Kitabı oxu: «В поисках минимализма. Стремление к меньшему в живописи, архитектуре и музыке»

Переводчик Т. Эйдельман

Редактор Е. Аверина

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Деркач

Корректоры Е. Аксенова, Т. Редькина

Компьютерная верстка А. Абрамов

Арт-директор Ю. Буга

Оригинальный макет обложки Три Абрахам

© Kyle Chayka, 2020

This edition published by arrangement with Frances Goldin Literary Agency, Inc. and Synopsis Literary Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2020

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

⁂

Моим родителям, Маргерит и Полу

 
Тому
Без темы
Без образа
Без вкуса
Без предмета
Без красоты
Без послания
Без таланта
Без техники (без почему)
Без идеи
Без намерения
Без искусства
Без чувства
Без черного
Без белого (без и)
 

Джон Кейдж, буклет, посвященный Роберту Раушенбергу (1953)

I.
Сведение к минимуму

I-1

В детстве Сонриза Андерсен жила в доме, заваленном всевозможным хламом. Когда девочке было восемь, ее родители развелись и она переехала с матерью в Колорадо-Спрингс. Там-то мать Сонризы и стала постоянно собирать ненужные вещи. Возможно, так на нее повлиял развод, к тому же ее психическое состояние ухудшалось по мере того, как усиливалась зависимость от наркотиков и алкоголя. Дома повсюду лежала одежда, которую их семье выдавали в церквях и благотворительных организациях, – груды тряпья доставали до самого потолка и то и дело рассыпались. Грязные вещи лежали вперемешку с чистыми, многие были неподходящего размера, но мать все равно не отказывалась от них. Часто в гости приходила бабушка. Она редко навещала их с пустыми руками: обычно приволакивала найденную на улице мебель, которая постепенно загромоздила всю квартиру. На кухонном столе и на полу возвышались монбланы из кастрюлек и сковородок, такое количество было просто невозможно использовать. Мать тащила домой все, что ей удавалось добыть по дешевке или бесплатно, и этот хлам оставался у них навсегда.

В детстве Сонриза пыталась наводить порядок, раскладывать вещи по местам, но ей просто не хватало сил делать это постоянно. Девочке удавалось контролировать ситуацию лишь в собственной комнате, а за ее пределами творилось бог знает что. Денег почти никогда не было. Если бы мать Сонризы вела себя разумнее, то покупала бы только самые нужные вещи, но бедность сформировала у нее менталитет жителя осажденной крепости. Свитер, стул, противень – она никогда не была уверена, что, выбросив старье, сможет купить что-то взамен. Мысль об избавлении от старых вещей вызывала у нее ощущение опасности, ей страшно было даже думать об этом.

Сонриза Андерсен очень хотела изменить свою жизнь и понимала, что для этого ей надо уйти из дома. В 17 лет она поступила на службу в Военно-воздушные силы США и перебралась в Нью-Мексико, затем получила еще одну работу, связанную с армией, в Колорадо. Карьера молодой женщины продвигалась: она переехала сначала на Аляску, а потом в Огайо – там Сонриза живет со своим мужем Шейном и служит медицинским работником в авиационной структуре.

Однако ей так и не удалось избавиться от тревоги, связанной с удушающей обстановкой в ее родном доме. Андерсен казалось, что теперь, став взрослой и самостоятельной, она полностью будет контролировать ситуацию, но ненужные вещи все равно каким-то образом пробирались теперь уже в ее собственный дом.

Неожиданно выяснилось, что у них с Шейном две кофеварки, хотя они вполне могли пользоваться одной. Вазочки из ИКЕА и другие бессмысленные безделушки заполняли все свободное пространство. Кухня у них была всего одна, но там каким-то образом собралось десять лопаток для готовки. Также в доме валялись заказанные через интернет гаджеты, горы альбомов с вырезками и фотографиями, сувениры, напоминавшие Сонризе об участии в марафонах. Повинуясь импульсу, она могла заказать с помощью своих кредитных карт доставку пиццы, затем не задумываясь купить новый телевизор, а потом и смартфон. В начале 2016 года, когда Андерсен было уже 30 лет, отказал двигатель одного из двух семейных внедорожников. Сломанная машина осталась стоять перед домом, а к расходам Сонризы и Шейна прибавились выплаты по кредиту за третий автомобиль. В доме скопилось слишком много вещей, из-за покупки которых росли долги. Андерсен не знала, как остановиться, как не повторять поведение своей матери, от которого она так страдала в детстве, и как не покупать все новые и новые вещи. Тогда она просто не понимала, почему делает это.

На самом деле Сонриза просто хотела получить то, чего была лишена в детстве. Хотела наслаждаться удобствами, которые были доступны ее коллегам и соседям. Она мечтала быть похожей на героев рекламных роликов, живущих в своих безупречных гостиных, оформленных специально для съемок.

«Смотришь на довольных людей, у которых есть дом, автомобиль, стиральная машина с сушкой, и кажется, что именно вещи делают их счастливыми. И тогда ты сама начинаешь все это покупать, считая, что это и есть идеальная жизнь», – призналась она мне. Каждая маленькая покупка приводила к выбросу дофамина в кровь Сонризы, но его действие заканчивалось, как только очередное приобретение доставали из коробки и захламляли им еще один кусок свободного пространства.

Тогда Андерсен сделала то, что обычно делают миллениалы: принялась искать информацию, пытаясь понять, как избавиться от стресса. Google выдал ей ссылки на блоги, посвященные «минимализму» – образу жизни с минимумом вещей, который дает возможность довольствоваться тем, что у тебя уже есть, и вообще знать, что у тебя есть. В блогах писали мужчины и женщины, каждый из которых, как и она, прозрел в результате личного потребительского кризиса. Постоянные покупки не принесли им счастья, вещи порабощали их. Эти люди хотели сформировать новые отношения с вещами, но в основном выбрасывали большую часть того, чем владели. Пройдя через процесс минимизации и отделавшись от всего, чего только можно, блогеры демонстрировали свои опустевшие квартиры: просторные полки на кухне, где стояла стопочка тарелок, или платяные шкафы, в которых свободно размещалось несколько неярких вещей. Видеоряд сопровождался рассказами о том, как можно чувствовать себя прекрасно, владея всего сотней предметов. К этим лайфхакам проявили огромный интерес неудовлетворенные жизнью люди, так что эксперты-минималисты получали щедрые денежные пожертвования или же с успехом продавали свои книги. Самым главным человеком в этом мире была Мари Кондо, японская гуру в области очищения жилья: ее книги издавались миллионными тиражами, их буквально сметали с полок магазинов по всей Америке. Главной заповедью «кондоизма» был призыв отказаться от всего, что не вызывает «искры радости» – выражение, которое вскоре стало общеупотребимым.

То, что блогеры называли минимализмом, оказалось чем-то вроде просветленной простоты, сочетания некоего морального послания с крайне аскетичным визуальным стилем. Подобный стиль можно встретить прежде всего в Instagram или Pinterest (Андерсен даже завела в этих соцсетях #минималистскую доску), потому что здесь легко собирать мотивирующие артефакты – и, что важно, не материальные, а цифровые. Так стали вырисовываться важнейшие элементы минималистской образности: чистая белая плитка «кабанчик», мебель в стиле скандинавского модерна середины XX века и одежда из органических тканей, произведенная брендами, которые обещают, что больше вам ничего не надо будет покупать. Рядом с изображениями товаров появлялись монохромные мемы, гласившие: «Меньше вещей. Больше смысла» и «Чем больше выбросишь, тем больше найдешь». На самом деле тренд не был таким изысканным, как предполагало его название. С минимализмом можно было отождествлять себя, он был способом справиться с хаосом.

Андерсен покупала книги о минимализме и слушала подкасты о нем. В своем доме она очистила все стены и плоскости, выбрала мебель из светлой сосны – комнаты стали сверкать на солнце. Они с мужем перестали покупать новые вещи и вскоре смогли закрыть старые счета и выплатить кредит, который Шейн брал на обучение. Все это невероятно освежило их духовно и физически. Андерсен почувствовала огромное облегчение, которое, впрочем, было связано не только с избавлением от хлама: минимализм принес ей уважение друзей. На Рождество начальник подарил ей елочные украшения и в шутку сказал, что не позволяет продавать этот подарок на eBay, но Сонриза все равно собирается это сделать: минимализм требует дисциплины. Целый год она раздумывала, стоит ли тратить 20 долларов на стеклянную кружку, с которой можно ходить в кофейни. (В конце концов решила потратить и поняла, что это был правильный шаг.) Она чувствовала, что чары консюмеризма ослабели. «Ты не обязан нуждаться в вещах, – сказала она мне. – Это фраза для медитации, почти что мантра».

Андерсен понимает, что причиной ее «вещизма» были не только детские травмы. Проблема гораздо шире: что-то пошло не так с великой американской мечтой о материальном воплощении успеха.

Я встретился с Андерсен в 2017 году в Цинциннати, где мы оба слушали лекцию о минимализме, сидя на складных стульях, расставленных на липком полу концертного зала. Сонриза была полна решимости и выглядела уверенной в себе женщиной, хотя и слегка застенчивой (результат пережитых испытаний и борьбы, через которые она прошла). В ее поведении не было ничего вызывающего. Она выглядела прямой противоположностью двум мужчинам в возрасте чуть за тридцать, которых мы слушали: это была пара восторженных блогеров – Джошуа Филдс Мильберн и Райан Никодемус, которые в 2010 году назвали себя минималистами. Они занимались маркетинговыми технологиями в больших корпорациях и получали шестизначную зарплату, но затем погрязли в долгах и, устав бороться с зависимостью от вещей, решили провести перезагрузку и стать блогерами.

Минималисты сами издавали свои книги, а их подкасты слушали миллионы людей. В 2016 году снятый ими документальный фильм о минимализме в США начал показывать Netflix. Это был переломный момент, большинство поклонников Джошуа и Райана, с которыми я говорил, называли просмотр фильма главной причиной своего обращения в минималистскую веру.

Выступление одетых в черное Мильберна и Никодемуса было частью их тура под названием «Теперь меньше». Они собирали в театрах и концертных залах по всей стране сотни людей, жаждавших услышать их послание: «Самые важные вещи в жизни – это вообще не вещи», и тем вечером Мильберн произнес эти слова со сцены. В зале сидели парочки, семьи с детьми и люди, пришедшие одни. Среди последних были женщины, которые хотели, чтобы их мужья чаще убирали дом, продавцы, сожалевшие о том, что им приходится продавать людям ненужные вещи, и писатели, собиравшиеся запускать собственные минималистские блоги. Все собравшиеся в тот день в зале в свое время познакомились в группах на Facebook, где они обменивались советами по проведению идеальной уборки, а в комментах критиковали содержимое чужих платяных шкафов или же просто искали эмоциональной поддержки («Как сделать, чтобы люди перестали возмущаться из-за того, что я выбрасываю вещи?»).

Их всех сближала та самая тоска, которую ощущала Андерсен. Они думали, что раз постоянные покупки не обеспечили им комфорт и стабильность, а, наоборот, стали источником стресса, то, может быть, противоположное поведение принесет им счастье. Значит, надо приготовить мусорные мешки.

В то время я уже тщательно следил за развитием минималистского движения, его идеи даже повлияли на мой журналистский стиль, но его мощная жизненная сила не переставала поражать меня. Это была совершенно новая форма социального поведения, позаимствовавшая свое название у авангардного художественного движения, которое расцвело в 1960-е годы в Нью-Йорке. Как это случилось? В изобразительном искусстве минимализм не был мейнстримом (во всяком случае он никогда не достигал уровня поп-арта Энди Уорхола) и в течение последующих 50 лет так и не был по-настоящему понят.

Но вот я стал свидетелем того, как в Цинциннати собрались жители пригородов, в том числе и пенсионеры, чтобы обсудить, каким образом каждый из них пришел к минимализму.

Мильберн и Никодемус рассказали мне, что у них есть последователи даже в Индии и Японии. После лекции по залу зазмеилась очередь: люди с книгами Мильберна и Никодемуса в руках хотели, чтобы гуру поставили на них автографы.

Минималисты подписывали книги, но советовали своим фанатам после прочтения отдать их, а не складывать на полках. Минимизации нет предела: как говорится, «чем меньше – тем больше».

Правда, не совсем понятно, каким образом меньше превращается в больше. То, как свести количество вещей к минимуму, более или менее ясно: вы отбраковываете, выбрасываете, проводите осознанный отбор. А что потом? Может ли образовавшееся пустое место занять что-то принципиально иное? Или же, когда мы достигаем состояния «меньшего», на нас снисходит некая благодать, настолько совершенная, что к ней уже ничего не надо добавлять?

В течение следующих двух лет я повсюду сталкивался с минимализмом – в дизайне отелей, в оформлении модных брендов, в книгах по самосовершенствованию. Но затем я снова связался с Андерсен и узнал, что она вышла из своей группы на Facеbook и перестала слушать еженедельный подкаст минималистов. Нет, Сонриза не разочаровалась в минимализме, он просто стал естественной частью ее жизни, основой подхода к окружающему миру. Андерсен заметила, что для многих минимализм был скорее модой, чем образом жизни: по ее словам, как правило, людям больше нравится обсуждать минимализм, чем на самом деле все минимизировать.

С одной стороны, мы видим фасад минимализма. Он как бренд, как внешний вид. С другой стороны, в основе минимализма лежит ощущение неудовлетворенности, порожденное обществом, где обычно считают, что больше – это всегда лучше. Любая реклама предполагает, что вы должны быть недовольны тем, что у вас уже есть. Андерсен понадобилось много времени для осознания простой истины: «В нашей жизни вообще-то не было ничего неправильного».

I-2

Начиная работать над этой книгой, я, в отличие от Андерсен, не считал себя минималистом. Если меня спрашивали, не разделяю ли я их взгляды, то я терялся. Я не думаю, что минимализм – это плохо. Большинство людей, живущих в XXI веке в США, не нуждаются во многом из того, что им принадлежит. В средней американской семье более 30 000 предметов. Американцы покупают 40 % всех производимых в мире игрушек, хотя количество детей в стране составляет только 3 % от всех детей на планете. Каждый из нас покупает в среднем более 60 новых предметов одежды в год, а затем выбрасывает за этот же период примерно 31,7 кг старой одежды. При всем этом большая часть американцев (около 80 %) в той или иной форме выплачивает долги. Мы страдаем от накопительской зависимости.

Минималистский образ жизни представляется мне ответственным отношением к миру – особенно теперь, когда мы осознали, что рост материалистических настроений, начавшийся вместе с промышленной революцией, в буквальном смысле разрушает нашу планету. Из-за того, что людям так нравятся излишества, мелеют реки, погибают животные, а посреди океана разрастаются целые острова из мусора. Нам, безусловно, следует задумываться, покупая новые вещи: действительно ли они нужны нам? Потому что при отсутствии жизненной необходимости эти предметы в долгосрочной перспективе сделают жизнь каждого из нас только хуже. Но все же для меня неприемлемы некоторые аспекты минимализма – как, впрочем, и любого «ярлыка». Интуиция говорит мне, что идеи Мари Кондо и минималистов как-то слишком удобны: надо всего лишь разобрать вещи в доме или прослушать подкаст – и вам гарантированы счастье, удовлетворение и спокойствие духа.

Это претендующее на универсальность решение настолько расплывчато, что его можно применить к кому и к чему угодно. Вы можете использовать метод Кондо, очищая свой шкаф, свою страницу на Facebook или выстраивая отношения с любимым человеком. Кроме того, минималистский тренд кажется мне проявлением индивидуализма, он позволяет поставить себя, что называется, в центр Вселенной и принять решение: «Я не буду иметь ничего общего с этим человеком, местом или вещью, потому что они не соответствуют моему мировоззрению».

На экономическом уровне это – призыв жить в зоне комфорта, не стремиться к большему, довольствоваться рамками своих средств, в том числе и материальных, не гоняться за мечтами, порожденными воображением, не совершать прыжок в неизвестность. Такая перспектива меня не слишком вдохновляет.

Как пишет архитектор Пьер Витторио Аурели, установка «меньше – это больше» может стать формой капиталистической эксплуатации, которая будет подталкивать работников к тому, чтобы производить больше, а получать при этом меньше и тем самым обеспечивать своим боссам большую прибыль ценой ухудшения качества собственной жизни.

Минимализм не всегда является добровольным личным выбором человека: для многих он становится неизбежным, потому что входит в их жизнь как всеобщая общественная и культурная тенденция, возникшая в ответ на образ жизни людей последних десятилетий. В течение всего ХХ века материальное накопительство и стабильность резонно воспринимались как признаки безопасной жизни. Если человек становился хозяином собственного дома и земли, то никто не мог их у него отобрать. Если он всю жизнь работал в одной компании, то получал уверенность в завтрашнем дне, ведь в случае экономической нестабильности можно было надеяться, что работодатель его защитит. Сегодня все это неактуально. Ежегодно возрастает количество фрилансеров, которые вообще не получают постоянной зарплаты. Там, где ситуация на рынке труда хорошая, цены на недвижимость оставляют желать лучшего. Экономическое неравенство достигло небывалых масштабов и ощущается сильнее, чем когда-либо за всю современную историю. И, что характерно, самое большое богатство люди сегодня получают не благодаря накоплению материальных предметов, а с помощью невидимого капитала, вложенного в стартапы, в акции, в банковские счета в офшорах, которые помогают им уклоняться от налогов. Французский экономист Тома Пикетти подчеркивает, что ценность нематериальной собственности в наши дни возрастает намного быстрее, чем уровень зарплат. И это в том случае, если вам повезло и вы получаете зарплату. А между тем экономические кризисы следуют один за другим, гарантией безопасности стала мобильность, и это еще одна причина, по которой уменьшение собственности становится все более привлекательным трендом.

Минималистский взгляд на мир прежде всего противостоит тому, что все аспекты жизни стали превращаться в товар. Для многих людей, как для Сонризы Андерсен, оплата кредитными картами ненужных вещей на Amazon стала быстрым и легким способом получить хоть какое-то ощущение контроля над ненадежным миром. Компании продают свои машины, телевизоры, смартфоны и другие продукты (часто в кредит, что значительно увеличивает их стоимость), убеждая нас, что эти покупки помогут решить все наши проблемы. Книги, подкасты и дизайнерские предметы превратили в товар даже саму идею минимализма.

Так что если я и минималист, то по умолчанию. У меня, как у человека, выросшего в пригороде, а затем уехавшего оттуда, сложилось противоречивое отношение к накоплению. В моем детстве (а оно прошло в сельской местности в Коннектикуте) домашний хлам постоянно создавал проблему – и это несмотря на то, что мы жили в трехэтажном, хорошо обставленном доме с гаражом на две машины.

Не забуду, как мои родители спорили о том, где складывать кипы бумаг, книг и кучи электроприборов. Прекрасно помню и эти места: на проигрывателе в гостиной, на лестнице, которая вела в спальни, на кухонном столике рядом с телефоном. Тогда я не думал, что в засильи хлама виноваты мы: оно больше было похоже на вмешательство стихии, на прилив и отлив, после которых повсюду оставались разбросанные обломки вещей. Задним числом я понимаю, что, скорее всего, во многом причиной захламленности нашего дома были мы с младшим братом.

Мои первые ассоциации с понятием «минимализм» были порождены не миром материальных благ, а искусством. Этот Минимализм с большой буквы М отличается от тех идей и товаров, которые сегодня называют минималистскими. Впервые я познакомился с минималистским искусством в старших классах и потом самостоятельно изучал его в библиотеках. Меня притягивали гладкие яркие поверхности произведений искусства середины XX века: металлические скульптуры Дональда Джадда, флуоресцентные лампы, установленные Дэном Флавином на стенах галереи, и умиротворяющие разграфленные линиями холсты Агнес Мартин. Эта же суровая эстетика существовала и в архитектуре – в жестких ребрах и воздушных пространствах зданий в стиле Баухаус¹, которые так сильно отличались от дома моего детства, обитого деревянным сайдингом и устланного коврами. Минимализм предлагал неожиданный взгляд на мир и новый способ существования в нем. Этот способ не сводился просто к жизни с малым количеством вещей.

Позже минимализм стал моей жизнью. В 2008 году, когда разразился финансовый кризис, я учился в колледже. Мне еще не надо было искать работу, но я видел, как экономическая ситуация круто изменила планы моих одноклассников. Зная, что работы им не найти, они отложили начало трудовой деятельности, поступили в магистратуру и стали получать стипендию. Мой выпуск был в 2010 году, и до последнего момента я не представлял, где буду работать: вакансий нигде не было. К счастью, мне удалось получить оплачиваемую практику в журнале об изобразительном искусстве, который издавался в Пекине. Я собрал два чемодана и отправился в Китай. Жил я в здании, которое когда-то было общежитием для рабочих-коммунистов. Мой американский друг, не сумевший найти работу дома, в конце концов приехал ко мне и спал в моей гостиной. Потом мне предложили работу в Нью-Йорке: сайт, публиковавший материалы об искусстве, приглашал меня на должность штатного корреспондента и обещал платить 2000 долларов в месяц наличными в конверте. Я снова собрал чемоданы. В течение всего третьего десятка своей жизни я снимал комнаты на правах субаренды или жил в перенаселенных многокомнатных квартирах в Бруклине. Я покупал в ИКЕА недолговечную мебель и владел вещами, которые легко было перевозить с места на место. Каждое новое жилье я обставлял словно номер в отеле, откуда вскоре придется спешно выезжать.

Когда я работал над этой книгой, я жил в квартире, где мог, не вставая с места, посмотреть вокруг и пересчитать все свои вещи. Ни диван, ни кровать, ни телевизор, ни игровая приставка, ни обеденный стол таковыми не являлись: они принадлежали моему соседу. Моей собственностью были письменный стол и книжная полка, на которой лежала большая часть важных для меня вещей: книги, бумаги, несколько произведений искусства. Если вы недостаточно богаты и недостаточно креативны, чтобы обеспечить себе «просторную» жизнь, то для вас в Нью-Йорке остаются только два варианта: либо поселиться в крошечной квартирке и забить ее вещами доверху так, что в конце концов в ней будет невыносимо находиться, либо жить как минималист. Если у вас нет ни подвала, ни лишних шкафов, ни свободных комнат, чтобы сложить туда вещи, приходится «кондоировать».

Рецессия, помимо всего прочего, открыла множество новых возможностей для минимализма. Экономика застыла, и в результате этого возникла эстетика необходимого. Стало модно заниматься шопингом на барахолках. Стиль сельской простоты стал крутым: доказательством этого может служить журнал о моде Kinfolk, основанный в Портленде, штат Орегон, как раз во время кризиса. Его статьи совершенно ясно (может быть, слишком ясно) демонстрировали: не нужно слишком много денег для пикника с друзьями, нарядившимися в самостоятельно сшитые деревенские одежды. Бруклин наводнили бородатые псевдодровосеки, пившие из стеклянных банок с завинчивающимися крышками. На фоне этой эстетики показное потребление предыдущих десятилетий казалось не только омерзительным, но и недосягаемым. Это хипстерство псевдосиних воротничков подготовило почву для популярности глянцевого потребительского минимализма – а он проявился сразу же, как только экономика начала оживать. То, что мы, миллениалы, с такой готовностью приняли минимализм, – вполне логично. Дело в том, что у моего поколения никогда не складывались здоровые отношения с материальной стабильностью. Мы жили в условиях, когда либо было доступно слишком мало ресурсов, либо за оставшиеся шла ожесточенная борьба. Впрочем, по такому сценарию живет не только наша возрастная группа, и круг таких людей с каждым годом расширяется.

Даже когда традиционная экономика трещит по швам, социальные сети продолжают оглушать нас своим шумом. Многочисленные новые платформы конкурируют за право привлечь наше внимание, использовать наш труд и получить наши деньги.

Я решил написать эту книгу, чтобы разобраться, как появилась идея о том, что меньше – это лучше, чем больше. Почему люди применяют этот принцип и к собственности, и к эстетической сфере, и к области чувственного восприятия, и к философии, которая дает возможность осмыслить жизнь. А еще мне хотелось сформулировать для себя, с какой стороной моды на минимализм лично я готов согласиться и что я могу использовать. В былые времена случались периоды, когда людям, как и многим из нас сегодня, не нравился материализм и те бонусы, которые им предлагало общество. Я хотел выяснить, как развивалась эта неудовлетворенность в течение предыдущих столетий, каким образом художники, писатели и философы жили с ней. Все это мне было нужно для того, чтобы понять: что же в этом тренде подходит для меня? Нелегко лавировать между воздержанностью и экстравагантностью, так, может быть, если найти источник своей тревожности по отношению к материальному миру, то станет легче?

Рассказ об истории минимализма в хронологическом порядке был бы слишком поверхностным. Минималистские идеи не эволюционировали линейно, они возникали в разное время и в разных местах по всему миру. Эти идеи рождаются из убеждения в том, что наша цивилизация полна излишеств, что ее слишком много как в физическом, так и в психологическом смысле слова, а значит, мы лишились своей аутентичности и нам необходимо ее вернуть. В такие моменты материальный мир теряет для нас значительную часть своего смысла, приобретательство утрачивает свою привлекательность. Нам начинает нравиться отдавать вещи, хочется отрешиться от мира, например, с помощью искусства. Или, как вариант, – в буквальном смысле став отшельником или бродягой. В английском языке нет слова, которое передавало бы чувство одновременно поглощенности и отчужденности, – может быть, в этом корень популярности понятия «минимализм»?

Я начал представлять себе это повсеместно распространенное чувство как стремление к меньшему. Как отвлеченное, почти ностальгическое желание прорваться к другому, более простому миру. Этот мир не существует ни в прошлом, ни в будущем, он не утопичен и не антиутопичен, он просто всегда лежит за пределами нашего нынешнего существования, в месте, до которого мы никогда не доберемся. Стремление к меньшему – это отражение сомнения, которое мучает человечество: что, если мы жили лучше, пока не имели всего того, что принесло современное общество? Если ловушки современной цивилизации вызывают у нас такое чувство неудовлетворенности, то, возможно, без них мы будем счастливее? Может, стоит от них отказаться ради постижения глубинной истины?

Стремление к меньшему – не болезнь и не лекарство. Минимализм – это просто еще один способ размышлений о том, как правильно прожить жизнь. Но его стратегия, безусловно, весьма актуальна для нашего времени с его чрезмерными масштабами и темпами.

Отсутствие последовательной истории минимализма частично связано с самой его природой: похоже, что он стремится стереть собственное прошлое и будто каждый раз начинается заново. Если бы практикующие минималисты признались в том, что связаны со старой традицией или желают ее оживить, то они, по сути, уже не были бы радикальными минималистами. И все же независимо от того, когда и где появляется минимализм, он обладает определенными устойчивыми характеристиками. Им и их проявлениям посвящена каждая из четырех глав этой книги. Жажду меньшего легче всего понять, проанализировав жизнь тех, кто стремился ее утолить, и осознав, на что она их вдохновила. Каждый человек пытается найти нечто, соответствующее его пониманию: в одном ему это удается, в другом он терпит неудачу. Изучив общие черты и различия, каждый из нас сможет проложить собственный минималистский путь.

Важнейшая характеристика всех видов минимализма – стремление к минимуму, к простоте. Эта цель достигается, когда люди выбрасывают вещи и отделяют себя от них, вдохновляясь многочисленными примерами: от философов-стоиков до сегодняшних проповедников отказа от хлама. Вторая характеристика – пустота. Она ассоциируется со строгим изобразительным стилем модернистской американской архитектуры в духе Филипа Джонсона и минималистского искусства Дональда Джадда, когда люди стремятся установить контроль над окружающим пространством или, наоборот, отказываются от такого контроля. Третья характеристика – тишина, отсутствие звуков и медленно опускающееся на нас состояние покоя. Такого состояния можно достичь с помощью медитации или же слушая произведения Эрика Сати, Джона Кейджа, а также менее известного Джулиуса Истмена. Заключительная глава посвящена тому, что я называю тенями. Это принятие противоречивости и случайности жизни, характерное для буддийской философии и японской эстетики. За два последних столетия западный мир постепенно признал их, они лежат в основе минималистского тренда.

Эти четыре аспекта минимализма могут научить нас совершенно неожиданным вещам. Каждая из четырех глав состоит из восьми небольших разделов, посвященных конкретным людям, идеям или произведениям искусства, картинам, симфониям, зданиям, книгам. Я вижу структуру этой книги как решетку или как пространство, по которому можно бродить. Во время работы над изданием я экспериментировал с сенсорной депривацией, ездил в техасскую пустыню посмотреть на «промышленные» дома Дональда Джадда, погружался в пучину скуки в Музее Гуггенхайма и посещал сады камней в Киото. Все эти истории связывает не только их содержание, но и пробелы между ними – различие в практике или мышлении, которые можно найти в каждом объекте, художнике или мыслителе. Выбирайте те, от которых вспыхивают «искры радости».

I-3

Джошуа Беккер, минималистский блогер, проповедник, автор вышедшей в 2016 году книги «Меньше значит больше: Минимализм как путь к осознанной и счастливой жизни»² считает самым первым минималистом Иисуса Христа. Когда тот призвал богача: «Пойди и продай все, что имеешь, раздай бедным», то, по мнению Беккера, здесь речь шла не о самопожертвовании. Иисус имел в виду, что богач будет счастливее, когда откажется от своей собственности. Раздав все, он окажется в прямом выигрыше – так выглядит Евангелие от минималистов.

Но вообще-то следы минимализма прослеживаются еще в дохристианскую эпоху. Современный минимализм часто упоминают в связи с древнегреческой философией стоицизма. Основателем этого направления был человек, которого тоже в какой-то мере можно назвать минималистом, – богатый афинский торговец по имени Зенон из Китиона, решивший в III веке до нашей эры отказаться от мирских богатств ради изучения философии. (Он общался со своими учениками в портике – крытой галерее с колоннами, по-гречески он называется «стоя» – отсюда название его школы.) Зенон говорил о необходимости «жить в согласии с потоком жизни», не обращая внимания на мирские заботы и превратности судьбы. У миллениалов тоже есть своя стоическая заповедь: «Lol, все это не важно».

Большая часть произведений Зенона до нас не дошла, но мы имеем представление о стоицизме благодаря трудам более поздних философов. В 46 году до нашей эры Цицерон рассматривал недостатки материализма в своих «Парадоксах стоиков»³. Даже у тех, кто владеет роскошными домами, у кого богатство и власть, «жажда обладания никогда не утоляется, и люди мучаются не только страстью к приумножению того, чем они владеют, но и страхом потерять это». Истинную власть человек приобретает, преодолев эту жажду. Человек, претендующий на то, чтобы повелевать другими, «пусть обуздает сначала страсть, забудет о наслаждениях, сдержит гневливость, обуздает корыстолюбие, отбросит остальные слабости духа, а уж тогда начинает повелевать другим, когда сам перестанет повиноваться недостойнейшим владыкам, позору и гнусности».

Но не подумайте, что Цицерон от всего отказался. Он признавал, что «и сам в какой-то мере, пожалуй, не свободен от заблуждений нашего века».

Наверное, руководители возникшей в 2019 году лоббистской фирмы, представляющей интересы предпринимателей Кремниевой долины, думали именно об этом, когда выбрали для нее название «Институт Цицерона».

Стоицизм очень популярен в интернете. Там появилось множество подкастов, блогов и форумов, где делаются попытки приспособить стоическую практику к современным проблемам и получить с ее помощью ответы на вопросы типа «Что следует делать, если тот, в кого вы влюблены, не отвечает на вашу эсэмэску?». На стоическом форуме Reddit около 120 000 участников, и здесь обсуждается, что из себя представляет настоящий современный стоицизм. Люди выясняют, как не позволить интернету сделать себя несчастным, рассматривают стоические доводы в защиту мастурбации как благоприятного для здоровья способа удовлетворения человеческих потребностей и выносят решение о том, что татуировки – дело хорошее, если вы набиваете их для себя, а не ради всеобщего одобрения. «Можно ли назвать Киану Ривза стоиком?» – спрашивает кто-то. (Стоик Киану, очевидно, остался бы внутри Матрицы и этим удовлетворился.)

Стоик смиряется с тем, что у общества есть изъяны и не самые правильные устремления – если, конечно, ему удается сохранить себя и не замараться. В жизни следует придерживаться «золотой середины» между поведением мудреца и обычного человека, написал философ Сенека, покончивший с собой в 65 году по приказанию императора Нерона. У стоической философии нет доктрины. Это процесс активного формирования суждений и самопознания: в каждый конкретный момент человек должен выбирать стоический путь. Невозможно просто в одно мгновение обратиться в эту веру. Сенека призывал не путать внешне строгий образ жизни с преданностью идеалам воздержания: «Не надо считать отсутствие золота и серебра свидетельством умеренности»⁴. Наличие серебра и золота тоже ни о чем не говорит. Сенека, который долгое время был воспитателем и советником Нерона, владел огромным богатством. «К чему столь пышное убранство в доме? И почему здесь пьют вино, которое старше тебя по возрасту? Зачем сажать деревья, которые не дают ничего, кроме тени?»⁵ – упрекал он себя в лицемерии. Ответ был прост: он действовал так, насколько ему хватало сил с учетом жизненных обстоятельств и человеческих слабостей. «Философия требует умеренности – не пытки»⁶.

Простая жизнь к тому же не означала отсутствия наслаждений. Во II веке император Марк Аврелий сформулировал идеальный манифест минималистского гедонизма в своих «Размышлениях» – дневнике, который он вел всю жизнь, заполняя его стоическими афоризмами: «Все сколько-нибудь прекрасное прекрасно само по себе и в себе завершено»⁷.

Сенека, несмотря на некоторое материалистическое лицемерие, приглянулся ранним христианам, которые после смерти философа объявили его своим. Он, правда, никогда не стал бы действовать так же радикально, как появившиеся в следующие века святые. Для святого Франциска Ассизского, создавшего в XIII веке монашеский орден францисканцев, излишней бедности быть не могло. Франциск заставлял своих последователей приносить обет бедности и ходить в грубых серых одеяниях. Автор его жития Фома Челанский вспоминал, что Франциск «презирал тех членов ордена, которые надевали на себя три слоя одежды или же без необходимости носили мягкую одежду». Самоотречение было для него почти божественным качеством, а материализм – сатанинским явлением в прямом смысле слова. В уставе ордена он написал: «Нам следует использовать деньги и уважать их не больше, чем камни. Ведь дьявол стремится ослепить тех, кто жаждет или ценит деньги больше, чем камни».

Франциск превратил самопожертвование в вид искусства. Он с маниакальным упрямством отдавал свою одежду бедным и ходил обнаженным. В одном монастыре по случаю его приезда построили специальную келью, но, видимо, Франциску она показалась слишком уютной: он попросил измазать ее грязью и забросать листвой. Только после этого монах согласился там спать – теперь можно было с удобством ощущать все возможные неудобства. Вместо подушки Франциск использовал камни и поленья. Его последователям приходилось морить себя голодом, чтобы доказать свое благочестие. Дело доходило до того, что Франциск вынужден был есть с ними, чтобы они не умерли от голода. По словам Франциска Ассизского, человек, стремящийся к материальному благополучию, уже лишен божьей благодати: «Если душа не испытывает восторга, то что остается, кроме как искать восторгов для плоти?»

В Соединенных Штатах есть собственный светский святой, проповедовавший аскетизм, – Генри Дэвид Торо, который прославился тем, что с 1845 по 1847 год жил в лесу, стремясь обрести радость простоты. Точнее, он поселился на участке земли, принадлежавшем его другу Ральфу Уолдо Эмерсону, рядом с небольшим прудом Уолден, куда можно было за вечер дойти от центра его родного города Конкорд, штат Массачусетс. И как только у него возникало желание вернуться домой, он легко мог сделать это и наконец поесть то, что приготовила его мама. Это похоже не столько на бегство от общества, сколько на детскую попытку смыться из дома, которая заканчивается на ближайшем углу.

Торо построил для себя сельскую хижину, потому что, как он написал в книге «Уолден, или Жизнь в лесу»⁸, «хотел погрузиться в самую суть жизни и добраться до ее сердцевины, хотел жить со спартанской простотой, изгнав из жизни все, что не является настоящей жизнью».

Здесь тоже в чистом остатке получается жизнь, а вовсе не выброшенные излишки. Только так можно было обрести истину: «Большая часть роскоши и многое из так называемого комфорта не только не нужны, но положительно мешают прогрессу человечества».

Генри Дэвид Торо доказывал, что его эксперимент может повторить любой человек, хотя далеко не всем повезло стать выпускником Гарварда и писателем, который способен превращать свои сельскохозяйственные увлечения в приносящие доход тексты. Кэтрин Шульц в своей дерзкой статье в журнале The New Yorker попыталась низвергнуть Торо с пьедестала, назвав его «нарциссистом, фанатиком самоконтроля, абсолютно убежденным в том, что для понимания мира и своего процветания ему не нужен никто, кроме него самого».

Торо подтвердил еще одно часто встречающееся заблуждение: веры в то, что просветленная простота уже была обретена в далеких от него экзотических местах и эпохах. Он писал: «Что касается роскоши и комфорта, то мудрецы всегда жили проще и скуднее, чем бедняки. Никто не был так беден земными благами и так богат духовно, как древние философы Китая, Индии, Персии и Греции».

Бог с ним, с винным погребом Сенеки. Куда важнее, что большинство любезных Торо «древних философов», скорее всего, использовали труд слуг или рабов – то, что в современной жизни казалось Генри отвратительным. И все-таки у него оставалось ощущение, что по-настоящему строгий образ жизни должен внедряться откуда-то извне.

Все эти минималистские философские учения объединяет стратегия уклонения. Она особенно проявляется в моменты, когда общество находится в состоянии хаоса или приближается к катастрофе. Это механизм приспособления к ситуации, который срабатывает, когда люди хотят исправить или улучшить статус-кво вместо того, чтобы полностью изменить его. Он ориентирован на выживание. В трудных ситуациях минималист прежде всего холит и лелеет свое «я»: вспомните, как Сонриза Андерсен наводила порядок в своей комнате.

Но воздержание связано с определенным парадоксом. Минималист в конечном счете – прагматик, вынужденный примирять свое стремление к лучшему, чистому миру с тем ограниченным пространством, которое он контролирует в мире реальном. Очень часто этот процесс протекает внутри человека, а не вовне его: ваша спальня будет чище, но мир останется плохим.

У Торо было много достижений. Он популяризировал аболиционизм, вегетарианство и защиту окружающей среды. Он придумал маленький домик, который теперь встречается во множестве реалити-шоу. Его хижина на берегу Уолдена была размером примерно 3×4,5 м. Но однажды он увидел еще меньший по размеру старенький вагончик у железнодорожного полотна и решил, что его можно превратить в дом, пробив отверстия для воздуха: «Сколько людей укорачивают себе жизнь, чтобы платить за больший и более роскошный ящик, а ведь они не замерзли бы и в таком», – написал Торо.

Таким образом, минимализм превращается в последнее убежище. Когда мы неспособны держать под контролем свою материальную безопасность или жизненный путь, то нам остается лишь снизить ожидания до того уровня, которого будет проще достичь. Например, поселиться в вагоне или в фургоне.

I-4

Американцы особенно легко поддаются обаянию минимализма. Наше стремление к самоопределению и возможности начать все сначала заставляет поверить: стоит просто подмести полы – и мы волшебным образом превратимся в совершенно новых людей, не отягощенных воспоминаниями о прошлом. Может быть, все это началось с демонстративного уничтожения груза английского чая во время Бостонского чаепития или связано с ошибочным мнением о том, что наша страна до прибытия пилигримов из Англии и движения пионеров на Запад оставалась пустым пространством. Нам нравится думать, будто мы можем без многого обойтись и доказать: мы не такие уж слабаки и не связаны с прошлым. Именно поэтому мы еще до появления Мари Кондо прошли через несколько общенациональных очистительных кампаний.

В 1920-е годы американский философ Ричард Грегг поехал в Индию, чтобы поучиться у Махатмы Ганди, который как раз сформулировал философию сатьяграха – теорию ненасильственного сопротивления, позже вдохновившую Мартина Лютера Кинга. Этот опыт сильно повлиял на Грегга. В 1933 году он написал эссе под названием «Ценность добровольной простоты». В нем автор возмущался тем «огромным количеством бумаги и чернил, которое используется для рекламы», и критиковал зависимость индустриальных стран от растущего спроса на материальные блага, который можно удовлетворить только путем внедрения инноваций в массовое производство. «Мы полагаем, что машины и технологии обеспечат нам больше свободного времени, но в действительности они делают нашу жизнь более захламленной и торопливой, – писал он. – Пора остановить бесконечное внедрение новых технологий!» Грегг критиковал прежде всего распространение автомобилей Генри Форда и телефонов, но можно вспомнить, что жадность трейдеров, игравших на разраставшемся рынке акций, стала также одной из причин Великой депрессии.

«Добровольная простота» Грегга – это реакция на торопливую жизнь. Суть идеи такова: «Целенаправленность, искренность и честность. Отказ от внешнего хлама, от множества вещей, не имеющих отношения к смыслу жизни». Добровольная простота подчеркивала ценность «духовных благ» в противовес благам материальным: имелись в виду, например, наслаждение искусством, дружба и любовь. Грегг полагал, что раз мы уже достигли материального изобилия, то не следует гнаться за все новыми и новыми приобретениями. Богатство приводит к обладанию огромным количеством вещей и порождает нервное напряжение, потому что нам приходится каждый день принимать множество различных решений. (Джордж Карлин высмеял эту проблему в своем стендапе 1986 года: «В чем смысл жизни? Разве он не заключается в попытках найти место для всех своих вещей?») Тот, кто вместо этого выбирает простоту, получает что-то вроде «психологической гигиены».

Грегг считал это новой эстетической системой, напоминавшей тенденции, характерные для европейской архитектуры того времени. Еще он писал о поразившей его японской гостинице. Гармония в оформлении интерьеров там достигалась с помощью мягких цветов и материалов: это радикально отличалось от принятого на Западе излишка мебели и украшений в помещениях. Из этого опыта Ричард извлек такой урок: «В сложности может заключаться красота, но сложность не является сутью красоты». Грегг, как и Торо за 100 лет до него, утверждал: простоту, идею которой он пропагандировал, можно найти за пределами западного мира. Индийские брахманы уже жили просветленной и строгой жизнью, по тому же пути шли и «правители Китая» (можно себе представить, как эти слова удивили бы китайских крестьян).

Кроме того, по мнению Грегга, с помощью простоты можно было решить проблему бедности. Ведь если привилегированные классы начнут жить среди меньшего разнообразия, то бедняков перестанет мучить собственная «вынужденная простота», а значит, они уже не будут считать себя неполноценными. Перед нами поверхностное решение глубокой и сложной структурной проблемы. Оно не способно облегчить доступ бедных людей к медицинским услугам и не может обеспечить защиту всех граждан законом. И все-таки сегодня мы слышим все те же слова: если бы бедняки больше зарабатывали, а тратили меньше, то они не были бы такими бедными.

Эссе Грегга на многих произвело сильное впечатление, но по-настоящему популярным оно стало не сразу. Через 40 лет после его публикации, в 1977 году, тренд-аналитик и публичный интеллектуал Дуэйн Элгин, которого сегодня назвали бы футуристом, возродил концепцию добровольной простоты Грегга в одноименном отчете, написанном вместе с Арнольдом Митчеллом. Позже он превратил этот отчет в бестселлер под названием: «Добровольная простота: Как достичь образа жизни, который внешне был бы прост, а внутренне – богат» (Voluntary Simplicity: Toward A Way Of Life That Is Outwardly Simple, Inwardly Rich). В 1970-е это воспринималось как сегодняшние произведения Мари Кондо. Газета The Wall Street Journal назвала книгу Элгина библией движения к простоте. Она неоднократно переиздавалась, последний раз – в 2010 году.

Элгин сотрудничал с правительственной комиссией, прогнозировавшей рост населения до 2000 года, а затем работал в Исследовательском институте Стэнфорда. В течение многих лет он видел, как в Америке становится модным «возвращение к простой жизни», а СМИ превращают эту моду в новый архетип. Уехать в деревню, печь там хлеб, создавать кооперативы – вот составляющие новой социальной философии, которая смешалась с техноутопизмом сборника Whole Earth Catalog Стюарта Брэнда 1968 года издания.

Элгин придумал для добровольной простоты Грегга символ VS. Он больше напоминает название новейшего девайса, чем идею, которой уже много веков. Элгиновская версия VS порождена чувством отчуждения: экономические и политические структуры разрослись до колоссальных размеров – так, что у людей возникло желание отделиться от них. Элгин связал такое отношение с национализмом, который казался ему позитивным явлением. По его словам, желание простоты «напоминает упрямое чувство независимости, из которого родилась Американская революция». Избавляться от вещей не просто хорошо, это патриотично.

«Жизненно важная потребность» в упрощении, зафиксированная Элгином, обострялась из-за ставшего в то время привычным всемирного хаоса. Он выражался в постоянном страхе из-за нехватки энергии, в угрозе терроризма и опасениях, что еще до того, как будут исчерпаны все ресурсы, «мы отравимся смертельными веществами, которые загрязняют окружающую среду», а также из-за «разрастающихся социальных проблем и бесцельности существования». Элгин, безусловно, слишком жестко критиковал «возрастающий спрос в малоразвитых странах», однако с тех пор прошли десятилетия, а нас по-прежнему волнуют обозначенные им проблемы.

Идея VS нашла отклик у Чака Бертона, которому на момент написания этой книги было уже за 60. Он вырос в Сан-Франциско в среде, которую сам Чак в разговоре со мной назвал высшими слоями среднего класса. Бертон избежал призыва в армию, так как поступил в колледж, где пристрастился к ЛСД. А в 1971 году он собрал рюкзак и совершил пешее путешествие по Европе, прибегая к каучсерфингу, задолго до появления соответствующих приложений на айфоне.

Вернувшись на родину, Бертон сменил много временных работ и жил в общежитии. Тогда-то он и прочитал книгу Элгина и «подумал, что там все правильно». Бертон женился на девушке, которая тоже любила путешествия и хотела отказаться от лишних вещей. Когда у них родилась дочь, супруги решили где-то обосноваться, купили машину и дом площадью почти 260 кв. м в маленьком городке в Орегоне. (По словам Бертона, его дочь, вопреки своему воспитанию или как раз из-за него, выросла «неисправимой материалисткой».) Бертон по-прежнему следует принципам VS, путешествует по четыре месяца в году и больше всего в жизни ценит чтение, пешие походы и общение с внуками. «Большие дома и большие машины – это просто черные дыры, – говорит он, – почти все, что я люблю, достается мне бесплатно».

Элгин предсказывал, что к 2000 году в мире может быть до 90 миллионов приверженцев VS – по сравнению с 10 миллионами, которые он насчитал в 1977-м. Само название уже забыто, но современный популярный минимализм впитал его идеи. Элгин даже предвидел, как минимализм увеличит значение индивидуальных пристрастий: «Материальная простота, скорее всего, будет проявляться в менее аскетичных и более эстетичных способах потребления», – писал он. Другими словами, это будет не спартанский, а стилизованный образ жизни.

Элгин предсказал существующий сегодня в социальных сетях интерес к тщательно организованной аутентичности – сегодня мы чаще всего видим это в Instagram: «…Каждый человек будет решать, насколько его или ее уровень и механизмы потребления благородно и гармонично вписываются в практическое искусство повседневного существования». Если человек не может определять свою идентичность с помощью того количества вещей, которые он потребляет, то возрастает его зависимость от образа потребления и от правильного выбора того или иного предмета. Это особая разновидность нарциссизма, связанная с копанием в деталях.

Похоже, что после экономических кризисов интерес к минимализму усиливается. Во всяком случае в 2010-м было именно так. Идеи Грегга соответствуют эпохе Великой депрессии. Теории Элгина вписываются в контекст 1970-х годов, когда произошел спад социальной активности конца 1960-х: психоделика ничего не изменила, старый общественный порядок укрепился, а война во Вьетнаме завершилась непонятным миром, оставив после себя тысячи ветеранов, искалеченных физически и духовно. В 1990-е годы вновь возникла мода на простоту, благодаря чему появились новые книги, например «Путеводитель по простой жизни» (The Simple Living Guide) Джанет Лурс, вышедший в 1997 году. По мнению The New York Times, кризис и сокращение штатов в корпорациях были одними из мотивов, которые заставляли людей «покупать и зарабатывать меньше».

По сути дела, Грегг и Элгин критиковали то, с чем до сих пор борются минималистские блогеры, хотя никто из них не называет врага по имени. Они критиковали сам капитализм. Консюмеризм вызывает определенное отчуждение в марксистском смысле слова. Когда работники оторваны от плодов своего труда и их вознаграждение сводится только к почасовой оплате, они не получают удовлетворения от работы или от времени, которое остается у них на семейную жизнь. Тогда они начинают воспринимать накопление капитала как единственно возможную форму самореализации. Мы работаем только для того, чтобы накапливать вещи, а в результате вещи порабощают нас и все больше отчуждают от того, что не является товаром, например от радостного ощущения общности. Труд «оказывается не удовлетворением потребности, а только способом удовлетворения внешних по отношению к нам потребностей», написал Карл Маркс в 1844 году. «Чем ничтожнее твое бытие, чем меньше ты проявляешь свою жизнь – тем больше твое имущество, тем больше твоя отчужденная жизнь, тем больше ты накапливаешь своей отчужденной сущности», – считал он.

Так материальные вещи становятся врагами счастья. И это происходит не потому, что они загромождают квартиру.

I-5

Для некоторых людей минимализм становится своеобразной терапией. Истерически избавляясь от вещей, мы как бы совершаем акт экзорцизма: изгоняем прошлое и расчищаем путь новому будущему, полному девственной чистоты. Это переломный момент: наше счастье больше не зависит от накопления вещей. Вместо этого мы будем довольствоваться тем, что осознанно решили сохранить, – вещами, с помощью которых выражается наша личность. Тогда выходит, что человек, владеющий меньшим количеством вещей, получает возможность преодолеть диагностированное Марксом отчуждение – и, проведя продуманный отбор, сформировать новую идентичность, не поддаваясь влиянию консюмеризма.

Эту идею и пропагандирует Мари Кондо в своих книгах, на своих страницах в социальных сетях, а также в сериале Netflix, который был запущен в начале 2019 года и мгновенно стал популярным. Кондо получила поразительную популярность в США: американцы купили 6 миллионов экземпляров ее книги. Молодой скромной японке, которая знает английский настолько плохо, что ей обычно приходится прибегать к услугам переводчика, с детства не нравилось скопление хлама в ее доме. В 19 лет она начала профессионально заниматься очисткой домов, и к ней сразу выстроилась очередь клиентов. Затем она пошла на курс под названием «Как писать бестселлеры, которые будут популярны в течение 10 лет». Там ее заметил и оценил за природную харизму и приверженность к чистоте один японский издатель. С его помощью Кондо добилась цели, обозначенной в первой части названия курса, и двинулась дальше. Книга была опубликована в Японии в 2011 году и сразу стала хорошо расходиться. Но настоящий бум продаж начался после того, как в том же году на страну обрушилось цунами – вот еще один пример травмы, вынудившей читателей пересмотреть отношение к своим вещам.

На английском языке книга «Магическая уборка: Японское искусство наведения порядка дома и в жизни» (The Life-Changing Magic of Tidying Up) была издана в 2014 году. Началом американского бума часто считают публикацию статьи в The New York Times, где журналистка рассказала о собственном «кондоизме». Я купил первую книгу Кондо в букинистическом магазине в Бруклине. Описанный в ней «Метод Конмари» довольно суров, к тому же он содержит призыв совершать определенный ритуал: брать одну вещь за другой и решать, оставлять ее или нет. Этот обычай явно восходит к древним японским синтоистским верованиям, анимистической религии, согласно которой у всех предметов есть душа (Кондо 5 лет служила в синтоистском храме в качестве мико: помогала жрецам проводить ритуалы). Читатель может добиться полного успеха, только следуя четким предписаниям автора. С одной стороны, Кондо пишет, что каждый должен обрести собственное понимание чистоты, но при этом критикует тех, кто следует «неверным общепринятым взглядам» на уборку.

Начинать следует с одежды, затем переходить к книгам, бумагам и хозяйственным предметам. В последнюю очередь необходимо заниматься вещами, вызывающими приятные воспоминания, такими как фотографии и памятные сувениры, ведь только к концу уборки вам удастся выработать нужную чувствительность к тем «искрам радости», которые вспыхивают либо не вспыхивают при взгляде на ваши вещи. Во время уборки не следует слушать музыку, а лучшее время для такой деятельности – утро, так как свежий воздух «сохраняет ясность ума». О ностальгии лучше вообще забыть либо поставить ее под жесточайший контроль: «В конце концов, вы будете перечитывать лишь ничтожную часть своих книг», так что большинство из них следует выбросить. Высказывание Мари Кондо о том, что в доме должно быть всего лишь 30 книг, вызвало возмущение читающих людей.

Кондо предлагает иллюзию выбора. Да, вы решаете, что останется в доме, но при этом Мари четко определяет, как ваши вещи должны быть сложены и убраны, а также то, как вам следует к ним относиться. Когда вы снимете с крючков и вешалок все вещи, то поймете, как у вас их много и что многие из них вам уже не нужны. Это похоже на то, как если бы вы узнали, из чего состоит фастфуд. Так что когда вас заставляют размышлять о том, что вы вложили в свою жизнь, то это вполне может способствовать закреплению нужной привычки. Кондо с гордостью сообщает, что ни один из ее клиентов не вернулся к старому образу жизни. «Полное изменение дома вызывает такие же резкие перемены в образе жизни и во взглядах», – пишет она. Читатели просто меняют догматы потребительства на догматы чистоты. Конмари настроена слегка антикапиталистически, но не стоит забывать: чтобы следовать советам Мари, вам придется купить целую подборку ее книг. Эта женщина превратилась в бренд: теперь ее компания продает роскошные ящики Кондо, в которых вы можете хранить свои вещи, а будущим последователям предлагается пройти тренинг и получить соответствующий сертификат.

Впрочем, к моменту появления Кондо минимализм уже успел превратиться в товар. Выступления Мари просто оказались на гребне огромной волны появившихся в 2010 году всевозможных публикаций писателей, которые выражали те же идеи. Но книги Кондо так популярны, что на общий фон подобных выступлений часто не обращают внимания. Ее англоязычные предшественники вышли из интернет-комьюнити блогеров, писавших о стиле жизни. Среди них – существующий с 2008 года блог Джошуа Беккера «Как стать минималистом», возникший в 2010 году блог Кортни Карвер «Пусть будет больше меньше» и творчество минималистов, которые в 2011 году уже смогли напечатать за свой счет книгу «Минимализм: Как жить осмысленной жизнью» (Minimalism: Live a Meaningful Life).

Литература, посвященная минималистскому образу жизни, банальна. Это сладенькая разжеванная кашица, которая подается как практическое руководство по самоусовершенствованию. У каждой книги – простейшая структура: как правило, писатель рассказывает о божественном откровении и жизни после него – то есть о кризисе, который привел автора к минимализму, о преображении новоиспеченного минималиста и о том, насколько его жизнь изменилась к лучшему. Текст в книгах часто разбит на главы, а самые важные фразы выделены жирным шрифтом и вынесены в заголовки, как в школьных учебниках. И каждая из них сообщает примерно одно и то же: цитируя слова Беккера, «мне не нужны все эти вещи». Минимализм обещает больше денег, великодушных поступков и свободы, меньше стресса, отвлечения на мелочи и вредного влияния на окружающую среду. Он обещает, что качество наших вещей станет лучше, а удовлетворения мы получим больше – Беккер создал из этих фраз маркированный список.

То, что все книги одинаковы по содержанию, понятно даже по тому, что у них похож дизайн. В оформлении используются гармоничные образы, мягкие цвета и спокойные шрифты, вызывающие ассоциацию с Instagram: книга должна вдохновлять даже тех, кто ее не прочитает.

Другие издатели тоже пытались быть в тренде и получить прибыль от моды на вдохновляющие книги, описывающие процесс неторопливой уборки. Ближе всего к Кондо, наверное, книга Фумио Сасаки «Прощайте, вещи! Новый японский минимализм»⁹, вышедшая на английском языке в 2017 году. Это еще один японский товар, появившийся, правда, не под маркой Crown, публикующей Кондо, а выпущенный издательством W. W. Norton & Company. Во время маркетинговой кампании подчеркивалось отличие Кондо от Сасаки: сообщалось, что «он просто обычный парень». Это 35-летний человек, который называет себя лузером, работающим в издательстве (вообще-то, он один из нескольких главных редакторов) и решившим, что ему следует избавиться от всех своих книг, дисков, винтажных фотоаппаратов, старинных ламп и лишней одежды, потому что они не принесли ему счастья. В начале книги опубликованы фотографии его квартиры до и после принятия решения. Видно, что жилище превратилось в унылое пустое пространство, где есть лишь низенький столик и футон, который можно сложить, превратив в самодельную кушетку.

Сасаки понял, что все его творческие устремления (например, в музыке и кино) ни к чему не привели, и поэтому он представил процесс избавления от предметов, связанных с ними, как некий художественный акт. Он считает жизнь с минимальным количеством вещей состоянием райской чистоты и естественности, которым человечество когда-то владело, но утратило – особенно в его стране. «Все люди рождаются минималистами, но мы, японцы, раньше еще и жили как минималисты». Сасаки предлагает организовать «цифровой детокс», очистку дома, дзен-медитацию и занятия йогой, вместо постоянного обмена сообщениями в чатах.

Несмотря на то, что основной посыл этого тренда – антинакопительство, он породил горы минималистского китча, которым теперь завалены полки у касс книжных магазинов. Книги Кондо переиздавали с иллюстрациями и в виде комиксов. В карманном издании «Маленькой книги о чистоте» (Little Book of Tidiness) содержатся тщательно отобранные минималистские принципы и цитаты, в том числе из книг Мари Кондо. В этой книжке читателям задается вопрос: «От чего вы пытаетесь отвлечь себя, занимаясь шопингом?»

«Книга Hygge. Секрет датского счастья»¹⁰ на короткое время сделала модным датское слово «хюгге», означающее «уют». Оно стало синонимом комфортного минималистского стиля, ассоциирующегося с плюшевыми белыми диванами, кашемировыми кардиганами и ароматическими свечками. Еще одна книга посвящена Ikigai, японскому способу поиска смысла жизни. Бет Кемптон, «японист и инструктор по жизненному росту», предлагает книгу Wabi Sabi¹¹, играя с японской фразой, означающей что-то вроде «совершенно несовершенный». Кемптон призывает к «духовной простоте» и «интуитивной реакции на красоту, в которой отражается истинная природа вещей».

Популярность этого направления достигла высшей точки, когда на Netflix вышел сериал «Уборка с Мари Кондо». Его запустили 1 января 2019 года, рассчитывая на «новогоднее» стремление людей к обновлению и очищению. Кондо переехала в США и объяснила, что будет с помощью своего фирменного метода поддерживать людей по всей Калифорнии в их борьбе с захламленностью домов, жизней и сердец. Телевидение раздуло кондоманию до невероятных размеров. Instagram наполнился мемами и постами под тегом #sparkjoy – на фотографиях были выставленные на улице переполненные мусорные мешки и аккуратные полупустые полки в доме: зрители сериала хотели, чтобы Кондо гордилась их достижениями. Магазины секонд-хенд были завалены вещами.

Целью сериала, как объясняет за кадром Кондо, является желание «вдохновить весь мир на то, чтобы выбрать радость». А кому этого не хочется? Формат HGTV реалити-шоу с его исповедальностью стал настоящим фрейдистским действом: Кондо высвобождала подавленные чувства, которые превратились в горы вещей, бумаг и книг, скрытых в глубинах домов. Лишние вещи символизировали напряжение в супружеских отношениях, семейные ссоры из-за невымытой посуды и горе женщины, у которой умер муж. Под пристальным надзором Кондо герои передач разбирали эти горы вещей, брали в руки один предмет за другим и выбрасывали ненужные, предварительно поблагодарив их за многолетнюю службу. По мере того, как предметы исчезали, ослабевало и психологическое напряжение: люди снова чувствовали себя счастливыми. «Вся наша прошлая жизнь, все его мечты теперь свалены в кучу на полу», – говорит сквозь слезы вдова, разбирающая вещи покойного мужа. А потом: «Поверить не могу! На ковре есть свободное место!» Наконец-то она сможет создать собственную мастерскую. Чувства, напрямую связанные с вещами, изгоняются, на их место приходит пустое пространство.

Метод Конмари в частности и минималистская работа над собой в целом оказываются очень действенными, потому что это простая, почти одношаговая процедура. Ее легко запомнить – как слоган какого-нибудь бренда. Перед нами шоковая терапия, показывающая, что идентичность не зависит от вещей и человек продолжает существовать даже после их исчезновения. Но в понимании Кондо это еще и универсальное для всех решение: все дома становятся похожими, уничтожаются какие-либо следы человеческой личности и любые отклонения, такие как огромная коллекция рождественских украшений, которую одна из героинь сериала Netflix была вынуждена безжалостно проредить перед камерой. Ясно, что переизбыток хлопушек и мишуры создавал проблемы с чистотой в доме, не говоря уж о куче бейсбольных карточек ее мужа. Но с исчезновением этих вещей жилище стало стерильным и безликим. Чистота – это состояние приемлемой для общества нормальности. Мы все должны к этому состоянию стремиться, независимо от того, насколько это скучно.

I-6

Обычно обложки «мотивационных» книг прекрасно оформлены и выдержаны в нежных тонах. Это лишь один из примеров того, как используемые минимализмом образы подслащают и облегчают прием пилюли-доктрины, в основе которой лежит жертвенность. Эстетика изысканной строгости превратилась в узнаваемый логотип бренда. Пока мы продолжаем покупать вещи и захламлять ими пространство, он напоминает нам о нравственной чистоте, с которой стала ассоциироваться простота, – даже если потребление минимализма не отягощено никакой моралью.

Я пишу эти строки в холле нового отеля, который был когда-то огромной церковью. Теперь под его сводами располагается стойка кафе, а за ней виден зал, в оформлении которого чувствуется некоторая богемность. Там за завтраком неторопливо беседуют гости отеля. Фрилансеры, которым не надо с утра бежать в офис, расположились за столиками со своими ноутбуками. Старинные церковные витражи заменены простыми панелями, под ними – ряды низких, покрытых синим плюшем кушеток и шестиугольных низких столиков черного цвета: такие можно увидеть на какой-нибудь дискотеке.

Журналисты официальных СМИ и блогеры назвали стиль этого отеля «минималистским», и я уверен, что многие посетители с ними согласны. Здесь ощущается какая-то агрессивная чистота. Все церковное убранство было уничтожено, стены выкрасили в голубой цвет, а потолки – в белый. Внутреннее пространство разделили с помощью стеклянных стен и осветили шарами, установленными на медных кубах. Высокий потолок создает ощущение наполненного воздухом пространства, наверху виден открытый балкон. Среди всего этого простора над головами посетителей висит геометрическая скульптура, сделанная из органных труб. Дизайн подчеркивает размеры пространства, пустоту и объем, но ничего не сообщает о «содержании» здания. Нам лишь тонко, чуть ли не шутливо намекают на то, что когда-то здесь совершались религиозные обряды. Интерьер выполнен в обманчиво простом стиле, напоминающем кофейни, коворкинги, бутики и комнаты, которые можно снять на Airbnb. Такие места могут стать популярными, если многочисленные группы людей будут себя здесь чувствовать комфортно. Минимализм для этого прекрасно подходит, потому что он может с помощью нескольких деталей сделать пространство интересным – но не слишком: все чрезмерное исчезает в пустоте.

Этот отель – зона коммерции. Здесь посетители платят суммы, равные цене капучино или прекрасно выпеченного круассана, и за это на час или два получают доступ к потрясающему, дизайнерски оформленному пространству. Оно предназначено для определенного типа посетителей – расслабленных креативщиков, стремящихся прежде всего удовлетворить свой изысканный вкус (не все люди так амбициозны). Дизайн зала обошелся в круглую сумму и был призван создавать у посетителей ощущение неформальности. Это вполне соответствует современной моде: здешнее пространство предназначено не для старых и не для молодых, оно не слишком загромождено и не слишком неаккуратно, оно просто правильное. Здесь все «безупречно и не содержит отсылок к авторитетам, которые могли бы показаться нам навязчивыми» – так в 1978 году Джордж Троу описал в The New Yorker интерьер одного изысканного ресторана. (Речь шла о стенах, обтянутых коричневым бархатом и украшенных английскими гравюрами с изображениями охоты. Сегодня такой зал не назвали бы изысканным: ведь вкусы все время меняются. Та же перемена уготована и в отношении к минимализму.)

История гостиничного дизайна – настоящий культурный детектив. Каким образом редкий авангардный феномен превратился в типичный для 2010-х признак роскоши, став одновременно эстетическим товаром и отражением философии аскетизма? Это может показаться парадоксом, но тренд очевиден: поиск литературы в Google показал, что о минимализме в 2008 году по сравнению с 1960-м стали писать в пять раз чаще. За прошедшие десятилетия практически никому не известное понятие стало мейнстримом. Если ввести это слово в поисковой строке Google, то станет видно: количество запросов достигло своего пика в начале января 2017 года. Перед нами – цифровая «археологическая» отметка популярности идеи очищения.

Для того, чтобы оценить моду на минимализм в период его наивысшей популярности – между 2016 и 2018 годами, достаточно просто посмотреть вокруг. Cuyana, модный бренд женской одежды и аксессуаров, открыл магазин в нью-йоркском районе Сохо и разместил на витрине сверкающий днем и ночью слоган, который гипнотизирует прохожих: «Меньше вещей, но лучше».

Schoolhouse – фирма, торгующая осветительными приборами, – приказывает нам в своей рекламе: «Стремитесь к лучшему, а не к большему». В августе 2016 года под видом заголовка к колонке главного редактора глянцевого T Magazine был сформулирован лаконичный манифест: «Меньше, но лучше». «Меньше вещей, но лучшего качества… меньше одежды среднего качества, занимающей место в наших шкафах, гостиных и в наших душах», – написала тогдашний главный редактор журнала Дебора Нидлм-ман. Не названный источник этого заголовка – немецкий промышленный дизайнер Дитер Рамс, который первым в 1970-е годы включил правило «Меньше, но лучше» в свои «Десять принципов хорошего дизайна». Для Рамса это было признаком качества, для Нидлман – роскоши.

По-настоящему я понял, что от минимализма никуда не деться, когда садился в поезд на Пенн-стейшен. Навстречу мне шла женщина, одетая в полосатую черно-белую рубашку с блестящей надписью «Минимализм» на груди. Надпись напоминала логотип Louis Vuitton или Supreme: можно было подумать, что у этого слова вообще нет никакого смысла. Не исключено, так оно и было. Сначала я решил, что рубашка мне привиделась, но затем обнаружил ее в интернет-магазине Gap.

Когда определенный термин или стиль присутствует повсеместно – это обычно означает потерю специфичности. В Instagram размещено более 13 миллионов постов с тегом #minimalism, и каждую минуту там появляется около 10 фотографий на эту тему. Миллионы картинок загружаются на Pinterest, и пользователи ищут там идеи для переоборудования своих домов или переосмысления гардероба. Фотографии синего неба, усеянного облаками, считаются минималистскими. К этой же категории относят татуировки, состоящие из простых линий, смятые простыни, сложенную одежду, кофеварки Chemex, винтовые лестницы, одноцветную спортивную одежду, деревенские хижины под снегом и сдержанные селфи.

Изучение богатого материала позволяет предположить, что минимализм – это отсутствие узоров, большие монохромные пространства, органические материалы и приглушенные оттенки. Минималистская образность основывается на немногочисленных интерпретациях всего нескольких ненавязчивых сюжетов. Кажется, что этот стиль, где каждое изображение либо конкурирует с пустотой белого фона, либо приспосабливается к ней, специально придуман для использования в интернете и социальных сетях. Такие картинки хорошо выглядят на экранах: обилие пустого пространства подчеркивает те качества, которые в других обстоятельствах остались бы незаметными.

Лучшим выражением этой эстетики в интернете можно назвать Instagram-аккаунт минималистского архитектора Джона Поусона. Он выкладывает снимки, похожие на суровые пустые здания, которые сам спроектировал: на фотографиях мы видим пятна света на пустых белых стенах, одно-единственное дерево из леса, узор канализационной решетки. Каждая фотография тщательно продумана, но при этом не сбалансирована ровно настолько, чтобы смотреть на нее было нескучно. Совершенно не важно, что изображено на снимке: главное, что он пропитан неприметностью. Когда прокручиваешь ленту Поусона, возникает такое ощущение, будто ты долго обедаешь в компании невероятно вежливых джентльменов. Людей на фотографиях Поусона обычно нет – ведь от них слишком много беспорядка, их невозможно контролировать.

«Минималистская жизнь дает мне ощущение свободы, дает возможность соприкоснуться с самой сутью бытия, не отвлекаясь на тривиальные вещи», – написал Поусон в своей книге 1996 года «Минимум» (Minimum) (фотографий в ней намного больше, чем слов). «У простоты есть моральная составляющая, она предполагает наличие самоотверженности и оторванности от обычной жизни». Cлово «предполагает» в этом контексте оказалось неслучайно, если вспомнить, что Поусон использует «морально чистую простоту» при проектировании бутик-отелей и апартаментов ценой миллион долларов. Восхваление минимализма теперь напоминает производство органической пищи, дорогого зеленого сока или пиар тех новомодных процедур для кожи, что пришли на смену обычной косметике и стоят огромных денег. Перед нами еще один классово ориентированный способ хорошо себя почувствовать, купив тот или иной товар. Для того, чтобы выглядеть так просто, нужно заплатить много денег.

I-7

На знаменитой фотографии, снятой в 1982 году (будущие историки наверняка станут изучать ее как символ последних десятилетий ХХ века), Стив Джобс сидит на полу в своей гостиной. В то время ему было под 30, а прибыль компании Apple незадолго до этого достигла миллиарда долларов в год. Джобс только что купил большой дом в Лос-Гатос, в Калифорнии, рядом со штаб-квартирой Apple и местом, где жили его родители. Несмотря на то, что Стив уже переехал туда, дом оставался абсолютно пустым. На этой фотографии, сделанной Дианой Уокер, Джобс в своей знаменитой «униформе» – темном джемпере и джинсах, скрестив ноги, сидит на маленьком квадратном коврике с кружкой в руке. Чуть позади него – торшер, который освещает часть комнаты, но даже полумрак не скрывает пустоты: на непокрытом полу комнаты больше ничего нет. «Это было очень характерно для того времени, – вспоминал позже Джобс. – Все, что мне было нужно тогда, – чашка чая, лампа и магнитофон. И это у меня имелось».

Джобс, наверное, самый знаменитый сторонник практического минимализма. Его манера одеваться вдохновила бесконечное количество блогеров. В своих постах они объясняли идею этого стиля одежды, и некоторые полагали, что черная водолазка поможет всем, кто ее носит, проявить гениальные предпринимательские способности. Джобс был известен своим аскетизмом еще до того, как добился успеха. Он периодически соблюдал строгую диету, в 1970-е годы бродил босиком по Индии, а вернувшись затем в Калифорнию, занимался дзен-медитацией. На фотографии 1982 года мы видим, что он полон спокойной уверенности в себе, на лице – легкая улыбка: Джобсу хорошо, он абсолютно доволен тем, что у него есть, хотя мог бы позволить себе намного больше. Ему не нужно демонстрировать свое богатство и статус, как это обычно делают добившиеся успеха люди. К тому времени художники и архитекторы уже знали, что такое мечта о простоте, но именно инженер и бизнесмен Джобс сделал этот стиль широким культурным достоянием.

И все же созданный на фотографии образ простоты обманчив. Дом, купленный Джобсом, был слишком большим для молодого холостяка: Стиву нечем было заполнить гигантское пространство. Позже журнал Wired выяснил, что одна лишь стереосистема, которая видна на фотографии за спиной Джобса, стоила примерно 8200 долларов, а торшер справа от него был сделан Луисом Тиффани. Это не утилитарная вещь, а антиквариат и дорогое произведение искусства.

Американский архитектор Луис Салливан в 1896 году в своем эссе «Взгляд на высокое офисное здание с художественной точки зрения» впервые сформулировал свой знаменитый принцип: «Форма всегда следует за функцией». Тем самым он заложил основание для развития архитектуры и дизайна в следующем столетии. Салливан считал, что внешний вид предмета или здания должен отражать то, каким образом этот предмет или постройка работают и как они сконструированы. Салливановский эффективный функционализм часто путают со специально созданным минималистским видом вещи. Но на самом деле между ними – большая разница, это видно на примере дома Джобса или дизайна новейшего айфона. Пустая гостиная не слишком хорошо выполняет свои функции. Джобс не считал, что «форма следует за функцией». Он, по сути, действовал согласно рекламному слогану из Сохо: «Меньше, но лучше». Покупать следует лишь лучшие вещи, если, конечно, вы можете себе это позволить. Разумным будет вообще обойтись без кушетки, чем купить ту, что недостаточно совершенна. Сохранять такую преданность изысканному вкусу нелегко, и вряд ли семья Джобса радовалась тому, что им не на чем было сидеть.

Если потребность в простоте довести до логического конца, то можно полностью уничтожить идею функциональности вещей. Дизайн новой штаб-квартиры Apple Джобс разработал вместе с архитектором Норманом Фостером. Здание представляет собой колоссальное кольцо, многие из его внутренних перегородок сделаны из стекла, чтобы создать ощущение нематериальности окружающего пространства. Но сотрудники Apple постоянно налетали на эти стекла и расшибали себе головы, пока не додумались прилепить стикеры.

В 1992 году в Apple пришел дизайнер Джони Айв, и компания начала выпускать все более и более минималистскую продукцию. Macintosh 128K был простой белой коробкой, в которую встроили девятидюймовый экран. Рядом с ним установили вентиляционные отверстия, напоминавшие жабры. Элегантности в этом было мало, но вид компьютера демонстрировал его рабочее предназначение, форма соответствовала содержанию. Салливан похвалил бы такой дизайн. iMac 1998 года Айв сделал округлым. Эта форма была оптимальной, а под экраном дизайнер установил маленькие окошки из цветного пластика: так компьютер стал похож скорее на живой организм, а не на машину. К 2002 году iMac уже представлял собой тонкий плоский экран на подставке, присоединенной к округлой базе, напоминавшей бугор. А в 2010 году экран стал еще более плоским, база вообще исчезла и остались только две пересекающиеся плоскости: прямоугольная подставка и вертикаль экрана.

Можно еще вспомнить первый iPod – массивный гаджет, которым надо было управлять с помощью крутившегося колесика. Интересно проследить, как он постепенно эволюционировал в iPhone, каждая следующая версия которого становится все более тонкой, легкой, обтекаемой, со все меньшим количеством деталей на безупречном корпусе. Иногда кажется, что наши девайсы постепенно превращаются в максимально тонкие и бесконечно широкие экраны и мы в конце концов начнем управлять ими с помощью мысли, потому что прикосновение будет считаться слишком грязным, слишком аналоговым.

Говорит ли все это о новой простоте? Немецкий промышленный дизайнер Дитер Рамс, чье творчество, в частности, повлияло на стиль Айва, считал так: «Хороший дизайн – это минимум дизайна». В каком-то смысле Apple придерживается правила: у гаджета должно быть как можно меньше отличительных черт. Но это тоже иллюзия. Компании приходится выпускать собственные, очень плоские аккумуляторы и всюду, где это только возможно, убирать порты – например, разъемы для наушников. Айфон функционирует, опираясь на огромную сложную суперструктуру космических спутников и подводных кабелей, которые, безусловно, не отличаются выверенностью форм. Минималистский дизайн заставляет нас забыть о том, что стоит за созданием гаджета, и нам начинает казаться, что интернет существует только за счет тщательно сконструированных стеклянных и стальных деталей.

Контраст между простой формой и сложными последствиями ее использования напоминает мне то, что британская писательница Дейзи Хилдьярд называет «вторым телом» в своей вышедшей в 2017 году одноименной книге (The Second Body). Этим выражением Дейзи описывает состояние отчужденного присутствия, которое мы испытываем, когда осознаем, с одной стороны, собственное физическое тело, а с другой – вред, который коллективно наносим окружающей среде. Мы спокойно идем по тротуару, смотрим фильм, заходим в магазин – и при этом порождаем мусор, плавающий в Тихом океане, или цунами, которое обрушивается на Индонезию. «Второе тело» становится источником смутной тревоги: мы, безусловно, виноваты в возникновении этих проблем, но нам кажется, что с ними ничего нельзя поделать просто потому, что наши возможности и масштабы проблем абсолютно несопоставимы.

Точно так же, когда мы держим в руках айфон, стоит вспомнить о далекоидущих последствиях этого факта. Серверы концентрируют огромное количество электричества, на китайских фабриках рабочие совершают самоубийства, на ужасных рудниках люди лишаются здоровья, добывая олово… Легко ощущать себя минималистом, заказывая еду, вызывая машину или снимая комнату с помощью небольшого кусочка стали и кремния. Но на самом деле все обстоит не так. Если предмет выглядит очень просто, не всегда он является таковым на самом деле. Эстетика простоты скрывает искусственность, а подчас и вредные излишества.

Гладкие поверхности – маркетинговый прием минимализма. Как показало исследование, проведенное журналом под названием Minimalissimo, сегодня можно купить минималистские кофейные столики, графины для воды, наушники, кроссовки, наручные часы, колонки, ножницы, подставки для книг, и все они будут выполнены в том одноцветном строгом стиле, который так хорошо знаком нам по Instagram. Существуют «минималистские» косметические процедуры и наборы для макияжа: простота делает естественной даже искусственность косметики. Большинство из этих средств стоит сотни, а то и тысячи долларов, и каждое из них позиционируется как самое правильное: купив эту совершенную вещь, нам уже не придется приобретать другие. Возможно, так и будет – до того момента, пока старую вещь не обновят и не будет достигнут новый уровень совершенства.

Изобилие товаров под брендом минимализма производят с целью, которую идеально сформулировали Чарльз и Рэй Имз, наверное, самые знаменитые дизайнеры американского модернизма: «Мы хотим делать лучшее для как можно большего количества людей с как можно меньшими затратами». Братья Имз восхваляли чувство, которое они называли «так-и-должно-бытностью», как будто возвращаясь к салливановской «форме, следующей за функцией» – ненавязчивой эффективности вещи, делающей как раз то, что она и должна делать.

Впрочем, обычно под действием минималистского маркетинга люди поступают двумя способами. Первый из них можно назвать «простота как роскошь»: это покупка чего-то вроде айфона за 1000 долларов или знаменитого дизайнерского кресла братьев Имз – их Eames lounge chair. Оно было сделано из трех кусков изогнутой фанеры, покрытых пухлыми кожаными подушками, – и превратилось в икону стиля. Эту вещь постоянно используют в модных фотосессиях. Оригинальное кресло Чарльза и Рэя Имз стоит от 4000 долларов, так что это не совсем «как можно меньшие затраты» для «как можно большего количества людей». Второй способ – это покупка в ИКЕА, где любой выпускник колледжа может приобрести, например, прикроватную тумбочку, сделанную из дешевых материалов, явное подражание модернистскому стилю. Тумбочка отправится на помойку, как только ее хозяин получит возможность купить что-то получше. Такой вариант дает надежду на постоянство, но на самом деле оказывается эфемерным.

Сегодня создатели минималистских вещей или построек стремятся (обычно безуспешно) к тому, что архитектор Кристофер Александер назвал в 1979 году «безымянное качество». Это туманное, чуть ли не мистическое понятие, суть которого состоит в том, что правильные формы предметов в стиле братьев Имз органично создаются с помощью естественных природных линий – таким образом рождаются собственные структуры. «Мы острее всего ощущаем себя живыми, – писал Александер, – когда стремимся к таким моментам». Безымянное качество – это «огонь, который сам себя поддерживает, важнейший критерий человеческой жизни и духа». Позже Александер решил, что все это можно назвать одним словом: «целостность».

Если рассматривать этот вопрос в глобальном смысле, то мы увидим не только форму, следующую за содержанием, не только неразрывность причины и следствия, замысла и цели. Все приноравливается к человеческим размерам, все части соединяются в единую, легко воспринимаемую систему. По словам Александера, качество «возникнет само по себе, если мы предоставим ему такую возможность». В гостиной Стива Джобса не было и намека на органичность. Монашеский вид делал ее пустой и неуютной, чрезмерная скромность скорее была хвастовством, и Джобс во время фотосессии прекрасно это понимал. Думаю, что «безымянное качество» скорее можно обнаружить в доме, построенном Чарльзом и Рэем Имз в 1949 году в Лос-Анджелесе. Братья создавали его для себя и прожили в нем большую часть своей жизни. Теперь там музей. Здание представляет собой пару прямоугольных блоков, покрытых разноцветными панелями, в которых установлены широкие стеклянные окна, напоминающие картины Пита Мондриана. Гостиная здесь двухэтажная, в ней много естественного света и воздуха. Чарльз Имз писал в 1945 году, что это помещение было задумано как «просторное нерасчлененное единство, дающее возможность получить незамутненное наслаждение пространством, куда можно то помещать предметы, то уносить их оттуда, – это могут быть коряги, скульптуры, подвижные композиции, растения, конструкции и так далее».

Обстановка в доме Джобса скудна и элитарна, а жилье Имз оформлено по случайному принципу. Отдельные детали не сочетаются друг с другом, но вместе они почему-то сливаются в единое целое. Здесь висят фонарики из рисовой бумаги разных форм и размеров, рядом – безделушки вроде этнических кукол и статуэток, изображающих птиц, а к потолку прикреплены картины, написанные базовыми цветами. Есть здесь и одно из знаменитых кожаных кресел. Перед нами – эклектичная симфония достопримечательностей и ассоциаций, совершенное несовершенство, в котором так много человечности. И, если оно заполнено, это не значит, что его нельзя считать минималистским.

Я не хочу дальше заниматься поверхностным анализом минимализма, тщательно продуманной пустоты различных дизайнерских изделий. Мне хочется найти то фундаментальное, важнейшее качество, которое позволит оценивать вещи ради них самих, доходить до их сути. Чарльз Имз назвал их с братом дом «раскованным» – то, чего точно невозможно сказать об Apple Store. Что касается Джобса, то он, как законченный перфекционист, постоянно переезжал из дома в дом. Под конец своей жизни он снес старинный особняк, чтобы построить на его месте новый дом поменьше.

I-8

Из всех людей, практикующих минимализм, меня больше всего интересуют те, кто изо всех сил сражается против ортодоксии, против чьих-то попыток установить жесткие правила и пытается проложить собственный путь, каким бы извилистым он ни был. Они не пытаются объяснять другим людям, как следует жить, и не делятся с ними правилами рационального размещения вещей в шкафу. Вообще, минималисты, о которых я веду речь, чаще всего выглядят неряшливыми и беспокойными, поскольку все время вынуждены сражаться с предъявляемыми им ожиданиями. Они не ищут простых ответов, наоборот, они постоянно решают встающие перед ними экзистенциальные вопросы о том, как жить в современном мире. Идеалы и противоречия минимализма могут быть воплощены в изобразительном искусстве, музыке и философских воззрениях, и за этим далеко не всегда следует легкое разрешение всех проблем.

Я выяснил, что принципы минимализма не сводятся к списку правил и тезисов. Эти принципы можно понять, взглянув на жизнь моих героев в целом, а не только на проделанную ими работу, ведь эти люди обретали свою идентичность с помощью учебы, путешествий, литературной работы и даже ведения домашнего хозяйства. Такой «биографический» подход оправдал себя, когда я собирал материал об одной интересной личности. Дело было в октябре 2016 года, незадолго до президентских выборов, расколовших Америку сильнее, чем когда-либо на моей памяти. Половина людей считала, что все идет неправильно, а другая – радовалась. Тогда же в Музее Гуггенхайма на Манхэттене открылась ретроспектива художницы Агнес Мартин. Искусствоведы связывают ее творчество прежде всего с минимализмом, и Агнес можно назвать самой знаменитой женщиной этого художественного направления, хотя она и не любила, когда на нее навешивали ярлыки.

Мартин начала писать картины в начале 1960-х годов и занималась этим до самой смерти в 2004 году в возрасте 92 лет. Ее зрелое творчество кажется воплощением тех визуальных образов, которые мы связываем с минимализмом. Большие двухметровые квадратные картины Агнес Мартин, наверное, самые простые и нежные произведения искусства на свете. Каждый холст покрыт повторяющимися узорами, написанными в мягких пастельных тонах. На некоторых из них с помощью карандаша и линейки изображена сетка, на других – вертикальные или горизонтальные полосы краски. Эти картины вызывают у зрителя задумчивость, они мерцают и колышутся, даже если просто спокойно стоять перед ними, а затем на плоских холстах вдруг возникает глубокая перспектива. Их простая конструкция становится туманной и неустойчивой, как городской горизонт или возвышающийся вдалеке горный хребет. Сравнения с пейзажем здесь вполне уместны, ведь сама Мартин называла свои линии «множество горизонтов».

Десятки картин висели вдоль поднимавшегося по спирали пандуса музея. Они сливались в единое монохромное целое с белыми стенами здания, построенного Фрэнком Ллойдом Райтом, и узорным, отражающим свет полом. Спираль демонстрировала и хронологию жизни Мартин, пройденный ею путь от фигуративной живописи через абстрактный экспрессионизм середины века до последнего ее художественного периода, когда она создавала ни на что не похожие картины, вдохновляясь при этом и философией дзен-буддизма, и наследием западного искусства. Мартин хотела, чтобы ее картины отражали, с одной стороны, всем близкие и понятные, а с другой – утопические ценности: надежду, невинность, любовь. Они могут показаться чем-то отвлеченным, но ведь это составная часть человеческих взаимоотношений и то, что сильнее всего волнует людей.

Может быть, именно поэтому ретроспектива Мартин в Музее Гуггенхайма той бесконечной и болезненной осенью, а потом и зимой, с постоянным мерцанием теленовостей, со снегом и холодом, стала для меня сакральным событием. Каждый раз, когда я плелся в музей по Верхнему Ист-Сайду, а все СМИ, особенно нью-йоркские, обсуждали, что же произошло во время ноябрьских выборов и почему кандидат, в чью победу многие верили, так и не смогла победить, я как будто совершал паломничество в поисках умиротворения. Наш печально известный земляк, президент Трамп, падкий на излишества в духе золотого века, казался мне совершенно чужеродным порождением города, гордившегося своей открытостью и доступностью высокой культуры.

Мои друзья размещали в Instagram фотографии с выставки Мартин, и я видел в этом бунтарский жест, мне казалось, они хотели задокументировать свое пребывание в оазисе спокойствия. Стиль Мартин прекрасно подходит для социальных сетей, которым близок формат квадратных картин на пустом белом фоне. А еще многие постили на удивление жизнерадостные селфи на выходе из музея, и это демонстрировало целительную силу выставки: в те тяжелые дни оказалось, что картины Мартин обладают терапевтическим воздействием. Я ощутил это на себе, когда пришел на выставку как раз перед ее закрытием в январе 2017 года. Мое погружение в мир художницы было похоже на восстанавливающую процедуру в визуальном спа.

Но коммерческий минимализм проник и сюда. Ретроспективу Мартин спонсировал шведский бренд одежды COS, принадлежащий фаст-фэшн магазину H&M. COS выпустил линию одноцветных рубашек и брюк, покрытых сетчатым узором. Они успешно продавались в сувенирном магазине музея: пожалуйста, вот вам высокое искусство, готовое к употреблению. Вещи представляли как одежду, на создание которой дизайнеров вдохновили модные предпочтения художницы. Как бы в подтверждение этому тут же можно было увидеть черно-белые фотографии комплекта грубых рубашек Мартин и ее забрызганных краской курток для работы в студии. История художницы отвечает образу одинокой женщины, поглощенной своей работой, а ее морщины и устремленный вдаль взгляд говорят об осознанном дистанцировании от остального мира.

Мартин – довольно необычная икона стиля. Ее художественную манеру используют в оформлении блогов и мудбордов, ею вдохновляются все – от создателей линии дорогостоящих джинсовых курток, которые выпускают в Сан-Франциско, до участников проектов DIY¹² – «создай собственную Мартин», с помощью холста и акриловой краски. Когда-то картины лже-Мартин украшали аутлеты J.Crew. Непростой творческий путь художницы в XX веке был полон многих тревожных проблем, которые характерны и для века XXI: осмысление ценностей связей и разъединения, определение понятия порядка и беспорядка, вопрос о том, можно ли найти свое «я» в результате взаимодействия с людьми или же эти поиски должны происходить в одиночестве.

Мартин была скрытным человеком: художественным критикам и кураторам нелегко было ее разговорить. Не любила она и жесткие ограничения. Первые годы своей жизни Агнес провела в пустынной канадской провинции Саскачеван, в сельской местности, на фронтире. Зимой пейзаж представлял собой красно-желтые горизонтальные полосы фермерских полей, пронзенных вертикальными осями силосных башен. Девочку растила строгая мать и скупой на чувства замкнутый дед. Ее отец умер при невыясненных обстоятельствах. Из Саскачевана Мартин переехала в штат Вашингтон, решив, что в США она сможет получить лучшее образование. Затем какое-то время пожила в Нью-Мексико, где начала серьезно изучать искусство, а в 1957 году перебралась в Нью-Йорк.

Ради увлекательности повествования всегда хочется связать биографию художника с его работой, чтобы они выглядели как стебель и цветок. Можно представить себе, как поля Саскачевана и пустыни Юго-Запада вдохновили Мартин на создание минималистских картин. Можно решить, будто душевное спокойствие художницы помогло ей создавать творения, которые так часто называют умиротворенными. На самом же деле в этой женщине совершенно не было умиротворения, она была сложным и противоречивым человеком. Только разменяв пятый десяток, она решила сохранять, а не выбрасывать свои картины.

Просветление снизошло на нее, когда она обосновалась в общине художников на Кунтис-Слип, на берегу Манхэттена. Это было довольно далеко от района Сохо, который в те времена так любили художники. В Кунтис жили и работали Эльсуорт Келли, Роберт Раушенберг и Ленор Тоуни, а Мартин, самая старшая из них, стала кем-то вроде всеобщей мамаши и пекла для общины маффины в своей чугунной печке. У Мартин был длинный открытый лофт, настолько ветхий, что сквозь образовавшиеся в стене дыры можно было увидеть реку. В Кунтис Агнес начала писать расчерченные сетками картины, отказавшись от эгоистической энергии абстрактного экспрессионизма – в основном мужского направления, к которому принадлежали Джексон Поллак и Виллем де Кунинг. Когда ей хотелось отдохнуть от живописи, она ходила по Бруклинскому мосту, – единственному месту в городе, где горизонт был таким же широким, как в Саскачеване.

Но в Нью-Йорке она всегда чувствовала себя неуютно. Ей нужно было много времени и пространства. Мартин избавилась от всех привязанностей – она отказалась от домашних животных и разорвала многолетние отношения с близкими людьми. Она боролась со своей шизофренией и страдала от психиатрических припадков: после них Агнес иногда находили в ее лофте в состоянии кататонии. То, что походило на ее монашеский аскетизм, было еще и способом борьбы с неотделимой от ее творчества душевной болезнью. Мартин говорила, что будущие картины являлись ей в видениях, источник которых находился где-то вовне. Те же голоса, которые рассказывали ей о картинах, приказывали придерживаться суровых диет или отказываться от материальных благ.

В 1967 году, когда ее любимый лофт должны были снести, а ее отношения с греческой художницей Криссой вконец испортились, Мартин получила грант, купила на эти деньги дом на колесах и покинула город. Она ездила по разным штатам, время от времени разбивая лагерь, чтобы погулять по окрестностям. Так продолжалось до тех пор, пока ее не посетило видение кирпичного домика. Он должен был находиться в Нью-Мексико, поэтому художница обосновалась в деревушке Куба посреди пустыни.

Целых шесть лет она не занималась искусством и свое следующее произведение создала только в 1973 году. Это была серия квадратных изображений, выполненных с помощью трафаретной печати, покрытых расплывчатыми сетками и тончайшими горизонтальными линиями – настолько тонкими, что они казались неземными. Назывался этот цикл «Ясным днем». В 1977 году Мартин переехала в другую деревню – Галистео. Там она и прожила остаток своей долгой жизни: построила домик и мастерскую из саманного кирпича, иногда отправлялась путешествовать, а порой давала приют различным посетителям, совершавшим паломничество к ее уединенному жилью. Но все же ее жизнь не была такой тяжелой, как можно было бы подумать. Она слушала на максимальной громкости музыку Бетховена, гоняла со страшной скоростью на белом мерседесе, ее время от времени видели в городе, где она ночи напролет пьянствовала и танцевала.

В основе искусства Мартин лежало то, что она называла «вдохновение». В своих интервью Агнес произносила это слово с молитвенной торжественностью, как будто распевала его. Она постоянно возвращалась к этому понятию в своих сочинениях, которые можно назвать скорее стихотворениями в прозе, а не эссе или манифестами. Мартин писала туманные, но пророческие тексты – в основном это были серии головоломок, где слова не совсем правильно сочетались друг с другом. Когда их читаешь, то кажется, что, как во всех духовных текстах, смысл находится где-то за пределами слов – в том месте, на которое язык может только намекнуть. Вдохновение – это то, «что захватывает нас неожиданно – моменты счастья», писала она. Это «просто то, что ведет нас к новым вещам», «Красота вездесуща, вдохновение вездесуще», «Хоть мы и в темноте, но знаем, куда идти. Нас ведет вдохновение». Ее целью было найти вдохновение и следовать за ним.

Снятый в 2002 году документальный фильм, который очень тяжело смотреть, показывает старую Мартин. Она работает в своей мастерской: окунает кисть в баночку с синей краской и проводит ей по карандашному наброску так, что получается расплывчатая полоса. Женщина с трудом дышит и посредине работы останавливается, чтобы сесть и перевести дух. Затем она возвращается к холсту и заканчивает линию. Эта сцена производит сильное впечатление – из-за абсолютной уверенности Мартин в том, что все ее знания о мире заключены в этой линии, которую она проводит снова и снова. Эта линия – ничто, но в ней заключено всё. Мартин не стремилась к просветлению, ее больше волновал процесс поиска этого состояния и стремление сохранить его хотя бы частично. «Надеюсь, я ясно сформулировала, что цель работы – совершенство, такое, каким мы представляем его в своем внутреннем мире. Но картины очень далеки от совершенства – как и мы сами», – писала она.

Ретроспектива Мартин показала нам: не надо сосредотачиваться на причинно-следственной связи между детством художницы и ее холстами. Ключ к более глубокому пониманию работы художника или дизайнера часто можно найти в их повседневных привычках, а также в людях и предметах, которыми они окружают себя. Это применимо и к Мартин, и к братьям Имз, и к тем домам, которые Филип Джонсон и Дональд Джадд создавали для себя (мы поговорим о них в следующей главе). Изучение образа жизни этих людей в контексте минимализма учит нас, как можно использовать свои эстетические представления и идеи для выработки собственного отношения к миру и не прибегать при этом к примитивным шаблонным поучениям. Минимализм – не единичное действие и не один образ, это практика, реализующаяся с течением времени. Минимализм делает простые вещи более сложными, а не наоборот.

Последней на ретроспективной выставке Мартин в Музее Гуггенхайма была представлена картина, завершенная в начале 2000-х годов. На ней – две белые полосы поверх сияющей фигуры серо-синего цвета. На холсте – широкие мазки и тонкие слои краски: видно, как создавалась картина. Дойдя до вершины музейного пандуса, я замер перед этим произведением. На первый взгляд, изображение было очень простым, казалось, что такую картину написать легко. Но затем я увидел результат всей жизни художницы, полной экзистенциальной дисциплины и десятилетий, проведенных в борьбе за возможность сделать хоть что-то. Труд Мартин был невидим, но здесь угадывались поиски вдохновения, ее противостояние с кураторами и дилерами, и все картины, которые она уничтожила после того, как решила, что они написаны неправильно, – просто разрезала бесценные холсты ножницами и ножом.

В этих полосах было то, что Мартин чувствовала, когда живопись призывала ее выразить суть бытия в единственно верной форме. Казалось бы, это невозможно. «Мы находимся посреди реальной жизни и отвечаем на нее радостью, – писала она. – Это приносит невероятное удовлетворение, но оно постоянно ускользает от нас».