Kitabı oxu: «Разрешение социальных конфликтов»

© Авидон И.Ю., перевод, 2025

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2025

* * *

Гордон Оллпорт
Гений Курта Левина

Возможно, в истории психологии Курт Левин останется самым оригинальным мыслителем нашего века¹.

Многие из предложенных им понятий быстро стали разменной монетой в царстве психологии: уровень притязаний, валентность, квазипотребность, барьер, групповая атмосфера, социальная перцепция и многое другое. С момента смерти Левина прошло двадцать лет², и его влияние отчасти уменьшилось, однако его вклад в науку до сих пор привлекает пристальное внимание.

* * *

Как сказал поэт, гений «рожден на небесах и редко понят нами». Возможно, именно поэтому психологи, обремененные проблемами земного и усредненного, уделяют этому предмету мало внимания. Наиболее плодотворный из используемых нами подход к человеческой деятельности берет за точку отсчета коэффициент интеллекта; однако в тех случаях, когда мы рассматриваем работу человека, чья оригинальность не позволяет нам использовать какие бы то ни было сравнительные шкалы, неэффективность этого подхода становится очевидной. Мы не можем знать, каков был IQ Курта Левина, но даже если бы мы это и знали, едва ли это помогло нам понять уникальность его мышления, приведшую к столь важным открытиям.

Похоже, величие всегда порождает споры. В психологии нашего времени наиболее противоречивой фигурой, внесшей существенный и оригинальный вклад в науку, был Зигмунд Фрейд. После Фрейда мы можем вспомнить Уильяма Макдугалла и Курта Левина, поскольку они оба были основоположниками влиятельных теорий, и по этой самой причине привлекали повышенное внимание аудитории. Недостаток теории Макдугалла заключался в том, что предлагавшийся в ней подход носил дуалистический, психобиологический характер, а на это направление в то время как раз проходила мода. Преимущество Левина, напротив, крылось в том, что он со своим конфигурационизмом и апелляцией к социальной совести находился на гребне волны. Хотя позиция Левина была менее противоречива, чем позиция Макдугалла, некоторые психологи его все же отвергали. Преимущественно это были консерваторы, уделявшие основное внимание методологии и математике и считавшие оскорбительными его вторжения на их территорию.

И хотя у нас мало соответствующих эмпирических материалов, я все-таки рискну предположить, что, по всей вероятности, истинной гениальности всегда сопутствуют определенные условия. Я не хочу сказать, что обеспечения этих условий достаточно для развития гениальности, я говорю только о том, что они необходимы.

1. Во-первых, работа гения всегда отмечена некоторым интеллектуальным одиночеством.

Довольно странно звучит утверждение о том, что Курт Левин (без сомнения, самый приветливый и дружелюбный человек из всех, кого я знал) был одинок. И тем не менее мы отмечаем, что он избегал проторенных путей психологической науки. Я помню, как много времени мы проводили, обсуждая концепцию установки, когда я пытался убедить его, чтобы он отвел этому понятию более достойное место в своей теории. Другие, я знаю, убеждали его ввести в его систему различные психоаналитические понятия. Обычно он внимательно выслушивал подобных просителей, говорил, что их аргументы очень убедительны, а потом добавлял в своей обаятельной манере: «А теперь, вы не возражаете, если я представлю тот же самый феномен чуть иначе?» После чего он, как правило, рисовал какую-нибудь математическую функцию. Его высочайший интеллект выискивал какие-то «псевдостручки», в которых, как горошины, умещались разнообразнейшие идеи коллег. И каждая неожиданная находка тотчас включалась в модель, согласующуюся с его теорией поля.

Его одиночество никоим образом не было асоциальным. Напротив, он в большей степени, чем большинство оригинальных мыслителей, испытывал на себе преимущества социальной фасилитации. Получив импульс от окружающих, пытающихся убедить его в чем-то, его собственный гений вспыхивал еще ярче; все это обеспечивало ему немало последователей, которые на время создавали тесную и единую команду исследователей-единомышленников. И тем не менее у Левина не возникало желания стать основоположником отдельной школы психологической мысли, и – несмотря на оригинальность его идей и его внимание к молодым коллегам – ему в конечном счете удалось не попасть в сети сепаратизма. Выражение «Левин и его студенты» можно было чаще услышать в годы, непосредственно предшествовавшие его иммиграции в Америку в 1932 году и сразу после эмиграции, чем во время последнего десятилетия его жизни. Поскольку его собственные научные интересы распространялись на индустриальную психологию и общественные психологические службы, а его студенты принимали значительное участие в психологических исследованиях военного времени, равно как и в клинической работе и в жизни общества, мы меньше слышали о «тесном кружке», но в большей степени ощущали многостороннее влияние их работы и на благополучие нации, и на нашу собственную профессиональную деятельность. Более того, многие из предложенных Левином концепций, которые поначалу казались чем-то эзотерическим, вскоре становились обычными и для традиционной психологии. Динамическая сила неоконченных задач, уровень притязаний – вот только немногие из понятий, на современном этапе повсеместно используемые в общей психологии.

Когда он знакомился с работами коллег, его реакция, как я уже говорил, заключалась в желании некоторым образом переформулировать заинтересовавшую его идею и встроить ее в свою теоретическую систему. Некоторые ученые-теоретики имеют схожее желание, но при этом демонстрируют нетерпимость и придирчивость к своим оппонентам. Левин всегда был к ним снисходителен, он не пытался высмеять их для того, чтобы выставить в благоприятном свете превосходство собственной мысли. И когда он решил, что необходимо подвергнуть критике классовую теорию для того, чтобы продемонстрировать преимущества теории поля, в качестве достойного оппонента он выбрал не кого иного и не что иное, как «аристотелевский образ мышления».

2. Без одиночества, без отдаления от толпы невозможно развитие оригинальности, а она, безусловно, является центральной характеристикой гениальности. И хотя при необходимости он использовал в своей работе те психологические, социологические и математические кирпичики, которые он считал пригодными для решения поставленных задач, построенное им здание изумляет своей оригинальностью.

Проблема, занимающая умы большинства представителей психологической науки, – это проблема связанности, взаимозависимости частей внутри целого. Именно этой проблеме посвятил свои размышления Левин. По словам Липпита, «хотя в его научной биографии мы можем вычленить немало тем, центральное место всегда занимало непрекращающееся научное исследование тайн взаимозависимости элементов, обусловливающей успешное функционирование конкретной личности, группы, науки как совокупности многочисленных подразделов»³. В различные времена психология пыталась разрешить проблему взаимозависимости посредством использования корреляционных методов, включая факторный анализ, благодаря созданию иерархических и интегративных моделей, с помощью концепции базовых качеств и профилей. В гештальт-психологии эта проблема решалась через утверждение того, что взаимозависимость, на самом деле, следствие не взаимоотношений, а целостности. Но в области психологии личности и социального поведения гештальт-школа не разработала столь же удовлетворительных и полезных концепций, как это сделал Левин, введя в психологию двойственное представление о человеке, рассматривая личность и как некую дифференцированную целостность, и как часть ее же собственного личностного пространства.

Столь конспективно прослеживать историю развития науки – занятие довольно опасное, поскольку эпохи прежние и эпоха нынешняя весьма различны и каждому периоду свойственны свои взгляды. Но для того чтобы подчеркнуть природу оригинальности идей Левина в области социальной психологии, позволю себе предположить, что эта дисциплина подразделяется на три принципиально отличных друг от друга периода, а сейчас, во многом благодаря ему, она вступает в четвертый, наиболее многообещающий период своего развития.

В течение многих столетий и даже в нашем веке ученые использовали упрощенные системы социальной теории. Все эти системы были построены рациональным путем, без привлечения каких бы то ни было эмпирических данных, за исключением разве что субъективных представлений их авторов. Механизм нашей психики, или узкопонимаемый кластер механизмов, своего рода deux ex machina, взят за основу социальных теорий Гоббса, Конта, Милля, Спенсера, Баджота, Лебона, Тарда, Росса, Макдугалла и многих других авторов, чьи основные произведения вышли в свет до 1910 года.

Затем последовала эра индивидуализма, начало которой положила теория инстинктов Макдугалла. Индивид стал центром социального универсума. Такое смещение акцентов дало старт экспериментальному периоду, когда основное внимание уделялось социальным влияниям на сенсорные и высшие психические процессы отдельных людей. Бихевиоризм привнес идею о фрагментировании окружающей среды на бесконечное количество условных стимулов, вызывающих бесконечное количество рефлекторных актов. В середине этого периода Макдугалл попытался избежать солипсизма, во многом им самим и порожденного, предложив концепцию «группового сознания» как полной аналогии индивидуального сознания. Этот термин, использовавшийся и им самим, и многими его предшественниками, отражает их пристрастие к индивидуальным моделям. Однако существовали веские причины отвергнуть эту теорию: она не соответствовала духу крайнего плюрализма, распространенного в тот период, не предполагала конструктивных способов экспериментальной проверки, несла на себе печать европейской метафизики. Эра индивидуализма была временем, когда в научной среде доминировали методы и концепции экспериментальной психологии, когда индивидуальные психические процессы, интерпретированные на основе статистики, рассматривались как адекватная объяснительная схема всего социального поведения. И фрейдизм со своим выраженным акцентом на индивидуализм человека тоже пришелся весьма к месту.

За два десятилетия до того в лексикон социологов и антропологов вошли и стали активно использоваться понятия, подчеркивающие важность учета факторов статуса, роли, стиля и ситуации (и непосредственной, и более отдаленной) при анализе актуального поведения. Действительно, социологи и антропологи долгое время оперировали этими терминами, но пока стенки между кафедрами в наших университетах не обветшали, их голоса не были услышаны психологами, живущими по другую сторону коридора. Пришло время, когда многие из тех же самых психологов, до того рассуждавших в терминах индивидуализма, бросились в другую крайность. Стало модным апеллировать к понятиям паттернов культуры, рассматривая личность как носителя некоторого статуса.

В чем-то влияние всех этих трех периодов мы ощущаем на себе и поныне, и в особенности, конечно, актуальны тенденции третьего периода. И именно здесь мы по достоинству начинаем оценивать вклад Левина, предложившего модель хорошо сбалансированного переплетения индивидуальных и социальных тенденций. На первый взгляд любимая формула Левина, Π = f (Л, С), не несет в себе ничего нового, и мы склонны пренебречь ею. Разве все без исключения психологи всех времен не соглашались с тем, что именно динамика личности и динамика окружающей среды обусловливают динамику поведения? Вероятно, это так – в их терминах. Но даже если мы соглашаемся с этим принципом в целом, те из нас, кто придерживаются индивидуалистического подхода, настаивают на том, что в интерпретациях должна доминировать Л, где детерминирующая роль приписывается прошлому опыту личности. Те из нас, кто является сторонником культурального подхода, стремятся минимизировать Л и преувеличить значимость С. Левин придерживался среднего курса и советовал нам находить компромисс в наших разногласиях, приняв в расчет ситуационное поле, существующее в представлениях самих его действующих лиц. Поступив таким образом, мы обнаружим, что паттерны культуры, роль и статус действительно определяют поведение, но только в том случае, когда эти категории социальной структуры действительно представляют собой реальные силы, преломленные через индивидуальные потребности и процессы восприятия.

Напряженные системы – это отдельная история; ни культуральные стимулы, которые, по нашему представлению, должны влиять на функционирование индивида, ни прежние привычки не могут полностью детерминировать поведение. Актуальные напряжения зависят от психологического прошлого ровно настолько, насколько это прошлое в действительности релевантно поведению человека в данный момент; они также являются результатом действия культуральных сил и сил социального окружения, на которые в действительности реагирует человек. Такой концептуальный подход, как мы знаем, может быть плодотворно применен к бесконечному множеству проблем, и на уровне активности индивида как члена малой первичной группы, и на уровне функционирования класса или нации.

К сожалению, мы не проверяли экспериментально, какие теории прогностически сильнее: индивидуалистические, культуральные или же теория поля. Если бы это на самом деле произошло, мы бы признали превосходство Левина в составлении прогнозов по той простой причине, что он способен одновременно принять во внимание большее количество параметров. Во время войны, где бы ни пересекались наши пути, я обычно интересовался его прогнозами касательно хода военных действий. Сейчас я сожалею о том, что не делал записей, подтвердивших бы их исключительную точность. Его единственная принципиальная ошибка заключалась в том, что он не смог предвидеть битву при Арденнах, отсрочившую конец войны. В ноябре 1944 года, расценивая тогдашнюю ситуацию как интенсификацию действующих сил, он предположил, что полное поражение Германии случится не позже февраля 1945 года. На самом деле День победы в Европе пришелся только на май. Я упоминаю о его проницательности, конечно, не в качестве доказательства в поддержку его общих теорий, но просто потому, что я действительно убежден в том, что большой опыт рассуждений в рамках теории поля помогал ему практически безошибочно оценивать взаимосвязи между событиями, случающимися в сложном окружающем его мире.

Возвращаясь к четвертому периоду социальной психологии, мы можем попытаться определить его основные характеристики. Во-первых, у нас имеется более гармоничное представление о совокупности личностных и социальных детерминант поведения. Во-вторых, у нас появилась возможность принимать в расчет одновременно большее количество переменных как исторического, так и актуального характера, чем мы могли охватить ранее. В-третьих, в результате мы получаем более адекватные навыки анализа и интерпретации феноменов непосредственного группового взаимодействия. И мне кажется, что больше, чем любому другому отдельному представителю социальных наук, мы обязаны этим Курту Левину.

Его теоретическая оригинальность была высока даже тогда, когда он занимался сугубо практическими вопросами. Изобретатель «топологической» и «векторной» психологии, он также изобрел «действенное исследование». На мой взгляд (хотя я знаю, что не все с этим согласны), это вещи неразделимые. Он сам рассказывал, как данные, полученные в его ранних экспериментальных исследованиях ассоциаций, привели его к пониманию того, что центральным понятием в психологии должно быть понятие напряженной системы. Последние двадцать пять лет своей жизни он чувствовал себя обязанным предложить как теоретическую модель направлений и изменений сил в подобных системах, так и объяснение этих феноменов через их конкретные проявления. Фактически все его работы, говорил он, произросли из «определенных теоретических экспектаций»: «Они были задуманы для того, чтобы подтвердить или опровергнуть определенные утверждения»⁴. Левин был систематизатором, он искал проявления того или иного феномена на всех уровнях. Я не думаю, что стоит осуждать ту смелость, с которой он обратился к геометрическому формализму. Если его достоинства в конечном счете будут должным образом оценены, идеи Левина значительно приблизят нас к унификации психологической и математической наук. Если же этого не случится, его смелость вдохновит кого-то из гениев будущих времен. Мы помним, что Колумбу не удалось открыть материк под названием Америка. Но с этим справились его последователи. Даже обладая на современном этапе достаточно ограниченной перспективой, мы знаем, насколько глубже стало наше понимание этих вопросов с признанием экспериментально обоснованных оригинальных концепций Левина. Я уже упомянул об эффекте Зейгарник и об уровне притязаний. Мы можем дополнить этот список: временная перспектива, когнитивная структура, барьер, ригидность, насыщение, жизненное пространство, маргинальная аффилиация, групповое решение и еще немало других понятий. Большинство из них – его личное изобретение, и особенная его заслуга в том, что они стали стандартными инструментами психологических рассуждений.

3. Помимо интеллектуального одиночества и оригинальности, мы должны упомянуть и о негативном аспекте гениальности, который обычно упускается из виду при обсуждении этой проблемы. Анри Пуанкаре рассказывал о длительных периодах неразберихи в собственных мыслях, перемежавших вспышки его интуиции. Все, кто был знаком с Куртом Левином, научались уделять особое внимание его спонтанным монологам. Зачастую его речь казалась довольно бессвязной. Но редкий разговор обходился без того, чтобы слушатель не находил для себя хотя бы одну яркую и интересную идею, даже в том случае, когда рассуждения, которые он выслушивал, не были ни упорядоченными, ни последовательными. В своих работах Левин был более ясен, но даже в них сила его таланта проявлялась не в отточенных фразах или блестящих выводах, а скорее в целостном воздействии преподносимой им идеи. Возможно, определенные затруднения вызывал тот факт, что, будучи уже достаточно зрелым человеком, он был поставлен перед необходимостью овладевать новым языком – посредником между его идеями и чужой социальной средой. Но в целом ситуация, когда он жил в Германии, не сильно отличалась от того, что мы наблюдали в американский период. Рассказывают историю об одном американском студенте, проходившем стажировку в Берлине. Он спросил у своего немецкого коллеги, как перевести на английский слово Aufforderungscharakter, и тот ответил: «Боюсь, я не могу перевести его даже на немецкий».

4. Еще одна составляющая гениальности – усердная работа. Способность великих ученых и художников работать нечеловечески долго уже стала легендой. И тем не менее мы не можем подсчитать соотношение вдохновения и усердного труда, в совокупности обеспечивающих успешную карьеру. Левин производил впечатление исключительно энергичного человека. Глубокая обеспокоенность состоянием мира, особенно в последние годы жизни Левина, обусловила его активное участие в различных комитетах, правительственных исследовательских проектах, в общественной жизни; эти виды деятельности дополняли его обычную нагрузку, заключавшуюся в преподавании, написании работ, руководстве исследованиями и выполнении административных функций.

5. Из списка детерминант гениальности нельзя исключить и ситуационный фактор, сам Левин неоднократно упоминал о нем, когда речь заходила о его биографии. Две первые публикации Левина появились во время Первой мировой войны. Одна из них, подобно ранним исследованиям представителей гештальт-психологии, касалась вопросов перцепции, в частности таких специфических проблем, как камуфляж и военная картография. Другая работа предвосхищала возникший у него позже интерес к мотивации и свидетельствовала о глубоком неудовлетворении ассоцианистскими идеями Г. Эббингауза и Г. Е. Мюллера. Мир узнал его благодаря выдающейся серии из двадцати исследований, опубликованных в период с 1926 по 1930 год в Psychologische Forschung. Самым запомнившимся событием Международного конгресса по психологии, состоявшегося в Америке в 1929 году, была демонстрация простого, но поучительного фильма Левина о восемнадцатимесячном ребенке, сидящем на камне. На некоторых американских психологов этот фильм оказал особое влияние, побудив их пересмотреть собственные теории, касающиеся природы интеллекта и научения. Другие фильмы Левина, относящиеся к германскому периоду его деятельности, можно считать классическими произведениями того же порядка. В 20-е годы мы могли с уверенностью назвать его динамическим психологом, детским психологом, сторонником экспериментального подхода, но только не социальным психологом.

Трагические исторические события заставили его искать убежища в США. Эти события побудили его изменить сферу собственных интересов и обратиться к решению проблем социальных отношений. Незадолго до его смерти я спросил, когда его впервые заинтересовали психологические проблемы демократии. Он рассказал, что это было непосредственно вызвано его переездом в Америку. На первом этапе деятельности внимание Левина привлекали либеральные идеи, прогрессивное обучение, философия политики. Но ретроспективно он понял, что немецкий либерализм был отмечен абстрактными дискуссиями и непродуктивными попытками. И для него оказалось ярчайшим переживанием увидеть в Соединенных Штатах демократию в действии и осознать причины, по которым здесь она функционировала с большим успехом, чем в Германии. Он сказал мне: «На меня произвели огромное впечатление открытость, беззаботность, терпимость к ближнему, свойственные американскому образу жизни. Я убедился, что американские идеалы – это лучшие из идеалов, которые могут быть у человеческого общества. Теперь я гражданин Соединенных Штатов». Он поставил перед собой задачу понять условия, приводящие групповую дискуссию к полезному действию, и принципы, распределяющие ответственность так, чтобы каждый человек мог развиваться, оказывая влияние на собственную судьбу.

Первой публикацией американского периода его жизни стала блестящая работа, касавшаяся активно обсуждавшихся в то время этнических и национальных различий⁵. Вскоре после этого он приступил к осуществлению известных экспериментов в области авторитарной и демократической групповой атмосферы. Проблемы для исследования предлагала ему сама ситуация в мире. Америка предоставила ему возможность работать над решением этих проблем, вдохновляющее принятие и справедливую критику. И тем не менее фактор ситуации, каким бы благоприятным и детерминирующим он ни был, не имел бы никакого значения, если бы объектом его воздействия не являлась столь человечная, одаренная и увлеченная личность с кипучей энергией и жаждой открытий. Сама история его жизни, включая и страдания его друзей-евреев, была важным элементом ситуации. Поистине, поведение – это функция и окружения, и личности.

6. Наконец, еще одна отличительная черта гения – значимость одной или нескольких негедонистических ценностей. Мы привыкли причислять к гениям науки тех, кто посвятил себя поискам истины. Но последние непростые годы показали нам, что сама по себе истина как ценность недостаточна для выживания человечества. В социальной психологии, например, мало выяснить, почему люди, принадлежащие к определенным национальным группам, ведут себя именно так, а не иначе. Неожиданно нам пришлось осознать: мы должны понять, каким образом люди могут научиться вести себя лучше. Поскольку, если в ближайшем будущем им не удастся этого достичь, может не оказаться ни групп для изучения, ни самой науки. Курт Левин открыто говорил о том, какие именно ценности кажутся ему приоритетными. Для него лучшая жизнь – это всегда демократия, человечность, юмор и доброта. Мы почитаем его как искателя истины и гуманиста, всей душой преданного ценностям демократии, которую, как он заявил, он обнаружил именно здесь, в Америке, и вспоминаем его с особенным уважением и благодарностью.

Часть I. Проблемы трансформации культуры

1. Некоторые социально-психологические различия между Соединенными Штатами Америки и Германией (1936)

Обучение, образование – это социальный процесс, в который иногда бывают включены маленькие группы, такие как мать и ребенок, а иногда группы большего размера, подобные школьному классу или отряду летнего лагеря. Обычно результатом обучения является формирование определенных моделей поведения либо определенных типов установок у обучающихся детей или взрослых. Однако следует иметь в виду, что модели поведения и типы установок, на развитие которых направлено обучение, как и используемые при этом средства, ни в коем случае не представляют собой некие абстрактно-философские либо научно-теоретические построения; они, по сути своей, производные от социологических характеристик группы, в которой обучение имеет место. Анализируя влияние социальной группы на образовательную систему, мы обычно обращаем внимание на эталоны, принципы и установки, бытующие в данной группе. И действительно, эталоны и принципы играют важную роль в образовании. Но нам необходимо четко осознавать различие между «официально» признаваемыми стандартами и правилами, на самом деле определяющими ход событий в этой социальной группе. На образование влияют реальное положение дел в социальной группе, ее характеристики и особенности.

Процессы обучения, даже внутри маленькой образовательной структуры (например, семьи), сильно зависят от общего настроя, от идеологии более широкой социальной общности, к которой принадлежат представители этой группы. Любые изменения в политической, экономической или социальной структуре этой большей общности (допустим, нации) принципиальным, глубинным образом влияют не только на организацию процесса обучения, но и на саму его сущность, равно как и на используемые в обучении методики.

Конечно, взгляды на образование внутри каждой национальной культуры разнятся от семьи к семье, от школы к школе. И тем не менее мы можем говорить о существовании некоей общей культурной атмосферы, являющейся как бы фоном для всех частных ситуаций. И в социологии, и в психологии состояние и событие в любой области зависят от той целостной ситуации, к которой относится эта область. И общая атмосфера, таким образом, оказывает непосредственное влияние на процесс обучения, происходящий внутри любой социальной структуры. Степень этого влияния зависит главным образом от того, насколько данная структура (конкретная семья или школа) независима в своем функционировании от более широкой социальной общности.

За последние десятилетия мы стали свидетелями ярчайших примеров того, сколь кардинальным образом изменение расстановки политических сил меняет цель и методы обучения. Те, кому выпала возможность непосредственно наблюдать поведение школьных учителей (например, в Германии в период с 1917 по 1933 год и особенно в 1931–1933 годах), не могли не заметить, как малые изменения в общей политической ситуации приводили к изменению не только идей, которые учителя старались донести до детей, но и используемых ими принципов обучения (тип и частота наказаний, количество материала для зубрежки, степень предоставляемой детям свободы и независимости), причем надо заметить, что образовательная ситуация изменялась буквально с каждым днем. Периоды политических трансформаций общества отчетливо показывают, насколько образование, практически во всех своих аспектах и плоскостях, зависит от социальной структуры группы. По-видимому, легче социуму изменить образовательную систему, чем образованию изменить систему общественных отношений.

Методологические соображения

Сколь бы очевидным ни было влияние социальной ситуации на образование и сколь бы чувствительной ни была образовательная система к малейшим изменениям в обществе, довольно сложно точно определить, в чем заключаются эти изменения, и найти понятия, достаточно адекватно их отображающие. Влияние изменяющейся социальной ситуации на образовательный процесс не может быть корректно представлено через описание изменений в учебных программах и в самих образовательных учреждениях, поскольку эти изменения не детерминируют содержание динамических факторов образования, иными словами, тех факторов, которые определяют влияние обучения на поведение, личность и идеалы развивающегося ребенка. То, насколько сильно окружающая среда в целом давит на ребенка, имеет гораздо большее значение, чем любая частная методика обучения или отдельный воспитательный эпизод.

Да, можно возразить, что такие общие понятия, как «свобода», «власть» и «социальная атмосфера», слишком расплывчаты и неуловимы, чтобы к ним можно было апеллировать при построении реально работающих четких концепций. И все же мы вынуждены принимать в расчет: эти абстрактные термины не только повсеместно используются при описании образовательных систем, но и, по сути своей, являются наиболее важными динамическими характеристиками любой социально-психологической ситуации. До некоторой степени человеческая природа универсальна, и определенные социальные характеристики весьма схожи во всех капиталистических государствах, принадлежащих к так называемой западной культуре.

Наблюдаемые различия

Пространство свободного движения

Если мы пытаемся подойти к описанию ситуации в терминах ее динамики (иными словами, если наш подход делает возможным выдвижение некоторых предположений относительно развития и исхода событий), нам необходимо рассматривать ситуацию как целостную совокупность возможных событий или действий. Каждое изменение в социальной позиции, например переход в следующий класс, знакомство с новыми друзьями или болезнь кого-то из членов семьи, означает, что какие-то определенные вещи, люди или виды деятельности становятся доступными или, наоборот, перестают быть таковыми. И в этом случае мы можем говорить о пространстве свободного движения и его границах. Под движениями мы понимаем не только физическое передвижения тела в пространстве, но также (и прежде всего) и движения социальные и ментальные. Эти три типа движений значительно разнятся между собой, и в то же время все они безусловно признаются в психологии и социологии как реальные события.

Пространство свободного движения личности или социальной группы может быть представлено как топологическая область, окруженная другими областями, которые для этой личности или группы недоступны. Существуют два основных фактора, препятствующих доступу в эти области. Первый из них – недостаток способности, например недостаточное владение каким-либо навыком или недостаточное интеллектуальное развитие. Второй фактор – социальный запрет, либо любого рода табу, выступающий как динамический барьер между человеком и его целью. Ребенок вполне может достать со стола яблоко, но мать может запретить ему сделать это.

Если же мы анализируем ситуацию обучения, то степень свободного движения – наиболее важная, фундаментальная ее характеристика. В учебном заведении, например, свободное движение личности ограничено гораздо больше, чем в семье. И если мы говорим, что все прогрессивные направления в образовании за последние двадцать пять лет делали особый акцент на идее свободы, мы имеем в виду главным образом два момента: 1) признание того, что у ребенка существуют и воля, и его собственные потребности; 2) тенденцию к снижению количества ограничений. Подобный подход увеличивает пространство свободного движения ребенка.

Достаточно сложно сравнить актуальное пространство свободного движения среднего ребенка в Соединенных Штатах и в догитлеровской Германии. Например, оказывается малопродуктивным сравнение базовых требований, предъявляемых к учителям, поскольку значение одних и тех же слов может существенно различаться в разных странах; кроме того, разрыв между эталоном, на который ориентируется та или иная образовательная система, и реальным положением вещей зачастую просто огромен. Нам видится, что более адекватным предметом исследования могут стать методики учителя, частота вмешательства в деятельность школьника и условия, при которых происходит это вмешательство (тон и громкость голоса учителя в разговоре с учеником и т. д.).

Вторая сложность при сравнении заключается в том, что в обеих культурах можно обнаружить семьи и образовательные учреждения, предоставляющие детям очень мало свободы, тогда как дети в других семьях и школах пользуются свободой почти неограниченно. Более того, существуют различия между образовательными учреждениями и внутри Соединенных Штатов, и внутри Германии, а также различия между социальными классами. Поэтому при сравнении двух стран следует, насколько это возможно, рассматривать положение детей в рамках одного и того же социального класса и школы равного статуса и профиля. Поскольку мой личный опыт в Соединенных Штатах основан преимущественно на общении с представителями среднего класса, при анализе я буду ссылаться главным образом на эту группу. И тем не менее вполне возможно, что подобные различия были бы обнаружены и между другими социальными стратами в этих двух странах.

На приезжающих из Германии степень свободы и независимости детей и подростков в Соединенных Штатах производит неизгладимое впечатление. Особенно поразительно отсутствие подобострастия у маленьких детей перед взрослыми или у студентов перед профессорами. И взрослые гораздо чаще обращаются с детьми как с равными, тогда как в Германии является нормой ситуация, где взрослый устанавливает правила, а ребенок должен им беспрекословно подчиняться.

Естественные отношения между взрослым и ребенком в Соединенных Штатах не рассматриваются в терминах начальника (Herr) и подчиненного (Untergebener); скорее это отношения между двумя индивидуальностями, имеющими принципиально равные права. Родители, как правило, общаются с детьми с большим, чем в Германии, уважением. Обычно, обращаясь к ребенку с просьбой (например, принести какую-то вещь), они делают это вежливо и ненавязчиво. Они дают ребенку возможность почувствовать, что он оказывает им одолжение, тогда как немецкий родитель в аналогичной ситуации скорее выскажет свою просьбу в форме краткого требования. И в Соединенных Штатах гораздо более привычно слышать благодарность родителя в ответ на выполненную просьбу. Более того, родители, возможно, поблагодарят ребенка даже тогда, когда им пришлось оказать на него определенное давление, прежде чем он выполнил их просьбу; в Германии такая ситуация чаще всего закончится родительской фразой «В следующий раз ты сделаешь это, не дожидаясь моих уговоров». В Германии взрослый скорее предпочтет видеть ребенка покорным и повинующимся, а американец постарается наладить с ребенком взаимоотношения на равных как можно раньше.

Американцы часто говорят детям фразы типа «если бы я был на твоем месте, я сделал бы так-то и так-то»; немцы же при аналогичных обстоятельствах скажут «ты должен сделать это немедленно». Конечно, подобные различия могут быть просто следствием грамматических и стилистических правил языка. Однако в целом американцам более свойственно использовать в речи вежливые обороты. Но и сами по себе эти различия в языке важны (к этому тезису мы еще вернемся чуть позже). В любом случае, по всей вероятности, существуют реальные различия в степени уважения к правам и воле ребенка, понимание того, что ребенок, как и взрослый, имеет свою точку зрения. В Америке взрослому, путешествующему с ребенком, гораздо реже приходится защищать его от ласк и поцелуев посторонних людей.

То же самое различие в основополагающих отношениях между ребенком и обучающим его взрослым мы можем наблюдать в школах и детских садах. Тот, кто приехал из Германии, обязательно отметит, как медленно и неохотно педагог будет реагировать на сцену яростного спора между двумя мальчиками. На первый взгляд может показаться, что педагог попросту не проявляет к ситуации никакого интереса. Однако в действительности он просто обучен так реагировать на происходящее. И если педагог хочет прервать деятельность ребенка, то делает это осторожно и постепенно. Если существует вероятность, что ребенок сам справится со стоящей перед ним задачей, педагог просто не будет вмешиваться в процесс. В прогрессивных немецких школах догитлеровского периода идея независимости ребенка тоже пользовалась популярностью, особенно в детских садах Монтессори. Однако нужно признать: различие между реально бытовавшими способами обращения с детьми было огромно; его нельзя не заметить даже тогда, когда речь идет о самых продвинутых немецких учебных заведениях для воспитателей детских садов. Подобное яркое отличие существует и в отношении второго правила американских воспитателей, а именно: быть дружелюбными с детьми и разговаривать с ними, не повышая голоса, независимо от того, как настроен и реагирует сам ребенок. В Германии вмешательство взрослого в дела ребенка не только более привычно, но и, как правило, происходит внезапно и сопровождается повышением голоса. Очень часто это вторжение происходит в форме команды, как требование подчинения. Мне стало известно, что при нацистском режиме ведущим учебным заведениям для воспитателей была направлена директива, в которой содержалась такая рекомендация: даже если ребенок не может понять причины поступка взрослого, взрослый не должен ничего объяснять. Детей приучают к слепому и безоговорочному подчинению не вследствие веских причин, а в силу любви или веры. Этот принцип вполне соответствует основному правилу тоталитарного государства, декларируемому снова и снова, но особенно часто раздававшемуся в первые годы правления режима: командуй тем, кто ниже тебя; подчиняйся тому, кто выше тебя. Естественно, что подобные советы воспитателям при Гитлере стали гораздо более жесткими, чем это было в донацистский период. И тем не менее такую ситуацию можно рассматривать как крайнее выражение отношений между взрослым и ребенком, которое в Германии, по сравнению с Соединенными Штатами, всегда было весьма характерным.

Борьба тоталитарного государства против разума и интеллектуальной дискуссии как проявлений «либерализма» представляется довольно логичной, поскольку вдумчивый обмен мнениями предполагает отношения равенства. Точно так же и объяснение причин в педагогике считается «демократической процедурой».

Тесно связана с уважением к правам ребенка и тенденция американской образовательной системы всеми возможными способами помогать ребенку как можно раньше стать максимально независимым. Особое внимание уделяется тому, чтобы разработать средства и приспособления, которые позволяют ребенку самостоятельно одеваться, питаться и обслуживать себя, дают ему возможность независимо от взрослых справляться с требованиями повседневной бытовой жизни. Аналогичный подход разрабатывается в прогрессивных системах обучения во всех странах, однако истинная свобода выбора и реальная степень независимости, предложенная взрослым и достигнутая ребенком, представляются гораздо большими в Соединенных Штатах, нежели в соответствующей немецкой среде.

Все эти факты вроде бы убедительно доказывают, что пространство свободного движения ребенка в американской образовательной системе больше, чем оно было в донацистской Германии. И все же существует ряд обстоятельств, которые заставляют усомниться в подобном выводе. Американская образовательная система может в большей степени, чем немецкая, признавать права ребенка, и тем не менее американского учителя едва ли можно назвать более уступчивым и покладистым. Время от времени меня поражает удивительная негибкость тех же самых воспитателей, неукоснительно следующих описанных выше правилам, в соблюдении ряда процедур. Несмотря на бóльшую независимость, американские студенты и даже выпускники, вынуждены подчиняться правилам, напоминающим школьные; у немецких студентов в этом плане гораздо больше свободы. Таким образом, различие в образовательной ситуации в этих двух странах не может быть описано только через специфику и степень пространства свободного движения, поскольку существуют и структурные различия.

Степени свободы и отчетливость границ

В жизненном пространстве следует выделять не только те области, в которых личность чувствует себя абсолютно свободной, и те, что запрещены. Существуют и области промежуточного типа: определенная активность может и не быть полностью запрещенной, но личность будет сталкиваться с препятствиями и запретами внутри этой области. Различные социальные группы, к которым принадлежит ребенок, атмосфера на уроках различных учителей, социальная деятельность, в которую включен ребенок, – все это часто являет собой области с разной степенью свободы.

Мы можем обнаружить между соседствующими областями как плавные, так и резкие переходы. Жизненное пространство в целом характеризуется определенной степенью гомогенности. Существуют образовательные ситуации, в которых всем областям присуща средняя степень свободы. Скажем, ребенок, воспитываемый в пансионе, может пользоваться достаточной свободой, и при этом его обязывают поступать в соответствии с какими-то ограничениями. В других случаях жизненное пространство может включать в себя области с очень высокой и очень низкой степенями свободы. К примеру, школа для ребенка представляет собой область с жесткой дисциплиной и почти полным отсутствием свободы, тогда как дома, в семье, отношения могут быть очень теплыми и ребенок будет пользоваться полной или почти полной свободой. Подобный контраст областей может существовать и внутри самой семьи, скажем, в ситуации, где отец деспотичен, а мать мягка и нерешительна. Степень гомогенности жизненного пространства, без сомнения, оказывает большое влияние и на формирование моделей поведения, и на развитие личности ребенка.

Следует обратить особое внимание и на то, какого рода переходы между соседствующими областями – резкие или плавные – преобладают в жизненном пространстве. Пространство свободного движения двух детей может быть сходным по протяженности и структуре. И в то же время для одного ребенка границы между дозволенными и запрещенными областями могут быть в высшей степени отчетливыми, практически непреодолимыми, и ребенку будут постоянно напоминать об этих ограничениях. Для второго ребенка эти границы более гибки, они могут меняться в зависимости от ситуации (хотя в самом общем виде они могут быть такими же, как и для первого ребенка); кроме того, они могут быть не столь отчетливо определены. Его распорядок дня, например, будет не слишком жестким. В то время, когда ему положено отправляться в постель, ему могут с легкостью разрешить еще послушать пластинку, потом еще одну, потом он будет тянуть время, долго и старательно желая всем спокойной ночи, отвлекаясь на какие-то шутки, и только после этого удалится наконец в спальню. Частота и тип исключений из обычного дневного распорядка весьма разнятся в зависимости от семьи. Реакция одних родителей на подобную просьбу ребенка может заключаться и в категорическом «нет», и в определенном «да», тогда как другие родители в аналогичной ситуации будут более или менее решительны. Иными словами, степень отчетливости границ зависит от обстоятельств.

Образовательная атмосфера в Соединенных Штатах, если сравнивать их с Германией, будет, по-видимому, характеризоваться существованием областей с весьма разнящимися степенями свободы и четко определенными границами этих областей (рис. 1). В детском саду в Германии ребенок испытывает большее давление со стороны воспитателя, контролирующего его игры и прогулки, чем в аналогичном американском детском саду. При этом в американских детских садах, как правило, обращают пристальное внимание на неукоснительное выполнение жестких правил быта, например во время еды. В целом создается впечатление, что образовательная атмосфера в немецких учебных учреждениях, как и в немецких семьях, более гомогенна: там нет областей с очень высокой степенью свободы, а существующие ограничения менее жестки, чем в сходных семьях и школах Америки.

В новой тоталитарной Германии, несомненно, предприняты решительные шаги на пути увеличения гомогенности и системы образования, и всех остальных жизненных сфер; тем самым создается всеобъемлющая жесткая система правил и ограничений.

Рис. 1. Типичные ситуации образовательной атмосферы в США и Германии:

а – США: жизненное пространство с четкими границами и выраженными качественными различиями между соседними областями; б – Германия: жизненное пространство с нечеткими границами и относительно незначительными различиями между соседними областями. Интенсивность штриховки отражает жесткость ограничений. л – личность; з – запрещенная область

Помимо большей гетерогенности, жизненное пространство американской образовательной системы, по-видимому, характеризуется большей отчетливостью границ между областями. Я уже упоминал, что основной целью американского образования является формирование у ребенка привычки к неукоснительной пунктуальности в повседневной жизни. А это предполагает четкое отграничение ряда значимых ежедневных обязанностей в жизненном пространстве ребенка. Аналогичная временнáя структура характеризует и жизнь американских студентов. Студент американского университета, как правило, составляет четкое и подробное расписание на длительный промежуток времени; немецким студентам это свойственно в гораздо меньшей степени. Американский студент может решить, сколько часов в неделю он будет посвящать своему исследованию на протяжении предстоящих шести месяцев. Он значительно чаще, чем немецкий студент с аналогичным социальным и научным статусом, определяет жесткие временны́е рамки своей работы. И более вероятно, что именно немецкий, а не американский, студент отвлечется от работы и выбьется из графика (однако не стоит связывать этот факт с бóльшим финансовым давлением на американского студента). Играет важную роль и неизвестная в немецких университетах традиция проводить экзаменационные сессии минимум раз в полгода; именно благодаря этому правилу работа в американских университетах столь четко может быть разбита на определенные фазы и этапы.

Структура американского образования как отражение американского стиля жизни

Я уже упоминал, что образовательная ситуация и процедура обучения в значительной степени детерминированы социальной ситуацией в стране в целом. Безусловно, любой прогрессивный учитель знает педагогические основы тех методик, которые он будет использовать; предполагается, что они благотворно влияют на развитие ребенка. На мой взгляд, детские воспитательные учреждения в Америке лучше, чем в любой другой стране. И все же надо осознавать: методика обращения с детьми в американских садах, по крайней мере в общем виде, не является результатом соответствующего научно-психологического исследования; она скорее отражение американского стиля жизни, прагматического подхода американцев к пониманию человеческого существования в целом. И обязательно нужно отметить, что основные характеристики образовательной системы мы, по всей вероятности, в том или ином виде обнаружим и во всех прочих областях американской жизни.

Фраза, к которой чаще всего прибегают европейцы, говоря о Соединенных Штатах, такова: «Америка – это страна контрастов, страна неограниченных возможностей». Существующие перспективы предоставляют американцам большую свободу, дают им шанс покинуть не полюбившееся место. И сегодня американские граждане гораздо более склонны оставить свой дом, переехать в новый район, чем к этому расположены немцы, принадлежащие к схожей социальной категории. Эта склонность к перемене ситуации очень ярко отличает, к примеру, американского фермера от крестьянина из относительно небольшой и густо заселенной Германии.

Существуют обширные области активности, где средний американец чувствует себя достаточно свободно. И тем не менее, если он переступает некоторые четко очерченные границы, он может столкнуться с довольно резким противодействием. Такой же резкий переход, как в американской образовательной системе, нетрудно заметить и в других областях социального бытия. К примеру, можно предположить, как поведет себя американский полицейский в зависимости от создавшейся ситуации: его поведение может варьировать от максимально вежливого до крайне резкого и жесткого (так называемая третья степень). Как и вся американская среда, американская экономика и общественная жизнь характеризуются двумя полюсами (и даже криминальная сфера страны демонстрирует нам те же крайности). И в личной жизни американец также не возражает против этих крайностей; можно сказать, что он предпочитает их всем промежуточным формам. В бизнесе американцы более склонны к риску, чем европейцы, их торговые сделки осуществляются с бóльшим размахом. Американцы привыкли к тому, что человек может внезапно разбогатеть или так же неожиданно обеднеть.

Некоторые области активности в сфере общественной жизни Америки представляются гораздо более четко разграниченными и отчетливо выделенными, нежели в Германии. В Америке двое политиков или ученых могут стоять на совершенно разных идеологических или теоретических позициях и конфликтовать по этому поводу друг с другом, оставаясь при этом хорошими друзьями в частной жизни. В Германии для большинства людей расхождение по политическим или даже научным вопросам неизбежно сопряжено с соответствующим моральным неодобрением оппонента. Поздравления, которые направляет проигравший на выборах кандидат тому, кто стал президентом, в Германии выглядели бы в высшей степени нелепо. И это можно рассматривать как обратную сторону того же самого разграничения областей активности: определенные социальные группы воспринимают друг друга как равных в политике и бизнесе, но едва ли их будут связывать какие-либо частные отношения.

Если мы обратимся к восприятию американцами времени, мы непременно обнаружим отчетливую тенденцию разделять временное поле на отдельные, отчетливо разграниченные области: жители Соединенных Штатов пунктуальнее европейцев. Совершенно немыслимой кажется в Германии ситуация, когда все приглашенные к семи часам вечера на неофициальный ужин гости прибывают между 7:00 и 7:08, а для Америки такая точность вполне обычна. Утренние лекции и прочие мероприятия, столь популярные в Америке и практически не встречающиеся в Германии, едва ли были бы возможны, если бы американская публика не была привычной к четкому временному расписанию. Американцы обычно говорят: «Эта работа заняла у меня столько-то минут»; для немца же подобное заявление маловероятно: там люди, занятые работой или развлечениями, часто вообще забывают о времени. В Америке же некоторые популярные журналы в начале каждой статьи даже пишут время, требующееся аудитория для ее прочтения.

В целом дифференциацию образовательной сферы на отчетливо разграниченные области с жестко фиксированными границами можно считать характеристикой больших полей социальной жизни. И снова имеет смысл провести параллели между явным уважением к ребенку в Америке и американским образом жизни в целом. Средний американец чувствует себя неловко, если он вынужден вмешиваться в ситуацию, в которой задействован кто-то еще. Если в немецком магазине много посетителей, продавец будет стараться перебегать от одного к другому и покупатель может задавать ему вопросы, несмотря на то что он в тот момент будет занят с другим покупателем. Американский продавец даже в такой ситуации обычно предоставляет каждому покупателю время для неспешного принятия решения, а все остальные посетители магазина будут терпеливо ждать своей очереди. Такую же «справедливость» по отношению к другим мы увидим и в банке, и на почте – даже при большом скоплении народа. Сходная установка определяет и поведение американского водителя: он будет пропускать пешехода, решившего перейти дорогу, и не будет стараться любым способом обогнать идущую впереди машину. В любой подобной ситуации немцы, по всей вероятности, быстро потеряют всякое терпение, начнут эмоционально или даже агрессивно реагировать на сложившиеся обстоятельства. Если водитель не останавливает машину, видя, что пешеход намерен перейти дорогу, то в Соединенных Штатах его сочтут безответственным или по крайней мере невежливым; в Германии же такое поведение – в порядке вещей. Человек, сидящий в машине, в Германии всегда чувствует превосходство над пешеходом; подобное положение кажется ему совершенно естественным, и он будет абсолютно уверен в том, что именно пешеход должен пропустить проезжающую машину. Пешеход в свою очередь тоже будет воспринимать такое отношение к себе как естественное и подождет, пока машина проедет. Американский же пешеход поступит совершенно иначе.

Эти ситуации – маленькие, но значимые примеры того более уважительного отношения американца к любому человеку. Они показывают, что нежелание воспитателей вмешиваться в деятельность ребенка, уже отмеченное нами выше, – выражение целостного, основополагающего принципа отношения между людьми; того самого отношения, которое так разнится в Соединенных Штатах и в Германии. Очевидно, это различие тесно связано с американским идеалом демократии, с лежащей в основе всего идеей, что каждый человек обладает одним и тем же набором прав, независимо от того, беден он или богат, президент ли он или обычный гражданин. И то же самое отсутствие требования покорности, свойственное отношениям между взрослым и ребенком, характеризует и взаимодействие американского работодателя и служащего, профессора и студента. В качестве иллюстрации я мог бы описать ситуацию некоего немецкого служащего, работающего в одном из немецких консульств в Соединенных Штатах на небольшой должности. После войны он вернулся в Германию и занял аналогичный по статусу пост в правительственной структуре. Его коллеги часто обращали его внимание на то, что он ведет себя «не должным образом» по отношению к вышестоящим лицам. И несмотря на всю его старательность, такие промахи, свидетельствующие о «невежливости», случались снова и снова. В конечном счете он вернулся в Соединенные Штаты на свою прежнюю работу, заявив следующее: «Здесь, как и в Германии, мы подчиняемся правилам, и все же, несмотря на все ограничения, мы не чувствуем себя столь неполноценными». (Нелишне заметить, что эта история произошла в догитлеровский период.)

Если немецкий ребенок в автобусе сидит, то при появлении взрослого он должен уступить свое место – таково правило; от современных американских детей никто ничего подобного не ожидает. И это тоже всего лишь один из множества аспектов этого отличительного основополагающего принципа межличностных отношений. Немцы, даже в очень короткий промежуток времени между монархией и фашизмом, испытывали на себе сильное влияние традиционных отношений властного и подчиняющегося; в Америке ничего подобного никогда не было. Демократическая идея о равенстве прав настолько прижилась в Соединенных Штатах, что иногда кажется, что людям приписывают еще и равенство возможностей и способностей, а любой неуспех рассматривают как свидетельство моральной неполноценности. Имея в виду тот же самый базовый принцип, можно объяснить и идеал независимости и самостоятельности каждой личности. Американские подростки стремятся как можно раньше обрести независимость гораздо сильнее своих сверстников в Германии. И это мы можем рассматривать как одну из причин, по которой состоятельные американские отцы семейств тратят гигантские суммы на благотворительность. Щедрость такого масштаба немыслима в Германии, где отцы стараются любым способом сохранить свое состояние для подрастающих детей.

Очевидные противоречия

Особенности образования и социальной жизни в целом, описанные мною выше, вполне согласуются друг с другом; по крайней мере, мы не наблюдаем очень уж явных противоречий. Однако было бы ошибкой не остановиться на нескольких тенденциях как в области образования, так и в социальной сфере, которые отчетливо вступают в конфликт друг с другом. Несмотря на демократическую идею о равенстве людей, провозглашенную в американской конституции в качестве одного из основополагающих принципов, едва ли существует еще хоть одна нация, столь же сильно, как американцы, заинтересованная в индивидуальном успехе: в спорте, в кинематографе, в любой другой области – и столь же охотно воздающая неслыханные почести знаменитостям. Внимание к индивидуальным различиям в американских школах гораздо пристальнее, чем в немецких. Тесты, направленные на диагностику этих индивидуальных различий, в Америке разрабатываются и применяются со значительно большим размахом, чем в любой другой стране. Этот факт можно считать следствием того неподдельного интереса образовательной системы и общества в целом к «личному». Любая газета полна светских сплетен, фотографий новобрачных и девиц из высшего общества, известных политиков, выдающихся деятелей науки и образования. Газеты в маленьких городах публикуют заметки об успехах школьников в чистописании и арифметике. Все это практически никогда не встречается в Германии. Можно со всей определенностью утверждать, что интерес к персональным достижениям связан с развитием американской психологии; его нужно рассматривать как одну из причин более высокого социального статуса психологии в Соединенных Штатах по сравнению с Германией (даже в догитлеровский период), где философия признается неизмеримо более значимой, чем психология.

Второй момент, который, на мой взгляд, противоречит описанным выше фактам, – это гомогенность американской социальной жизни. Мы уже обсуждали разделение образовательных и общих социальных ситуаций на контрастирующие области с четко зафиксированными границами. И тем не менее в ряде аспектов социальная сфера в Соединенных Штатах представляется более гомогенной, чем в Германии. Любой может заметить, что архитектурный стиль немецких городов и деревень представлен множеством направлений; американская же архитектура гораздо более однообразна. И несмотря на меньшие размеры Германии и вливание в американское общество все новых и новых групп иммигрантов, в языке и привычках мы наблюдаем значительно больше разнообразия именно в Германии, а не в Америке, где различия между регионами страны невелики. Я уже отмечал, что различия между социальными классами и другими исторически сложившимися социальными группами в Германии выражены гораздо отчетливее. В самых разных частях Америки вы найдете магазины одной и той же фирмы. Все американские отели похожи друг на друга. Стандартизация стала привычной: все сферы социальной жизни Соединенных Штатов отличает определенная степень единообразия.

Теоретическая интерпретация. Историческое и системное объяснение

Можно попытаться объяснить специфику американской и немецкой социальных сфер историческими условиями. Это вполне оправданная и важная задача – проследить все этапы исторического развития, приведшего к формированию общества, обладающего такими характеристиками. Но необходимо изначально иметь в виду еще одно обстоятельство. Каждый, кто обращается к подобному анализу, должен воспринимать образовательную ситуацию во всех ее социальных и культурных плоскостях как единое конкретное динамическое целое. Необходимо иметь четкое представление о динамических взаимоотношениях между различными частями и характеристиками ситуации, в рамках которой и как часть которой существует ребенок. Другими словами, от исследователя требуется системное, а не только историческое объяснение того, как эти различные части и характеристики могут существовать внутри единого конкретного социального целого. Как и в психологии, в социологии важны оба вопроса «почему?» – и исторический, и системный; но ни на один из них невозможно получить ответ, не имея при этом ответа на второй. Однако, если рассуждать логически, сначала стоит обратиться именно к системному объяснению.

Если мы хотим понять взаимосвязь между частями и характеристиками ситуации, условия их совместного существования и возможное влияние на различные аспекты ситуации (например, на развитие ребенка), необходимо подойти к рассмотрению ситуации аналитически. Но этот анализ должен быть гештальт-теоретическим, поскольку социальная ситуация, как и ситуация психологическая, – динамическое целое. А это означает, что изменения в одной части этого целого предполагают наличие изменений и в других частях.

Я считаю вполне возможным проанализировать взаимосвязи между характеристиками американской и немецкой социальной жизни, используя в качестве отправной точки допущение о том, что немцы и американцы как представители различных социальных общностей отличаются друг от друга. В этом случае при анализе различия между группами логическим образом будут отделены от тех индивидуальных различий, которыми характеризуются люди в пределах одной и той же группы.

Мне бы очень хотелось предотвратить неверное понимание данной процедуры. Утверждение относительно индивидуальных различий – это логическое основание для деления, не предполагающее, что различия между людьми являются причиной различий между группами и различий в их социальном функционировании. Напротив, я убежден: различия в структуре личности немцев и американцев сами по себе представляют результат существования этих наций в специфической социальной среде, обусловленной историческим развитием стран. И я думаю, что доказательств этого утверждения будет предостаточно.

Социальная дистанция в Соединенных Штатах Америки и в Германии

Рассматривая структуру личности и ее обусловленность социумом, мы непременно отметим следующие различия между типичным американцем и типичным немцем. Средняя социальная дистанция (мы используем этот термин в традиционном социологическом толковании) между двумя людьми в Соединенных Штатах меньше, чем в Германии, поскольку речь в данном случае идет о поверхностных или, как мы еще можем их назвать, периферических областях личности. Это означает, что американцы охотнее идут на контакт и вступают в различного рода взаимодействия с другими людьми, чем это свойственно немцам.

В Америке довольно часто можно видеть, как совершенно незнакомые люди приветствуют друг друга улыбкой, встречаясь взглядами; в Германии же это крайне маловероятно. Люди, стоящие на остановке в ожидании автобуса, могут вступить в разговор и обсудить, например, прогноз погоды, да и случайные попутчики в поезде тоже чаще беседуют во время путешествия, тогда как в Германии такое не принято. (Конечно, следует иметь в виду, что и в Германии, и в Соединенных Штатах, существуют определенные различия между жителями маленьких и больших городов. Англичанин, по крайней мере, за пределами Англии, может быть даже еще более сдержан в общении, чем немец.) Американцы более дружелюбны, они охотнее помогают посторонним людям. В Соединенных Штатах довольно обычное дело пригласить в гости или на ланч человека, не являющегося близким другом; в Германии же подобные приглашения не приняты. Практически у каждого немца, посещающего Соединенные Штаты, вызывает восхищение искренняя забота и готовность помочь визитеру в решении его, пусть даже маленьких, затруднений, с которыми ему приходится сталкиваться в новой обстановке.

В любом пансионе вы увидите, что многие комнаты не закрыты: жильцы специально оставляют двери открытыми, чтобы любой проходящий по коридору мог войти туда. Создается впечатление, что американцы гораздо менее нуждаются в частном пространстве в определенных сферах жизни. Зачастую двери офисов колледжа и даже кабинета президента колледжа открыты целыми днями, чтобы каждый мог видеть, кто сейчас находится в кабинете и что там происходит. Подобная манера поведения немыслима для немецкого чиновника, занимающего пусть даже невысокий пост. Одна из наиболее распространенных уловок для того, чтобы вызвать уважение к своей персоне и подчеркнуть собственную значимость, – заставить человека длительное время ждать аудиенции, сидя перед закрытой дверью кабинета. В Соединенных Штатах считается признаком дурного тона заставлять других ждать, даже при очень большой разнице в социальном статусе. Эта отличительная особенность Соединенных Штатов по сравнению с Германией поразительна, она яркое проявление демократической установки на признание равных прав всех людей и общей готовности американцев к контакту.

Средний американец разговаривает не так громко, как немец, будь то частная беседа или публичное выступление. Это вполне может быть следствием того факта, что периферические области представителей U-типа⁶ более доступны. Кроме того, представителям G-типа, как мы увидим, свойственно более эмоциональное и агрессивное поведение (рис. 2).

И тем не менее средняя социальная дистанция между людьми в Соединенных Штатах меньше немецкой не во всех отношениях, а только там, где дело касается периферических областей личности. Более интимные, центральные, области личности U-типа, по крайней мере, не менее закрыты и недоступны окружающим, чем у личностей G-типа. Например, отношения между юношами и девушками в Соединенных Штатах могут быстро развиваться до определенного этапа, тогда как переход к более интимным отношениям будет выражен более отчетливо, чем в Германии. Для немцев в социальных отношениях характерны более плавные переходы от поверхностного знакомства к интимному общению. Немцы, приезжающие в Соединенные Штаты, обычно отмечают, что у них гораздо быстрее устанавливаются дружественные контакты с окружающими и эти контакты гораздо более эмоциональны, чем это могло бы быть в Германии. По сравнению с немцами американцы намного быстрее переходят от приятельских отношений к тесной дружбе, и они дружат с большим числом людей. При этом развитие отношений часто прекращается на определенном этапе – быстро обретенные друзья после многих лет достаточно теплых отношений могут очень легко перейти к такому общению, как если бы они были всего лишь случайными знакомыми.

Что следует понимать под социальной дистанцией

Если мы хотим отразить все факты с использованием топологических и динамических концепций, необходимо уяснить, что же такое межличностная социальная дистанция, и дать этому термину четкое определение. Для определения социальной дистанции можно использовать два подхода.

1. Можно начать с установления различия между более периферическими и более центральными областями личности, позаимствовав их определение из множества экспериментов, в которых была доказана исключительная важность связи активности личности с этими областями (эксперименты по психологическому насыщению, эмоциям, квазипотребностям). Более центральные области определяются как более интимные, частные. Когда дело касается этих областей, личность становится гораздо чувствительнее, нежели в тех случаях, когда затронуты области периферические.

2. Можно использовать значение термина «социальная дистанция», обычно подразумеваемое в социологии: личность А спрашивают, хотела ли бы она в определенных ситуациях (например, путешествие в одной машине, спортивные игры, танцы, брак) взаимодействовать с конкретной личностью В. В этом случае социальная дистанция измеряется степенью интимности ситуации, в которой человек готов взаимодействовать с кем-то другим.

Таким образом, с позиций динамического подхода социальная дистанция – это либо готовность личности А взаимодействовать в определенных ситуациях с личностью В, либо ее нежелание контактировать с этой личностью в более значимых ситуациях. Эта доступность ситуаций или видов деятельности конкретного характера эквивалентна возможности для личности В вступать во взаимодействие с определенными, но не самыми центральными областями личности А.

Следует иметь в виду: если социальная дистанция между личностями А и В меньше дистанции между А и С, то это означает, что для личности В открыты более центральные области личности А, чем для личности С. И говоря о межличностной социальной дистанции, характерной для немцев и для американцев, мы имеем в виду, что при прочих равных условиях периферические области личности американца менее закрыты для окружающих.

Мы можем продемонстрировать эту бóльшую открытость, определив периферические области личности или их границы как менее закрытые для проникновения туда других людей. На рис. 2 даны модели структуры личности типичного американца и типичного немца. Степень затрудненности проникновения окружающих в определенные области личности представлена более толстыми линиями. Одинаковое количество областей на обеих частях рисунка выбрано мною произвольно.

Рис. 2. Структура личностей:

а – личность U-типа; б – личность G-типа. Толщина границ между областями личности отражает различие в степени их доступности. Заштрихованный участок соответствует частным областям личности

Пользуясь такого рода моделями, мы могли бы охарактеризовать личность U-типа, скажем, наличием четырех периферических областей с довольно открытыми границами. И только самая центральная (пятая) – практически всегда закрыта от проникновения. В структуре личности G-типа только самая периферическая (первая) – легко доступна. Более центральные области относительно недоступны, и основная граница пролегает уже между областями 1 и 2 (см. рис. 2б). Имеющиеся у нас факты не позволяют с достаточной степенью надежности определить, насколько доступна та или иная область. Однако у нас не возникает сомнений относительно того, какие из областей закрыты от внешнего вмешательства.

Для того чтобы понять, будет ли достаточно усилия, предпринимаемого в некоей ситуации для проникновения в первую область личности G-типа и для проникновения в четвертую область личности U-типа, мы должны использовать следующее уравнение:

W (l + 2 + 3)_U – W (1)_G,

где W – интенсивность резистентности области, U – житель Соединенных Штатов, G – житель Германии.

Кроме того, мы можем установить, что

W (l + 2)_U < W (l + 2)_G.

Это означает, что резистентность данной периферической области в структуре личности U-типа меньше, чем в структуре личности G-типа.

Рис. 3. Проницаемость границ областей личности

У нас есть доказательства того, что наиболее частная (пятая) область в структуре личности U-типа в целом менее доступна, чем соответствующая область в структуре личности G-типа. В этом случае

W (l + 2 + 3 + 4)_U > W (l + 2 + 3 + 4)_G,

однако в наших дальнейших рассуждениях мы не будем принимать в расчет это неравенство. В любом случае, даже если степень доступности наиболее частной (пятой) области приблизительно одинакова, динамическая граница между 4-й и 5-й областями, по всей вероятности, будет менее проницаемой, чем граница между 1-й и 2-й областями.

В целом снижение проницаемости границ по мере продвижения от периферических областей к центральным для жителей Германии может быть выражено кривой, обозначенной на рис. 3 буквой G, а для жителей Соединенных Штатов – кривой, обозначенной буквой U.

Частные и общедоступные области личности

Переходя к анализу доступности отдельных областей личности для изучения различий между группами, а не между индивидами, нам необходимо соотнести открытую, общественную, публичную активность индивида с более периферическими областями, а частную, закрытую сферу жизни – с более центральными областями. Как можно заключить на основании нашего базового принципа, это будет означать, что в Соединенных Штатах, по сравнению с Германией, большее количество областей личности представляет общественный интерес.

Это утверждение я могу проиллюстрировать рядом фактов. Американские газеты полны описаний нарядов известных людей во время публичных церемоний, сплетен о том, кто к кому был приглашен на обед и каким было оформление стола. Как мы уже отмечали, в США зачастую большое внимание уделяется тем сторонам жизни, которые в Германии считаются частными, то есть не представляющими общественного интереса, и не освещаются в газетах. Даже неофициальные мероприятия в Америке часто носят менее приватный характер, чем это свойственно аналогичным событиям в Германии. Даже приемы макияжа описываются в Америке гораздо чаще и в гораздо более мелких подробностях, чем в Германии.

Эмоции, дружба и разногласия

С теми же структурными различиями связан и еще один нюанс. Американцы, как правило, гораздо реже агрессивно реагируют на происходящие с ними мелкие повседневные неприятности. По крайней мере, они не склонны открыто проявлять свое негодование. И в связи с этим мы отметим несколько фактов. Американцы обычно реагируют на подобные неурядицы с позиций действия (анализируют, что нужно сделать для устранения помехи), немцы же обращаются в первую очередь к рассуждениям морального порядка (ищут, кто виноват). Кроме того, у американцев подобные происшествия реже затрагивают центральные области личности. Иными словами, для представителей американского общества существует гораздо больше ситуаций, которые соотносятся с периферическими, общедоступными, а не с частными областями личности. И это свойство целиком и полностью согласуется с нашим исходным утверждением. Поскольку частная сфера личностей G-типа включает в себя большее количество областей (рис. 4), они с большей вероятностью будут эмоционально реагировать на происходящее, чем личности U-типа.

Рис. 4. Две взаимодействующие личности (А и В):

а – личности U-типа; б – личности G-типа

Это крайне важно иметь в виду, если мы анализируем взаимоотношения между несколькими людьми. Мы можем обратить внимание на то, сколько областей личности каждого из двух взаимодействующих людей (А и В, рис. 4) могут вступить в контакт, не нарушая при этом неприкосновенности закрытых для внешнего доступа областей. Взаимодействие областей может быть представлено на рисунке либо их наложением, либо совместной границей. Из нашего исходного утверждения следует вывод о том, что в структуре личности U-типа может быть затронуто большее количество областей, чем в структуре личности G-типа, прежде чем взаимодействующие доберутся до закрытых областей. Например, пересечение трех внешних областей не предполагает взаимодействия между частными областями для структуры личности U-типа (рис. 4а), тогда как подобное пересечение для G-типа уже открывает доступ к частным областям (рис. 4б).

Из этого положения можно вывести два следствия. Во-первых, среди личностей U-типа возможно развитие достаточно тесных взаимоотношений, не переходящих при этом в личную дружбу. Во-вторых, личности этого типа менее склонны вступать в разногласия с окружающими, поскольку усугубление отношений более вероятно в тех случаях, когда затрагиваются частные области. И рассмотренные нами факты вполне согласуются с предложенными вашему вниманию выводами.

Поступки и идеалы

Хотя американцы меньшее количество областей воспринимают как частные, это вовсе не означает, что периферические области кажутся им менее важными. Напротив, если мы будем рассматривать структуру личности в целом, то нам необходимо вернуться к нашему исходному утверждению, предполагающему, что относительный вес общедоступных областей больше для личности U-типа, чем для личности G-типа. И описанные нами ранее факты целиком соответствуют этому утверждению.

В связи с этим следует упомянуть еще один момент. Периферические области личности включают и ту, которую мы называем двигательной, или исполнительной, областью личности. Эта область – самая внешняя, она теснее всего соприкасается с окружающей средой. Она соотносится и с действиями личности. Мы уже отмечали, что относительная значимость внешних проявлений гораздо выше для личности U-типа. Американцы, по сравнению с немцами, придают достижениям больше значения, чем идеологии или статусу. В науке американцы ориентируются преимущественно на практику, а не на теорию. Личность U-типа предпочитает заниматься подбором большого количества эмпирических фактов. Для немцев характерен больший относительный вес центральных областей (а следовательно, идеалов и прочих «нереальных» материй), и это непременно стоит иметь в виду, когда мы рассуждаем о так называемом немецком идеализме, противопоставляя его американскому прагматизму. Сходное различие в установках немцев и американцев становится особенно поразительным в сфере политики и религии.

Степень гомогенности группы

Если центральные области больше соотносятся с более частными сферами жизни, а периферические – с открытой для общества, публичной жизнью, то у членов одной и той же группы периферические области будут более схожими, тогда как центральные будут варьировать гораздо существеннее. В противном случае, если эти области не будут достаточно гомогенными, взаимно доступными для членов определенной группы, то коммуникация и общая социальная жизнь этих людей будут едва ли возможны. (Хотя и это утверждение имеет свои ограничения.) Вполне может быть, что самые интимные области содержат ряд универсальных характеристик личности, а следовательно, и они во многом похожи у совершенно разных людей. В этом случае наибольшее разнообразие среди представителей одной и той же группы будет существовать в отношении областей средней частности. Количество областей с такой степенью сходства для выборки из 1000 американцев будет в целом больше, чем для 1000 немцев.

Это утверждение можно подтвердить следующими подсчетами. Средняя степень сходства (СС) областей (1 + 2 + 3) среди членов U-группы (рис. 5а) имеет обозначение СС3_U. Средняя степень сходства областей (1 + 2 + 3) для группы G-типа будет меньше, поскольку эта область уже отчасти включена в частную зону личности этого типа (рис. 5б). Иными словами, такой степенью сходства у личности U-типа обладают области более частные, чем это присуще личности G-типа. Сумма областей (r), не превышающих эту степень сходства (r ^CC) в группе в целом, для выборки U-типа больше, чем для выборки G-типа:

∑r_U^CC > ∑r_G^CC.

Это означает, что группа U-типа более гомогенна, чем группа G-типa в отношении большего количества областей личности.

Рис. 5. Гомогенность групп: а – U-типа; б – G-типа

Можно отметить, что подобное утверждение относительно гомогенности членов группы не позволяет сделать определенные выводы об организации группы как целого.

Тот же самый вывод можно сделать и на основании нашего исходного постулата о различиях в структуре личности, не тратя энергию на детальные вычисления: достаточно обратиться к графическому выражению (рис. 5), и мы увидим, что для данного количества отличающихся друг от друга индивидов а, b, с, d… количество частных областей внутри группы как целого больше для U-группы. Этот вывод вполне согласуется и с непосредственным наблюдением этой большей однообразности, о которой мы уже упоминали.

Степень сходства представителей различных групп

Рассмотрим две группы, представляющие одну и ту же страну. Каждая из них будет достаточно внутренне однородна и в то же время будет отличаться от другой. Возникает следующий вопрос: где эти группы будут более схожими при прочих равных условиях – в Соединенных Штатах или в Германии?

Наиболее точно можно ответить на этот вопрос, проанализировав крайний случай полной гомогенности внутри каждой группы. В этом случае члены одной группы (a₁, а₂, а₃, …) будут одинаковыми (а₁ = а₂ = а₃ = …). То же самое мы можем сказать и в отношении членов другой группы (в₁ = в₂ = в₃ = …). На рис. 6 представлены две такие идеальные группы в Соединенных Штатах и в Германии. И в то же время этот рисунок показывает, что различий между представителями двух групп будет больше в Германии, а количество областей личности, аналогичных в одной и другой группе, будет больше в Соединенных Штатах. Иными словами, возможных различий между двумя гомогенными группами в Германии будет больше, чем в Соединенных Штатах.

Наблюдений, подтверждающих правомочность этого вывода, достаточно много. Так, часто утверждают, что различные классы с общепризнанным и жестко закрепленным статусом чаще встречаются в Германии, нежели в Соединенных Штатах.

Размер группы

С этим рассуждением тесно связан еще один вывод о характеристиках группы, основанный на знании личностной структуры ее представителей.

Вероятно, мы не сможем сделать общее заключение, касающееся оптимальной степени сходства между членами социальной группы. Эта степень может быть различной: сравним, к примеру, клуб по интересам со свободным членством и военное подразделение под командованием офицера. И тем не менее существуют группы первого типа, предполагающие при этом достаточно высокую степень сходства. Если индивидуальные различия внутри такой группы становятся слишком большими, группа разваливается; если же слишком велико отличие потенциального новичка от среднего члена группы, он так и не будет включен в нее.

Из нашего исходного постулата вытекает еще одно следствие: количество людей, которые могут быть членами такого рода группы, в Соединенных Штатах будет несколько больше, чем в Германии. Вступление в клуб или политическую партию означает, что некто стремится к взаимодействию с членами этой группы. В соответствии со сделанным нами ранее утверждением, среди личностей U-типа в случайной выборке будет большее количество людей, готовых к кооперации в некоторых (но не самых интимных) сферах жизни, чем в выборке людей с G-типом личности. И в соответствии с рис. 6 мы можем утверждать: прибавление нового члена повышает (в среднем) общее количество индивидуальных различий для данной группы (для G эта закономерность выражена заметнее, чем для U). И таким образом, если общий объем рассогласования, приемлемый для группы, ограничен, то этот предел быстрее достигается в группе G-типа.

Рис. 6. Степень сходства между членами групп А и Б:

а – U-типа; б – G-типа

Этот вывод целиком и полностью совпадает с фактами. В Соединенных Штатах практически существуют только две политические партии, тогда как на политическую жизнь Германии влияет более десятка партий. Эти индивидуалистические тенденции часто преувеличиваются («Где бы ни собрались вместе трое немцев, они тут же образуют четыре группы»).

Вторая причина разделения немцев на относительно маленькие и дифференцированные группы кроется в их большем внимании к идеям, нежели к действиям (речь об этой особенности немецкого характера шла выше). Небольшое количество голосов, отданных за социалистов на американских президентских выборах 1932 года, объясняется, помимо всего прочего, и желанием самих социалистов «не тратить свои голоса» на кандидата, обреченного на проигрыш. Подобные проявления «практичной» установки гораздо чаще можно встретить в Соединенных Штатах, нежели в Германии. Личность G-типа при подобных обстоятельствах, скорее всего, будет голосовать в соответствии со своими убеждениями.

Мы уже отмечали, что подобные индивидуалистические тенденции личности G-типа наблюдаются и в отношении общественных мероприятий. Этот факт имеет еще одно объяснение: он может быть результатом большего количества индивидуальных различий в пределах области (1 + 2 + 3 + 4) в структуре личности G-типа. Большее количество индивидуальных различий внутри областей (1 + 2 + 3 + 4) и их малая проницаемость уменьшает количество людей, среди которых личность G-типа чувствует себя комфортно.

Личности в разных ситуациях

Мы можем поразмышлять о том, насколько на личность того и другого типа влияют изменения ситуации, в которой они пребывают. Эта проблема также связана с другими вопросами из начала статьи. Однако в этом случае обращение к нашему исходному постулату не даст столь впечатляющих результатов.

Личность А может перейти из ситуации 1 к ситуации 2 (рис. 7). То, насколько изменение ситуации повлияет на личность, зависит не только от выраженности различия между двумя ситуациями, но и от типа этих ситуаций, и не в последнюю очередь от того, что мы понимаем под этим пресловутым «изменением личности».

Учитывая накладываемые этими соображениями ограничения, мы можем утверждать: поскольку в структуре личности U-типа существует в среднем большее количество относительно доступных областей, то и, соответственно, большее количество этих областей будет подвержено влиянию изменяющейся ситуации (рис. 7а). Это означает, что поведение личности U-типа будет более разнообразным, в большей степени зависящим от ситуации, чем поведение личности G-типа (рис. 7б). И действительно, немецкий тайный советник будет вести себя именно как советник в любой ситуации. (Карикатура Гроша на двух чиновников, повстречавших друг друга в купальных костюмах, но ни на йоту не отступивших при этом от официальной церемонии, была бы не к месту в Соединенных Штатах.) Мы уже приводили несколько замечаний того же плана: более обширная площадь частных областей в структуре личности G-типа означает, что в каждой ситуации она будет демонстрировать больше своих специфических индивидуальных характеристик, чем личность U-типа. Таким образом, ее поведение в различных ситуациях будет модифицироваться в гораздо меньшей степени. Мы уже отмечали, что для поведения личности U-типа характерно более жесткое разграничение сфер жизни. Ее большая «изменчивость» и тенденция бросаться из одной крайности в другую могут быть во многом объяснены ее большей зависимостью от ситуации, поскольку изменения в поведении обусловлены главным образом реакцией на изменения ситуации.

Рис. 7. Изменение ситуации

Еще одним проявлением той же самой закономерности можно считать принципиальный индивидуализм американского народа. Мы уже отмечали очевидное несоответствие между большей открытостью личности U-типа и ее большей готовностью, с одной стороны, идти на контакт, а с другой – избегать любого вмешательства в деятельность другого человека. При более пристальном анализе мы заметим, что это несоответствие может быть объяснено как реакция на ситуацию: если А находится вне ситуации, которую он воспринимает как частную для В, он с меньшей, чем личность G-типа, охотой будет в нее включаться.

Мы уже отмечали в начале главы, что в структуре личности U-типа существует большее количество более доступных областей, но области частные, центральные могут быть доступными в меньшей степени. Подобное уважение к ситуациям, относящимся к сфере частной жизни другого человека, а также ригидность и ревность при охране собственной личной жизни показывают, сколь велики различия, связанные с ситуациями, объектами и событиями, принадлежащими к этим сферам. Мы еще вернемся к этой проблеме, когда будем обсуждать распределение властных полномочий в обеих странах.

Итак, социальная жизнь в Соединенных Штатах представляется, с одной стороны, более однородной, но, с другой стороны, различные ее области гораздо более дифференцированы друг от друга. Эти факты на первый взгляд кажутся противоречивыми, но могут быть поняты в своем единстве и взаимозависимости: социальные группы в Соединенных Штатах более гомогенны. Это означает, что между подгруппами или членами групп наблюдается меньше различий. Однако поведение этих американских подгрупп или индивидов будет сильнее изменяться в зависимости от ситуации, что не очень-то свойственно для немцев; общественная жизнь, таким образом, в Соединенных Штатах более «изменчива».

И все же это утверждение имеет ряд ограничений. Представляется более вероятным, что периферические области личности U-типа более подвержены влиянию ситуации. Но из нашего исходного постулата следует и то, что частные области личности U-типа с меньшей вероятностью будут вовлечены в ситуацию, чем аналогичные области личности G-типа. В действительности личность U-типа, как мы увидели, реже будет демонстрировать эмоциональный отклик на ситуацию; ей чаще будет удаваться удержать ситуацию на том уровне, где в нее оказываются вовлечены лишь периферические области личности. Личности U-типа проще удержать себя от вступления в глубокие, тесные отношения; ей удается оставлять недоступной свою центральную, интимную область и тем самым оставаться над ситуацией. Вполне может быть, что пунктуальность американцев и их более качественная техническая организация деятельности также отчасти являются следствием этого факта.

Представляется целесообразным сделать особый акцент на том, что не нужно смешивать отчетливость и динамическую ригидность границ. Поле может быть разделено на высококонтрастные, однако непосредственно соседствующие друг с другом области (как показано на рис. 2). В этом случае мы имеем дело с четкими границами. И тем не менее, учитывая ту легкость, с которой само поле может быть изменено, его можно назвать подвижным: иногда необходимо лишь незначительное усилие, чтобы изменить эти границы и всю структуру поля. Иногда четкие границы резистентны по отношению к передвижениям, иногда нет; иными словами, они могут быть, а могут и не быть ригидными.

При этом поля с менее контрастными областями и не столь четкими границами (рис. 1б) могут быть менее изменчивыми. А нечеткие границы могут быть труднопроходимыми и ригидными. Но они, конечно же, могут быть и подвижными.

Американцы гордятся своей способностью «быть сильнее обстоятельств». Немцы, в свою очередь, также уверены в том, что сильный человек, борец, должен уметь противостоять любой ситуации, сколь бы трудной она ни была. И тем не менее способ этого противостояния в двух культурах различается кардинально: личность G-типа способна выходить победителем в тех случаях, когда достижению победы нужно посвятить всего себя без остатка. Личность U-типа, напротив, старается как можно менее вовлекать в ситуацию свои центральные области, иными словами, «отнестись к этому проще», «смотреть на это с улыбкой», воспринимать это как разновидность спортивного состязания. Это различие связано с различием в установках относительно прав и обязанностей в каждом из обществ.

Чтобы не допустить неправильного толкования, мы считаем необходимым еще раз сформулировать цели, которыми мы руководствовались при написании этой статьи. Различные характеристики, приписываемые американцам и немцам, следует рассматривать как экспериментальные, пробные описания. Все упоминавшиеся нами характерные отличия значительно варьируются в каждой из стран и могут оказаться истинными лишь в отношении определенных групп. Кроме того, мы не обращаемся к рассмотрению проблем этнических меньшинств.

Наше описание касается только актуальной ситуации, мы не делаем никаких допущений относительно прошлого и будущего данной социальной группы. Наша попытка проанализировать некоторые логические взаимозависимости между определенными характеристиками социальных групп и их представителей не предполагает ответа на вопрос о причинах; мы имеем дело только с системной составляющей этой динамической взаимосвязи.

2. Реконструкция культуры (1943)

Построение мира без войн, который был бы достоин, по крайней мере, эпитета «лучше, чем прежний», предполагает решение множества проблем: политических, экономических, культуральных. Каждая из них очень непроста. И все же, если мы хотим достичь поставленной цели, нам следует рассматривать эти проблемы в совокупности, как взаимозависимые составляющие единого динамического поля.

В особенности неясными представляются аспекты культуральной составляющей. Какова вероятность того, что представители какой-то культуры – немецкой, японской, британской, китайской – развяжут войну либо будут определенным образом противостоять агрессии? Играют ли культуральные различия какую-то роль в межкультурном сотрудничестве?

Обсуждение этого вопроса затрудняется еще и соображениями философского и политического характера. Различия между народами либо были крайне преувеличены и рассматривались как имманентно присущие им национальные характеристики, либо их значение недооценивалось, что зачастую являлось ошибочным следствием демократической доктрины о равенстве прав всех людей. Реалистический, научный подход должен основываться на учете различий между современными культурами, причем необходимо четко осознавать, что эти различия – того же порядка, что и различия между культурами «примитивными». И если мы придерживаемся такого подхода, мы не можем говорить о принципиальной неизменяемости культурных характеристик. Напротив, перед нами встает задача их эмпирического исследования: нам необходимо установить, насколько легко и с помощью каких методов может быть осуществлено то или иное изменение в культуре и сколь стойким будет подобное изменение.

Однозначные ответы на подобные вопросы можно дать лишь в том случае, если мы встанем на позицию экспериментальной культуральной антропологии, в рамках которой изучается влияние специально смоделированных условий на те или иные параметры культуры, а сами культурные изменения рассматриваются как система. К сожалению, культуральная антропология все еще находится на описательной стадии своего развития, хотя в распоряжении антропологов уже есть множество адекватных и надежных методов наблюдения и описания современных культур. И в то же время у них имеется лишь отдаленное представление о том, каковы должны быть условия эксперимента, в ходе которого можно было бы изменить в нужном направлении культуральную составляющую. Но нам придется приложить все усилия и сделать все от нас зависящее.

По окончании войны культурная реконструкция того или иного плана будет необходима большинству стран; народам этих стран придется переключаться от образа мысли военного времени к культуре мирного существования. Большинство наций вполне способно справиться с этой задачей без внешнего вмешательства. Этот переход от войны к миру в действительности будет не так уж сложен, как это может показаться сейчас, при царящей в обществе ненависти; особенно простым это будет в том случае, если в результате восстановления добрососедских отношений будет сформирована высокоэффективная политическая организация. После окончания последней войны значительная часть населения в большинстве стран резко перешла на позицию радикального пацифизма. Подобный опыт должен удержать нас от того, чтобы говорить о силе национальных чувств, не обращая при этом внимания на глубину и неизменность этого чувства. Упадок, воцарившийся в нашей стране после окончания последней войны, быстро перерос в изоляционизм, тем самым создав благоприятные предпосылки для развязывания нового конфликта. (Опасность такого рода реакции после завершения данной войны достаточно велика, и вероятность формирования подобной установки значительно выше, чем вероятность создания атмосферы перманентного империалистического милитаризма.) Даже в Германии сразу после прошедшей войны процент населения, склонявшегося к пацифизму, был несколько выше, чем процент тех, кто сразу же начал вынашивать планы мести и в качестве первого ее этапа изобрел Dolchstosslegende⁷.

Да, поверхностные, хотя и сильные, национальные чувства могут довольно быстро меняться. Но это не опровергает мнения историков, утверждающих, что ничто не является столь неизменным, как глубинные культуральные характеристики народа. И именно эти глубинные черты нам следует проанализировать, если мы хотим разобраться в том, что собой представляет культуральная составляющая стабильного мира. В Германии, несмотря на пацифистские устремления населения после Первой мировой войны и задолго до Гитлера, каждый ребенок играл с оловянными солдатиками – играл в войну. И вскоре, в соответствии с этой давно устоявшейся традицией, милитаристы вновь набрались сил. С другой стороны, Муссолини более десятка лет пытался воспитать в итальянцах эти военные настроения, которых так не хватало нации во время Первой мировой. И несмотря на все его усилия, несмотря на попытки воздействовать на умы своего народа – начиная с самых младших его представителей, – ему, по всей видимости, так и не удалось изменить эту особенность национальной культуры. Подобным образом характер русских или британцев тоже менялся лишь незначительно. То, что эти неизменные характеристики имеют скорее культуральную, нежели национальную основу, подтверждает еще один факт. Дети иммигрантов достаточно быстро и глубоко перенимают отличительные особенности жителей своей новой родины.

Демократическое устройство мира вовсе не предполагает единообразия культур. И аналогом демократической свободы личности на уровне функционирования групп является культуральный плюрализм. Но любое демократическое общество должно препятствовать тому, чтобы гангстеры или, пользуясь другим термином, «нетерпимые» граждане пользовались неограниченной личной свободой. И до тех пор, пока в каждом обществе не будет провозглашен принцип терпимости и равенства прав, демократический миропорядок будет находиться в опасности: ему будут угрожать «нетерпимые» культуры. Нетерпимость к существованию таких «нетерпимых» культур – вот необходимое условие для воцарения мира между народами.

Для того чтобы установление демократического порядка стало возможным, необходимо изменение ценностей современного общества. Эти изменения предполагают, в частности, усиление внимания к ценностям личности в противоположность надличностным ценностям, таким как государство, политика, наука. Подобная трансформация взглядов сместила бы акцент на то, что германский «железный канцлер» Бисмарк еще в 1880 году назвал гражданским мужеством (моральной смелостью граждан) и чего, как он считал, не хватает немцам, склонным к слепому безоговорочному подчинению. Тем самым большее внимание уделялось бы не сожалениям о том, сколь различны культуры, а тому, насколько полезным может стать изменение этих характеристик. И гораздо более важной представлялась бы задача научить детей независимости, а не подчинению.

При любой попытке повлиять на культуральные паттерны мы не можем не уделять должного внимания тому, что проблема изменения отдельной личности или маленькой группы людей, вырванных из привычного культурного окружения и попавших в абсолютно новую среду, значительно отличается от тех проблем, которые возникают при изменении культуральных особенностей компактной группы, остающейся на родной земле. И в качестве методов, наиболее адекватных для трансформации культурного фона большой группы, мы можем назвать пропаганду во всех возможных ее формах.

И все же сколь эффективной ни была бы эта пропаганда (независимо от того, ведется она извне или по инициативе самой страны), ее основной результат будет сводиться лишь к изменениям «вербальных чувств» людей. Говоря о демократии, немец, скорее всего, будет иметь в виду индивидуалистическую свободу. Если американец рассуждает о демократии, то и он будет прежде всего подчеркивать свободу личности и упустит из виду, что руководство при демократическом порядке играет роль ничуть не меньшую, чем при авторитаризме. Но американцам посчастливилось жить в стране, где групповое принятие решений – это отлаженный и привычный процесс, по крайней мере, в небольших группах, где демократическое лидерство безоговорочно принимается как паттерн культуры и где ему обучают детей в школе. И мы не можем ожидать, что жители такой страны будут понимать демократию иначе, чем в привычных концептуальных рамках. Мы не можем ожидать от представителя другой культуры принятия культурального паттерна, с которым ему никогда не приходилось сталкиваться, ведь даже те, кто знаком с этой культуральной моделью с детства, иногда не могут достаточно точно описать ее. И в этом заключалась одна из трагедий Веймарской республики: демократически настроенные люди, принявшие на себя управление страной сразу после войны, исказили понятие демократии, интерпретировав ее как существование вне политики. Именно это позволило прежним реакционерам сохранить свои официальные «экспертные» посты. И это была настоящая трагедия, поскольку руководителям страны было невдомек, что «нетерпимость к нетерпимым» является принципиальной базой для поддержания и особенно для установления демократии как «терпимости к терпимым». Трагедия крылась прежде всего в том, что они не понимали: сильное руководство и эффективное позитивное использование политической власти большинства – важнейший аспект любой демократии. Вместо этого Германия гордилась тем, что у нее «самая свободная конституция в мире», поскольку технически даже самое малочисленное меньшинство получало пропорциональное представительство в парламенте. В действительности же это привело к существованию десятков политических партий и к тому, что меньшинство получало перевес над большинством.

Второе основное препятствие на пути изменения культур кроется в том, что паттерны наподобие демократии не ограничиваются политическими проявлениями; они переплетаются практически с каждым аспектом культуры. Как мать обращается со своим годовалым ребенком, с ребенком двух или трех лет, как осуществляется руководство предприятием, какие группы обладают высоким статусом, каким образом окружающие воспринимают статусные различия – все эти характеристики представляют собой весьма важные элементы культурального паттерна. Каждое заметное изменение, безусловно, должно осуществляться с учетом этого сложного фона. Невозможно ограничиться лишь трансформацией официально признаваемых ценностей. Необходимо изменять повседневную жизнь группы.

Не вызывает сомнений утверждение о том, что изменение ценностей в конечном счете приведет к изменению поведения в социуме. Но верно и обратное: трансформация моделей поведения и повседневной жизни непременно отражается на ценностях культуры. Это ненаправленное изменение культурных ценностей, по всей вероятности, проникает глубже и сохраняется дольше, чем те изменения, которых мы можем достичь посредством направленной пропаганды. Очевидно, Гитлер хорошо понимал эту закономерность. Существует ли хоть крошечная надежда на то, что мы можем оказать какое-то воздействие на фашиствующую группу, наставив ее на путь демократии?