Kitabı oxu: «Статьи о театре и не только»

Переводчик Павел Соколов

© Кунио Кисида, 2026

© Павел Соколов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0065-9578-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие

Кисида Кунио (2 ноября 1890— 5 марта 1954) — одна из ключевых фигур японской литературы и театра XX века. Драматург, прозаик, переводчик, театральный режиссёр и критик, он стоял у истоков модернизации японской сцены, соединяя западные театральные традиции с национальной эстетикой. Его творчество — это мост между эпохами Мэйдзи и Тайсё и уже послевоенной Японией, между европейским влиянием и поиском собственного культурного голоса.

Настоящий сборник статей посвящён многогранному наследию Кисиды как критика, интеллектуала и колумниста. В своих работах он размышлял о природе искусства, о диалоге Востока и Запада, о судьбе современного человека.

Особое внимание в книге уделено его связям с русской и французской культурой — от увлечения Чеховым и Горьким до переводов Мольера и Жироду. Кисида не просто заимствовал западные идеи, но переосмыслил их, создавая уникальный синтез, который повлиял на всю японскую драматургию. Неудвительно, что самая престижная премия по драматургии названа в его честь. Без него сингэки или новая драма не состоялась бы.

Теперь, когда его работы стали частью общественного достояния, остаётся надеяться, что наследие этого выдающегося человека будет переведено и издано на русском языке. Особенно хочется увидеть на сценах его пьесы.

В этом небольшом сборнике читатель может познакомиться с его статьями, критикой и эссе, написанными с 1924 по 1954 год.

Павел Соколов

Слова, слова, слова

Не стоит представлять театр как зрелище для «масс».

Может существовать и «театр для себя». И ничего страшного, если будет пьеса «неинтересная другим».

Прежде всего, я хочу писать пьесы, про которые можно сказать: «Это — театр».

Хочу писать и такие, про которые скажут: «И это — театр».

А вот смогу ли я за всю жизнь создать пьесу, про которую скажут: «Вот это — театр»?

Я пишу пьесы не для того, чтобы «что-то сказать».

Я «что-то говорю» ради того, чтобы написать пьесу.

Не сердитесь. Чем это отличается от того, как вы пишете критику? Ах, всё-таки отличается?

Слово «драматично» стало таким же расхожим, как и слово «прекрасно».

Но те «особые переживания», которые все называют «драматичными», — вовсе не обязательно «переживания художественные».

И пьесы, живущие за счёт таких переживаний, я не хочу называть «театром для себя».

Осознать, что ты не способен писать пьесы, — не намного сложнее, чем понять, что ты не разбираешься в искусстве.

Я не стремлюсь писать пьесы о чём попало.

Но даже если мне опостылеет ходить в театр, я не перестану писать для него.

Когда-то я пробовал сочинять песни:

«Сколько ж этот мужчина получает в месяц?..»

«И лекции профессора слушал тоже…»

Понял — песни не моё.

Захотев писать пьесы, я начал ходить в театр.

И даже заявил, что люблю театр.

Если говорить о «самом современном» — ну, хоть ружьё, к примеру.

«Такая штука мне не нужна».

«Я не спрашиваю, нужна она тебе или нет!»

Радость от просмотра пьесы в большинстве случаев уже заключена в самом акте её написания.

«Эй, да разве ты не можешь писать о Японии?» — возмущённо говорит один приятель.

«Сейчас — не могу».

«Врёшь!» — бросает другой. «Да разве не о Японии ты пишешь?»

«Наверное, так».

Есть ли актёры, способные вдохновить автора?

Есть ли авторы, способные раскрыть актёров?

Сначала должны появиться актёры…

— Нет, сначала автор!

Заткнитесь, заткнитесь. Оба, кланяйтесь изящнее!

«Пьесы для чтения» — не более чем утешение несчастного драматурга.

А несчастный драматург — это тот, кого покинули актёры.

Хотя кто знает: быть может, сегодняшняя «пьеса для чтения» завтра станет блестящим «сценическим произведением».

Пример: «Шутки любви не терпят».

Можно считать, что «сегодняшняя сцена» — театр, актёры — созданы для «вчерашних пьес».

Есть люди, которые «не умеют читать пьесы» —

точно так же, как есть те, кто «не умеет читать ноты».

А «пьесы, которые может прочесть кто угодно», как правило, «невыносимы для просмотра».

Апрель 1924 года

Воспоминания и впечатления о «Вишнёвом саде»

В конце 1922 года труппа Московского Художественного театра впервые посетила Париж. На сцене Théâtre des Champs-Élysées они открыли свой гастрольный сезон, выбрав несколько исконно русских произведений из своего блистательного репертуара.

Среди них был и «Вишнёвый сад».

Я не знаю русского языка. Поэтому трижды перечитал французский перевод пьесы, выучил наизусть реплики каждого персонажа. Особенно старался запечатлеть в сознании общее настроение пьесы, атмосферу каждой сцены, вспышки тонкого остроумия и волны психологической поэзии.

Разумеется, все персонажи жили в моём сердце как полноценные, завершённые образы.

Мы, японцы, понимаем русских — их жизнь, их чувства, особенно их «мечты» — лучше, чем многие французы.

Накануне премьеры Станиславский на приёме в честь труппы, отвечая на приветствия Антуана (основателя Свободного театра) и Копо (руководителя Théâtre du Vieux-Colombier), сказал:

«Я уверен, что даже те, кто не знает русского языка, поймут наши спектакли на семьдесят процентов. Ведь мы всегда стремимся играть на универсальном языке, поверх слов».

Мне это показалось преувеличением. Я и сейчас так думаю.

Но «Вишнёвый сад» — с учётом моей подготовки — я действительно понял процентов на семьдесят. Ведь редко бывает, чтобы увиденный спектакль не разрушил образ прочитанной пьесы.

Более того — я увидел потрясающую Раневскую. В каждом движении её юбки, в том, как она разворачивает платок, пьёт кофе, особенно — как наклоняет голову и поворачивает плечи — во всём этом читалась вся её суть. Слёзы г-жи Книппер-Чеховой были самой поэзией упадка и расставания.

Гаев — несомненно, сентиментальный человек. Но его сентиментальность никогда не выплёскивается наружу. Его переживания не совсем пусты, но часто механичны. В нём нет мрачности — он беззаботен. Но как дудочка-игрушка — вечно фальшивит. Фальшивит, но не наигранно. Скорее, очень естественно. Широкий, простой, основательный стиль Станиславского идеально подошёл к этой роли.

Лопахин — добродушный обыватель. Но это не мешает ему иметь принципы — принципы, делающие его умным. Умным — но не интеллигентом. В этом и есть прелесть этого персонажа. Среди врачей, учёных, адвокатов тоже есть обыватели. Особенно среди так называемых дипломированных бизнесменов. Нельзя становиться такими. Чтобы понять разницу — нужно увидеть Лопахина в исполнении Леонидова.

Персонажи «Вишнёвого сада» (да и все чеховские герои) постоянно ведут диалог — то с окружающими, то с собой, а часто — со своими фантомами… Если не уметь слышать тишину, их слова покажутся пустыми.

И если режиссёру удастся полностью воплотить эти фантомы — постановка будет успешной.

Перечислять впечатления от каждого образа сейчас, пожалуй, излишне. Доверяя французскому переводу и полагаясь на собственное умение читать пьесы, могу сказать: «Вишнёвый сад» МХТ запечатлелся в моём сознании с ещё большим блеском и глубиной, чем мой первоначальный образ.

Нельзя сказать, что другие театры, ставя Чехова, обязательно должны брать за образец МХТ. Это было бы глупо. У Питоева, например, свои «Чайка» и «Дядя Ваня». Если его постановки уступают станиславским — то вовсе не из-за отказа подражать учителю.

Даже Епиходов в исполнении Москвина — разве можно представить себе более совершенного Епиходова?

Из-за трудностей гастролей декорации Гремиславского (по эскизам Симова и Климова) не произвели на меня безусловного восхищения.

Если бы я знал русский… да, если бы знал — наверняка заметил бы больше изъянов.

И — кто знает — возможно, нашёл бы ещё больше достоинств…

Случилось так (прошу прощения за отступление — тема требует этого), что японская «Ассоциация нового театра» поставила «Вишнёвый сад» на сцене импровизированного театра Imperial Hotel.

Я пошёл на спектакль без чьих-либо просьб или рекомендаций.

Занавес открылся — как некогда в Théâtre des Champs-Élysées. Только вместо белой чайки на нём был другой рисунок.

Без иронии, без лести скажу: мне очень понравилась эта версия.

Постановщики, я уверен, знали — по крайней мере, в какой-то степени изучали — как выглядит «Вишнёвый сад» в исполнении МХТ. Это достойный подход. Не поймите меня неправильно: вопрос не в подражании.

Подражать можно. Если не способен на большее — честно подражай. Хотя подражать — не так-то просто.

Для других пьес это может и неважно, но ждать по-настоящему оригинальной постановки «Вишнёвого сада» от кого бы то ни было — неразумно.

Если бы «Ассоциация нового театра» попыталась превзойти МХТ или хотя бы предложить иной подход — это, скорее всего, закончилось бы провалом.

Так можно ли сказать, что «Ассоциация» добилась успеха? Погодите.

Не потерпеть неудачу — ещё не значит преуспеть. Однако в некоторых случаях избежать провала — ценнее, значительнее и почётнее, чем добиться успеха.

Такие театры нельзя оценивать, не думая об их будущем.

Именно поэтому слова «у них нет будущего» становятся для них смертельным приговором.

Кто-то, посмотрев этот «Вишнёвый сад», может сказать: «Ассоциация» потерпела неудачу. Но не более того.

Я верю в руководителей этой труппы. Пусть они отбросят фаворитизм и жажду славы, начнут с чистого листа — и удовлетворят «жажду существования». В сегодняшней Японии это возможно.

1 июня 1924 года