусна. Поезд сильно тряхнуло несколько раз. Сметая последние остатки другого мира, ворвались стук колёс и тревожное безостановочное мелькание световых пятен. Вновь навалился холод, охватил со всех сторон с новой силой.

Она одна здесь – затеряна на безлюдных просторах, заброшена в темноту, из которой нет путей обратно. А там, где она блистала когда-то, никто о ней и не вспомнит: для всех этих людей её больше не существует. Никому это не нужно – помнить, что была такая, фройляйн Рита.

Что ж, ладно. До конца, так до конца. Всё равно она остаётся фройляйн Ритой – даже здесь, даже теперь.

И всё же, как холодно. Нельзя так долго ехать в таком холоде: что ни говори, человеческий организм для этого не предназначен, легко может повредиться.

Хотя… возможно, это и к лучшему.

«Может быть, теперь-то я простужусь всерьёз и умру», – подумала Рита.

Да, это, пожалуй, было бы идеально. Из вязкого тумана теперешнего существования выход для неё только один. И чем скорее, тем лучше.

Рита вытащила голову из-под тряпья, откинула его вовсе. Организм – дурачок, цепляется за жизнь, всё норовит свернуться, защититься от холода. Надо переубедить его, лечь свободно, расслабиться. И тогда скоро станет легче. Станет совсем легко.

Сквозь череду провалов и мимолётных вспышек сознания ей почудилось, что кто-то укрыл её чем-то мягким и тёплым, погладил по руке. Рита, щурясь, приоткрыла глаза и почти сразу узнала эту невысокую фигуру с белокурыми кудряшками на макушке.

– Адель? – удивилась она. Слабо, но всё ещё покровительственно улыбнулась фантому. – Ты же не на том свете, чтоб приходить за мной.

– Нет, – согласилась фигура. – Я просто так к тебе пришла. Я ведь твой друг.

– Правда? – Рита умиротворённо прикрыла глаза, протянула пришелице свою ладонь. – Тогда дай руку, друг. Gib mir deine Hand…

Евгений Зенкин будто бы случайно вышел к железнодорожной платформе, невдалеке от здания станции остановился. Похоже, ею не очень-то пользовались: бетонный навес был почти погребён в снежных сугробах и ни одной протоптанной тропинки. Зенкин подумал немного. Вокруг никого не видно. По нетронутому снегу он неловко приблизился к навесу, иногда проваливаясь, где поглубже.

Здесь нечего было искать, и незачем было приходить. Он и не помнил, как оказался тут, – машинально повернул в эту сторону, ноги сами понесли. С тех пор как прекратились встречи во Дворце Культуры и все разбрелись по своим углам, Зенкин редко где появлялся: это тормошило нехорошие ненужные воспоминания – о том, как было когда-то. Более менее часто он теперь виделся только с Редисовым: тот умел делать вид, что всё по-прежнему идёт по плану, какие бы известия не долетали до слуха. Обычно Зенкин заходил к нему домой, они обсуждали, как движется дело с эпиграммой, или просто делились новостями об общих знакомых. Иногда что-то выпивали, впрочем, немного и неохотно. В другие же дни, вот как сегодня, Зенкин неспешно прохаживался где-нибудь в одиночестве – лучше там, где поменьше людей, меньше будет и вопросов.

Здесь, на этой позабытой всеми станции, он впервые оказался в конце ноября, около двух месяцев назад. Тогда отсюда уходил на восток поезд с ссыльными. Зенкин ничего не знал точно – никто ничего не знал точно – и пришёл на станцию как будто просто так, ни на что в особенности не рассчитывая. Но вдруг, мало ли.

И в какой-то момент он действительно увидел Риту. Среди других людей в длинной очереди она входила в поезд. Уже стоя на подножке, фройляйн на мгновение остановилась и оглянулась назад – кинула последний взгляд на Ринордийск, который она покидала. Ярко багрянело её зимнее платье, голова, как всегда, гордо поднята, ветер треплет тонкие пряди, выбившиеся из тугого узла на затылке. Секунда – и она скрылась в недрах состава.

Зачем он приходит сюда опять и опять? Ждёт, когда поезд вернётся? Глупо. Как глупо.

С Редисовым они часто и много говорили о Луневе. О Рите – почти никогда. Вспоминать её было трудно.

«Надеюсь, с ней всё в порядке», – подумал Зенкин. Наивно так подумал, зная, что наивно и что там, где она теперь, в порядке не бывает. «Надеюсь, ей сейчас более или менее неплохо», – поправился он мысленно. Может, нашёлся кто-то, нашлось что-то, чтоб поддержать её. Сам он уже ничего не мог сделать.

Говорят, – вспомнилось ему, – что, если ничего не можешь сделать сам, можно попросить высшие силы, невидимые и неведомые. Лучше всего в Сокольском соборе, что к западу от столицы: там почему-то контакт теснее. Но у кого, у чего он мог бы этого просить? У снега, покрывшего землю? У ветра, летящего над просторами? У луны? Может, у огня – огонь должен ей покровительствовать… Зенкин не знал, он не разбирался в этом и оставил эту мысль.

В голове вдруг отчётливо всплыла картинка: залитая солнцем спальня – наутро после того, как Рита оставалась у него последний раз. Фройляйн сидит перед зеркалом, ещё не полностью одевшись, – в чулках и лёгкой комбинации – и укладывает волосы в пучок: неуловимые перемещения пальцев и шпилек, магический ритуал, в суть которого Зенкин никогда не мог проникнуть.

Заметив в отражении, что он смотрит, Рита одобряюще-снисходительно улыбнулась. Будто и не было прошлого вечера, письма, всех этих её разговоров и мрачных пророчеств: Зенкин видел прежнюю фройляйн – уверенную в себе, ироничную и жизнелюбивую. Либо к ней действительно вернулось хорошее настроение, либо она первоклассно играла.

– Тебе что-то снилось? – спросил Зенкин, улыбаясь в ответ.

– Ну снилось… Всякая чепуха, Schatz.

Он повременил отвечать. Закончив укладывать волосы, Рита поднялась с банкетки и сама уже продолжила:

– Такие, вроде вампиров. Знаешь, они чувствуют, когда у тебя мало сил, – она натянула платье, поправила его перед зеркалом. – Слетаются всей стаей, и никуда от них не деться.

Она сказала это спокойно.

– Главное, вовремя сбежать из страны сновидений, – пошутил Зенкин.

Рита оглянула своё отражение, чтоб убедиться, что всё в порядке. Равнодушно, будто её всё это не касалось, проговорила:

– Думаю, в итоге они и так на меня выйдут.

«Может, чей-то, может, мой или твой очерёд…»

Адель зажгла свечку, ещё раз окинула взглядом рукопись. Хватит, пожалуй, играть с судьбой в шашки. Каждый следующий ход может быть фатален.

«А что будет, если не сжечь?»

«Я бы не советовал тебе проверять», – внешне спокойно, но с твёрдым знанием дела ответил Редисов.

Наверно, к этому следовало прислушаться: им с Зенкиным лучше знать, в конце концов.

Адель разгладила свернувшийся листок. Переписанная луневская эпиграмма… У Адель она, конечно, тоже была; она была у всех, кто хоть как-то причислял себя к «своим» в этой компании, а не к случайным прохожим. Но теперь такое время, когда одна только принадлежность к компании ставит тебя под удар, что уж говорить про подобные «отягчающие обстоятельства».

«Может, чей-то, может, мой или твой очерёд…»

С Алексеем Луневым Адель так и не успела толком познакомиться. Знала, что прибыл в их общество такой поэт, знаменитость… Конечно, уважала его как признанный талант. С энтузиазмом восприняла его выпад против власти: в самом деле, мы не в прошлом веке, чтоб снова разводить тоталитарную систему и культ личности.

Разумеется, она помнила эпиграмму наизусть, её легко выучить. Однако хранящаяся у тебя копия рукописи – это всё же другое, особое. Она как будто делает тебя причастником, одним из тех, кто осмелился…

Но ведь и те, кто осмелился, теперь в спешке отступают.

«Может, чей-то, может, мой или твой очерёд…»

Если сделать вид, что не существуешь, что тебя никогда здесь не существовало, возможно, и там, наверху, тоже о тебе забудут. Не обязательно, но может сработать. Пожалуй, это вернее всего: обернуться невидимкой и тихо отойти, затаиться в своей норке. Тогда, может быть, получится переждать зиму. А потом, уже совсем скоро, наступит весна, и с ней, конечно, всё станет легче. Так всегда бывает. Они снова выберутся и посмотрят друг на друга с робкими улыбками – не все, правда, некоторые исчезнут к тому времени. Сейчас постоянно кто-нибудь исчезает. Но это уже будет неважно. Растает снег, и снова каблуки застучат по асфальту, наступит время лиловых букетов, шляп с широкими полями и лёгких белых подолов… Впрочем, этой весной чёрный будет более к месту. Он, наверно, всегда теперь будет более к месту.

«Может, чей-то, может, мой или твой очерёд…»

Нет, не мой, – сказала себе Адель. И подожгла бумагу.

Где-то свистела метель и гасила все свечи.

«Дай мне руку», – проговорила она тихо, не зная в точности, к кому обращается – к неясному расплывающемуся силуэту, последнему её помощнику на долгом пути. А может, уже и не проговорила вслух, только показалось.

Адель пробудилась в ночи с единственной мыслью – нет, единственным всепоглощающим чувством.

– Рита… – прошептала она. – Рита!

Она не помнила и не хотела помнить, что приснилось ей только что, но лишь знала, что всё это на самом деле и именно сейчас – может быть, совсем близко, в нескольких километрах от Ринордийска. Она вскочила с постели, зачем-то распахнула окно – холодный воздух и снежные клочья ворвались в комнату, снаружи бушевала метель. Адель с трудом затворила окно обратно, хлопнула выключателем, чтоб зажечь свет и отогнать нахлынувшую свору теней. Призраков в комнате больше не было, но это не спасло от смертельной жути. Адель метнулась в ванную, выкрутила краны, подставила лицо и руки тёплой воде.

…Когда Редисов и Зенкин уже уходили, она спросила:

– Куда вы теперь? Так поздно?

– К фройляйн, – ответил Зенкин, не поднимая взгляда.

– Но ведь… – Адель прервалась и не закончила.

– Поищем рукопись, у неё она тоже где-то была, – пояснил Редисов. – Если там, кончено, есть ещё что искать.

– Мы не закрыли дверь, когда уходили тогда, – Зенкин улыбнулся, но как-то странно. Редисов, бросив на него взгляд, коротко кивнул и обернулся к Адель.

– Хочешь, пойдём с нами?

Первым порывом было согласиться: горячо закивать, выпалить «Да!» и немедленно отправиться с ними, они всё ещё одна компания, всё ещё делят одни идеи и одни планы, что бы там ни учиняли власти предержащие. Но пойти туда… сейчас, два с лишним месяца спустя… нет.

– Не думаю, что буду там чем-то полезной, господа, – Адель нервно рассмеялась и, разведя руками, отступила назад.

Не хотелось видеть эту квартиру, где она была буквально за несколько дней до ареста Риты; не хотелось видеть такой – развороченной, опустевшей…

От тепла бегущей воды действительно стало полегче. Адель наконец подняла голову, встретилась взглядом со своим отражением – опухшее и испуганное лицо, волосы вымокли и растрепались – и успела ещё заметить высокий женский силуэт в глубине зеркала, белая фигура стояла вдалеке, сложив руки на груди. Затем, чуть заметно кивнув Адель, силуэт развернулся и медленно удалился.

– Прости меня, – Адель всхлипнула и опустилась на пол, прислонилась спиной к стене. – Прости, я не смогла.

Через полчаса, когда Адель вернулась в комнату, в её глазах больше не было никаких слёз. Она молча вошла, закрыла за собой дверь.

Вот и всё. Она не смогла бы объяснить, откуда ей это известно, но откуда-то знала точно: всё закончилось раз и навсегда.

«Отыграй реквием».

Зачем… Ведь теперь некому его услышать.

«Всё равно. Отыграй реквием».

Подумав, Адель уверенно кивнула, достала из угла гитару. И, тронув струны, вполголоса запела:

– Freund Hein, gib mir deine Hand…

июль 2015

2. Schuld und Suehne.

Aber ich, kann ich denn,

kann ich denn anders?

Hab‘ ich denn nicht dieses Verfluchte in mir –

das Feuer, die Stimme, die Qual?

Lacrimosa, «Schuld und Sühne»⁶

Шум за спиной набрал обороты, и поезд гигантской стрелой умчался вдаль, поднимая клубы снега.

Теперь вокруг осталось только нетронутое белое безмолвие. Оно растянулось до горизонта и не нарушалось ничем. И тихо. Даже ветер молчит. Один ориентир, правда, был: среди сугробов, воткнутый в случайное, необязательное место, стоял потрёпанный указатель. Надпись на табличке гласила: «Ниргенд, 2 км».

Два километра. Немного, но не очень ясно, в какую сторону эти два километра. К тому же не сказать, чтоб здесь было тепло.

«А ведь тебя предупреждали, – отозвался в голове знакомый чуть насмешливый голос. – В том числе и про то, что поезд не подходит к посёлку напрямик, до него ещё топать своим ходом».

Китти приняла это к сведению, но и только. Ввязаться – проснётся и второй голос, они, как всегда, начнут переругиваться, и будет совсем плохо. Странно… Она думала, что за пределами Ринордийска голоса поутихнут. Но, казалось, они даже набрали силу и звучали отчётливее, чем в столице: здесь ничто не заглушало их.

К тому же, к тому же….

Китти сделала несколько шагов – от таблички вглубь белизны – и остановилась. Эти бесконечные сугробы и тонкая полоска горизонта вдалеке, этот бескрайний простор…

«Мне кажется, я уже была здесь».

Конечно, нет: ни она, ни кто-то ещё конкретно в этом месте никогда не бывал, но, может быть, в другом, очень похожем…

«Холодно, никаких домов, и людей почти нет, только степь, степь…»

Это даже уже не голоса – странная, непонятно откуда взявшаяся память, которая иногда накатывала волнами, порой в самый неподходящий момент.

Она глубоко вдохнула морозный воздух. Голова закружилась, и Китти опустилась в снег.

Китти сидела на кушетке и, чуть наклонив голову, посматривала по сторонам. Странный этот главврач расположился поодаль, то листал какие-то свои бумаги, то быстро бросал взгляд на неё и опять возвращался к бумагам.

– Значит, Китти Эрлина, – то ли спросил, то ли констатировал он.

(Прекрасно же знает, что она Китти Эрлина, что ей четырнадцать лет, что она недавно вернулась в Ринордийск и тому подобное. Равно как и то, что держать её в клинике нет оснований. Просто попросил её папочка, закадычный друг: мол, девчонка совсем умом тронулась, сами, боюсь, не справимся).

– Да.

Он помолчал – похоже, обдумывая, как бы лучше изобразить видимость работы, что, наверно, не так легко, когда работа не требуется. Наконец спросил:

– Как дела в школе?

Китти подняла взгляд и деланно полюбопытствовала:

– А почему вы начинаете с этого вопроса? У вас ведь есть моё досье. Вы и так знаете, что всё плохо.

Он как будто смутился (хотя скорее показалось):

– Да, но… мне думалось, ты захочешь сама что-то рассказать. – Китти молчала и продолжала смотреть вопросительно. – Не ладишь с одноклассниками?

– С ними в том числе.

– Ну что ж, в твоём возрасте это случается, не у всех выходит сразу наладить контакт…

– Это из-за фамилии, – отрезала Китти. – В любом случае, не думаю, что по этой причине надо держать меня здесь.

– Но ты устроила пожар…

– Я хотела сжечь только архив. Не думала, что загорится и сама комната.

– И, говорят, сопротивлялась, когда тебя наконец нашли.

– Потому что мне хотели вколоть какую-то дрянь, естественно, я сопротивлялась. А вы бы не сопротивлялись?

(Говорила она всё ровно, быстро и монотонно. Так и требуется говорить с большинством людей, выходит меньше проблем).

Он мягко улыбнулся – с усилием, опять прикидывает, как лучше сделать вид.

– Зависело бы от того, для чего предназначена эта, как ты выражаешься, «дрянь». О тебе беспокоились и хотели помочь. Поэтому же ты здесь.

– Я здесь потому, что мой отец попросил вас. Можно сказать, по блату – хотя получается весьма странный блат. Вы же знаете, что это никому не нужно. И мне в первую очередь.

– Я понял, – он кивнул. – Ты имеешь в виду, что ты в полном порядке и нам лучше всего будет отпустить тебя отсюда.

– Да, я имею в виду это.

– Но, видишь ли… Кто поручится, что всё будет в порядке и впредь? Твои родители жаловались, что ты делаешь странные вещи или уходишь в себя. Теперь поджог, побег… Что дальше?

– Скажите моему отцу, чтоб он разрешил мне сменить фамилию, – она со всей серьёзностью посмотрела в глаза главврачу. – Тогда ничего подобного больше не будет. Я не доставлю никаких проблем.

– Не думаю, что все проблемы из-за фамилии… – пробормотал он. – В любом случае, ты же можешь попросить его сама.

– Я пыталась. Он не будет меня слушать. А если с ним поговорите вы, вас, может, и послушает.

– Хочешь сказать, отец тебя не любит и не понимает?

– Нет, я только сказала, что он не будет меня слушать.

– Хорошо, я… – он замялся, будто речь шла о чём-то для него неприятном. – Я поговорю с твоим отцом.

– Тогда когда меня выпустят?

– Думаю, через несколько дней. Мы просто хотим убедиться, что всё и вправду нормально. Может быть, – он бегло окинул взглядом палату, – у тебя какие-то пожелания? Что-то сильно не устраивает здесь?

Китти подумала.

– У меня при себе была шпилька, – проговорила она наконец, медленнее, чем обычно. – Её, наверно, забрали. Я могу получить её обратно?

– Видишь ли… Здесь не разрешается держать колюще-режущие предметы.

Она снова подняла на него деланно любопытствующий взгляд:

– Вы действительно думаете, что ею можно убить себя? Или кого-то другого?

– Это правила клиники.

– Хорошо, – она отвела взгляд. – Но когда я выпишусь, мне её вернут?

– Разумеется, Китти.

Вернувшись в реальность, Китти обнаружила, что под коленями и ладонями уже неприятно холодит.

«Вставай, простудишься».

Она быстро поднялась, стряхнула снег с пальто.

«Интересно, сколько я здесь просидела».

Судя по количеству снежных хлопьев, усыпавших чёрную ткань, довольно долго.

«Нужно срочно найти какое-нибудь жильё. Иначе можно уже ничего и не искать».

Китти огляделась. В одной из сторон, вдалеке виднелось нечто похожее на маленькие домики. Наверно, это и есть селение номер четырнадцать, оно же Ниргендс-Орт.

Не теряя больше времени, Китти направилась туда.

Не так уж далеко ушли они от бараков, чтоб теперь не дотащить её. Рита и всегда была худющей, а после двух с лишним месяцев ссылки её легко удавалось удерживать одной рукой.

Она была в забытьи, несла какую-то чушь. Иногда порывалась куда-то, но это не мешало. Только один раз Эрлин остановился: ему показалось, когда она в очередной раз мотнула головой, что что-то маленькое и блестящее упало в снег. Он поискал взглядом: да, точно.

Перехватив Риту поудобнее, он наклонился и поднял эту вещь. Шпилька. Эрлин усмехнулся: истинная женщина, платье уже не пойми какого цвета, а волосы по-прежнему закалывает.

Он опустил шпильку в карман пальто. Снова перехватил Риту, и они продолжили шествие.

В первом домике, до которого дошла Китти, дверь ей открыла маленькая девочка, лет семи самое большее. Открыла и тут же подалась назад – но не с испугом, а скорее просто с недоверием. Большие её голубые глаза внимательно изучали Китти и не мигали.

– Привет, – Китти изобразила привычную милую улыбку, но девочка не улыбнулась в ответ (наверно, дети и вправду лучше улавливают фальшь). – А мама и папа дома?

– У меня их нет, – буднично сообщила девочка. – У меня никогда не было ни мамы, ни папы.

– Да, это бывает, – серьёзно заметила Китти. – А кто-нибудь из взрослых есть?

– Они там, – девочка неопределённо махнула в сторону двери.

«Там» – это, видимо, работают на воздухе: рыбачат или что-то ещё… Идти и искать кого-то сейчас? Среди домиков Китти при первом беглом взгляде не заметила ни человека, когда подходила.

– Можно, я подожду здесь, пока кто-нибудь придёт? – попросила она максимально приветливо. – На улице холодно.

Но девочка внимательно смотрела – не прямо на Китти, а на что-то у неё за плечом.

– Кто это с тобой?

Китти чуть обернулась, но там, конечно, никого не было.

– Он твой родственник? – настаивала девочка. – Вы похожи.

– Просто призрак, – Китти снова мило улыбнулась. – Он не будет мешать. Можно, я войду?

Вместо ответа девочка недовольно надула губы и отошла вглубь жилища, к большой глиняной печке с открытым чёрным зевом. Китти, воспользовавшись этим, вошла внутрь. Теперь можно присесть на лавку, снять перчатки и помассировать озябшие пальцы. Было приятно тепло.

Девочка больше не проявляла интереса к гостье, но и не прогоняла её. Она была чем-то симпатична Китти, кого-то напоминала – она только никак не могла понять кого. Пожалуй, ассоциации всплывали скорее со школьным временем, что странно: из своих школьных лет Китти едва ли могла вспомнить что-нибудь симпатичное.

Она откинулась, прислонившись к стенке, в голове сами по себе, от нечего делать замелькали какие-то старые образы, обрывки фраз, запах гравия, травы, речки… Китти невольно дёрнула левым плечом.

«Сибилла», – сказала она почти вслух.

Ну конечно же. Девочка чем-то напоминала Сибиллу – единственного человека, память о котором Китти, может, и сохранила бы, если бы имела возможность выбирать. Хотя тоже странно – чем бы она могла быть похожа… Вели они себя абсолютно по-разному. Но было что-то общее: обе словно оказались тут невзначай, некстати, неся за собой ворох других времён и миров, что вечно сопровождал их.

Здесь, у лесной речки, под прикрытием густых ивовых зарослей можно было отдышаться и немного прийти в себя, пока нет лишних свидетелей. Истрицк – городок маленький, отойди чуть от главных улиц, вот тебе и нетронутая природа. Не то чтоб Китти очень любила природу, но шум бегущей воды успокаивал. Тем более едва ли кто знает про это место, а значит, вряд ли придут искать её сюда.

Да, всё нормально. Просто ещё один дурацкий эпизод, ничего более.

Невдалеке послышался шорох: кто-то спускался через заросли. Китти резко обернулась, приготовившись бежать или дать отпор – смотря по обстоятельствам. Но это была всего лишь Сибилла.

Китти расслабленно выдохнула и приняла обычный бесстрастно-невозмутимый вид с чуть намеченной полуулыбкой. Сибилла была безопасна: неловкая, нескладная, постоянно в длинной юбке, с двумя русыми, всегда чуть растрёпанными косами. Она сама была предметом насмешек и всевозможных подколов. (Правда, с ней, в отличие от Китти, ограничивались только насмешками).

– Ты меня и здесь нашла? – поинтересовалась Китти беззлобно.

– А я почему-то чувствую, куда ты уходишь, – будто бы оправдываясь, заговорила Сибилла. Смотрела она, как всегда, куда-то мимо, в пространство и потому то и дело спотыкалась, пока подбиралась к бревну Китти.

– Или, может, ты хотела побыть одна? – словно что-то вспомнив, встревожилась Сибилла. – Я тогда уйду, я просто не подумала…

– Да нет, всё нормально. Я от них сбежала, ты можешь остаться.

Сибилла робко улыбнулась и только сейчас впрямую посмотрела на Китти. Сочувственно спросила:

– Больно?

Китти быстро натянула на плечо приспущенный рукав кофточки и соврала:

– Уже почти прошло.

Сибилла почему-то виновато опустила взгляд.

– Им просто надо ненавидеть кого-то, – тихо и не очень внятно проговорила она. – Людям всегда нужно, чтоб был кто-то, кого они смогут ненавидеть.

– Но почему обязательно меня? – рассудительно начала Китти. – Я лично никому ничего плохого не сделала. Если и отставить в сторону всю эту новую мораль – «мы не в ответе за своих отцов» и всё прочее… Он ведь не был даже моим прямым предком. Я, – Китти задумалась на мгновение, – я правнучка его младшего брата. Правнучатая племянница то есть – вот и всё родство. Но фамилия, конечно, осталась той же.

– Это ведь только повод, – Сибилла опустилась рядом на корточки и снова робко, чуть задумчиво улыбнулась. – Меня тоже ненавидят… Но наш род всегда ненавидели. Считали колдунами, говорили, что мы несём бедствия… А мы только предсказывали их. Но это нормально, это плата за дар пророчества. Знаешь, у нас ведь даже настоящих имён нет, – она заглянула Китти в глаза. – Сибилла – это не имя. Это, скорее, должность… Передаётся от матери к дочери, вместе с даром, и так много веков подряд.

Она забавляла Китти, эта новоявленная колдунья, на полном серьёзе несущая всякий бред. Впрочем, забавляла по-приятному: не хотелось устраивать ей гадостей или зло подшучивать, скорее сделать какой-нибудь маленький подарок.

– А ведь ты можешь сменить фамилию! – вдруг заговорила Сибилла быстро и взволнованно. – Это ведь можно, так делают…

– Папа никогда не разрешит, – Китти чуть нахмурилась. – Для него это почему-то сверхважно, а все мои слова он считает блажью, говорит, что у него никогда из-за этого проблем не возникало. Не понимает, что в его молодости было несколько другое время… К тому же к нему бы никто не полез: его все боялись.

– Это плохо… – расстроенно проговорила Сибилла. – Но ведь, когда тебе будет шестнадцать и ты получишь паспорт… наверно, его разрешение уже не понадобится. Хотя до шестнадцати нам, конечно, ещё долго, – она печально задумалась о чём-то, потом вдруг просияла. – Но нас, по крайней мере, двое, это уже легче.

Их двое… «Городская дурочка» и «потомственная ссо-шница» – отличная компания, да. Чтоб не засмеяться в голос, Китти резко встала и сделала несколько шагов вверх по склону берега.

– Знаешь, – она не стала оборачиваться. – Если когда-нибудь у меня будет возможность спалить эту чёртову школу, со всеми, кто в ней находится… Тебе я ничего не сделаю, – она мило улыбнулась Сибилле. – Обещаю.

Сибилла, по-прежнему сидевшая на корточках около бревна, ответила сдержанной улыбкой.

– Благодарю, конечно… Но у тебя не будет такой возможности. Ты скоро будешь в столице.

Китти сначала не поняла, но тут же вспомнила, с кем имеет дело.

– Предсказываешь мне? – с толикой иронии спросила она. Сибилла серьёзно кивнула.

– И в какой же столице? В Ринордийске?

– Да-да, в Ринордийске, – Сибилла горячо закивала и снова виновато улыбнулась. – Я просто совсем забыла, что бывают и другие столицы…

Китти застыла и настороженно уставилась на неё. Понизив голос, проговорила:

– Откуда ты знаешь, что я из Ринордийска?

Домик, как оказалось, принадлежал поселковому старосте – невысокому и крепкому чернобородому мужичку. Увидев незнакомого человека, он не удивился и даже как будто чему-то обрадовался. Девочка (староста назвал её странным «заграничным» именем Лаванда) не стала оставаться, кинула последний подозрительный взгляд на Китти и вышла.

Китти бегло объяснила, что она студентка и направлена сюда на практику. Оказалось, такие гости – нормальное явление в посёлке (Ниргенд не первый год указан в списке направлений).

– Давно здесь не было городских, – весело заметил староста. – Всё больше засылали, кто сам из посёлка или деревни, им полегче. Здоровые бугаи такие приезжали… Небось из Ринордийска? – кивнул он Китти.

– Из Ринордийска. А как вы поняли?

– Вас, столичных, сразу видно, – охотно пояснил староста. – Вы какие-то как не отсюда. Ходите сами по себе, ничего вокруг себя не видите и удивляетесь, что всё не так, как вам там думается. Даже когда подлаживаетесь, становитесь, как остальные, – всё равно видно.

– А ты из Ринордийска? Я не знала… – удивилась Сибилла и снова начала за что-то оправдываться. – Я просто увидела тебя там, когда ты будешь взрослой… Так, значит, ты вернёшься домой? – искренне обрадовалась она. – Это же хорошо!

– Да, наверно, – задумчиво кивнула Китти. – Я, правда, не помню, как там. Когда мы уехали, мне было лет пять, не больше.

– А почему вы уехали?

– Не знаю… Я никогда не спрашивала.

Она помолчала немного. Затем поинтересовалась:

– А скоро я там буду?

– Скоро, – с готовностью согласилась Сибилла.

– Когда? Через год? Два? Десять?

Сибилла сосредоточенно нахмурилась, прочертила пальцем круг в воздухе, попыталась что-то на нём отсчитать, сбилась, попыталась ещё раз. Снова сбилась и потрясла головой.

– У меня очень плохо с цифрами…

Китти улыбнулась:

– Да, я в курсе.

(У Сибиллы, сколько бы стараний она ни прилагала, никогда не шла математика и вообще всё, что требовало точных вычислений).

– Это тоже плата, – медленно проговаривая слова, объяснила она. – Но это не у всех из нас… Только у меня. Зато я могу делать другие вещи.

– Например? – поинтересовалась Китти.

– Например, разговаривать с муравьями, – Сибилла наклонила голову, с улыбкой всмотрелась в насекомышей, что ползали в траве вокруг бревна.

– Зачем же разговаривать с муравьями?

– Можно узнать у них что-нибудь… Например, почему они не хотят заползать на это бревно.

И впрямь, какое забавное существо. Забавное и нелепое. И верить его предсказаниям было бы… странно.

Но всё же Китти спросила:

– А ещё что-нибудь видишь, про меня?

– Вижу, – серьёзно подтвердила Сибилла.

– Расскажи?

Она помялась:

– Я не всё имею право рассказывать.

– Что имеешь.

Сибилла помолчала, потом, глядя Китти в глаза, прошептала:

– Я вижу тебя возле великой правительницы. Ты стоишь ближе всех к ней, слушаешь её указания и улыбаешься.

– И кто же она? – Китти подумала о несменяемом президенте Эдуарде Чексине, и ей показалась фантастичной сама мысль о какой-то «правительнице».

– Этого я тебе сказать не могу.

– Понятно, – несколько разочарованно протянула она.

– Ещё, – медленно продолжила Сибилла, по-видимому, параллельно обдумывая слова, – тебя везде будет сопровождать огонь.

– Огонь?

– Вокруг тебя постоянно будет что-то гореть, воспламеняться. Поджоги, возгорания, пожары… Где ты – там будут и они.

Китти скептически улыбнулась:

– Надо думать, один из них и станет летальным?

– Нет, – Сибилла мотнула головой. И уточнила. – Не для тебя. Ты умрёшь легко. Но очень глупо.

– Легко, но глупо… – повторила Китти. – Ну что ж, насколько представляю, это далеко не худший вариант.

Сибилла как-то печально посмотрела на неё, но ничего не ответила.

Пора бы было уже распрощаться и идти домой. Но один вопрос не давал Китти покоя, пусть даже все эти предсказания – псевдомистический девчачий бред.

– А с тобой мы когда-нибудь ещё увидимся? – она повернулась к Сибилле. Та покачала головой:

– Этого я не знаю.

– Тоже не имеешь права?

– Нет, правда, не знаю. Всё, что затрагивает нас самих, мы не видим, – она задумалась и очень тихо добавила. – И это тоже плата.

– Ну, если всё же увидимся, – заметила Китти деланно весело, – тогда посмотрим, сбылось или нет.

Верховный был в хорошем настроении, а значит, можно было что-то выгадать для себя. Главное, улавливать волну: говорить то, что Он хочет услышать и когда хочет это услышать, а также не подавать повода в чём-либо себя упрекнуть. Если всё идеально, то иногда позволены и маленькие вольности: всё-таки не просто рядовой ссо-шник – доверенное лицо Правителя.

– Да, а что те, митингующие? – последнее слово Верховный произнёс со снисходительной улыбкой. – Вроде бы ты этим занимаешься?

(Прекрасно же знает, что он этим занимается, но, как обычно, делает вид, будто не контролирует всё и вся).

– К сожалению, на данный момент не все участники вычислены, но это дело времени. Думаю, в течение одной, максимум двух недель всё будет закончено.

– А зачинщик?

– Зачинщик отказался нам помогать. Я счёл лучшим вариантом выслать его из Ринордийска.

Верховный задумчиво покивал:

– Да, это правильно… Как думаешь, – Он вопросительно посмотрел на Эрлина, будто и правда сомневался, – больше похоже на спонтанное действо или за этим стоит нечто продуманное? Скажем, какой-то план?

– Последнее исключено почти полностью, – Эрлин сдержанно улыбнулся, как специалист своего дела, знающий, что говорит, и знающий, кому говорит. – Насколько мне известен организатор акции, этот человек всегда производит много шума, но в действиях абсолютно неэффективен. Выстроить же продуманный план он неспособен в принципе.

– Она, – спокойно, но со значением поправил Верховный.

– Именно так. Она, – Эрлин с готовностью кивнул.

– И откуда же она тебе, гм… известна?

– Мы учились в одном классе. И, насколько я заметил, она не сильно изменилась с того времени.

– Так ты, выходит, отлично её знаешь! – радостно воскликнул Верховный.

(Значит, сегодня уловил волну правильно. Иногда такие признания влекли за собой не самые приятные последствия, но не на этот раз).

– Можно сказать, что да, – Эрлин снова сдержанно улыбнулся.

– Тогда дарю, – Верховный повёл рукой, будто отпускал что-то с внезапной щедростью.

(Неужели понял? Или знал всё с самого начала?)

– Могу даже командировку предоставить, – охотно продолжил Он. – Месяца, скажем, на два. Проследишь за ней, чтоб всё как надо… Ну, ты знаешь.

Эрлин почтительно склонил голову:

– Благодарю, господин Правитель.

«Я вижу тебя возле великой правительницы»…

Эти слова почему-то раз за разом всплывали в голове, пока Китти исхаживала покрытые снегом окрестности или, вечерами, сидела в домике старосты при свете свечи. Жаль, не додумалась спросить Сибиллу, в каком именно качестве она видит её возле правительницы. «Ты стоишь ближе всех к ней, слушаешь её указания и улыбаешься». Прочила ей место в ближайшем окружении? Это было бы слишком невероятным стечением обстоятельств.

Впрочем, она не особо доверяла словам Сибиллы. Не сказать чтоб они спешили точно претворяться в реальность. С Ринордийском могло быть просто совпадение: многие тогда уезжали из Истрицка, город приходил в упадок, некоторые переправлялись и в столицу. А пожар с той поры был только один и маленький, она сама же его и устроила. Принимать же на свой счёт «революционные» пожары в столице и, минувшим летом, по лесам средней полосы – не слишком ли большая натяжка? Разве что правительница и впрямь появилась – Софи Нонине. Но где она и где Китти.

А уж в «лёгкую, но глупую» смерть она попросту не верила. Умереть легко, но глупо позволительно было только «дедушке Кире», как его называли папины родственники, жившие под столицей. «Дедушка Кира» тихо и мирно скончался в возрасте шестидесяти семи лет – задолго до рождения Китти – в своём жилище за океаном, в окружении многочисленных поклонниц и неизменной бутылки Nolle. Но архив, оставленный в спешке перед выездом за границу «по срочным делам Правителя», так и хранился в старом доме под Ринордийском.

Родственники встретили радушно, даже нарочито умилённо – особенно по отношению к Китти. Впрочем, за всем этим ненавязчиво, но вполне определённо проглядывала неискренность, вынужденность: родная дочка своего, как-никак. Хозяйка снова и снова пичкала Китти разными – как она сама считала – вкусняшками; всё это с видом аристократа, жалующего со своего плеча нищему оборванцу.

– А как похожа на дедушку Киру, просто одно лицо! – довольно повторяла она.

Китти улыбалась в ответ. Она уже научилась изображать невозмутимость и вежливо улыбаться, даже когда хотелось придушить собеседника на месте или сделать ещё что похуже.

(Китти знала, что – судя по фотографиям – и вправду сильно смахивает на Кирилла Эрлина, и не сказать, чтоб это обстоятельство ей нравилось).

Старый дом несколько тяготил, хотя, наверно, не столько сам по себе, сколько из-за жильцов. Малолетний родственник – видимо, брат Китти в каком-то колене – чего-то настойчиво от неё требовал, она так и не поняла, чего именно и как от него избавиться. Тот злился, что она не понимает, но объяснить словами не мог или не желал. Так или иначе, хозяйка приходила в умилённый восторг: в её глазах это была настоящая семейная идиллия. Хозяин же в основном общался с отцом Китти. Разговор их сквозил странными двусмысленностями и едкими шуточками. Их смысл не доходил до Китти полностью, но было в них что-то гадкое, неприятное, как у некоторых одноклассников в истрицкой школе. Она не любила, когда папа начинал так говорить дома, с мамой – иногда он начинал, и отношения между ними троими от этого только обострялись.

Хорошо то, что здесь не придётся селиться надолго, лишь на несколько дней. Папа просто хотел встретиться с родственниками – давно не виделись, – а Китти прихватил с собой из каких-то своих непонятных соображений. Мама же осталась в Ринордийске и осваивала там их старую квартиру – ту самую, где прошли первые годы Китти и которую она смутно вспомнила по приезде: эти стены и эти углы всплывали старыми полустёртыми образами, но на деле выглядели совсем по-другому.

Здесь, конечно, ничего подобного не наблюдалось – дом был чужд ей, Китти никогда его не видела, а следовательно, и не могла помнить. (Было, правда, обратное чувство: будто дом помнит её. Будто он ждал её и наконец дождался).

Лучше уж, пожалуй, сад позади постройки. Открытое пространство, не создающее преград, – оно всегда давало возможность уйти в случае опасности. Да и воздух там был свежий, летне-вечерний (уже начинало темнеть), без привкуса прежних эпох. Даже сумерки были кстати – они не скрывали в себе чудовищ, наоборот, помогали скрыться самой до поры до времени.

Китти так и сделала: ровно после того, как вызнала, где лежит ключ от архива.

Вход в архив ей показала хозяйка – с неизменной гордостью в голосе она показала Китти все комнаты в доме, – но в эту они не заходили: тёмная тяжёлая дверь была закрыта.

– Дедушка Кира вообще-то в столице обитал, – щебетала хозяйка. – Не отходил от Верховного и жил даже поблизости… А за пару месяцев до того, как уехать, внезапно перевёз все бумаги к брату, правда, сам, говорят, всё равно здесь почти не появлялся. Так всё и хранится до сих пор… – и смеялась. – Мы туда не заходим.

Китти запомнила, ничего не сказав об этом, и теперь устроилась с книжкой в садовой беседке, увитой плющом. Цепкие побеги тянулись от одного железного прута к другому и сплетались в решётку – совсем как на печати государственных органов в «чёрное время». Но здесь было спокойно: никто не окликал, не искал, а если б и искал – не заметил бы так просто.

Эта книжка – воспоминания известных людей эпохи демократического тоталитаризма – сопровождала Китти всё время сборов в Истрицке, дороги и обустройства на новом месте. С ней было как-то легче: какое значение имеют все обыкновенные трудности переезда по сравнению с тем, что происходило тогда.

Ну вот, опять… Китти накрыла разворот ладонью, чтоб страницы не перевернулись от случайного ветерка, и задумчиво вгляделась в синюю мглу над садом. В который раз в книге промелькнуло всё то же имя – имя человека, о котором Китти не знала почти ничего, но чей смутный образ её притягивал. Она пыталась узнать больше, но, кроме отдельных упоминаний или – иногда, вдруг – ярких, но единичных эпизодов, ничего не находила. Женщина. Или, судя по возрасту, скорее, девушка. Даже полного имени Китти нигде не встретила, сколько ни искала. Да и фотографий почти не сохранилось… Говорят, она не любила фотографироваться.

– Китти? – прервал её мысли папин голос. Ясно: увидел, что её нет. Но где она, кажется, ещё не догадался. Китти прислушалась, но обнаруживать себя не торопилась.

Шаги приблизились, замолкли за спиной, по ту сторону плюща.

– Китти? Ты здесь?

– Да, папа, я здесь, – кинула она повышенным, но будничным тоном, словно только сейчас услышала, что её зовут.

– Возвращайся в дом, уже поздно.

– Я вернусь чуть попозже.

– Китти, дом запирается. Останешься на улице.

– А может, лучше останусь? Здесь не холодно…

– Китти, – он появился у входа в беседку и там остановился. – Не болтай ерунды. Пошли в дом.

Китти вскинула глаза. У отца в эту минуту были хорошо ей знакомые голос и взгляд, означающие, что за ним последнее слово и возражений он не потерпит. Невысказанное «Я тебе, конечно, ничего сейчас не сделаю, но ты же знаешь, что вообще-то могу».

Она встала.

– Хорошо.

Архив в левом крыле, на первом этаже – она в точности запомнила, где именно.

Вечером можно было сидеть за столом, вглядываясь в красноватый огонёк свечи, и думать о своём. Староста обычно бывал занят допоздна, а чаще всего не появлялся и к ночи. Китти сделала вывод, что он, наверно, потеснил на время кого-то из соседей. Тут, похоже, к этому относились проще – особенно учитывая, что все домики внутри и снаружи были почти одинаковыми.

В неверном свете поблёскивала на ладони старая потемневшая шпилька с изящным камушком на изгибе. Когда не было звёзд на небе, когда не было самого неба, этот камушек был за звезду – ту самую, главную, путеводную. Если думать о ней, о негаснущем огне под шквальным ветром, о красных цветах на снегу, – это придаёт сил.

Китти до сих пор мало что знала о владелице шпильки, хоть и побольше, чем в четырнадцать лет. Но это казалось неважным. Не зная, она в то же время знала, будто этот дух незримо сопровождал её, поддерживая в тяжёлые времена. Будто, если в ответственный момент не хватит сил, он не позволит упасть, мягко прихватит за плечи, скажет «Давай, всё получится, ещё один шаг».

Или не скажет. Скажет другой и другое.

Вглядываясь в дрожащее пламя, Китти уже в который раз почувствовала, что кто-то стоит у неё за спиной – там, где в полумраке сгустились тени. Китти не стала оглядываться. Она знала, кто это, и знала, что так просто он не уйдёт. Будет по-прежнему стоять, снисходительно усмехаясь в ответ на каждый высокий порыв.

В конце концов, у неё ведь было два покровителя.

В углу послышался шум, слишком громкий и явственный для тени. Успев подавить вздрагивание, Китти быстро повернулась на звук.

Та девочка, Лаванда, каким-то образом пробралась в помещение и теперь молча смотрела на Китти исподлобья.

– Привет, – ничем не выказав испуга, Китти привычно изобразила улыбку.

Девочка только насупилась, но ничего не ответила и, казалось, не собиралась отвечать.

– Чего-то хочешь?

– Что это у тебя? – Лаванда кивнула на сомкнутые пальцы Китти.

– Это? – она раскрыла ладонь. – Шпилька. Хочешь посмотреть? Она красивая.

Девочка отступила на шаг и насупилась ещё больше.

– От тебя ничего не хочу. Ты обманщица.

– Да? – Китти удивлённо подняла брови. – Почему?

– Ты притворяешься, что ты – это не ты. Ты всегда притворяешься.

– Ах, вот что, – она принуждённо рассмеялась. – Ну, иногда приходится.

Сверкнув ярко-голубыми глазами, – так смотрят на несомненного классового врага – девочка шумно пересекла жилище и вышла. Холодный ветер с улицы на мгновение ворвался внутрь, колыхнул пламя свечи, но оно не погасло и скоро выпрямилось, успокоилось.

В таком же полумраке, в собственном кабинете сидел, наверно, и Кирилл Эрлин: большое удобное кресло, широкий стол, на столе – бумаги, разложенные в идеальном порядке, бутылка Nolle неподалёку, на ладони, раскрытой в том же жесте, – потемневшая, слегка погнутая шпилька, на лице – такая же ничего не значащая полуулыбка. Впрочем, нет, в отсутствие свидетелей и если дела складывались удачно (а они складывались удачно), он мог и искренне улыбаться – улыбка довольства собой и своей жизнью, улыбка человека, эффектно завершившего крайне важную авантюру.

Китти отогнала очередное непрошенное воспоминание. Пожалуй, пора уже ложиться спать: меньше будет глупых мыслей.

«Но сколько бы я ни пыталась свернуть на чужой путь, меня вновь возвращало на свою колею».

День за днём она бродила в снежных заносах, уходя так, чтоб деревенька лишь мелькала вдали чёрной грядой и уже не попадались люди. Проходила неделя, вторая…

Она помнила, зачем находилась здесь формально, но к плану репортажа не приступала. Это недолго, успеет и за несколько дней. Побольше красиво сложенных пёстрых слов, рисующих сплетения узора в нужной тональности, а смысл… Смысл углядит тот, кому он понадобится, – и какой понадобится. Слова сами по себе – ничто. Это только такие, как Феликс, считают, что слова что-то значат, – будто всё его тявканье в адрес Нонине не пустое сотрясание воздуха, а если «собраться всем вместе и объявить своё «нет»», то это вообще всё изменит.

Феликс – позёр и истерик. Считает себя адептом Лунева, лавры прежних поколений не дают покоя. А то, что Лунев никогда никого не призывал к борьбе, только один раз написал стихотворение по наитию и тысячу раз потом пожалел, – этого всего он, видимо, не знает. Выискался специалист по «чёрному времени».

Китти ему этого, разумеется, не говорила. Будет снова выбешивать своей театральщиной – тогда скажет. А может, и не скажет.

Алые пятна заката окрашивали снег, и воздух был красноват и сумеречен. Здесь, на зимней равнине, в призрачном гаснущем свете голоса оживали и подступали с новой силой. Китти привычно слушала их – по кругу, по кругу, – и ей казалось, будто она может, будто должна что-то сделать, чтоб разбить наконец этот круг. Будто за этим она в действительности здесь, а не из-за какого-то дурацкого репортажа.

И тогда, если только повернуть в правильную сторону и выйти на ту дорогу, которая всегда ждала её, – она просто сбилась с пути, все они сбились – тогда станут неважными все призраки прошлого, рассеются, торопливо разлетятся испуганными тенями и другой, лучший мир встанет перед глазами: мир, где всё так, как и должно было быть на самом деле.

Ей это виделось иногда, на минуту, а потом снова меркло, говорило с усмешкой, что так быть не может, – и она знает, что не может.

Что даже если бы могло – то уж, конечно, не её стараниями.

И, кроме того, неужели ты думаешь, глупая девочка Китти Башева (Китти Эрлина – если быть точнее), неужели ты думаешь, что этот мир откроется для тебя? Там будут другие люди.

Твой дом – сумерки. Твой цвет – чёрный. Твоё пламя… у тебя нет пламени.

Она ушла в гостиную, с головой накрылась пледом и только теперь позволила себе тихо всхлипывать. Не от боли даже – было бы смехотворно при сравнении со всеми теми людьми, – а от обиды, от чувства глубокой и непоправимой несправедливости. Весь мир был против неё: выживал её, выталкивал из себя, никогда не давал проходу туда, куда ей хотелось. Казалось бы, такая малость сейчас нужна… Либо тот главврач соврал ей и ничего отцу не сказал, либо отец сам не стал его слушать. Железно уверен в своей правоте, а ей – ей надо просто выбить дурь из башки. Упёрся и не сдвинется со своего места.

«Делай что угодно, я всё равно сменю фамилию!»

Вряд ли он принял её слова всерьёз, но – видно, не ожидая такого же железного натиска в ответ – оставил её и на время отступил.

Ладно бы один-два человека, пусть бы и много, много больше, но все вокруг, все ненавидят её, презирают, само мироздание объявило ей войну.

Что ж, пусть добивает её и рушится само. Да, пусть всё вокруг погибнет и исчезнет, такой ужасный мир никогда не должен был существовать…

Послышались тихие шаги: кто-то подошёл к дивану, на котором она лежала, и остановился.

– Китти? – она настороженно вслушалась, приподняв голову. – Китти, это мама.

Она немного подумала, затем наскоро вытерла слёзы. Надеясь, что в целом у неё сейчас нормальный вид, вынырнула из-под пледа.

Мама сидела на корточках возле дивана – маленькая, по-беличьи юркая. Тёмные и быстрые глаза глядели на Китти с некоторой тревогой.

– Всё нормально, – негромко сказала она, погладив Китти по щеке. – Мама всегда с тобой.

– Я знаю, – соврала она.

Мама вновь смотрела с тревогой, но несильной, контролируемой. Будто она нашла какое-то решение и теперь сверяла все мелочи перед тем, как начать.

– Если хочешь, я разведусь с ним, – она говорила тихо, но отчётливо, глядя Китти в глаза. – Я думаю, нам всем так будет лучше.

Некоторое время Китти напряжённо вглядывалась в её лицо, пытаясь осмыслить, насколько это она всерьёз и что это означает. Потом так же тихо, но отчётливо сказала:

– Хочу.

– Ну вот и хорошо, – мама обрадовалась чему-то с облегчением и обняла Китти (она хотела было чем-то ответить, но не пошевелилась). – Мы на самом деле давно об этом думали, говорили даже, но в маленьком городе это трудно. А здесь, в Ринордийске… Должно получиться.

Она чуть отстранила Китти, снова посмотрела ей в глаза:

– Только ты должна быть хорошей девочкой. Должна стараться изо всех сил. И тогда мы с тобой и вдвоём справимся. Да?

Китти подумала немного. Кивнула:

– Хорошо.

…Потому она и не верила, что умрёт легко, но глупо. Ей, несущей в себе отголосок давних преступлений, ей, за кем тянется шлейф мрака и холода металла, пришедших из других времён, ей нельзя было завершать так – это было бы слишком просто.

Неважно, виновна она или нет (она понимала, что нет, на самом деле), – это проклятие висело над ней. Один неверный шаг – и смутная, но знакомая очертаниями тень, что помимо воли порой просачивается в мысли и действия, предъявит свои права на тебя. И станешь одной из их компании – там, где не светят фонари.

Но если взять на себя искупление… Она ещё не знала как, но почему-то казалось, что такая возможность ей представится. Пусть даже придётся принести себя в жертву – но, может быть, в этом случае тот – новый и лучший – мир откроется и для неё тоже.

Да, о предсказании Сибиллы можно забыть: она постоянно что-то болтала, кое-что из её болтовни и совпадало, конечно, с реальностью.

«Я вижу тебя возле великой правительницы…»

Только это одно смущало и настораживало. Про правительницу-то Сибилла угадала. Не то чтоб нечто совсем из ряда вон выходящее – бывали у власти женщины и в прежние времена. Но всё же, всё же…

Мысли Китти исподволь переключились на Нонине. Софи Нонине – президент страны… Пока что президент.

Все так хвалили её, так радовались, что, спустя долгие годы, у страны наконец-то появился нормальный предводитель. Китти выслушивала и мило улыбалась в ответ на их восторги, но её настороженность не проходила, а только укреплялась. Не так проста Софи Нонине и совсем не та, которой кажется. С кем они имеют дело – Китти затруднялась точно сказать. Но, как бы ни хотелось думать о лучшем, на ум навязчиво приходили параллели из минувших лет. Всё ещё только начинается (один из тех немногих пунктов, где они с Феликсом были полностью солидарны).

Феликс – конечно, истерик и позёр, но что-то в нём есть. Иногда казалось: как-то, много времён назад он вышел из тех же миров, откуда пришла она сама, с тех же улиц, из искр того же костра, давно заметённого снегом; он видел те же картины – может быть, немного по-другому, под иным углом – и, хотя те образы стёрлись, какая-то смутная, слепая память осталась и она роднила их.

Так размышляла Китти, машинально сжимая пальцами шпильку в кармане пальто, и уже подходила к первым домикам. Невдалеке одна женщина, какая-то из жительниц посёлка, над чем-то трудилась – кажется, набирала воду из колодца.

Китти отметила её присутствие и хотела пройти мимо. Но та сама окликнула её:

– Эй!

Китти остановилась, повернулась к ней, не подходя, однако, ближе.

– Это ведь ты – та девушка из города?

– Да… – слегка вопросительная интонация человека, в принципе готового помочь, но не очень понимающего, что вам нужно.

Женщина немного приблизилась, её округлое, похожее на луну лицо играло заговорщической улыбкой. Китти подумала, что, пожалуй, эта женщина чем-то смахивает на Лаванду, – так могла бы выглядеть та девочка, когда вырастет. Впрочем, здесь все жители были чем-то похожи.

– Я видела у тебя такую красивую штучку – маленькая, блестит, – говорила она полушёпотом, всё ближе подбираясь к Китти.

– Да… Это шпилька.

– Можно мне посмотреть? – она просяще улыбалась, а глаза горели предвкушением, как у ребёнка, который ждёт свой праздничный сюрприз. – Я только посмотрю и верну.

Китти настороженно смерила её взглядом: женщина не внушала ей доверия, хотя, казалось, с чего бы… Затем, поколебавшись, всё же достала талисман из кармана и на ладони протянула женщине.

Та мигом схватила шпильку, покрутила её в пальцах, весело, как-то даже озорно то подносила к глазам, то отодвигала, любуясь.

– Хорошая вещица! – радостно приговаривала она. – Кто-то старался, когда делал. Сейчас такие уже не мастерят и не носят, да ведь? – и, не дожидаясь ответа, продолжала сама. – Знаю, знаю, лет семьдесят назад было… Носила её такая фифа, столичная штучка, сама не работала, детей не выводила, из мужиков только своих всё тягала, танцульки устраивала, мужики на таких падки были…

– Отдайте шпильку, – тихо, но отчётливо сказала Китти.

Женщина будто и не слышала, продолжала кружить на месте, переминала незапланированный «подарок» в руках – то прятала у себя, то вновь выносила на свет.

– А померла-то как… Как собака, на каком-то полустанке. Ну, туда и дорога, – весело вдруг заключила она. – Нашлась героиня… Правильно её в снегах сгноили, я считаю. Сейчас бы так делали…

– Отдайте шпильку, – повторила Китти тем, вторым, голосом – голосом механического хищника. Ненависть поднялась в ней – не пылающая ярость, которая ударяет в голову, а холодная машинная ненависть, что методично и планомерно уничтожает всё, встреченное на пути.

Женщина вздрогнула и испуганно заморгала – будто только сейчас поняла, с кем имеет дело. Попятилась к колодцу.

Китти требовательно протянула руку. Осторожно приблизившись, женщина с опаской положила шпильку ей на ладонь. Китти тут же спрятала талисман обратно в карман. Ненависть её осела, и теперь она почувствовала потребность сказать что-то человечное, что-то правильное.

– Никогда не говорите так о людях, – произнесла Китти. – И не дай вам бог накликать второе «чёрное время».

Женщина продолжала боязливо жаться к колодцу, но Китти она больше не интересовала. Развернувшись, она быстро зашагала прочь – в безлюдные снега, туда, где она никому не сможет сделать хуже, где никто не сможет сделать хуже ей.

На стрельбище никого не было, кроме неё. Китти это устраивало. Не так давно у неё начало нормально получаться и в присутствии третьих лиц, но всё же без них было лучше. Ей нравился сам процесс стрельбы – заставлял успокоиться и собраться; она потому и выбрала стрельбу, когда речь зашла о физкультуре. К тому же пистолет дарил… чувство защищённости, да, наверно, можно назвать это так. Подобное было уже на грани позволенного и непозволительного, а иногда, в плохие дни, эту грань и переходило. Но её мысли и чувства окружающим не будут видны в любом случае, и совершенно им незачем знать, о ком она думает, стреляя по мишени в особо неудачный день. Очевидно. Но чтоб привыкнуть к этой очевидности, потребовалось время.

Она едва начала целиться, как позади и несколько сбоку послышалось настойчивое шуршание. Китти чуть покосилась в ту сторону: здесь, сейчас это мог быть только один человек. И уж точно, никто другой не стал бы сидеть вот так на краю сваленных горкой шиферных листов. Придурок. Как можно ни во что не ставить свою жизнь, Китти понимала, но рисковать ею таким глупым образом…

– У тебя, кажется, пары кончились? – ровным тоном спросила она.

– Ну да, – протянул Феликс.

– Тогда почему ты здесь?

– Просто… – незамутнённая невинность в голосе, потом с вызовом. – А что, нельзя?

– Лучше бы ты подождал, пока я закончу.

Он усмехнулся.

– А что иначе?

– Ничего. Но ты меня отвлекаешь.

– Да ладно, я же просто сижу тут. Стреляй, пожалуйста.

Китти снова чуть покосилась в его сторону.

– Вообще-то там не надо сидеть.

– Да-да, знаю, видел табличку, – пренебрежительно кинул Феликс. – Если не делать ничего из того, что запрещено, знаешь, во что они превратят тебя? В винтик системы, да. В маленький послушный винтик.

Китти вздохнула:

– Там не надо сидеть, потому что это неустойчивая и шаткая конструкция, а не потому что запрещено.

– Ну что ж… – судя по звуку, спрыгнул на землю. Похоже, более менее удачно.

Держа пистолет наготове, Китти ждала пока Феликс отойдёт или хоть как-то стабилизируется в пространстве: от этого человека можно было ожидать чего угодно.

– Как же ты врагов будешь расстреливать, если тебя всё отвлекает? – осведомился он всё тем же добродушно-насмешливым тоном.

Китти замерла на момент, прикидывая, насколько велика вероятность, что Феликс что-то знает. Но пришла к выводу, что невелика: неоткуда ему знать. Просто прикалывается, умник.

– Во-первых, не смешно, – проговорила она холодно, но ровно. – На некоторые темы не стоит шутить, господин Шержведичев. Во-вторых, ты бы поосторожнее кидался подобными фразами в своём окружении. Будь на моём месте кто-то другой, он бы тебе припомнил при случае.

Феликс рассмеялся:

– Да-да, я догадываюсь, что в твоём чёрном списке я стою на первом месте.

– Ты? – удивилась Китти. – Нет… тебя там нет. Ты вроде ещё ничего плохого мне не сделал.

– То есть, надо понимать, в принципе такой список есть, – отметил он с любопытством.

– Есть.

– Интересно, кто же удостоился чести туда попасть?

Она помолчала.

– Были разные люди. Поверь, тебе в их числе лучше не быть.

– И что ты с ними сделаешь, если встретишь? – продолжал он с иронией.

Китти помолчала ещё.

– Думаю, я их не встречу.

Она подняла пистолет и одну за другой выпустила десять пуль в мишень – в самый центр. Так получалось редко, но что-то наполнило её сейчас, что-то искало выхода и простора и нашло его в грохоте выстрелов и пробитых дырах.

Затих последний отзвук в ушах, зазвенела тишина, и Китти услышала, что Феликс тоже молчит. Видимо, и он не ожидал. Чуть склонив голову, так же ровно, как прежде, она спросила:

– Вы действительно хотите нажить врага в моём лице, господин Шержведичев?

– Можно и врага, я бы не отказался, – Феликс обогнул её со спины, возник по другую сторону. – Ещё лучше наоборот. И кстати, классно стреляешь.

Поезд всё не приходил и не приходил. Он редко проезжал мимо Ниргенда – раз в три недели, – стоял две минуты, а потом мчался дальше на юг – в Ринордийск. Китти подумала сначала, не спутала ли она дни, – это легко, когда каждый предыдущий похож на следующий. Но староста объяснил:

– Они тут часто запаздывают. Особенно если буран разгуляется – тогда может и несколько дней не ехать. Застрял, видно, на пути.

Что ж, ещё неделя до формального окончания практики у неё была в запасе. Чуть меньше: до Ринордийска поезд идёт три дня. Оставалось только ждать. Должен же он когда-нибудь появиться.

План репортажа был доделан и покоился на столе, рядом со свечкой. Блёклый красноватый огонёк иногда вздрагивал, приводя в движение круги бледного водянистого света. Сама Китти не делала уже ничего: просто лежала на лавке и, не мигая, наблюдала игру теней на потолке. Было слышно, как за стеной свистит метель. Она не пускала наружу, швырялась ветром и снегом и только и оставляла, что лежать вот так, теряя счёт часам, путая пространство и время, погружаясь всё больше в зыбкий омут полуяви-полусна, медленно переставая существовать как что-то отдельное и живое. Пока пришедший поезд не разорвёт своим свистом безвременье, всё так и будет – целую вечность. Феликс бы здесь точно загнулся.

С чего он вообще рвался сюда? Героизм героизмом, но, кажется, поездки в дальние и замороженные края не входят у него в это понятие. Тогда зачем бы? Неужели тоже что-то в ней находит?

Отвратная погода была снаружи. Лучше и не соваться туда сегодня.

Эрлин налил стакан зеленоватого Nolle – немного не помешает, особенно когда холод потихоньку проползает даже сюда, в помещение.

Да, сегодня никуда не идти. Остаться и привести в порядок планы. Ритка обойдётся и без спецконтроля один день, всё равно уже перманентно на грани, даже когда он ничего не делает. Тем более, никуда она не денется отсюда. И от него никуда не денется.

Рита вызывала странные чувства. Сколько Эрлин помнил, она всегда неимоверно его раздражала, всем своим существом, но почему-то не хотелось просто устранить её присутствие, как ненужную помеху. Наоборот, пусть остаётся и раздражает – настолько, чтоб дать ей в морду, придушить, запинать ногами, пока не перестанет подавать признаков жизни.

Нет, не так. Этого она, кажется, и ждёт. Не дождётся.

Нет, эту женщину хотелось уничтожить полностью, под корень. Вытравить усмешку с её губ, демонстративно вскинутый подбородок, вытравить искры в глазах, чтоб смотрели тускло и испуганно, может, даже – умоляюще. Не спеша, методично разнести до основания.

И тогда уже оставшуюся оболочку можно будет по-быстрому устранить – всё равно она не будет больше ни на что годиться и станет ненужной. Или поручить это другим – он тут, в конце концов, секретарь по связям, а не фиг знает кто.

(У Эрлина, конечно, был пистолет, но он старался им не пользоваться без крайней необходимости: предпочитал другие методы).

Что касается Риты, едва ли крайняя необходимость возникнет с ней – что, в её теперешнем положении, она может ему сделать, чисто технически.

Проблема в том, что и он ей ничего на самом деле сделать не мог.

Да, она была на краю, на грани срыва, но Эрлин чувствовал, что она всё равно от него ускользает. Самая её сущность, её сердцевина по-прежнему была ему недоступна: он не мог одержать верх, сломать её, подчинить себе полностью. Даже в новогоднюю ночь, когда он заехал за ней и вывез чуть дальше в лес, где как раз проводилось массовое захоронение («Не могу же я оставить вас без подарка, фройляйн»), – даже тогда не получилось. Она всё равно осталась в своей невидимой броне, хотя выглядела так, будто сейчас хлопнется в обморок. Но нет, не хлопнулась, даже с плохо изображённым весельем согласилась распить шампанское и залпом опустошила пластиковый стакан («Стекло тебе доверить не могу, сама понимаешь»). Правда, подавилась (похоже, не в то горло пошло) и сделала вид, что задыхается. Истеричка.

Это вгоняло в какой-то дикий, неподконтрольный азарт, это становилось игрой, которую невозможно бросить, пока не дойдёшь до конца. Эрлин иногда ловил себя на том, что ему совершенно пофиг на скудные степи, холод, отсутствие цивилизации, – они не имели никакого значения. Продолжайся так и дальше хоть месяц, хоть год – казалось, это вполне бы его устроило. Да, он бы потратил и год, чтоб всё же найти способ подступиться, найти её уязвимую точку и добить её так, как он того желал.

Нет, на самом деле, минимум один способ есть – лёгкий, быстрый и очевидный. За неимением лучшего можно и так, но всё же это было немного не то, чего ему хотелось. Чем-то привлекательно, да, но это всё равно лишь суррогат. Обладание всё той же физической оболочкой – и ничем более.

Пожалуй, будь у него неограниченное количество времени…

Зазвонил сотовый.

Эрлин приложил его к уху:

– Слушаю.

– Кииир? – мурлыкающе раздалось с той стороны. – Ты как, не закончил там?

Миловицкий. Вообще-то, если отталкиваться от иерархии в аппарате, звонить бы должен Виталий Кедров. Но Кедров ни за что не позвонит: недолюбливает, опасается. Не понимает, как человек со стороны мог так быстро втереться в доверие к Правителю. (Уметь надо).

– Не совсем, – благожелательно, в тон Миловицкому протянул он. – А что?

– Верховный вспоминал тебя. Рекомендовал тебе обратить внимание, что он дал только два месяца.

Чёрт, совсем забыл. А ведь прошло уже немного больше.

– Он рекомендовал или это был приказ? – уточнил Эрлин.

– Он очень рекомендовал, – со значением произнёс Миловицкий.

Ясно. Конечно, доверенному лицу Правителя дозволяется несколько больше, чем простому смертному, но не стоит лишний раз испытывать Его терпение.

– Понял, сворачиваюсь, – заверил Эрлин. – Дня через два проходим Горенки. Оттуда прибуду в Ринордийск первым же поездом.

Ну вот и всё. Разумеется, так просто, на полдороги он это дело не кинет – надо поставить большую жирную точку. Есть, пожалуй, одна мысль…

Открыв свой блокнот, куда записывались планы и результаты их выполнения, Эрлин перелистал последние страницы, исписанные аккуратным каллиграфическим почерком. Всё за последние два-три месяца в сжатом виде… Что ж, это было чудесно, но это почти прошло.

Пора заканчивать.

– Пора заканчивать. Пора заканчивать. Пора заканчивать.

Китти раз за разом повторяла эту мантру – бессчётное число раз. Всё так же бродили тени по потолку, всё так же доносился издалека вой метели.

Кто и где она, что происходит и откуда эта странная фраза, – все эти вопросы просто не пришли ей в голову. Они потерялись, всё потерялось в плывущих узорах света и темноты, в безвременье. Вдруг далёкий протяжный свист рассёк тишину и ворвался в реальность.

«Поезд?»

Китти села, вслушалась, пытаясь сообразить, что означает сейчас паровозный свисток и почему это так важно.

«Поезд на Ринордийск!»

Поезд заходил на крюк перед посёлком и подавал голос, проносясь мимо, чтобы чуть позже остановиться у старого указателя – «Ниргенд, 2 км». Значит, у неё минут сорок, не больше.

Китти быстро собралась, распахнула дверь и, впустив в помещение рой снежинок, на всякий случай оглянулась.

«Шпилька!»

Чуть не забыла – та по-прежнему лежала на столе, возле свечки.

Китти вернулась; подхватив шпильку, бросила её в карман, быстро задула свечу и выбежала наружу.

Поселковый староста только согласно кивнул, когда Китти сказала, что прибыл поезд и она уезжает. И даже как будто обрадовался за неё.

– Вот видите, а вы волновались, – весело проговорил он. – Скоро будете в своём Ринордийске.

– Может, вам тоже куда-нибудь съехать? Хотя бы на время, – предложила Китти, с сомнением оглядываясь по сторонам: не нравилась ей эта вьюга, не разглядеть дальше собственной руки. – Похоже, сюда идёт буря.

– Да нам-то что сделается, мы привычные, – засмеялся староста. – Тут все зимы такие.

– Ну, смотрите.

Она отошла немного в сторону железной дороги, остановилась. Что-то ещё держало её здесь, что-то она не успела сделать – что-то очень важное, без чего, казалось, у неё нет никакого права возвращаться домой. Времени, конечно, в обрез, но всё ещё можно успеть…

Переубеждать старосту она не стала, хоть он и был ей симпатичен, как и вся эта деревушка. Взрослый человек, сам решит; тем более, возможно, он прав и такой злобный ветер с моря – тут действительно норма. Но всё же, если она и вправду способна что-то сделать, исправить какую-то старую огромную ошибку – или, может быть, предотвратить новую, за которую поколения и поколения не расплатятся веками; если здесь и сейчас разорвёт чей-то порочный круг…

Может быть, тогда голоса, что толкнули её сюда, на край света, решат наконец, что искупление произошло и теперь довольно?

Нелегко было найти кого-то в этой метели, когда всё вокруг застила тяжёлая снежная крупа. Но Китти везло. У одного из домиков, у притворённой двери стояла маленькая девочка.

– Лаванда, – Китти быстро подошла к ней, присела на корточки, чтоб не смотреть сверху вниз. – Лаванда, хочешь со мной в Ринордийск? Там хорошо, большой город, красивый. Тебе понравится.

Девочка отступила на шаг назад.

– Нет, – она помотала головой, сердито глядя на Китти исподлобья. – Я дома останусь.

– А, ну если дома, – Китти натянула улыбку. – Тогда, конечно, другое дело. Я тоже скоро буду дома.

«Если только не помешает что-то в последний момент», – добавила она про себя.

У самой таблички, пока поезд медленно подъезжал к месту остановки, Китти встала и оглянулась.

Ей не нравилось то, что открывалось с этого места. За Ниргендом, там, где должна была пролегать полоса моря, что-то темнело над горизонтом – будто бы тучи, огромные, чёрные, даже от их вида становилось не по себе. Сколько ни убеждала она себя, что всё нормально и ничего страшного в этом нет, все чувства говорили об обратном.

Один месяц быстротечного, но близкого знакомства. Китти был симпатичен этот посёлок, хотя жить в нём она бы не стала. Но, пожалуй, хотела бы, чтоб он и дальше стоял под этим небом, радовался сам себе, своей маленькой жизни, и чтоб с ним ничего никогда не случилось.

Надо будет потом проверить в новостях, как они справились с бураном. И, пожалуй, приехать сюда ещё как-нибудь – за рамками практики, просто навестить знакомое место.

Так она убедила себя. Хотя не покидало чувство: она прощается с Ниргендом на пороге его гибели, когда посёлку остаются считанные дни.

(Так может, подождать и тебе в таком случае? Какой ещё Ринордийск… Какой может быть Ринордийск для подобной сволочи).

Из кабины машиниста раздался короткий требовательный свисток. «Дамочка, вы долго стоять будете? Поезд ждать не станет», – слышалось в нём.

Китти развернулась и быстро пошла к вагонам.

Отдалившись на некоторое расстояние от бараков, Эрлин закурил сигарету. Затянулся сладковатым дымом, от которого приятно першило в горле.

Там уже агония, можно не оставаться.

Он практически не курил. В виде исключения позволял себе одну сигарету, когда что-то очень важное и масштабное его стараниями завершалось удачей.

Сейчас удача была полная и несомненная. В руке ещё оставалось ощущение удобной тяжести и последнего горячечного тепла, при таком близком расстоянии улавливалось каждое вздрагивание, каждая судорога, и они до сих пор отдавались в его существе каким-то не до конца насыщающим, но крайне приятным чувством.

Желая продлить это чувство ещё немного – пока не кончилась сигарета, – а потом законсервировать и оставить на память, Эрлин снова затянулся, смешал его с дурманящими клубами дыма.

…В самом конце пути он ещё раз на минуту остановился – напоследок окинуть её взглядом, прежде чем втолкнуть в барак. В свете фонаря было видно отлично: голова запрокинута, волосы растрёпаны, выбившиеся прядки вымокли от снега, в котором она ползала… (Да, теперь он видел всё). От неестественной бледности она казалась стеклянной: сжать чуть сильнее – и можно сломать эти хрупкие косточки, можно сделать сейчас вообще всё что угодно.

Но он не будет. Одного осознания этого факта ему было достаточно.

Эрлин докурил сигарету, бросил в снег. Всё странно будоражившее, выходившее за границы привычных будней, всё, чем были наполнены последние месяцы, – всё это завершилось и завершилось именно так, как надо.

Не оглядываясь больше, Эрлин зашагал к станции. Оттуда первый же поезд помчит его в Ринордийск – к нормальной столичной жизни.

Китти прошла в вагон; миновав шумных и суетящихся пассажиров, нашла своё место. Состав небольшой – старый дымный паровоз, три или четыре вагона, другие поезда по северу не ходили. Но, пробежавшись по маленьким заполярным городам и посёлкам, они в итоге наполнялись под завязку.

Китти залезла на верхнюю полку. Глянула было в окошко – как раз удобно обозревать, – но из-за сумерек и из-за снега ничего не увидела. Она отвернулась.

В конце концов, всё, что было в её силах, она сделала. Предупредила старосту, предложила ехать Лаванде… Не её вина, что они отказались.

И должны же у них быть какие-то свои способы защититься от стихии – староста правильно сказал, они привычные. На крайний случай есть спасательная вертолётная бригада. Вылетят, если потребуется, всё сделают как надо. Они профессионалы, лучше справятся.

Да и вообще, странная это была идея, с Лавандой. Похищение ребёнка, без чьего-либо согласия и ведома… И как такое пришло в голову?

А если бы Лаванда согласилась – что тогда? Привезла бы её в Ринордийск, а дальше? Поселила бы у себя? Вот мама-то обрадуется. И так работает допоздна, не хочет, чтоб Китти отвлекалась от учёбы («Не дёргайся, придёт ещё твоё время»). А тут ко всему прочему чужая малолетка на голову.

И чего ей далась эта Лаванда… Только потому, что напомнила Сибиллу? Ну так перед Сибиллой она ни в чём не виновата. Пообещала когда-то, что ничего ей не сделает, и продолжает выполнять обещание. При чём тут вообще Сибилла?!

Как это часто случалось после приступов самообвинения, на Китти накатила волна злости. Почему, собственно, она должна вечно чем-то жертвовать, искать какие-то невыполнимые сверхзадачи и, независимо от результата, считать, что этого недостаточно, искать снова, жертвовать снова? Только потому, что её дальний родственничек был сволочью? Она сама никому ничем не навредила. Между прочим, он успел и ей заочно попортить крови, так что и она в какой-то степени пострадавшая сторона. Но почему-то все остальные люди живут и радуются жизни, не думая особо о делах минувших дней, – хотя закрути Нонине гайки, стань вторым Верховным Правителем, что бы тут началось. А помнить о всех былых преступлениях должна только она, должна видеть тени прежних, тёмных времён там, где другие не видят ничего – лишь набившие оскомину исторические реалии, что давно превратились в картонные декорации. И ей же поручено ловить порой в воздухе тревожные предзнаменования эпохи грядущей. Но ими даже делиться бесполезно: всё равно никто не примет всерьёз.

Ну, значит, сами дураки.

Китти устроилась поудобнее, нащупала в кармане шпильку, вытащила её, чтоб можно было смотреть. Это успокоило, вернуло нормальное настроение и чувство, что не всё потеряно. Бывают и хорошие времена, когда жизнь светла и невесома, как прозрачный тюль на окне. Если не у неё, то у кого-то другого – сейчас или когда-нибудь в будущем. А если и тогда нет, то уже точно было раньше, у тех людей, и это само по себе придаёт всему смысл. Ей вдруг представилась обладательница шпильки. Не в том виде, в каком Китти обычно её представляла, – совсем по-другому, безоблачно и легко: как она натягивает чулки, чуть подкрашивает губы красной помадой, а за окном стоит ясный весенний день. Интересно, – подумалось Китти, – если убирать волосы в пучок, это удобнее, чем хвост? Она не очень понимала, как это делается, но, определённо, надо попробовать.

Крепко сжав шпильку в ладони, она заснула.

Китти вошла в кабинет, где уже который год пылился старый бумажный архив. Притворила за собой дверь, чутко прислушалась.

Нет, все спали. По крайней мере, в этой части дома никто не ходил.

Она подготовилась и взяла с собой фонарик, чтоб не включать верхний свет. Впрочем, на столе обнаружился металлический подсвечник, плавно изгибающий три своих рожка со свечами. Китти аккуратно подожгла их, убедилась, что света достаточно. Так должно быть удобнее, сидя здесь, перерывать бумажные залежи. Если в комнату действительно не заходят, никто и не увидит, что свечи немного оплыли.

Она не знала, что ищет конкретно. Становилось просто невыносимо интересно: кем всё-таки был этот человек, из-за которого у неё столько неприятностей.

Старые документы, отчёты, вскрытые письма – свои и чужие… Всё могло бы пригодиться, каждый факт, каждое лишнее слово, – ещё один штрих к общему, но само оно, это общее? Невнятный силуэт, мелкое фото в учебнике истории, – всё не о том, слишком абстрактное, слишком далёкое, чтоб хоть как-то к нему относиться.

Она искала и что-то даже находила – и становилось понятнее, подкатывало ближе, хотя бумаги изобиловали казёнными сокращениями, а многие имена Китти ничего не говорили. Но ворох старых слов и названий будто бы сгущался по мере накопления, свиваясь в изящный чёрный силуэт у неё за спиной. Лениво прислонясь к стене и улыбаясь чуть иронично, тень, наверно, снисходительно поглядывала на Китти – что это за глупостями она занимается.

Китти сделала вид, что не замечает.

Здесь можно было рыться бесконечно, открывая всё новое и новое и всё больше проникаясь отвращением, но почему-то быть не в состоянии прекратить. Словно для того, чтоб убедиться, что это существо и вправду отвратительно и должно было быть уничтожено, – как будто не много лет уже, как это невозможно в принципе.

Что-то стукнуло в доме – не так далеко. Китти замерла, настороженно прислушалась. Кто-то проснулся, ходит? Если и так, дверь прикрыта плотно, никто не подумает войти. Но всё же время ограничено, надо об этом помнить.

Если б какой-то указатель подсказал ей, где самое важное… Китти сама усмехнулась этой мысли: надо же, никто не потрудился надписать – видимо, специально для неё. Она несколько устало окинула взглядом стол, и тут маленькая чёрная книжка попалась на глаза.

Китти открыла её, перелистала пожелтевшие страницы, исписанные каллиграфическим почерком – её почерком, как это мило. Похоже было, что это ежедневник – краткие пометки сугубо для личного пользования, персональный отчёт в планах и хроника достижений. Слова здесь сокращались до предела, иногда и вовсе заменялись значками, однако Китти обнаружила, что с лёгкостью понимает их. В. или В.П. – это Верховный Правитель, стрелка вверх – удача, вниз – неудача. Что-то прорисовано несколько раз с нажимом и заключено в кружок – нечто важное, очень важное, такое, что хоть трава не расти. Буква Р…

Р. или фр. Р. Что-то это напоминало Китти. Что-то, что она видела совсем недавно, может, даже сегодняшним вечером…

Точно. Этим вечером. Книжка, с которой она сидела в беседке. Китти перелистала блокнот назад, переглядела несколько страниц, пролистнула вперёд. Фр. Р. Ну конечно… Как же сразу она не догадалась.

Дочитав до конца страницы, Китти отложила блокнот. Немного постояла у стола, закрыв глаза. Почему-то болела голова, и на душе было мерзко.

Ещё и «трофей» себе прихватил. Интересно, что это было. Теперь уже не узнать – наверняка забрал с собой за океан.

Китти открыла глаза, скользнула взглядом по столу и пристально всмотрелась в потёмки у самой стены. Ей показалось, что там, за штабелем бумаг, блеснуло что-то маленькое.

Осторожно протянув руку, Китти достала эту вещицу, поднесла к огню, чтобы лучше рассмотреть. Пальцы её держали небольшую изогнутую проволоку – довольно толстую и крепкую, но сильно изъеденную ржавчиной. Однако маленький камушек на изгибе дуги по-прежнему блестел, время и все тяготы будто не коснулись его.

Так вот он, «трофей»… Не возникало никаких сомнений.

Китти быстро огляделась по сторонам. Ни одного свидетеля нет. Она спрятала шпильку в карман: красть украденное не так уж плохо, в конце концов. Будет её талисманом, нечего ей пылиться здесь.

Вот теперь, пожалуй, и всё. Китти ещё раз окинула взглядом завалы архива: не осталось ли чего-то важного, неучтённого.

Нет, ничего. Это старьё можно теперь просто уничтожить – всё равно оно никому не нужно.

Да, так и надо сделать – здесь и сейчас. Искоренить этот призрак прошлого даже в таком виде. Если не в отместку за других, то хотя бы за себя.

Накатила волна хорошо ей знакомой холодной ненависти. Обычно у Китти получалось её сдержать, но не на этот раз. Резким взмахом она опрокинула горящие свечи на стол.

Пламя подхватило листки бумаг, быстро перекинулось на дерево и обои. Вот и пожар… Китти попятилась к двери. Похоже, она переборщила с огнём.

«Но Сибилла сказала, что я не погибну от огня!» – подумалось вслед за этим почти радостно, пока пламя разрасталось и начинало ползти вверх по оконной шторе. Пусть разрастается ещё сильнее, пусть подчистую уничтожит всё – всё до самого основания, чтоб не осталось вообще ничего. Дикий и неподконтрольный экстаз охватил Китти, хотя от дыма уже першило в горле и слезились глаза.

«Ну да, ты умрёшь не от огня, а от угарного газа. Действительно глупо».

Закашлявшись, Китти отступила к выходу, но у самой двери остановилась. Там, с той стороны, слышались шаги и голоса. Они проснулись и, видимо, идут сюда. Нет, она не может сейчас выйти к ним – она только что устроила пожар в их доме… Нельзя показываться им на глаза.

Значит, остаётся окно. Сквозь дымную завесу Китти быстро подошла к нему и, откинув в сторону штору, распахнула настежь.

С улицы внутрь ворвался свежий ночной воздух. Он немного разогнал едкие клубы, и Китти жадно глотнула его. Воздух давал силы, давал надежду.

Китти забралась на подоконник, осторожно глянула вниз. Первый этаж, рыхлая земля внизу… Нестрашно.

Перед тем как прыгать, она последний раз обернулась – будто что-то дёрнуло посмотреть. За дымом было плохо видно – так или нет… Но казалось – там, за столом чернеет знакомый мужской силуэт, не обращая внимания на языки пламени: что ему, призраку, от них сделается. Он приветствовал Китти плавным взмахом узкой кисти, как бы говоря: «Беги-беги, далеко не убежишь. Если что – возвращайся, я всегда тебя жду».

Китти притворилась, что не слышит, и спрыгнула вниз.

В саду царила умиротворённая темнота, и воздух был наполнен терпким ароматом ночных трав. Они скроют её след, никому не укажут, куда она побежала. Ринордийск недалеко… Хотя на самом деле ей было всё равно, куда бежать, – лишь бы прочь отсюда.

Китти проснулась от того, что поезд стоял на месте.

Это было странно: наутро должны были прибыть в Ринордийск и вроде бы никаких стоянок в расписании уже не значилось. Может быть, техническая задержка? Или остановились по ошибке на каком-нибудь полустанке…

Она протёрла окно, выглянула наружу: может, что-нибудь там подскажет, где они, хотя бы примерно. Но нет, там ничего не было: ни платформы, ни здания станции, ни каких-либо других зданий, – один лишь нетронутый снег и темнота. Даже фонари не горели.

Похоже, они стояли в чистом поле.

Судя по шуму и переговорам в вагоне, другие пассажиры тоже удивлялись этому обстоятельству и тоже безрезультатно гадали, почему так. Не присоединяясь к их взаимным расспросам, – всё равно никто из них не знал и не мог знать – Китти отправилась искать машиниста.

– Так рельсы вон замело, видите, какие сугробы, – машинист указующе махнул рукой.

– А где мы хотя бы? – поинтересовалась Китти.

– Да мы уже тут, под Ринордийском. Была бы дорога, за полчаса бы доехали, а так… Придётся тут стоять, пока не расчистим.

– И сколько примерно будем стоять? – уточнила она.

– Как пойдёт… Может, день, может, два. Это если чистильщики будут, по такой вьюге и связь накрыться могла.

– Понятно. Спасибо.

Отойдя немного от состава (из его недр уже начали высыпать люди, и стоять в их толпе не тянуло), она задумалась. День-два – это значит, что она заведомо не успеет к сроку (общий сбор и обсуждение – нынешним утром). Это нестрашно, стандартная ситуация, что кто-то задерживается из-за транспорта, тем более что сообщение этой зимой поддерживается еле-еле. Да и репутация вполне позволяет ей, едва ли кто придерётся. Но два дня сидеть здесь, когда оставалось только полчаса… Это было нечестно.

К тому же голос – требовательный, слегка капризный голос в голове – сказал, что всё ерунда и она успеет сегодня, если захочет, до Ринордийска отсюда можно дойти и без всякого поезда, просто она не решается, поэтому они по-прежнему здесь.

Китти несколько сомневалась в реалистичности такого плана, но всё же всмотрелась вдаль – в ту сторону, где, по её прикидкам, должен был лежать город. Сначала она ничего не увидела. Но затем… Может, показалось, но как будто на самом горизонте блеснули жёлтые огоньки – ночные огни ринордийских улиц. (Прямо как в том старом стихотворении, – отметила Китти).

Она снова оглянулась на поезд. Пассажиры слегка разбрелись вокруг него, но далеко не отходили. На Китти никто не обращал внимания. Наверно, не хватятся, и если она исчезнет.

Бредовая несколько затея… Впрочем, сейчас, в конце пути становилось уже всё равно.

Китти развернулась и, не останавливаясь, пошла вперёд.

– Кто идёт? Документы!

– Я иду, – спокойно ответила Китти и протянула паспорт.

Пока охранник проверял его, подсвечивая листы фонариком, другой подал голос:

– Куда направляетесь?

– В Ринордийск.

– Пропуск у вас есть?

– Пропуска у меня нет, – ответила Китти, почти сразу догадавшись, что произошло за это время. – Когда я уезжала месяц назад, их ещё не ввели.

Война же на юге… Всё к тому шло.

– Без пропуска вы не имеете права входить в Ринордийск.

– Как неудачно, – посетовала Китти. – А мне непременно надо быть там сегодня утром, не позже. У нас сбор в университете, надо будет всем собраться и обсудить практику. Нет, ну не могу же я не прийти…

– Никто не имеет права вторгаться в город при экстренном положении, – затвержено повторил охранник.

– Но я ведь и так оттуда, – Китти убеждённо смотрела на него, широко распахнув глаза. – Я же не вхожу из соседнего региона, а просто возвращаюсь.

Хорошо, что поезд застрял: на нём бы точно не пропустили. А так, особым порядком, когда они имеют дело только с ней, – может быть, и получится. Главное, убедить их, что она своя, что её можно пропустить «под честное слово» и ничего от этого не будет.

Охранник замешкался, будто что-то его сбивало, путало схемы. Он кивнул тому, что возился с паспортом:

– А что там для выездных? Они же без пропуска?

Тот хотел было ответить, но и сам запутался:

– Им тоже что-то выдают… Транзитные билеты какие-то, – он раздражённо помотал головой и кивнул теперь куда-то за спину первого. – Спроси у него лучше.

Первый тут же скрылся – кажется, направился к какому-то темнеющему коробу поодаль. Наверно, здание блокпоста.

Китти, покосившись, проследила за этим передвижением, вернулась взглядом к оставшимся двоим.

– Там, где я была, пропусков не делали, я бы в любом случае никак не смогла его получить, – сказала она, ни к кому в особенности не обращаясь, будто просто рассуждала сама с собой.

– А где вы были? – спросил третий, который до сих пор молчал. Он смотрел с некоторым любопытством: может быть, гадая, откуда здесь вообще взялась эта девушка, когда на километры вокруг никакого жилья.

– В Ниргенде.

Тот, что возился с паспортом, присвистнул:

– Это в заполярье? Нехило вас занесло.

– Это практика? – третий кивнул на папку, которую Китти держала в руках.

– Да.

– Можно посмотреть?

Китти протянула ему папку, мысленно пожав плечами. (Ну, пусть посмотрит, если ему так хочется. Интересно, что он надеется там найти).

Вернулся первый, из-за спины у Китти произнёс:

– Тем, кто выезжает на время, выдают транзитную карту, ещё в Ринордийске… Последние две недели так, по крайней мере.

– Но я выехала месяц назад, а тогда никаких транзитных карт не выдавали, – возразила Китти. Третий охранник оторвался на секунду от плана репортажа:

– Можно ваш студенческий?

– Пожалуйста.

Первый вопросительно посмотрел на того, что с паспортом, ничего не сказал. Китти перевела взгляд на горизонт. Те едва заметные огоньки, которые она то ли увидела, то ли нет в начале пути, – это и в самом деле был Ринордийск. Ничего, ещё недолго. Они должны её пропустить. В конце концов, человек – это сложная система кнопок и рычажков и на него можно воздействовать, если правильно подобраться, можно заставить сделать так, как надо тебе, а не ему. Главное – найти нужную точку и угол приложения. Китти не особо понимала, как это производится, и не любила прибегать к этому методу без крайней необходимости, но иногда у неё получалось.

Позади хлопнула дверь, первый охранник рванулся туда. Похоже, стал что-то говорить тому, кто вышел на улицу, о чём-то упорно его спрашивал. Человек, покинувший короб, прошёл немного; Китти, слегка повернув голову, смогла его увидеть. Он был не старше остальных, если не наоборот, но как будто поглавнее – что-то в нём выдавало. Шёл он, судя по всему, к черневшему поблизости внедорожнику.

– Так, всё, отвалите, я домой, – раздражённо бросил он в ответ на расспросы. – Сами, что ли, не можете разобраться? – ему что-то виновато, но настойчиво проговорили в ответ, он оборвал. – Да вы вообще сами ничего не можете, – и прошёл к машине.

Психанул, отметила Китти. И, видимо, действительно здесь за главного – иначе бы эти выкрутасы ему не прошли.

Первый охранник вновь вернулся к ним – как раз в тот момент третий отдал Китти студенческий и папку с репортажем.

– Ну что, может, пропустим студентку? – негромко спросил третий.

Остальные двое переглянулись. Подумав немного, покивали друг другу. Второй вернул Китти паспорт, они расступились.

– Спасибо, – Китти чуть заметно улыбнулась и двинулась вперёд, чтобы продолжить путь.

Но только она отошла немного, как тот, что стоял у машины, поинтересовался:

– Девушка, а вы что, пешком пойдёте?

Китти обернулась:

– Насколько понимаю, транспорт тут не ходит.

Он покачал головой:

– До Ринордийска километров десять. Если не больше.

– Ничего, дойду.

– По двадцатиградусному морозу? Не валяйте дурака, – он парадным жестом открыл дверь машины. – Садитесь.

Китти настороженно смерила их взглядом – его и большую чёрную морду авто.

– Зачем?

– Я тоже в город. Подкину.

– Опять, начальник, девушку кадришь? – рассмеялся один из охранников.

– Я её правда просто подкину, – он удивлённо, как бы оправдываясь, взмахнул руками. – Она же не дойдёт, – и обернулся к Китти в поисках подтверждения. – Вы же не дойдёте.

Она постояла немного, прикидывая все за и против. Этому человеку не следовало доверять, – Китти прекрасно знала. Но было холодно, и она устала… Наконец, плюнув на эти прикидки, она прошла к автомобилю.

– Спасибо, – сказала она второй раз, усаживаясь на переднее сидение.

Внутри было тепло. Китти отстранённо подумала, что садиться в авто к незнакомому мужчине – вообще не самая хорошая идея. Но от тепла становилось спокойно и даже немного клонило в сон, и она не стала ничего делать.

Начальник блокпоста – или кем он там был – сел с другой стороны, завёл мотор.

– Значит, в Ринордийск, – уточнил он, весело и лукаво глянув на Китти.

– Да, – спокойно ответила она.

– Ну, поехали…

Когда огоньки впереди вытянулись в искрящиеся линии набережных и пятна зажжённых окон, тревога нахлынула на неё, та тревога, когда ещё чуть-чуть – и будешь в безопасности, но до последнего момента неизвестно, успеешь или нет. Здесь, на финальном отрезке как раз и случаются все подлянки и все насмешки этого мира – когда ты почти поверил, что их не будет. Здесь слетаются тени и требуют расплаты, и требуют возмездия, просто потому…

Просто потому, что она это заслужила. Все это заслужили.

Тайком от водителя она опустила правую руку в карман, изо всех сил сжала шпильку пальцами.

«Говори со мной, мне страшно».

Мгновенная паника отступила, немного притупилась. В напряжённом ожидании Китти следила за проплывающими по диагонали огнями.

– А вы студентка – на каком факультете именно? – поинтересовался вдруг начальник блокпоста.

– Журфак, – Китти невозмутимо подняла взгляд на водительское зеркальце.

– Надо же… Никогда бы не подумал.

– Почему? – Китти изобразила удивление.

– У вас глаза ссо-шника. Такое ни с чем не спутаешь.

Призрак на заднем сидении усмехнулся и развёл руками – мол, я же говорил.

Китти быстро опустила взгляд, чтоб не смотреть больше в зеркальце. Мило улыбнулась:

– Странно, какое забавное совпадение.

Здесь, у железнодорожного моста, невдалеке от гор строительного хлама возвышался белый, ровно оттёсанный камень. От заострённого верха спускались ровные покатые грани. На одной из них выделялась чёткая надпись – «Жертвам Чёрного Времени».

Казалось, его поставили тут через силу: надо было, не могли не поставить, но следом стыдливо упрятали подальше от глаз, чтоб не портил настроение своим присутствием. Когда-то, когда обелиск только открыли, здесь часто бывали люди и приносили цветы, хотя место, пусть недалёкое от центра, лежало практически в промзоне. Это были люди, которые помнили те времена, которые пережили их. Теперь же площадка под мостом пустовала.

Конечно, никто не появится и сегодня, в пасмурный ветреный день на исходе лета. Кому бы это понадобилось… Только проносятся где-то машины.

Но нет – невдалеке мелькнул чей-то лёгкий силуэт. Из-за опоры моста вышла девушка в чёрном, с чёрными волосами, схваченными в хвост. В руках она несла два ярко-красных цветка.

Плавно переступая через расколотые бетонные плиты и куски арматуры, она уверенно пересекала площадку.

Китти – в сумочке у неё лежал только что полученный паспорт, в котором она значилась как Китти Башева, – приблизилась к обелиску. Положив цветы к подножию камня, она произнесла:

– Мне кажется, ты должна была любить гвоздики.

Китти выпрямилась, попыталась улыбнуться. Получилось некое подобие формальной улыбки. По-другому она, наверно, уже не умела.

Несмотря на новое имя и близкую теперь новую жизнь, на душе у неё было неспокойно и пасмурно. Так же пасмурно, как в небе над мостом.

Глядя на надпись на обелиске, Китти думала о том, существует ли посмертие и каково оно из себя, видят ли нас люди, что жили прежде, значат ли для них что-то наши цветы и памятники, наши речи и памятные даты – или всё лишь для того, чтоб успокоить собственную совесть.

Но если все эти красивые слова и жесты ничего не стоят, если сволочи живут и побеждают, если справедливость не восстанавливается и это никак не изменить, – то в чём тогда смысл? Зачем тогда всё это?

Те, кто умер, уходят навсегда, но память о них остаётся. И то, какой она будет, какими предстанут фигуры прошлого перед новыми поколениями, зависит от нас и только от нас. Если мы сумеем сохранить и донести правду – это будет значить, что мы победили. О чём-то похожем говорили и те люди, что устанавливали обелиск и приходили к нему. Китти, даже не заглядывая, помнила, что написано на противоположной грани: «Память – лучшее оружие».

Интересно, чувствуют ли они, когда мы вспоминаем о них? Может ли быть так, что сейчас невидимый дух стоит по ту сторону камня и с любопытством смотрит на неё? Знает ли, кто она? И, если да, что думает об этом?

Можно было бы заговорить самой, но Китти не представляла как. Потупив взгляд, она с полуулыбкой произнесла:

– Если мне когда-нибудь будет куда приносить цветы… могу я рассчитывать на маки?

В этот момент поезд промчался по мосту – длинный, шумный, он всё гремел и гремел, мелькали просветы, вагон проносился за вагоном, и этому не было конца, и этому не было исхода. Он просто мчался – никуда, ниоткуда – и звал с собой, к неясной далёкой цели.

Китти обернулась к мосту.

«Это знак?»

Она была почти уверена, что знак – хороший ли, плохой ли, но город услышал. Ринордийск учёл и её, вплёл в свой запутанный узор жизней и судеб, сплетение красивых и страшных историй. А уж какая история ждёт её – никто заранее не скажет.

Вдали затих шум мотора. Китти огляделась по сторонам.

Сначала могло показаться, что она там же, где и была. Такая же нетронутая белизна вокруг, такое же безлюдье и та же тишина. Ни человека, ни машины…

Но нет – она присмотрелась и различила под снегом знакомые очертания зданий, линии улиц и перекрёстков. Просто в городе зима… Но это, безусловно, он – узнаешь в любом виде.

Китти нащупала в кармане шпильку. Тихо проговорила:

– Мы в Ринордийске, фройляйн.

сентябрь 2015

Осколки.

От автора.

Это просто разрозненные маленькие кусочки, выхватившие отдельные лица разных эпох, – и, возможно, заполняющие некоторые лакуны.

К фр. Р. («Колыбельная для Риты»).

Почему вы сегодня так грустны, моя фройляйн?

Почему так тревожно поёт на душе?

Не блистает ваш взор, вы глядите спокойно

На почти опустевший фужер.

Что вам снилось сегодня, этим утром хрустальным,

После всей карусели столичных огней?

Не грядущие ль дни, не конец ли печальный

Вы увидели в грёзе своей?

Теребя в пальцах ленту, отвернулись лениво.

Ещё платье струится, ещё шаль на плечах…

Может, тающий снег и без знаков могила

Отразились вам вдруг в зеркалах?

Мы ещё погуляем вдоль по улицам где-то,

Обращаясь друг к другу то на вы, то на ты.

Наше время – песок, наше краткое лето

У последней зависло черты.

***

Что вы видите в вашем предсмертном полёте?

Что вас вызовет выйти ещё раз на бис?

Может то, что далёко, на немом горизонте

Светлой сказкой встаёт Ринордийск?

Вы, наверно, устали? Так поспите спокойно –

Вы свободны навеки от пут и оков…

Что вам снится, моя несравненная фройляйн,

Что вам снится под пледом снегов?

ноябрь 2014

Диаскоп.

Мы смерти ждём, как сказочного волка.

О.Э. Мандельштам

День обещал быть солнечным.

Вернее, день мог бы быть солнечным, но сейчас почти прошёл и начинал клониться к долгому весеннему вечеру. Что ж, ничего: за окном всё ещё было достаточно светло и ясно и тёплые жёлтые квадраты не спеша бродили по комнате. Феликс подставил им руки, но стоять на одном месте быстро надоело. Так и не переодеваясь (только пришёл из университета), он машинально заходил от стенки к стенке.

Завтра вечером будет встреча – с Роткрафтовым, Гречаевым и остальными, – но это только завтра. Статью для Видерицкого он обещал аж к воскресенью, а значит, время ещё есть. Всё-таки повезло (уже в который раз подумал Феликс), что Гречаев свёл его тогда с Видерицким. Очень вовремя – когда к третьему-четвёртому курсу новый твой статус превращается в обыденный факт и неизбежно встаёт вопрос: дальше-то что? Работа в журнале не то чтобы полностью отменила этот вопрос, но притупила его и отнесла срок окончательного ответа в более отдалённое и туманное будущее. Он – оппозиционер, подпольщик, чёрт возьми; он уже на баррикадах в битве с режимом Нонине, а то, что битва ещё не началась… Ну так начнётся когда-нибудь. Всем им ещё только предстоит показать, на что они в действительности способны.

Но в день сегодняшний ни для какой статьи у него не было настроения. Было для чего-то совсем другого…

Он прикинул, для чего именно, тихо притворил дверь в комнату. Не закрыл полностью – только отгородил ею шум телевизора в гостиной, а заодно и случайные нежелательные взгляды. Затем достал из обустроенного им тайника архив – увесистую, обтрёпанную по краям папку, – перебрал, не вытаскивая целиком, содержимое в поисках нужного номера. Не самый новый, двух-трёхлетней давности… Вот он, нашёлся.

Журнал «Собеседник», совсем недавно прикрытый, а до того специализировавшийся на интервью со знаменитыми и просто интересными людьми. Конкретно этот номер Феликс выцарапал в допотопном киоске на окраине Ринордийска в один дождливый летний день. Особую же важность журнал представлял потому, что в нём, помимо прочего, было интервью с Адель Зенкиной – ну, той самой Адель из общества «Очаг», что разыскало и систематизировало в прежние годы столько свидетельств и списков по «чёрному времени». Той Адель, которая, говорят, знавала многих из творческой тусовки тех лет (а значит, возможно, пересекалась и с самим Алексеем Луневым). Когда сотрудница «Собеседника», журналистка Вертишейкина, брала у неё интервью, Адель Зенкиной было уже за девяносто. С фотографии, однако, смотрела маленькая аккуратная бабушка с очень ясными светлыми глазами. Расположившись в глубоком плетёном кресле, она внимательно глядела на возможных зрителей.

Феликс перелистнул сразу на ту страницу, где помещалась основная часть разговора, и устроился вместе с журналом на диване – улёгся на живот среди нагретых пятен света, положив номер перед собой. Два или три раза он уже читал это интервью, но почему-то тянуло перелистать снова, погрузиться в полузнакомые слова и чужие откровения – будто в них таилось что-то ему сродственное и очень важное.

«Вертишейкина: Адель, скажите, почему «Очаг»? Почему именно такое название?

Адель: Изначально мы хотели назвать его «Пламя». Но «очаг» оказался точнее: это место, где остаётся пепел, когда пламя погасло, и там же разводят новый огонь, чтобы поддерживать его. К тому же к очагу возвращаются после долгих лет странствий. Нам, оставшимся, было крайне важно знать, что когда-нибудь мы «вернёмся домой», – если вы понимаете, о чём я.

В: Оставшимся?

А: (скромно улыбается) Так получилось, что в основном «Очаг» составили люди из нашей бывшей компании – я имею в виду участников «дела ринордийской богемы» и тех, кто около, вроде меня. Конечно, это коснулось не только нас, миллионы пострадали по всей стране, но мы всё-таки были давно и близко знакомы… После конца «чёрного времени» мы старались держаться вместе, не терять друг друга из вида – чтобы не растерять хотя бы наших воспоминаний. Кто-то может назвать это затянувшимся плачем по прошлому и спекуляцией, но, в конце концов, общая память – это всё, что у нас тогда оставалось.

В: Кому первому пришла в голову идея создать общество? Как вообще всё начиналось?

А: Идея летала в воздухе. Если вы о том, когда впервые она оформилась в слова и прозвучала вслух… Наверно, это было той ночью, в нашем с мужем разговоре. Знаете, одна из тех кошмарных ночей, которые бывают у переживших кошмар наяву (я сейчас не про себя). Когда ваши мёртвые оказываются вдруг слишком близко, вы почти слышите их дыхание у себя за спиной и понимаете, что ничего для них не сделали. И уже не сделаете. В эту ночь мы пообещали друг другу, что добьёмся как минимум установки обелиска – так или иначе.

В: «Память – лучшее оружие»…

А: Именно так. По крайней мере, когда всё остальное не в ваших силах – ни воскресить, ни даже наказать виновных (ведь не всех настигла расплата). Можно только попытаться сохранить правду – о тех делах и о тех людях, о том, как всё было на самом деле. Ведь время имеет привычку всё сглаживать и искажать.

В: Поэтому на обелиске не остановились?

А: Разумеется. Это было лишь первым шагом. Многовато оказалось работёнки, да и, думаю, не все архивы мы успели перекопать за эти годы. К тому же далеко не всё осталось на бумаге… Давайте так, чтоб вы понимали, система «идола» – это грязная механика за красивой и праздничной ширмой, поэтому по официальным отчётам там всё было прекрасно. Что-то, конечно, сохранилось во внутренних документах, что-то мы узнавали из рассказов свидетелей… Но если из двух участников действия тет-а-тет оба уже не здесь – в том или ином смысле… (разводит руками) Ну, вы понимаете.

В: Кстати, именно слова «Очага» о «системе» и стали основным поводом для нападок… Вернее, тот факт, что подобные речи появились уже после падения режима, как бы постфактум, тогда как прежде говорившие открыто поддерживали существующую власть.

А: (грустно улыбается) Да, было такое поветрие среди нового поколения. Своё мнение об этих нападках я уже высказывала – трижды или четырежды, точно не помню.

В: Да, ваши статьи наверняка войдут в историю эталоном апологетики. Но что вас на них сподвигло? Ведь до того никаких обвинений лично в ваш адрес не было…

А: Ну да, они были в адрес моего мужа и многих моих хороших знакомых. К тому же, будучи одной из тех, «с чьего молчаливого согласия всё творилось» (усмехается), я не могла не относить сказанное и к себе тоже. То есть поймите правильно, я не говорю, что мы ни в чём не виноваты, и быть кем-то вроде меня – действительно своего рода падение. Но подобные претензии я готова выслушивать от наших современников – от тех, кто прошёл тюрьму, каторгу, но не поддержал власти, от тех, кто прошёл допросы с пытками и не сдал своих товарищей (я лично таких не знаю, но допускаю, что они были). От них я бы выслушала все обвинения и не стала бы возражать. Но, кстати, они как раз никогда нас не обвиняли. А вот от тех… От людей, которые, по сути, не жили при «идоле» и понятия не имеют, что это такое… (качает головой) Я не считаю, что у них есть какое-то право в чём-то нас упрекать.

В: Не боялись впервые выступать в печати? Тем более в такой конфликтной теме?

А: (смотрит задумчиво, чему-то насмешливо улыбается) Женя тоже мне тогда говорил: мол, не лезла бы ты в это, на тебя тоже посыпется… Что, говорю, они мне сделают? Плохими словами назовут? Как страшно.

В: Не тяжело ли это морально? В смысле, вообще всё, чем занимался «Очаг», – чужие дела, чужие воспоминания, чужая боль… Не хотелось ли вам в какой-то момент отключиться от этого, уйти, не вспоминать?

А: Как ни странно, нет. Той девочке Адель, которая мелькала на встречах во Дворце Культуры и иногда играла там на гитаре, может, и было бы трудно, но мне… После того как пришлось фактически выстраивать свою жизнь из пыли по новой… Уже нет. Знаете, в одной из песен, что я играла, звучали слова: «Без боли всё было бы иначе, опыт сделал меня сильней».

В: А вам не обидно, что о той странице вашей жизни почти не знают? Ведь вы вращались в кругу людей, чьи имена сейчас служат символами эпохи…

А: (смеётся) Ну, я-то на символ точно не тяну. Знают тех, кто прыгал выше, – и в них же стреляли в первых. Что касается меня, я всегда была скорее с краю, и даже те песни, что я играла, – все были чужими. Так что, похоже, мой труд в «Очаге» принёс больше пользы. Моя же песня, самая главная… Думаю, она будет спета там (неопределённо кивает).

В: Там?

А: За чертой. Конечно, никому не известно точно. Но знаете… Женя, незадолго до того как уйти, рассказывал мне. Ему приснилась… (заминается) одна наша общая знакомая, которая много значила для нас обоих, она погибла в ссылке ещё в самом начале «чёрного времени». Во сне она спросила, скучает ли он по ней, и сказала, что ждёт его. И, когда он рассказывал, у него был такой умиротворённый вид. Казалось, его совсем не пугала эта перспектива, даже наоборот. Так что я верю, что снова встречу там нашу старую компанию, – я ведь пережила их всех (негромко смеётся). Только недавно я начала понимать: это счастье – что у нас было то, что было. И неважно, что началось позднее. Так что да, я верю.

В: Ну и напоследок, чего бы вы хотели пожелать нашим читателям?

А: Внимания к окружающим. И проницательности. Чтоб не пришлось потом изумляться, что новые чёрные времена уже наступили».

В конце страницы был уже небольшой чёрный завиток, отмечавший конец рубрики. Феликс убедился, что он на месте и никуда с прошлого раза не сдвинулся, и удовлетворённо прикрыл глаза.

Молодец Адель. Смогла даже ненавязчиво намекнуть в финале, что происходит в стране, – хотя, казалось бы, ей-то уж какая разница… Несколько лет назад, когда бралось интервью, всё было ещё не так однозначно, хотя Феликсу уже тогда что-то не нравилось в Нонине; теперь же, после перевыборов, гайки начали закручивать, и сейчас даже такой вот невинный разговорчик, как этот, едва ли дошёл бы до большой публики. «Кто-то там наверху выплел железную нить» – снова, спустя десятилетия, а значит, нужны и новые герои. Из тех – что прыгали выше. Из тех, кого вспоминают потом, через годы в таких интервью – пусть даже под абстрактным названием «общего знакомого». Не могут забыть.

И пусть в них стреляют в первых – оно того стоит.

Нет, вот так, как Адель: всех пережить, всё засвидетельствовать и передать поколениям следующим, – это тоже нужно и по-своему симпатично, но то, другое, острое, тревожно-терпкое, как горечь на дне бокала… Оно не требовало чётко разъяснённой цели; может, у него и вовсе не было цели – лишь настойчивая потребность сделать так, а не как иначе; может, именно из-за этого так хорош ясный весенний день и из-за этого же не жаль, если он станет последним – как финальный радостный аккорд мелодии-экспромта.

Тёплый солнечный свет лучился сквозь темноту опущенных век и выстраивал за ними свой – невидимый, но почти идеальный – мир. Дверь отворилась, и раздался мамин голос:

– Феликс?

– Мм? – он моментально сел: лучше сидеть, чем лежать, если с тобой говорят не на равных (ещё лучше стоять, но это пока необязательно).

– Мы тут с папой подумали, что самое время перебираться за границу, – мама говорила как будто между прочим, только в дополнение к быстрому и деловитому оглядыванию комнаты. – К тёте Мари и дяде Жану, если ты их помнишь.

– Помню, – Феликс вроде бы смутно припомнил, но тут же понял, что это совсем не главное. – А надолго?

– Как пойдёт. Может, с концами. Сколько тебе понадобится, чтоб утрясти всё с университетом?

Он мотнул головой:

– Зачем?

– Затем, чтоб не было проблем на новом месте, – кинула она несколько раздражённо. – Мы хотели самое большее недели через две, но чем раньше, тем лучше.

А, так, значит, «мы» – это «мы все трое», а не она с папой, можно было и сразу догадаться (на самом деле, сразу и догадался, конечно). Комната вокруг как-то вдруг стиснулась, съёжилась, собираясь скатиться куда-то вниз.

– Что, и квартиру вот так бросите? – проговорил он с коротким смешком. (Никчёмный вопрос, но хотя бы затянет текущий момент).

– Может, найдётся кто за две недели, – мама по-прежнему скользила взглядом по стенам и полкам, будто прикидывая, что из этого полезно, а что полная фигня. – А нет, так оставим за собой, может, ещё пригодится, время сейчас дороже. Так сколько тебе потребуется?

Он насупился и спрятал взгляд в узких досках пола.

– Я не поеду.

– Ну что значит «не поеду», – она отмахнулась. – Давай вот без этих твоих капризов. С дядей Жаном и тётей Мари мы уже договорились, они нас примут на первое время…

– Я серьёзно. Я никуда не поеду.

– Феликс! Твои закидоны так вовремя! – она вскинула взбешённый взгляд, на дне которого спрятался чуть заметный страх, и, наклонившись к Феликсу, яростно зашептала. – Ты видишь, что в стране творится? Вчера уроки патриотизма, сегодня ГосБД, завтра они вообще границы перекроют или начнут войнушку, и никто им ничего не скажет. Понимаешь, к чему идёт?

Очень тянуло ответить: «Понимаю, мама, отлично понимаю, потому и остаюсь». Но это бы нарушило конспирацию.

– Но я же не говорю, чтоб вы не ехали, – заметил вместо того Феликс. – Я только сам не поеду, вам-то это никак не помешает.

Мама взглянула так, как смотрят на абсолютнейшую глупость, и ничего не сказала. На всякий случай Феликс продолжил:

– Если проблема в квартире, то я съеду в общежитие…

– Ребёнок, не мели ерунду, – прервала она спокойно. – Всё, вопрос решён.

Маленький бес зашевелился в нём – не встал пока в полный рост, но уже порывался.

– Вообще-то я не ребёнок, – проговорил Феликс, усмехнувшись скорее нервно, чем действительно что-либо изображая. – Мне двадцать один год, и, как ты понимаешь, вот так вывезти меня куда-то по своему желанию ты не можешь.

Она невозмутимо кивнула (что вовсе не означало согласия):

– Вообще-то твой паспорт у меня, если ты забыл. А без паспорта, как понимаешь, ты здесь никто, и вышвырнут тебя отсюда при первом удобном случае. Так что придётся тебе поехать с нами, – мама кивнула ещё раз – вот теперь уже подтверждая собственные слова.

Всё это слишком нарушало те пределы, про которые Феликс думал, что они существуют. И слишком легко это производилось ею. Он вскочил на ноги.

– Если ты так сделаешь, я брошусь под первый же встреченный поезд и дальше можете ехать куда хотите!

– Что-о-о? – мама отшатнулась от него и захлопала глазами. – Да ты… Ты…

(Феликс не отрывал от неё взгляда, лихорадочно ожидая, что теперь она скажет или сделает).

Несколько раз открыв рот, она, по-видимому, не нашла достаточных выражений, демонстративно развернулась и вышла.

– Владислав! – донёсся её голос. – Поговори с ним, он невменяем!

Отлично, невменяем. Пусть невменяем, да. Сейчас, конечно, придёт папа, и разбирательства уйдут на новый виток. Воспользовавшись заминкой, Феликс быстро окинул взглядом комнату. Только теперь он понял, что у него дрожат руки и почему-то жутко не хватает воздуха. Предметы вокруг громоздились друг на друга и торчали под странными углами. С дивана смотрела бумажная, чуть-чуть блестящая бабушка Адель. Улыбка её, казалось, говорила: «Бывает, всякое бывает». Издевается.

Нет, он не дастся. Забаррикадирует комнату, уйдёт в глухую оборону… В крайнем случае действительно под поезд, чёрт с ним, зачем вообще жизнь, если она не радует или хотя бы не приносит пользы. Настоящая его жизнь – та, которой он грезил по ночам и которая едва лишь начинала претворяться в реальность, – она могла быть только здесь, в Ринордийске, любое другое место – это нонсенс. Всякому стало бы ясно, взгляни всякий его глазами, но раз неясно им… Что ж, он будет отвоёвывать этот путь с боем.

(Наверно, труднее всего восставать не против диктаторов и тиранов – а против своих же, против людей, с которыми тебя связывает столь многое, но которые вдруг решили, что имеют на тебя больше права, чем ты сам).

Вошёл отец.

– Феликс, – присаживаясь на диван, заговорил он негромко и серьёзно. – Ну что за сцены?

– Я никуда не поеду, – повторил Феликс уже без всякой интонации, как мантру. На это, пожалуй, всех его оставшихся моральных сил и хватало.

– Это я уже слышал, – проговорил отец неодобрительно, хотя очень сдержанно. – Объясни лучше, что на тебя нашло. Это глупо, в конце концов.

– Хорошо, значит, глупо.

– Вот видишь, всё понимаешь. Здесь никому никакой жизни теперь не будет.

– И я глупо здесь останусь.

– Но зачем? – отец чуть повысил голос, но лишь совсем немного. – Можешь ты мне просто сказать зачем?

Феликс поднял на него взгляд.

– Пап, я не объясню тебе всё в точности. Просто поверь мне, что я не могу уехать из Ринордийска, – он хотел было закончить на этом, но не выдержал и продолжил, отчаянно жестикулируя. – Здесь мой город, здесь вся моя жизнь, здесь моя работа, мои друзья, здесь Китти…

– Значит, всё-таки Китти, – будто бы сам себе отметил папа.

Феликс тут же замолк, осознав вдруг, какую ошибку и как запросто он допустил, – потому что Китти не нужно было упоминать ни в каком виде и ни при каких обстоятельствах. Кроме узкого круга посвящённых, никто ничего не знал, никто не должен был знать и в дальнейшем. А будь он сейчас на допросе… (Подпольщик недоделанный – трепло он обыкновенное).

Воспользовавшись тем, что у них всё-таки не допрос, Феликс отвёл взгляд и тихо сказал:

– Маме не говори.

Отец кивнул так, будто это и без дополнительных просьб было ясно, – сам он сосредоточенно думал о чём-то своём.

– Ну хорошо, – заключил он наконец. – Нет, так нет.

Потом ещё больше понизил голос, словно для того, чтоб не слышно было в гостиной:

– Я тебя, конечно, очень не одобряю, – он пристально посмотрел в глаза Феликсу. – Но ты парень взрослый… Сам смотри.

Феликс облегчённо выдохнул – он надеялся, что максимально незаметно со стороны, – и с благодарностью кивнул.

Папа ушёл, Феликс измерил шагами комнату несколько раз – из угла в угол и обратно. На середине пятой диагонали он остановился. Оказывается, за окном успело заметно потемнеть и комната погрузилась в сумрак. Из гостиной доносились приглушённые голоса, но вслушиваться, о чём это они, сейчас совершенно не хотелось. Он ещё раз пересёк помещение, вернулся, порылся в своих вещах – в самых дальних карманах, – достал зажигалку. Она почему-то помогала сосредоточиться на главном и отбросить всякие побочные мысли, когда они начинали боязливо шушукаться между собой, – стоило лишь чиркнуть ею. Маленький огонёк будто бы уже заранее обещал, что все проблемы разрешатся, – надо только идти вон туда, как это ты забыл.

К тому же в полутьме пламя красиво танцевало – почти недвижно, лишь слегка колеблясь и рассеивая призрачно-алый отсвет в воздухе.

И гасло оно тоже красиво.

Феликс снова тихо подобрался к двери, прислушался. В соседней комнате всё ещё продолжался разговор.

– Марта, ну он взрослый человек, в конце концов, – проговорил папин голос. – Справится со всем постепенно, что так драматизировать. Все мы через это проходили.

– Да какой он взрослый человек! – прервал второй. – Ведёт себя как девочка в пубертате!

В ответ едва различимо пробормотали:

– Ну, ему было у кого научиться…

– Вы меня в гроб сведёте оба! – воскликнул мамин голос, затем послышался какой-то театральный шорох. – Ты, ты лично сведёшь, вот увидишь. Увидишь, но будет уже поздно!

– Господи, да за что мне два таких истерика на голову! – перешёл на крик и папа.

Феликс невольно рассмеялся и быстро зажал рот рукой. Сейчас они покричат друг на друга, как это часто бывало, потом успокоятся, и возобновятся мир и идиллия. В том, что никто больше не потянет его за границу, Феликс практически не сомневался. По интонациям уже слышалось, что проблема теперь не в этом – а в том, что кого-то недолюбливают (вероятно, маму) и кому-то нужно срочно доказывать обратное (вероятно, папе). А каким-то образом доказывать это папа умел.

Так что можно было расслабиться и успокоиться. Угроза на сей раз миновала, и всё идёт тем путём, каким должно, как и представлялось всегда Феликсу. Он переглянулся с бумажной Адель, подмигнул ей – мол, видишь, мы тоже что-то можем – и тщательно упрятал журнал обратно в архив. Затем, ещё тщательнее, упрятал зажигалку.

Теперь он думал о Китти. После всей нервотрёпки хотелось думать о чём-нибудь приятном, а о Китти было приятно думать в любом случае (иногда даже чисто физически). У Китти тонкие изящные запястья и густые чёрные волосы. Иногда, перед сложным зачётом или контрольной, она распускала их и давала Феликсу заплетать в них косички, его это успокаивало. Саму же Китти если и могло что выбить из равновесия, то Феликс этого никогда не видел: на людях она вообще зачастую казалась безупречно работающей машинкой – с вечным заводом и внешностью красивой куклы. Впрочем, к пятому курсу, после многолетнего знакомства, он по едва уловимым признакам уже мог различить, когда она сердится, когда у неё неприятности и когда ей хорошо (в том числе физически).

А ещё – он знал это точно – Китти никогда его не оставит. И неважно, как это называть, он в общем и не задумывался в особенности, но в чём-то самом главном они совпадали, в чём-то глубинном, что скорее ощущается, чем понимается, будто оба пришли сюда из одного и того же далёка и теперь с переменным успехом искали его снова. Поэтому – сколько бы ни цапались они по мелочам, сколько бы ни изводили друг друга, невольно или осознанно («Зачем тебе пистолет, ты манипулятор от чёрта!» – кричал он ей во время одной из ссор), – в последней битве они будут по одну сторону баррикад, пусть даже против всего мира.

Утро принесло новое воодушевление и новые дела, требующие того, чтобы к ним приступили. Окрылённый вчерашней удачей, Феликс, вопреки обыкновению, был в университете уже за полчаса до начала пар. Надо бы найти своих – Витьку Рамишева, Леона Пурпорова, – напомнить им, чтоб пришли сегодня на сходку. Можно бы и Улю, но этот пусть вспоминает сам. К тому же Улю он вряд ли найдёт – тот завёл дурацкую манеру халтурить и по пятницам не являться вовсе. (Да и какой из Ули революционер, – подумал Феликс, но тут же осадил себя: из него самого на данный момент тоже не особо).

Кто заслуживал носить сие звание – так это Роткрафтов. Вот кто был из настоящих людей – сильных и смелых, каких, казалось иногда, не осталось в наше время. Роткрафтов не побоялся бы сказать Нонине в лицо, что он о ней думает, и, не сомневаясь, возглавил бы народное восстание, будь оно возможно, пусть и смертельно опасно. Конечно, Феликс уже вырос из того восторженного новичка, у которого, наверно, в глазах светилось «Со мной поговорил сам Петер Роткрафтов!», но и теперь он был сильно привязан к этому человеку. Его присутствие вдохновляло, ему хотелось подражать. Правда, для подражания уже есть Лунев, но Лунев далеко, на страницах старых книг и в воспоминаниях современников, а Роткрафтов – здесь, живой и настоящий. И если так может он, то, значит, может и Феликс.

Потому что, например, к Рамишеву он тоже был привязан, но совсем по-другому. Порой ведь так необходимо, чтоб кто-нибудь смотрел на тебя снизу вверх щенячьими глазами, независимо от того, как ты косячишь и какую несёшь лажу. Чтоб хватило сил самому не разочароваться в себе и, когда придёт момент, совершить всамделишный подвиг.

Вот Рамишев пусть и расскажет о нём спустя много лет в каком-нибудь интервью. Когда грядущие свершения уже станут историей, а его собственная жизнь оборвётся на взлёте – красиво, эффектно и с несомненной пользой для общего дела. Как исчезает вспыхнувшее пламя.

(Феликс и сам, пожалуй, не смог бы объяснить, чем влечёт его, как ничто другое, этот последний рывок на изломе).

В коридорах ещё почти никого не было, зато в аудитории он обнаружил Китти – конечно, на первой парте, конечно, с чистым листком для списка присутствующих. (С некоторого времени все стали поручать эту обязанность Китти Башевой и никому иному, чем она иногда пользовалась, включая в список тех, кто по каким-то причинам ну никак не мог присутствовать. И, что странно, ни разу на этом не попалась).

Возле парты Китти стояла их однокурсница. Ей было явно что-то очень нужно – судя по тому, как выразительно она взмахивала руками и широко распахивала густо накрашенные глаза. Феликс знал её немного: одна из тех «золотых деток», поступивших по блату и теперь появлявшихся иногда в стенах университета с новенькими телефонами и огромными перстнями наперевес.

В ожидании, когда она уйдёт, Феликс остановился чуть поодаль и прислонился к стенке, сложив руки на груди. Даже отсюда было заметно, что однокурсница старается зря: того, чего она хочет, Китти делать не станет. Верный признак, что кто-то раздражает её до крайности: всегдашняя её формальная улыбка, глаза при этом очень холодные – у неё обычно не было таких глаз. (Странно, что почти никто не ловил этого контраста).

Кстати (подумалось в который раз), что ещё с самого начала привлекло его в Китти. В ней чувствовался какой-то неуловимый отзвук ушедшей эпохи, что-то родственное монохромным фотографиям «чёрного времени» – особенно вот в этом плавно-ленивом жесте, которым она держала ручку. Или в том, как она оборачивалась через плечо, стоя в дверях. Феликс неоднократно перебирал фото актрис и моделей тех лет, но никого похожего не находил.

Не добившись, по-видимому, своего, однокурсница кинула оскорблённое «Ну спасибо!» и шумно покинула аудиторию.

Китти, не меняя выражения лица, чуть пожала плечами, затем, куда теплее, улыбнулась Феликсу (наверняка давно уже заметила, что он здесь, но виду не подавала).

– Чего она от тебя хотела? – поинтересовался Феликс, проскользнув за парту на соседний стул.

– Чтоб я её записала после перерыва, когда она уйдёт.

– Тебе ж не сложно, – рассмеялся он.

– Но не десять же раз подряд.

Феликс рассказал ей про свою вчерашнюю победу: столь важными событиями неудержимо хотелось с кем-нибудь поделиться.

– Глупо, – ровно и без осуждения заключила Китти, когда он закончил рассказывать.

Он деланно обиделся:

– Я думал, ты будешь рада, что я не уеду.

– Я рада, что ты не уедешь, – сказала она, не переменяя тона. – Но всё равно глупо.

Он понимал, что это всего лишь констатация «общественного мнения»: у Китти была странная манера зачастую озвучивать не свои мысли, а то, что по данному поводу подумали бы другие. Феликса иногда это бесило невероятно, но не сегодня: слишком уж хорошо всё складывалось. Ринордийск подмигивал через окно, как бы говоря: «Что, братишка, испугался? Дурачок ты, я нужных людей не отпускаю». Здесь же, под защитой толстых стен они сидели рядышком и будто бы ожидали чего-то неведомого.

Это что-то маячило иногда перед Феликсом, как маленькая побледневшая картинка, на которую только и можно, что взглянуть одним глазком, и которая кажется такой далёкой, хотя почти что держишь её в руках. Словно залог другого, лучшего мира – которого, быть может, и не существует в действительности.

Но он будет искать и дальше. Даже если это бессмысленно – он будет и дальше.

За окнами разливался яркий радостный свет, падал жёлтыми квадратами на стены и парты, и казалось, что на улице стоит теплынь, как и должно быть в середине весны. И, лишь если выйдешь наружу, – Феликс знал, поскольку только что пришёл оттуда, – станет понятно, какой пробирающий до дрожи холодок проносится иногда в воздухе: будто идёшь по краю глубокой пропасти.

День обещал быть солнечным.

P.S. Диаскоп – оптический прибор для рассматривания через окуляр изображений на просвет. Его неразборная разновидность – распространённый советский сувенир – бывает весьма причудливых форм, а вмонтированный в такой диаскоп единственный слайд нельзя заменить.

ноябрь 2015

Всё плохо.

Миловицкий вошёл в помещение штаба – по-обычному громко хлопнула дверь, что ж она так всегда стучит, – но комната пустовала, несмотря на не самое раннее утро. Вечно этих двоих нет на месте… Ну и ладненько.

Он по-хозяйски вздёрнул жалюзи, включил вентилятор – тот бодро зашумел за своей решёткой в стенке. Ну вот, другое дело. Теперь помещение выглядело жилым, а таким и должно быть помещение, если проводишь в нём большую часть дня. Тем более это ценили и посетители – особенно те, что после допросов под началом Кедрова; им эта комната наверняка казалась оазисом. Это было на руку, и Миловицкий никогда не разрушал этого их впечатления. «Чаю, кофе, чего покрепче? Ну что вы, что вы, мы же оба с вами люди, оба человеки… Давайте просто поговорим по душам». Многие из них приходили сюда и позже, уже по собственной инициативе, и рассказывали интересное. Надо же, в конце концов, оправдывать гордое звание Секретариата по связям с общественностью, пожалованное лет десять назад, ещё на заре Эпохи.

Вполголоса напевая песенку без слов (откуда взялась в голове, уже и не вспомнишь), Миловицкий окинул взглядом комнату: надо бы перетасовать кой-какие бумажки, раз всё равно никого нет. Он, естественно, доверял коллегам, но без свидетелей всё же лучше… Кстати, а вот этой папки на его столе вчера явно не было.

Присев к столу, он мельком пролистал стопку – какие-то незнакомые и едва знакомые имена, циферки столбиками… Похоже, что-то из смежного ведомства, так, с наскока не разберёшься. Свободной рукой Миловицкий потянулся за сотовым, одновременно прикидывая, кто вчера уходил последним.

– Кииир? – протянул он. – А что это тут за папочка на столе? Подписать надо? От Верховного? – он невольно снизил голос. – Срочно? Понятно, – быстро пролистав в конец, Миловицкий открыл последний лист. – Ну, слушай, тут же больше никто не подписался. Потом распишешься? – он помолчал немного, слушая ответ. – Ладно… Но только ты распишись, хорошо? А не как обычно.

С той стороны заверили – несколько высокомерно, но доброжелательно, – что конечно же. Вернётся – перехватит в аппарате, где оно там будет на тот момент, и подпишет, ему это легче лёгкого.

(В том, что легче лёгкого, Миловицкий не сомневался – он сомневался, что Кирочка вообще станет утруждать себя этим).

Но ладно. Настаивать он не стал и положил трубку. С Эрлиным лучше не ссориться – и из-за Верховного, и просто лучше не надо.

Да и что такого – Кедров вон тоже то и дело манкирует. На половине, наверно, документов стоит одна, Миловицкого, подпись, там, где должны стоять три (без его никак: он же здесь формально первый). Не то чтоб это волновало – с чего бы, право слово, – но иногда он слегка досадовал: как-то всё же неправильно.

Ладно, это мелочи. Миловицкий пролистал было стопку ещё раз, чтобы хоть понять, что он сейчас собирается подписывать, но тут сотовый зашёлся звоном уже сам. Миловицкий подхватил его.

– Да? – и тут же напряжённо вслушался. – Срочно?

– Как можно срочнее! – почти испуганно повторил телефонист.

– Сейчас буду.

Отключив телефон, он пробежал взглядом бумагу в попытке всё же вникнуть в смысл слов, но буквы уже разбегались перед глазами, и мысли были совсем о другом. Чёрт с ним – Миловицкий откинул последний лист, наскоро расписался. Не ксива же это какая-нибудь, в конце концов. Тут дело куда поважней: Сам всё-таки вызвал.

Верховный сидел на кровати, укутав колени клетчатым шерстяным одеялом. Он выглядел заметно хуже, чем пару месяцев назад, – в начале декабря у Правителя вдруг резко испортилось самочувствие, и Миловицкий не видел Его с тех пор – но по-прежнему могуче, как огромный хищный кит, выброшенный на берег: не стоит подходить близко, пока он не сомкнул глаз.

Услышав, что вошли, Верховный повёл головой.

– А, Юрий, – отметил Он, но, кажется, только для себя, ещё не разговаривая с Миловицким.

– К Вашим услугам, господин Правитель, – он слегка отступил от дверей вглубь комнаты и сразу же остановился.

– Поди сюда, – Верховный приглашающе кивнул. – А что это ты не появляешься? Давно я тебя не видел.

– Простите, господин Правитель, Вы не звали, и я подумал…

– Во-первых, мог бы сам догадаться, – перебил Верховный. Теперь Он смотрел на Миловицкого то ли изучающе, то ли уже осуждающе. – А во-вторых, я тебя звал, Юрий.

Миловицкий недоумённо замолчал, судорожно прикидывая, на каком этапе возникла ошибка (и была ли ошибка вообще) и что, исходя из этого, отвечать. Верховный выжидающе глядел на него какое-то время, потом кивнул второй раз – на стул у кровати (странно, что он стоял вот так, разве что кто-то был уже утром).

Миловицкий торопливо приблизился, присел на краешек стула.

– Видите ли… – начал он. – Если бы я знал, то примчался бы мигом. Но… ко мне не приходило никакого распоряжения.

– По-твоему, я соврал? – Верховный лукаво прищурился. – Или не вызывал на деле, а сам уже не помню? Правильно, старик последние дни дохаживает, совсем из ума выжил… Так ведь ты сейчас думаешь.

– Нет, конечно, – Миловицкий поспешно помотал головой, – я хотел сказать, что, наверно, кто-то не передал на местах, поэтому до меня это приказание не дошло.

– Кто?

– Простите?

– Кто не передал на местах! – вспылил Верховный. – Кто конкретно, на каких местах конкретно!

– Я… не знаю кто, – сбился Миловицкий. – Я только предположил, что было так.

– Почему не знаешь? Это твой аппарат, тебе нужно следить, чтоб он работал исправно. Почему я всегда должен перепроверять за вами, почему вы сами ничего не можете сделать нормально… – Правитель устало отвернулся к окну.

Миловицкий сидел, не шевелясь и по возможности затаив дыхание. Никакие оправдания сейчас бы не прошли: Верховный был явно не в духе, что-то злило и раздражало Его – что-то, возможно, вообще не имеющее к Миловицкому отношения. Но именно он в данный момент оказался рядом и потому был во всём виноват.

– Эти ещё, – недовольно пробормотал Верховный, кивнув на окно. – Лезут, письма таскают.

– Кто? – не понял Миловицкий.

– Голуби, – Верховный отмахнулся. – Уже и окно закрыл, а они всё равно забираются, приносят. Надоели.

– Голуби? – вполголоса повторил Миловицкий.

Всё это время доходили разные слухи о самочувствии Верховного, но никакой определённости среди них не было. Теперь, кажется, начало проясняться…

– Господин Правитель, – Миловицкий посмотрел на Него, выражая по возможности всю преданность. – Вы хотели поручить мне что-то? Я в Вашем распоряжении.

– А? – Верховный отвернулся от окна, нашёл взглядом говорившего. – А, да. Слушай, дай – вон там чашка стоит, – Он повёл рукой в направлении стола.

Миловицкий соскользнул со стула и подался было в указанную сторону.

– Да, и это туда же положи, – Верховный передал планшет и свою личную перьевую ручку. Миловицкий бережно принял их и отошёл к столу.

– Вы работаете в таком состоянии, господин Правитель, – протянул он между делом. – Наш народ должен гордиться Вами.

– Да это Кирилл приходил, я ему подписывал кое-что, – Верховный махнул рукой.

Эрлин был здесь сегодня? Что ему понадобилось? Миловицкий инстинктивно принюхался к чашке.

– Там нет отравы, – послышался за спиной насмешливый голос Верховного.

– Н-нет, я просто хотел проверить, свежий ли чай, – пробормотал Миловицкий. (Отравы, похоже, действительно нет. Да и не его это метод…)

– Наисвежайший, – всё с той же насмешкой во взгляде Он проследил, как Миловицкий возвращается и садится на стул. – Кого подозреваешь?

– Н-никого, – он аккуратно передал чашку в обе руки Верховного. – Никого, конечно… Господин Правитель, а что Кирилл приносил Вам подписать?

– А тебе какое дело? Я тебя по другому поводу позвал.

– Нет, я просто думал, если потребуется моё участие…

– Не потребуется, – холодно отрезал Верховный. – Для тебя у меня другое поручение.

– Слушаю Вас.

Верховный смотрел некоторое время, оценивающе прищурившись, – будто прикидывал, а того ли выбрал человека. Но, видимо, выбор всё же устроил.

– Весной в Ринордийске пройдёт международная встреча, – неспешно заговорил Он. – Ты, я думаю, слышал.

Миловицкий с готовностью кивнул.

– Будет много гостей. Иностранцев… Я хочу, чтоб у них остались наилучшие впечатления. От города, и от его жителей тоже.

– Правильно ли я угадываю: Вы желаете допустить до встречи простых граждан?

– Можно до встречи… – Верховный лениво качнул головой. – Не так важно. Мне нужна беседа – искренняя доверительная беседа, между нашими умными людьми и их умными людьми. Можете, кстати, привлечь тех ребят, из бывшего Дворца, они умеют убедительно описывать, – Он усмехнулся, потом пристально посмотрел на Миловицкого. – Вот пусть опишут нашим гостям. Ведь в наших силах это обеспечить?

– Конечно, это в наших силах, – поспешно согласился Миловицкий. – Надо лишь тщательно проверить каждого, кто будет допущен, и тогда…

– Ты же говорил, они все благонадёжны, – заметил Верховный.

– Они, безусловно, благонадёжны, но… Видите ли, господин Правитель, всегда остаётся вероятность, что проявится человеческий фактор – вещь неприятная и довольно плохо поддающаяся контролю. Вы ведь знаете, как это у них бывает.

Про себя же Миловицкий думал, как неожиданны каждый раз подобные взбрыки. Ладно, тот сумасшедший с эпиграммой… Вспомнился Зенкин – вот уж паинька с глазами оленёнка, – как он стоял в помещении штаба, аккурат после свидания с тем самым сумасшедшим (к заключённым вообще-то не полагалось, но Миловицкий обеспечил ему это свидание, это могло быть полезно). «Ну, о чём говорили?» – без напора, как бы между прочим поинтересовался Миловицкий. Тот собирался было что-то ответить, но тут в штаб вошёл Эрлин – за какими-то бумагами, – и Зенкин, покосившись на него, пробормотал только: «Да так… Ни о чём». В конце же, проходя мимо Эрлина, вдруг вскинул на него такой взгляд, будто хотел что-то высказать – нет, скорее сделать. Но тут же смешался и быстро выскользнул за дверь. Миловицкий посмотрел ему вслед, затем с любопытством обернулся к Эрлину: «Что такое? Мне показалось, или он что-то лично против тебя имеет?» «Без понятия», – Эрлин только мило улыбнулся в своей обычной манере. Что-то они оба тогда не договаривали.

Верховный – Он глядел на Миловицкого словно насквозь – усмехнулся:

– Если ты о том сумасшедшем с эпиграммой, то там была недоработка. В этот раз их не будет.

– Да, господин Правитель, – потерялся он в первую секунду. – Конечно, не будет.

Всегда становилось немного не по себе и даже почти жутко в такие моменты – когда казалось, будто этот человек и впрямь видит твои мысли. Может, даже чуть дальше, чем ты сам.

– Но знаете, такая вещь… – быстро продолжил он, отводя глаза. – Нам бы сейчас очень помогла координация с загранотделом. У многих из тех людей могут быть знакомые за рубежом, а у нас были довольно ограниченные возможности, чтоб отработать эти связи…

– Загранотдел? – недовольно и задумчиво протянул Верховный. – Позвони лучше Кириллу, он как раз сейчас где-то там.

– Там? – повторил Миловицкий. Безотчётная тревога накатила раньше всех связных мыслей.

– Да отпустил его на выезд, – пояснил Верховный и примиряюще кивнул. – Вызвался уладить дела вокруг наших дипломатов… Пусть попробует, хуже не будет, – Он вновь поднял взгляд, нашёл Миловицкого. – Сможете же созвониться?

– Да, конечно… господин Правитель. Всё будет сделано.

Выйдя из покоев Верховного, Миловицкий на ходу выхватил сотовый и набрал уже другой номер.

– Витааалий? – протянул он. – А Эрлин был сегодня?

– Только хватился? – ответил в трубке Кедров (даже сюда долетела его злобная усмешка). Серьёзно добавил. – Приезжай в штаб.

Кедров – он был уже на месте – встретил словами:

– Этот сукин сын сбежал.

– В смысле? – Миловицкий изобразил удивлённый вид.

– В прямом. Два часа назад пересёк границу. Я проверил.

– Два часа… – он машинально всмотрелся в часы на стене, машинально отбарабанил пальцами дробь. Похоже, дела ещё хуже, чем ему до того казалось, раз потребовалась такая спешка. Знал бы сам – тоже уже принял бы меры, хоть какие-то, хоть придумал бы что-нибудь с этим складом бумаг…

– И, главное, всё законно, с официальным разрешением, – Кедров бродил туда-сюда по помещению. – Как Верховный вообще это подписал!

– Ты давно у Него был?

– Угу…

– А я только оттуда.

Кедров застыл на месте, пристально уставился на Миловицкого. Спросил вполголоса:

– И что там? Совсем?

Миловицкий кивнул.

– Тогда понятно, – Кедров снова забродил от стенки к стенке. – Вот чего этот тип и утёк – за ним же особо важные были. Сейчас всё закончится – повесят на нас. Сейчас вообще всё на нас повесят. Зато Кирочка будет жить долго и счастливо где-нибудь на югах. Или на западе, – он мельком бросил взгляд на Миловицкого. – А я тебе говорил, что ему нельзя доверять.

Так, ну всё, вышел на свою любимую тему, забыв, что есть дела поважнее.

– Виталик, – негромко и настойчиво проговорил Миловицкий. – Нам нужно срочно что-то решать с нами.

Кедров остановился.

– Я не знаю, как ты, Юр. А я сейчас подаю в отставку. И ни к какому ССО никакого касательства уже иметь не буду.

– Что, вот так просто? – Миловицкий всплеснул руками. – И думаешь, тебе это поможет?

– Ну а что, – рассудительно заключил Кедров. – Фабрикацию дел мне, конечно, вменят, но это, в общем, мелочи. Разве что ещё что-то раскопают… Расстрельные подписывал ты, я к ним вообще не прикасался. Руководил аппаратом тоже вроде как ты… Что ещё?

– Но допросы!

– У тебя их даже побольше.

– Ну вот только не надо сравнивать, – обиделся Миловицкий.

– Формально это одно и то же, – холодные глаза волка-одиночки смотрели на него в упор. – А неформально никого не интересует.

Оглянувшись на пустующий сейчас стол, Кедров, казалось, что-то вспомнил и усмехнулся этому:

– Хотя, знаешь… После того, что ты подписал сегодня утром, тебе бы и отставка не помогла.

– Что там было? – быстро проговорил Миловицкий.

– Ты что, подмахнул не глядя? – Кедров уставился на него с любопытством. – Молодец.

– Долго объяснять. Что там было?

Тот помолчал ещё – будто прикидывал, стоит говорить или не стоит. Наконец всё же сказал:

– Итоговые отчёты и передача ответственности. Ну, то есть при кончине Правителя все вопросы и претензии за все эти годы – к членам госаппарата. У нас коллективное управление, ты ведь не забыл.

Миловицкий поморщился, быстро сопоставляя в уме.

– Ты подписал?

– Нет, конечно.

– Но почему?!

– А зачем? Я же сказал, я не подписываю расстрельные. Тем более самому себе.

– Что, прям настолько? – тихо спросил Миловицкий.

– Именно настолько, – Кедров кивнул и как-то даже сочувственно посмотрел на него. – Так что беги, Юра, беги.

Покинув помещение штаба (снова громко стукнула дверь), Миловицкий неспешно двинулся по коридору – вдоль ряда солнечных прямо-таки не к месту окон. В голове опять вертелась та же навязчивая мелодия. Он вспомнил вдруг, где слышал её: тот парнишка двадцати с хвостиком лет, что не отвечал ни на приветствие, ни хоть на один из вопросов, а только, уставившись в пространство, всё напевал свою песенку без слов. Миловицкий тут же прекратил её мурлыкать. Он, в общем-то, не был суеверен, но повторять песенку чокнувшегося узника казалось ему в теперешнем положении крайне неудачной затеей.

На самом деле, он всё подспудно надеялся, что его предупредят, если развязка будет близка. Ну, кинут хоть какой-то туманный намёк. Но нет, ничего не было. Даже сегодня утром, по телефону – ничего.

Ладно, ещё есть время. Наверняка же можно что-то сделать.

За границу вторым номером, конечно, уже не прокатит: и первым-то, вероятно, было небезопасно, в минуты прояснений Верховный по-прежнему на удивление проницателен. Но, может быть, – Миловицкий остановился у окна, выудил сотовый – может быть, он убедит Верховного, что Миловицкий необходим ему там в качестве помощника. Серьёзно, ему же это ничего не стоит. Ну, или подскажет какой-то другой способ. Хотя бы посоветует, как отозвать эту чёртову бумагу (та, наверно, уже на подтверждении) и убрать оттуда свою подпись.

Гудок мерно шёл за гудком. Пальцы нетерпеливо отбили дробь по подоконнику.

В конце концов, это Миловицкий, по сути, привёл его в секретариат. Можно же рассчитывать хоть на тень благодарности!

Восемь гудков. Девять. Десять.

– Кииирочка, – привычно протянул он. – Что ж ты, дрянь, трубу не берёшь?

Двенадцать.

«Вызываемый вами номер не существует», – отозвался приветливый механический голос, следом запиликали короткие гудки.

Миловицкий отдёрнул трубку, будто живое кусачее существо, и тихо выругался со всеми оборотами, какие только знал.

– Господин Миловицкий! – звонко окликнули из коридоров.

Он обернулся, срочно приняв спокойный и уверенный вид:

– Да?

– Господин Миловицкий! – повторил посыльный, в нерешительности остановившись в двух метрах от него. – Верховный Правитель срочно созывает общее собрание у себя в резиденции. Явка строго обязательна.

– Прямо сейчас?

– Да, – посыльный поднял на Миловицкого глаза, помялся и всё-таки добавил доверительно. – Похоже, всё плохо.

февраль 2016

Пролетевшее.

Семён мало что помнил из своего детства. Время шло медленнее тогда, дни перетекали один в другой, не отделишь. Помнился отец – в те годы моложе, большой и сильный; он возвращался поздно вечером с завода, долго откашливался и фыркал, пока мыл руки, и только после усаживался за стол. Иногда он играл с Семёном, обзывал в шутку балбесом и проходимцем, в воздух, правда, уже не подбрасывал – говорил, руки не те стали. Помнилась мама – маленькая, черноголовая, тихая. Она читала Семёну сказки с большими яркими картинками, а вечерами сидела с шитьём в углу дивана, иногда поглядывая в полглаза на бормочущий телевизор. Временами же, обычно летом, когда темнело медленно, все трое собирались на веранде и пили чай с мёдом и вареньем, пчёлы порой залетали в окно, а снаружи дышали липы и донник.

В один же из таких вечеров – хотя нет, это было утро, но тоже летом – к ним приехала Лиза. Комната была нагрета солнцем, и на стенах, всюду лежали янтарные пластинки – в эту-то комнату и вошла Лиза: вся в окружении летящих оборок белого платья, светлые локоны выбиваются из-под маленькой шляпки, в руке – небольшой клетчатый чемодан. Она вошла, смеясь, и от неё пахло цветами – чем-то весенним… Ландышем? Семён не видел её раньше и недоверчиво встал в дверях, насупленно поглядывая на гостью.

– Сёмочка, – мама приблизилась к нему, чуть подтолкнула, обхватив сзади за плечи. – Это же твоя сестра, Лиза. Не узнал?

– Он меня не помнит, – всё так же смеясь, ответила пришелица в белом. – Сколько ему сейчас, восемь? Когда меня увозили, был совсем крошкой.

Проходя, она мягко улыбнулась Семёну, но потрепать по щеке не попыталась, как это делали многие незнакомые тётки (за это Семён не любил их).

Дальше был долгий день, Семён убежал играть с приятелями, и до вечера они провозились в пыли и грязи, стараясь выстроить плотину для большой лужи. Плотина так и не получилась, хотя они всё же водрузили флаг на уцелевшую часть и, довольные, начали расходиться.

Дома мама назвала его поросёнком и немедля отправила умываться. Семён даже не стал протестовать – теперь он наверняка был почти как папа. Ещё немного подрасти, и можно будет ходить вместе с ним на завод.

После же, проходя по коридору, он услыхал, как из комнаты доносятся звуки негромкой мелодии. Это было пианино. Семён узнал его, ведь и сам иногда стучал по клавишам из интереса. Но он не помнил, чтоб когда-нибудь кто-то играл на пианино по-настоящему – так, чтоб взаправду получалась музыка.

Он вошёл и увидел в комнате Лизу. Семён уже успел позабыть, как она приехала утром. Лиза наигрывала светлую и лёгкую мелодию, чем-то похожую на её платье, разве что чуть-чуть грустную – почти незаметно, будто где-то стучит летний дождик.

Проиграв одно и то же несколько раз, она обернулась к Семёну:

– Ну как? Нравится?

Он снова старательно насупился:

– Тут же нет слов.

Лиза звонко рассмеялась:

– Абсолютно прав, ни единого слова! Погоди-ка… – она вновь развернулась к пианино. – Мальчикам положено другое.

И она заиграла иную музыку – радостную и воинственную, словно целые ряды шли вперёд стройным шагом. Вдобавок Лиза запела, на незнакомом, чудно́м языке, Семён не понял ни слова, но всё равно отчего-то дух захватывало. Казалось, что будь эта песня с ними, когда они строили плотину, то сумели бы построить не только её, но и что-то куда больше, огромнее и поставить флаг на самой вершине. Пусть только Лиза идёт впереди – в облаке белых ленточек и оборок, со звонким, почти как у девчонки, голосом (а выглядела совсем как взрослая) – и ведёт за собой остальных.

Вошёл отец, остановился сбоку от неё.

– Лиза, ты не могла бы играть что-нибудь другое?

Она вскинула голову, удивлённо захлопала глазами:

– Чем тебе не нравится марсельеза?

– Ребёнка не развращай, – он кивнул на Семёна.

– Я же на французском! – Лиза беззаботно рассмеялась. – У нас сейчас все её поют…

– Лизочка, «у нас» – это не «у вас». Не надо. Хорошо?

Уже позже, за чаем Семён из разговоров уяснил, что Лиза прибыла сейчас к ним на каникулы и что приехала она даже не из далёкого и загадочного Ринордийска, где училась в каком-то «паснёне», а из ещё более далёкой и загадочной страны за границей. Разговаривали много и охотно, только отец фыркал каждый раз, как Лиза начинала про «новые порядки» и своих знакомых из какого-то «движения». Лиза смеялась и умолкала, но погодя упоминала их снова, даже не к месту – казалось, уже для того просто, чтоб слегка папу подразнить.

Когда мама укладывала Семёна спать, он спросил, как же так Лиза попала за границу. Мама сказала, что Лиза теперь учится там, потому что с кем-то поменялась. Да, кажется, так она сказала…

В следующий раз он увидел Лизу утром, когда она сидела на солнечной, пропахшей деревом веранде и листала книжку. Взбитые вчера светлые локоны были теперь прибраны, но спутать Лизу с кем-то ещё было бы сложно: она по-прежнему казалась слишком не отсюда, будто возникла негаданно из летнего воздуха.

– Что ты читаешь? – спросил Семён, осмелев.

Она приподняла книжку и показала обложку, но Семён всё равно не разглядел: очень уж тёмная и буквы закорючистые.

– Стихи. Хочешь, одно прочитаю?

– Фу, не люблю стихи, – заявил Семён. Ему сразу вспомнились уроки чтения и что лето когда-то закончится.

– Ну подожди, – Лиза перелистнула несколько страниц. – Вот. Тебе, может, и понравится.

Нет ни тропинки над нашею пропастью,

Но ты во тьму шаг за шагом иди.

Может, падём под вертящейся лопастью,

Может, сумеем путь в утро найти.

Ночью ли, вечером в поле затеряны,

«Да» или «нет» слова не говори.

В бликах пожара стоим до последнего –

Может, в конце мы дождёмся зари.

– Ну что? – закончив, спросила Лиза.

– Здорово, – признался Семён. – Только я не понял, о чём это.

– Мне оно тоже нравится, – лениво протянула Лиза. – А вырастешь – может, станет понятнее.

Наверно, тогда впервые – да, наверно, тогда – он разглядел, что за её улыбкой и полуприкрытыми веками червячком схоронилась едва заметная печаль. Но от чего она, Семён не понял.

– Кстати, ты, Сёмочка, возможно, и дождёшься зари. Сейчас только и говорят повсюду… Много чего говорят, – она со смехом захлопнула книжку, заложив страницу засушенной веточкой. – Пойдём лучше погуляем!

Вскоре она уехала.

Случай с пианино объяснился много позднее – осенью или, может, следующей весной. По всему выходило, что весной, но только за окном было сыро и сумрачно, а они втроём сидели у телевизора в ожидании вечерних новостей.

– А, допелись свою марсельезу, – проворчал папа, глядя на экран. Там мелькали лица, люди, все шли куда-то или стояли и объясняли. Сколько понял Семён, говорили о предстоящей казни провокаторов: они объявили забастовку и подбивали людей на мятеж.

Мама оторвалась на минуту от вязания, украдкой взглянула на экран.

– Они же совсем ещё мальчики, – тихо проговорила она.

– Ничего, ввязались во взрослое дело – должны отвечать как взрослые люди, – отец насмешливо фыркнул. – Император им не нравится, видите ли.

– А если б это были твои дети? – сказала мама ещё тише, но отчётливо.

– Мои дети там бы не стояли. А всякой швали туда и дорога.

Мама перестала вязать и просто смотрела какое-то время на свои руки.

– Прекрати, – произнесла она странным стиснутым голосом. – Прекрати!

В комнате повисло молчание. Очень редко мама говорила так – как будто сейчас заплачет. Семён помнил только раз или два до того.

– Нина, – папа обошёл диван, неловко обнял маму за плечи. – Ну, не хотел я. Извини.

Революция произошла через два с половиной года. Ещё немного позднее Семён подрос и начал ходить вместе с папой на завод. А мама вернулась в школу – учительницей истории.

О Лизе же он никогда больше не слышал. Иногда Семёну начинало казаться, что ему приснилось всё это – летний день, летящие белые оборки, звуки пианино… Впрочем, много лет спустя до него доходили слухи о Лизе. Говорили, что, когда у неё долго не ладилось с личным, а может, светлые идеалы дали трещину – или и то, и другое сразу, – Лиза, с весёлым по-обычному видом, то и дело разгуливала по зимнему городу в лёгоньком плаще и, конечно, скоро слегла с пневмонией – летальной. А может, её и перепутали с кем-то и настоящая Лиза была жива и здорова – в Ринордийске или где-то ещё.

март 2016

Осень побед.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас ещё судьбы безвестные ждут.

Ничто особо не выделялось, кроме разве что совпавшей цифры числа и месяца: обыкновенный сентябрьский день. Работы в архиве не больше и не меньше, чем всегда: ровно столько, чтоб со всем закончить к глубокому вечеру и с почти чистой совестью (и чуть-чуть – тревогой, въевшейся настолько, что даже не замечалась) отправиться домой. Звонок от неизвестного прервал на середине очередного документа.

– Да?

– Георг? – голос Ники звучал спокойно и самую малость напряжённо. – Мне нужна твоя помощь.

Он прикрыл трубку рукой, приглушил голос:

– Сейчас буду. Где ты?

Это же Ника, которая почти никогда не просила о чём-либо (за двадцать с лишним лет их брака можно пересчитать по пальцам). Это же Ника из «команды поддержки», летавшая с исполосованной, наскоро перевязанной ладонью между баррикадами – «да ладно, пустяки». Если уж ей понадобилась помощь, значит, дело серьёзно.

Ника шла по проспекту. В середине дня здесь было довольно пустынно: не самый центр, хоть до него и близко. И к лучшему: беспрестанные славословия порядком надоели. Прозрачно-голубое небо без единого облачка лишь у самого края расчерчивал белый след самолёта, но ветер уже похолодел и сгребал охапки сухих листьев вдоль бордюра. Ника приостановилась, вгляделась внимательнее: контуры огрубели, стали резче и чётче, чем раньше. Но так легко рассыпаются…

Жаль, подумалось ей, нельзя взять пять минут на перекур (Ника не курила). Ладно-ладно, всего лишь Тереза. Всего лишь не самая приятная особа – но, как-никак, они давние знакомые, и не сказать чтоб отношения были плохими. Несколько напряжёнными, не без того.

Ника взглянула на часики на руке. Неброские, чуть вытянутые, с тонким браслетом, – их ей подарил Георг на годовщину свадьбы, и до сих пор они точно следовали за временем. Почти два. Что ж, всё как полагается.

Стараясь не обращать внимания на флаги в вышине, Ника свернула в переулок. Такой же цвет, как остальные, не лучше, не хуже… В конце концов, когда-то и они выступали под такими знамёнами. Только тогда полотнище было без вкраплений – чисто-красным.

Кстати, забавно: в тот достопамятный день она отметилась и в Троевском переулке тоже. Тогда здесь, конечно, было совсем по-другому. Мало кто теперь помнил как.

А всё-таки, грустно улыбнувшись, подумала Ника, мы увидели лучший мир. Пусть только на два-три десятка лет, но увидели же.

Жаль, но всё хорошее имеет обыкновение заканчиваться.

С провизией и медикаментами они проулками двигались к проспекту на востоке: там сейчас держали линию повстанцы. Проще всего было срезать по Троевскому – тогда бы вышли почти напрямую. Но на углу пришлось остановиться: в конце переулка виднелось какое-то движение, доносились голоса.

– Это они? – тихо спросила Лена. – Да?

– А как же, – Ника цепко и пристально высматривала фигуры в отдалении. – Наша доблестная гвардия.

– Перекрывают, сволочи… – Лена, как бы эмоционально она ни говорила, ни на йоту не повышала голос.

– Что теперь?

Вопрос повис в воздухе.

– Обходить?

И ещё один.

Вперёд вдруг выскочила Юлия – черноволосая девчонка с худым заострённым лицом и огромными глазами.

– А может, прорвёмся? – выпалила она. – Давайте попробуем!

Ника будто её не слышала:

– Так, девочки, их больше. Отходим.

– Почему отходим? – вскрикнула Юлия, во взгляде сверкнула непонарошечная ненависть. – Почему мы всегда только отходим! Так, сейчас они получат…

Она рванулась в переулок.

Никто не успел понять, как Ника мгновенно оказалась перед ней.

– Так, – она перегородила Юлии путь, глаза отливали сталью. – Хочешь с кем-то из них поквитаться, давай позже и самостоятельно. А наша сейчас задача – не ввязываться, а донести еду и медикаменты. Это понятно?

Юлия дёрнулась было ещё раз, но под взглядом Ники остановилась. Та тихо и железно проговорила:

– Назад.

В конце переулка пробежало движение, голоса стали громче. Похоже, там заметили и собирались сюда.

Ника оттолкнула Юлию, сама напоследок швырнула зажжённую дымовуху. В следующую же секунду раздались выстрелы, в доме на углу с дребезгом разлетелась витрина.

Они ушли довольно далеко за дымом и шумом, когда Ника попросила остановиться. Рука у неё была порезана, по ладони стекала кровь.

Опустившись у одной из сумок, она торопливо, левой рукой начала перевязывать кисть. Юлия протиснулась ближе.

– Ника! – голос у неё дрожал. – Ника, извини, я не…

– Не лезь ко мне! – рявкнула та. Юлия отпрянула.

Тихо подошла Тереза, тронула Нику за плечо:

– Как ты? Не очень сильно?

– В порядке, это ладонь. С запястьем было бы хуже, – она поднялась, посмотрела на девушек. Юлия всё так же стояла поодаль от остальных и сдавленно всхлипывала. Ника шагнула к ней:

– Ну всё, всё нормально, – она обняла Юлию левой рукой, крепко прижала к себе. – Просто, когда я говорю отходить, надо отходить, а не рваться в одиночку на целую толпу.

Та, ещё чуть всхлипывая, кивнула.

Когда двинулись дальше, Тереза ненавязчиво переместилась к Нике, чуть отвела её вперёд.

– Не думаешь, что следует отстранить её? – заговорила она тихо, почти Нике на ухо. – Если она не может держать себя в руках, то что будет потом… От таких людей вреда больше всего.

– Юлия – просто глупый ребёнок. Сердце на месте, мозгов ещё нет, – Нику, по-видимому, не смущало, что сама она немногим старше. – Мне больше интересно, где была ты, Тереза.

– Я? – та с видимым изумлением остановилась.

– Да, – Ника прямо и открыто смотрела на неё в упор. – Ты же пошла вперёд, чтоб разведать дорогу. Неужели не заметила целый отряд? Прямо-таки странно.

– Почему не заметила… – Тереза растерялась на миг, но тут же уверенность вернулась к ней. – Я заметила, я как раз шла обратно, чтобы предупредить… Немного не успела.

Но Ника не сводила с неё взгляда.

– По какой дороге ты возвращалась?

Тереза пожала плечами, недоумённо покачала головой:

– По Проточной.

– Я несколько раз сворачивала на Проточную, – с сомнением заметила Ника. – Тебя там не было.

– Подожди, ты… ты что, меня подозреваешь? – Тереза оскорблённо повысила голос. – Что я с ними?

– Этого я не говорила.

Обе застыли, вперив друг в друга холодные взгляды. Невнятное пока напряжение повисло в воздухе и передалось остальным. Ника была на полголовы ниже Терезы, но чувствовалось, что, если что, это не будет иметь значения.

– Девочки, – неуверенно подала голос Соня – немного пухлая, круглолицая девушка, прирождённая сестра милосердия. – Может, не будем ссориться?

– Да, сейчас не время, – по-прежнему глядя на Терезу, согласилась Ника. – Все разборки потом, когда победим.

Она протянула руку.

– Мир?

– Мир, – подумав, согласилась Тереза.

Тереза жила у набережной, в большом помпезном доме «не для всех». О том, кто из её дружков оттуда подарил ей квартиру (и за какие именно заслуги), Ника не спрашивала. Она ещё раз посмотрела на часы: два ровно. Поправив сумку на плече, вошла.

Лифт, столь же помпезный, как и всё здание, с тихим гудом домчал наверх. Ника нашла нужную дверь, позвонила.

– Открыто! – ответили с той стороны. Похоже, ей было откуда знать, кто на пороге.

Годы не пошли Терезе на пользу (Ника редко встречала её теперь, а потому могла это заметить). Носогубные складки пролегли резче, глаза немного опухли и казались меньше. Впрочем, косметика это несколько исправляла, а лисьи рыжевато-бурые локоны по-прежнему рассыпались по плечам.

Тереза отвернулась от окна и отпустила штору (та снова мягко и плотно закрыла обзор). Улыбнулась несколько напряжённо:

– Здравствуй, Вера.

– Здравствуй, – ответила Ника.

Обстрелы наконец прекратились.

– И надолго это они? – поинтересовался Георг.

– Не знаю, нам не докладывают, – мрачно отшутился конопатый парень рядом с ним. – Может, сейчас снова начнут. Может, уже ночью.

Георг поколебался, стоит ли озвучивать то, что ему думалось. Всё же осторожно заметил:

– Я просто к тому, что если они затихли… То мы могли бы успеть отойти к остальным.

Где эти «остальные», Георг не очень представлял, но по всему выходило, что повстанцев куда больше, что они рассыпаны по всему Ринордийску – на севере и на юге…

– Отойти хочешь? – конопатый серьёзно посмотрел на него. – Ну так отходи, пока ручки не испачкал. Мы эту улицу не сдадим.

– Погоди, – к ним перебрался другой, смуглый и чернявый. – А если он крыса? Так ему того и надо – убраться втихую к своим!

Первый отмахнулся:

– Крыса бы лучше маскировалась…

Смуглый, похоже, не удовлетворился этим. Он присел рядом, пристально, недоверчиво вгляделся в Георга.

– Зачем ты здесь? Что тебе до революции?

– Просто… – он развёл руками, как бы говоря, что и сам не знает.

– Попал же ты, парень, – даже как-то сочувственно отозвался конопатый. Георг только кивнул.

Да уж, с корабля на бал. Всего два дня как с северо-запада, а уже на баррикадах. Впрочем, что: должен же был проходить стажировку в столице – пожалуйста, получи, лучшей стажировки и не найдёшь.

В историческое время живём!

Кто-то ещё появился нежданно, будто принёсся с ветром. Георг с некоторым удивлением разглядел девушку.

– День, граждане! – выкрикнула она, опуская неуместное словечко «добрый». – Держимся или не очень?

– Сами пусть держатся!

– Не дождутся!

Конопатый поднялся ей навстречу:

– Ничего, прорвёмся. Дай пять.

Она было протянула ладонь в ответ, но тут же отвела:

– А, не сегодня, – кисть у неё была перемотана.

– Что с рукой?

– Ерунда, порезалась.

Она немного запыхалась – видимо, бежала сюда. Скинула на землю несколько мешков.

– Так… Здесь еда. Здесь тоже… Нигде не пройти толком, всё перекрыто! Тут бинты, кое-что другое… Ещё вот, – она приткнула к камню бутылку коньяка, посмотрела строго. – Это не чтоб пить, это снаружи. Медицинского спирта нет во всём городе.

Мешки охотно открывали и уже разбирали содержимое. Девушка быстро кинула взгляд вокруг, словно чтоб убедиться, что всем всего довольно, и собралась, похоже, исчезнуть снова.

– Я смотрю, у нас пополнение, – бросила она напоследок.

Конопатый фыркнул:

– Это не пополнение, это недоразумение, – он повернулся к Георгу. – Как тебя зовут, опять забыл.

– Георг, – представился он.

Девушка остановилась на секунду и обернулась.

– Вероника, – короткие светлые кудряшки были засыпаны пылью, но глаза её улыбались с хитрецой. – Я ещё вернусь вечером.

Она скрылась из виду.

– А что это? – погодя спросил Георг. Между камней под ногами он обнаружил латунное колечко с простенькой угловатой звездой, аккуратно поднял. – Его же здесь не было?

Несколько человек обернулись к нему.

– А, это Ники, – проговорил белобрысый юноша с тонкими аристократичными чертами лица. – Если вернётся – отдай ей. Думаю, она будет рада.

– Почему «если»? – не понял Георг.

Конопатый пододвинулся, хлопнул белобрысого по плечу:

– Так, давай тут без декаданса. Все вернутся.

Успело порядком стемнеть, когда Вероника действительно вернулась. Она сразу сказала, что только на минуту, но, казалось, уже не так спешила нестись куда-то, как днём.

– Вот, – она положила на землю ещё два мешка. – Это про запас, если завтра не придём.

– Где твои? – спросил кто-то.

– За две улицы отсюда, – Вероника неопределённо мотнула головой. – Там надёжно.

Когда она прошла рядом с Георгом, тот всё же решился и протянул ей раскрытую ладонь:

– Не твоё?

– Моё. Спасибо, – она улыбнулась вдруг почти по-детски. – Я думала, я его потеряла.

Георг вернул ей кольцо, спросил негромко:

– Что у тебя всё-таки с рукой?

– Витрина разбилась, – она беззаботно пожала плечами.

– Ты хоть обработала чем-нибудь?

– Некогда было, мы отходили.

Георг неодобрительно покачал головой:

– Ты понимаешь, что может быть заражение крови?

– Ладно, не пугай, – она отмахнулась и собиралась было снова скрыться.

– Подожди.

Вероника обернулась.

– Давай я тебе сделаю нормальную перевязку.

Она торопливо и убеждённо затрясла головой:

– Меня девочки ждать будут. Я им сказала, что сейчас вернусь.

– От того, что ты вернёшься на полчаса позже, ничего не случится. А вот если ты потеряешь руку – а такое может быть, – Георг пристально и настойчиво посмотрел ей в глаза, – согласись, это будет нехорошо.

Веронику, судя по её лицу, такая перспектива тоже совсем не прельщала.

– А ты умеешь? – наконец спросила она.

– Умею.

– Ну ладно, – видимо, смирившись, Вероника села на землю рядом с Георгом и протянула ему руку.

Вот тут ему стало несколько не по себе. Так-то он умел (на северо-западе медкурсы были обязательны для всех), но применять эти знания в полевых условиях ему пока не доводилось…

– Погоди, ты этим хочешь? – Ника с сомнением покосилась на бутылку коньяка, к которой он потянулся. – Дай тогда…

Она отхлебнула из горла, поставила бутылку на место.

– Вот теперь орудуй.

Тем временем с сумерками все притихли и вполголоса обсуждали новости и слухи, что успели донестись. Слышалось разное: что-то внушало надежду, что-то рушило её до основания. Сходились на том, что пытаться атаковать самим нет никакого смысла: слишком неравная борьба. Если бы они не были отрезаны, если бы всем вместе…

– На севере вроде ещё хуже. Нам, по сравнению, так ничего.

– На север сейчас не пройти, – Ника внимательно слушала и в сторону Георга не смотрела. – Мы пытались три раза, там пальба без перерыва.

– Это не пальба, – уверенно вдруг заявил смуглый. – Это кто-то из гвардейцев на пороховом складе прикурил.

Все рассмеялись, напряжённо и нервно. Вероника тоже засмеялась и только потом обернулась на Георга.

– Что, всё? – глаза у неё закрывались. – А ты правда умеешь, я даже не заметила… Я полежу немного?

И, прежде чем Георг успел что-то ответить, положила голову ему на колени и сразу же отключилась.

– Вера? – встревоженно позвал он. – Что с ней?

– Да пусть поспит, – кивнул конопатый. – Она же не засыпает только потому, что носится туда-сюда. Мешает – переложи.

– Да ладно, – Георг неловко улыбнулся. Он был совсем не против, чтоб она так лежала.

– Можно? – Ника кивнула на обтянутое белой кожей кресло (в последнее время становилось тяжело долго стоять на ногах).

– Садись, – всё так же напряжённо улыбаясь, Тереза пробралась за стол, заваленный бумагами, журналами и разными мелочами. – Может, кофе?

– Спасибо, не хочется, – она не стала снимать плащ, только отложила недалеко сумку.

– Ну как хочешь, – несколько разочарованно протянула Тереза. Словно в поисках чего-то обозрела стол. – А что в редакции тебя не видно? Совсем не появляешься…

– Большую часть я могу сделать и дома, ты знаешь. А когда прихожу, тебя там нет.

– Ну да, да, я помню, тебе разрешили… – взгляд её вскинулся было нервно на Нику, но тут же снова забегал по сторонам. – Доверяют, стало быть. Но всё-таки… нехорошо получается – вот так отрываться от коллектива…

– Я думаю, это проблема моя и моего начальства, а не твоя, – спокойно ответила Ника.

– Это конечно, конечно, уж в начальство тебе я не напрашиваюсь, – Тереза рассмеялась, глаза злобно сверкнули на мгновенье. – Но всё равно… Когда не с коллективом, так много пропускаешь, а не знать некоторые вещи… нехорошо не знать, – она понизила голос и заговорщически посмотрела на Нику. – Такие дела иногда творятся.

– И что за дела?

Тереза оглянулась, будто опасалась кого-то увидеть за окном, громким шёпотом заговорила:

– Представляешь? Выискался один, прямо в редакции, в твоём отделе. Костя Костиков, если помнишь такого, – она примолкла, ожидая, по-видимому, реакции, продолжила дальше. – Говорят, он созванивается с иностранцами. И принимает их у себя на квартире. Они там напиваются в хлам, а потом… потом обсуждают государственный переворот!

– Какой кошмар, – нарочито ужаснулась Ника. – А ты откуда знаешь, тоже там бывала?

– Нет, ну ты что, – опешила Тереза. – Мне… рассказывали…

– У тебя уже есть свои осведомители?

– Осведомители? – Тереза изумлённо выпучила глаза и тут же рассмеялась. – Ну вот, скажешь тоже! Осведомители!

Ника подхватила её смех, но тут же остановилась:

– Ладно, давай начистоту, что тебе от меня надо?

– Ну что сразу так грубо, – Тереза обиженно надула губы. – Сразу «что надо», «что надо»… Может, ничего, я, может, просто поговорить.

– Когда «просто поговорить», так разговор не начинают. Давай, выкладывай – чего ты хотела.

Тереза поглядела с недовольством, но всё же начала почти ровно:

– Тут вот какое дело, Вера. Конечно, оставлять это так нельзя… Ты ведь согласна? – вдруг словно испуганно уточнила она.

Ника не ответила.

– Так вот… Но трудность в том, что это никак не докажешь, – Тереза коротко развела руками, опять что-то поискала на столе. – Я тогда подумала… написала тут немного… Посмотри.

Она пододвинула к Нике листок. Та уже механически нацепила очки, вчиталась.

Будь дело в Костикове, Тереза прекрасно справилась бы и сама, это понятно – с её-то связями. Ну а про то, что при необходимости сейчас доказывается что угодно, она знала не хуже Ники. Значит, дело в чём-то другом…

Тереза следила внимательно и чуть встревоженно, пока она читала.

– Там всякое такое… что на работе высказывался… что постоянно всё срывает… так, по мелочи ещё разное. Я этого, конечно, не могла знать, но ты, например… Ты же всё-таки иногда появляешься.

Ника сняла и отложила очки:

– Иными словами, ты хочешь, чтоб я это подписала.

– Да. Да. Именно, – Тереза с некоторым облегчением откинулась на спинку стула, подобрала карандаш, покрутила его в пальцах. – Ты, как человек вне этих скандалов… если мы подпишем вместе, будет смотреться убедительнее. К тому же он ведь твой протеже, да?

Она сощурилась в почти непритворном сомнении. Значительно подняла карандаш и с уверенностью закивала:

– Да-да, он твой протеже. Я помню.

Ах вот чего она хочет. Повязать с собой, утащить в свою трясину.

В Терезе, казалось, жила странная иррациональная уверенность: обладай кто-то другой чем-либо, чего нет у неё, достаточно подобраться к этому другому поближе, заверить в своей дружбе и встать за спиной ненавязчивым кукловодом – тогда желаемое само собой перейдёт к ней. А Тереза была завистлива – болезненно, до крайности завистлива.

И кукловод из неё был не очень.

– Ну, Тереза, ты же понимаешь, что я не буду этого делать, – Ника отодвинула листок.

– Почему? – удивилась та.

– Во-первых, это заведомый подлог.

– Но это ведь для пользы…

– Во-вторых, я же не знаю, так ли всё, как ты сказала, или нет. Лично, как можешь догадаться, не наблюдала.

– Ты мне не веришь?

Ника пожала плечами, медленно покачала головой: «не особо».

– Ну вот это ты зря, – Тереза обиженно и напряжённо посмотрела на бумагу, не стала подбирать. – Это ты очень зря, просто тебе говорю. Считай, твой человек и такое дело… Я бы на твоём месте ещё сто раз подумала.

– Ты не на моём месте, можешь не беспокоиться.

– Вообще, да, да… – она, словно бы вспомнив что-то, задумчиво поиграла карандашом. – У меня-то семьи нет. И дочери тоже нет.

– Ну и дрянь же ты, Тереза, – сказала Ника. – Не зря Терновольская тебя послала.

Карандаш сломался у Терезы в пальцах. Магда Терновольская была, наверно, самым крупным её провалом за последнее время. Сколько бы ни вращалась вокруг неё Тереза, Магда так и не соизволила выделить её из числа прочих зрителей и признать в ней свою самую верную поклонницу (которой в каком-то смысле и являлась Тереза… в каком-то очень своём). Когда же Терновольскую пришли арестовывать (Ника была уверена, что и здесь без Терезы не обошлось), та неведомым образом ускользнула и, похоже, была теперь не в городе.

Даже за слоем краски стало заметно, как побелело лицо Терезы; губы сузились, сжались в полоску.

– Осторожнее, Верочка, – процедила она. – Я ведь и позвонить могу, куда следует.

– Ну, звони, – Ника откинулась в кресле, отбросила кудряшки со лба. – Звони-звони. Ты ведь стукачка со стажем.

Похоже, не надо и Терновольской, чтоб это существо чувствовало себя глубоко уязвлённым. Достаточно кого-то вроде Ники.

– Ну так?

– Позвоню, – кивнула Тереза. – Только не сейчас, попозже. Так что у тебя есть время подумать.

– Спасибо, я уже, – Ника накинула сумку на плечо и, поднявшись, направилась к двери.

Тереза, не глядя на неё, изобразила улыбку.

– Наших сообщников юные очи может ли вид эшафота пугать?..

– Наших сподвижников, – Ника обернулась. – А ты по-прежнему путаешь текст.

В темноте грянул залп. За ним ещё один. И ещё. Ещё.

Прежде, чем Георг успел сообразить, Вероника уже была на ногах и всматривалась в небесные сполохи. Вспышки мелькали, подступали всё ближе – с севера, с юга и со всех сторон.

– Началось!

Она вышла из дверей, ступила на крыльцо. В лицо дохнул сентябрь.

В ту весну, когда гремит торжество в честь последнего восстания и Ника стоит на углу, у старой кирпичной стены, слушая вместе со всеми победный гимн, среди людей вдруг появляется Георг. Он узнаёт её.

– Вера! – он протискивается между стоящими, протягивает ей руку. – И ты здесь?

Она сжимает его ладонь в своей.

– Ника. Меня зовут Ника.

Она спустилась по лестнице подъезда. Семь ступенек, площадка, ещё семь ступенек.

Пока не здесь.

– Как мы её назовём?

– Мария? – предлагает она.

Георг улыбается:

– Машенька? Подойдёт…

Она сошла с тротуара, размеренным шагом пересекла небольшую дорогу. Коротко взвизгнули тормоза, но авто пронеслось за спиной (за мыслями Ника почти не обратила внимания).

И даже не здесь, подумалось ей.

– Если что, копия в…

– Я знаю, где копия, – прерывает она Георга. Медленно мигает, вновь открывает глаза. – И я забыла.

Ника так и не обзавелась сотовым, хотя мода на них держалась уже с десяток лет. Но телефонная будка очень кстати стояла невдалеке.

Ника направилась к ней. Ветер заметил, предупредительно убрал с дороги жёлтые листья, лишь всколыхнув взамен полы плаща.

Войдя в кабину, она сняла увесистую трубку, набрала нужный номер. С той стороны почти сразу спросили: «да?».

– Георг? Мне нужна твоя помощь.

– Сейчас буду, – ответил он приглушённо. – Где ты?

– На углу Звёздной и Кресто́вой, – через стекло Ника окинула взглядом пустые пока улицы, что тянулись притворно и мирно под голубым небом. – Вихри враждебные веют над нами.

сентябрь 2016