Kitabı oxu: «Дева и Дровосек»

Когда-то она сбежала из деревни, чтобы забыть свою первую школьную любовь, в большой город. Вот только когда решила вернуться, поняла, что у любви нет срока давности, даже если она и не взаимна! Но она стала взрослой, а он теперь с детьми. Сможет ли сибирская зима, морозы и скрипучий снег свести этих двоих вместе, чтобы показать, насколько непредсказуема может быть суровая любовь?

***

— Отпусти, — шепчу, но голос подводит, звучит жалко, будто не требую, а прошу.

— Ты так и не ответила, — говорит тихо, почти ласково. — Зачем вернулась?

Внутри всё вскипает. Ответ тебе нужен? Да без проблем!

— А если скажу, что по тебе соскучилась? — выпаливаю с наигранной усмешкой. — Что тогда? Обрадуешься? Начнёшь строить планы на совместное будущее? Хотя зачем начинать? За тебя уже их строят!

Секачев напрягается и молчит. Только глаза темнеют, и я понимаю: попала в точку.

Глава 1

****

– Ты кем себя возомнила, Зимина? Думаешь, что я за тобой бегать буду? – спрашивает зло мужчина…

Хотя нет, это неправильное определение. Мужчина – это тот, кто не будет лить в уши мёд, а, развернувшись, добавлять обильно дерьма. Мужчина – это защитник, добытчик, любящий отец и муж. Он придёт на помощь, когда этого будет требовать ситуация. И не будет ныть во всех пабликах, что у него сегодня депрессия из‑за погоды и мир катится неизвестно куда, потому что ему в карамельный латте забыли добавить карамель!

А вот непосредственно этот экземпляр, который гордо называет себя самцом и публично выставляет каждый день новое фото с подписью «доброе утро» в голом виде, с одним полотенцем на бёдрах, стараясь максимально надуть свои мышцы, – мне каждый раз кажется: ещё чуть‑чуть поднатужится, и у него сзади случится фейерверк.

Ой, нет, вы не подумайте, я не слежу за его соцсетями!

Так что на работе, куда я устроилась год назад, я стала белой вороной в прямом и переносном смысле!

Потому что:

– Алекс, ты же просто создана для того, чтобы доить мужиков и вить из них верёвки! Зачем ты работаешь? Хочешь кому‑то что‑то доказать? Так заполучи самого завидного мужика! Чего тебе стоит?

Но каждый раз, натыкаясь на мой взгляд, все советчицы замолкают.

– Меня зовут не Алекс, а Саша. Можно – Александра. Это раз. И два: я получала образование не для того, чтобы потом махать перед каждым своим дипломом, а чтобы работать!

И всё идёт по кругу. Я натыкаюсь на завистливые взгляды, шёпотки за спиной, унижения и случайно потерявшиеся туфли в кабинете, где нас всего трое сидит. Хотя нет, сидят двое, и только я работаю! Как бы это грустно ни звучало.

Но сегодняшний день – это уже предел!

– Валерий Всеволодович, вы, кажется, пришли за отчётом? – спрашиваю я, игнорируя пыхтящего и нависающего надо мной мажора – он же сын генерального, он же тот, кому я, наглая деревенщина, так ещё ни разу и не дала!

– Ты считаешь себя неприкасаемой? – слишком нагло скалится он. – Или думаешь, что на тебя не найдётся того, что заставит тебя сделать всё, что я пожелаю?

И столько желчи и превосходства в голосе этого урода, пускай и в красивой обёртке, что меня затошнило.

– Отчёт отправлю на почту Всеволоду Геннадьевичу через час, – отрезаю холодно и не поднимаю взгляд от монитора.

В этот момент в кабинет входит одна из коллег, которая сразу превращается в плавленую зефирку, как в её стакане с какао, и быстро рассыпается в приветствиях к самому завидному жениху.

– Через час будет поздно, Зимина! У тебя пятнадцать минут! Время пошло! И лучше тебе принять правильное решение! – каждое предложение, как гвоздь, влетает в мою крышку уверенности, что я больше не выдержу здесь.

Гребешков выходит из кабинета, громко хлопая дверью, так что даже мебель вздрагивает, а я сижу и смотрю на цифры календаря, что светятся справа на мониторе в окне с заметками.

Решение приходит так неожиданно, что я даже сама не сразу соображаю, откуда оно взялось. Но думать дальше нельзя, иначе передумаю и начну анализировать. Так что я сразу набираю номер мамули, которой обещала позвонить ещё три дня назад, но с этими годовыми отчётами обо всём забыла.

– Привет, Шурочка! – слышу тёплое и восторженное приветствие мамы, и у груди весь лёд, что только толще становится, начинает таять.

Только мои родные так меня и называли всегда. Назвали меня в честь бабушки, папиной мамы. И с детства я была Шуриком. А потом… потом стала слишком красивой для деревни, как всегда говорит папа. У отца даже второе ружьё появилось, когда я начала ходить в восьмой класс. Эх, мне бы это самое ружьё сейчас не помешало.

– Привет, мамуль, – улыбаюсь я. – Как у вас дела? Чем занимаетесь?

– Да дела хорошо, – смеётся мама. – В доме убралась, пирогов напекла. Светочка с Павликом должны забежать после школы. Нужно же чем‑то внуков побаловать, – с непередаваемым теплом добавляет она, а я ещё раз убеждаюсь, что делаю правильный выбор. – А ты чего звонишь, да ещё и среди рабочего дня? Что‑то случилось?

– Ничего от тебя не скроешь, мамуль, – тихо смеюсь я. – Я тут решила новый год начать со всего нового. Но не знаю…

– Приезжай! – с придыханием и такой надеждой перебивает мама, что я отворачиваюсь на стуле к стене, чтобы любопытные коллеги не видели, как защипало мои глаза. – Просто приезжай. А там всё само решится, моя девочка. Да и Серёжка уже несколько раз спрашивал, где это его сестра пропащая запропастилась, – последнее мама добавляет уже смеясь, но и в её голосе я слышу слёзы.

– Спасибо, мамуль, – тихо отвечаю и уже бодрее добавляю: – Папу поцелуй за меня. И Светочку с Павликом тоже. И ещё, может, ты знаешь, что эти шалуны хотят на Новый год? Скинь мне сообщение.

– Шурочка, да у них всё есть! – сразу же начинает мама, но я только шире улыбаюсь.

– Хорошо, сама придумаю, – смеюсь я. – Всё, мамуль. Побежала. А то у меня теперь работы ещё больше стало. Нужно всё успеть. Целую.

Я отключаюсь и понимаю, что это самая лучшая вечная батарейка. Вот такая уверенность. Вот такая семья! Я, вероятно, никого и не нашла себе в городе, хотя пробовала… но не смогла. Всё фальшивое, искусственное, ненастоящее. Только игра! Жестокая, убивающая, растаптывающая миллионы людей, превращая их просто в оболочки. Хочу назад. Хочу в своё село. К родным морозам и сугробам по пояс.

Беру чистый лист бумаги и быстро пишу заявление на расчёт. Обе коллеги, которые весело шушукались после кофе‑тайма и смотрели на меня косо, теперь притихли. А мне так легко становится, что я даже улыбаться начинаю.

Отправляю отчёт на почту генеральному директору и его сыночку. Поднимаюсь с места и бодро шагаю на выход. Сейчас отдел кадров у нас переехал, да и почти все в отпусках уже. Так что любые движения персонала – только через Всеволода Геннадьевича.

Подхожу к кабинету гендира и натыкаюсь на презрительный взгляд его секретарши, которая останавливает меня:

– Всеволод Геннадьевич занят. У него сын на совещании!

– Отлично, – отвечаю с холодной улыбкой. – Они мне как раз оба и нужны.

Стучусь и, не дождавшись ответа, вхожу. Бросаю взгляд на дизайнерские часы, что висят у Всеволода Геннадьевича в кабинете, и мысленно усмехаюсь. Ровно пятнадцать минут.

– Добрый день, – киваю и сразу же подхожу к Всеволоду Геннадьевичу.

Он мне всегда нравился, в отличие от его сына. И первая практика, которую я проходила во время учёбы, была именно здесь. Что он рассмотрел во мне, не знаю. Но благодаря этому седому мужчине я получила и место в компании, и карьерный рост, о котором сейчас не стоит думать! И достойный заработок.

Но сейчас…

– Всеволод Геннадьевич, помните, вы мне обещали выполнить любую мою просьбу, когда бы я ни попросила? – сразу же перехожу в наступление.

Голос ровный, как и спина. Взгляд прямой. Ни улыбки, ни какого кокетства. Но обещание было, так как я была той, кто однажды спасла компанию от многомиллионных штрафов по причине невнимательности одной зарвавшейся особы.

– Конечно, помню, Сашенька, – кивает Всеволод Геннадьевич и складывает руки перед собой в замок.

– Вот. Подпишите, пожалуйста, – последнее добавляю чуть мягче и мысленно умоляю этого человека, чтобы он не заставил меня отрабатывать две недели.

Всеволод Геннадьевич хмурится. Читает и ещё раз перечитывает заявление, а у меня будто время замедляется. Я так устала, хотя мне только двадцать семь! Но больше не хочу!

Всеволод Геннадьевич поднимает на меня шокированный взгляд, потом переводит его на ёрзающего сына, который только сильнее начинает ёрзать и уже хмурится.

– Тебя кто‑то обидел, Сашенька? – серьёзно спрашивает мужчина. – Скажи мне, и я решу этот вопрос!

– Нет, – и я уже не могу сдержать улыбки. А ещё мне совершенно непонятно, как у такого человека мог родиться вот такой сын! – Я просто устала, Всеволод Геннадьевич. Хочу к родителям. Хочу туда, где на меня не будут смотреть как на кусок мяса! – последнее, может, и лишнее, но моя девичья натура не смогла сдержаться.

А вот Валера вздрагивает от моих слов и нервно поправляет галстук.

– Саша, я не могу, – с какой‑то обречённостью тянет Всеволод Геннадьевич. – Кто будет держать руку на пульсе? Кто проверит всё и вовремя исправит? Да и я не вечен! И вообще, сегодня собирался объявить о том, что наконец сегодня собирался объявить о том, что наконец‑то принял решение уйти на заслуженный отдых и передать компанию сыну, а тебя бы…

– Спасибо! – перебиваю Всеволода Геннадьевича слишком резко. – Но нет! Отчёты почти готовы. Остался сводный. Я сделаю его за день. У вас остаются девочки, с которыми я работала. А ещё все мои шаблоны.

– Александра! – тяжело вздыхает Всеволод Геннадьевич. – Какие девочки?

И понимаю его без дополнительных пояснений. Потому что эти девочки только мечтают залезть в трусы кому побогаче и получить свой билет в «лучшую жизнь». И не важно, что остановка может случиться слишком быстро!

– Всеволод Геннадьевич, я вас уважаю и очень люблю как руководителя и того, кто многому научил меня. Но буду честна: с вашим сыном я работать не стану ни за какие деньги!

Последнее я произношу, уже смотря в глаза этому зарвавшемуся мажору.

Минутное молчание, и испепеляющие взгляды метаются от одного к другому по кабинету. Но я жду! И очень надеюсь на то, что Гребешков‑старший сдержит данное мне когда‑то слово.

Всеволод Геннадьевич медленно поднимается с кресла, поправляет пиджак и рукава, выходит из‑за стола и, сделав шаг ко мне, неожиданно обнимает.

Я даже теряюсь. Всегда это были сухие рукопожатия и деловые улыбки. А сейчас…

– Я стал бы самым счастливым мужчиной, если бы у меня была такая дочь или хотя бы невестка! – последнее он снова выделяет. – Но если так ты решила, то я не могу тебя не отпустить. Отдай заявление Марианне, – начинает переходить на обыденным тон Всеволод Геннадьевич. – Пусть срочно отправит в работу. Расчётные получишь уже вечером.

– Спасибо, – на выдохе произношу я и протягиваю руку для пожатия.

Всеволод Геннадьевич берёт её обеими ладонями, заглядывает в глаза и с отцовским теплом добавляет:

– Но если ты передумаешь, я буду всегда рад принять тебя обратно.

– Не передумаю, – улыбаюсь ему и разворачиваюсь, чтобы уйти, но замираю возле кресла, в котором уже не так расслабленно и вальяжно сидит Валера. – Пятнадцать минут прошло, Валерий Всеволодович. Надеюсь, я сделала так, как вы хотели.

– С… – зашипел он, но не закончил, прожигая меня взглядом.

Этот обиженный жизнью мальчик никогда не осознает, что людьми нельзя играть. А я…

Я теперь могу делать всё, что угодно. Возвращаюсь в кабинет и успеваю свести отчёт ещё до того, как наступает обед. Радуюсь, как ребёнок. Быстро собираю все вещи, что были на столе, в небольшую коробку под ошарашенные взгляды двух коллег.

Улыбаюсь им и иду на выход. Я ни с кем так особо и не сдружилась здесь. Так что не вижу смысла перед кем‑то отчитываться.

Возвращаюсь в свою съёмную квартиру и начинаю паковать вещи. Оказывается, их здесь очень много. Но я совершенно не ожидаю того, что уже поздно ночью мне в дверь раздастся настойчивый звонок!

Глава 2

– Сашка‑а‑а‑а! – громкий бас брата врывается в мой сонный мозг, как только я выхожу в зал встречающих.

Родные объятия – по‑настоящему медвежьи! Родной запах, и в носу сразу защипало, но на сердце сразу стало не просто легко, а так, будто я нашла то, что давно потеряла!

Серый крутит меня вокруг себя и довольно хохочет. Вот же взрослый ребёнок! Вроде и старший брат, а всё такой же горячий и взрывной.

– Ух, какая стала! Шурка моя! – не унимается Серёжка и, наконец поставив меня на пол, сжимает за плечи и поправляет меховую шапку, рассматривая так…

– Братик, – хрипло произношу я и растягиваю губы в улыбке.

– Всё! Поеду и я завтра за ружьём. Буду на пару с батей теперь женихов отстреливать! Да где же это видано, чтобы такая красота без охраны по нашей деревне ходила? – и снова сгребает меня в объятия.

– Раздавишь! – смеюсь я.

– Не дождёшься! – отвечает брат и прижимает меня к себе за талию. – Так, а где твои вещи? Или ты налегке? Мама сказала, что должно быть много. А я не вижу ничего!

– Чемоданы сейчас нужно получить, – отвечаю этому заботливому здоровяку. – А всё остальное… должно приехать как раз под Новый год.

– Так ты что, правда насовсем сюда? – а вот теперь вся весёлость исчезла, будто и не бывало её.

Серёжка внимательно заглянул в глаза – и даже спрашивать не стал, знает, что отвечу на все вопросы. Всегда так было. У нас с братом пять с половиной лет разницы, но он всегда был моим защитником и богатырём. Сейчас даже размерами соответствует, а раньше…

– Насовсем, Серёж. Не могу больше, – отвечаю брату, и мы подходим с ним к ленте багажа. – Да и нет сил больше притворяться. Живёшь в этих серпентариях – и только и ждёшь, кто тебя больнее ужалит и где бы прикупить противоядия! Фу!

– И кто этот смертник, что довёл тебя до такого состояния? – неожиданно задаёт вопрос брат, а я округляю глаза от удивления.

– А кто сказал, что это он?

– Ну а кто ещё может? – серьёзно уточняет Серёжка, становясь сейчас очень похожим на папу.

– Эх, не думала я, что ты такого мнения обо мне, – вздыхаю и отворачиваюсь, замечаю два своих чемодана.

– Сашка, – тяжело вздыхает Серёжка, но я уже тянусь за первым. – Да блин! Ну не хотел я! Прости, сестрёнка!

Я даже не успеваю отреагировать, как меня ловко отодвигают – и оба моих чемодана уже в руках брата.

– Шурочка, ну прости меня, – виновато тянет Серёжка, когда я уже выхожу на улицу.

Хотя я же готовила себя к чему‑то похожему. Все будут теперь смотреть на меня так, будто я прокажённая! В восприятии мира у большинства, кто живёт в таких же сёлах, в котором выросла я, сразу же всплывают образы: если девка возвращается из большого города, значит, либо в подоле принесла, либо погнали её метлой, либо ничего не вышло – и даже на панель не взяли.

И только те, кто сравнил, по‑настоящему прожил и город, и деревню, понимают, насколько спокойная и ценная вот эта тихая жизнь.

– Ну Шурочка, ну беляночка моя. Прости дурака! – взмолился Серёжка, когда я подошла к машине брата и сразу же села на заднее сиденье.

– Всё нормально, Серёж, – отвечаю и захлопываю дверь перед носом у брата.

Серёга витиевато выражается, пока закидывает чемоданы в багажник, и быстро запрыгивает за руль. Разворачивается ко мне и смотрит побитой собакой.

– Саш, ну не подумал я. Мужик – что с меня взять! – и такие глазища состроил, что я не удержалась и прыснула.

– И на Настю твою действует? – спрашиваю я, обводя его лицо пальцем.

– Почти всегда, – снова улыбается брат. – Но правда, прости меня. И маме с батей не сдавай. А то они меня казнят!

Смотрю на брата, который в два раза больше меня, и не могу долго злиться на него. Такой большой и сильный, а маму с папой до сих пор боится.

– Серёж, давай с тобой сейчас всё выясним на берегу, чтобы больше даже мысли ни у кого не возникало, что я сюда сбежала, поджав хвост, – сразу решила всё обозначить. – Я вернулась в родные места не потому, что беременная, гулящая или у меня проблемы, или ещё по какому‑то поводу, которые будут предполагать все наши местные. А потому что не захотела становиться очередной вот именно из этих всех категорий. Я устала, что на меня смотрят там не как на специалиста, а как на кусок мяса. И мой шеф решил уйти на пенсию. А работать с его сыном – это равносильно подписать себе смертный приговор либо срок. Потому что я ему всё равно бы не дала. А он – зажравшийся мудак, который не понимает слова «нет». Так понятно?

Брат нахмурил свои кустистые брови, почесал густую щетину и молча кивнул. Я заметила, как он с силой сжал руль, что тот заскрипел, но ничего не добавила. Надеюсь, мой монолог восприняли правильно, и хотя бы от родного человека я не буду наблюдать косых взглядов.

Мы выехали на трассу, вот только свернули не в сторону нашего села, а в город.

– Мы что‑то забыли? Там целый чемодан гостинцев, Серёж, – ласково говорю брату, понимая, что меня начинает размаривать в тёплом салоне.

Всё‑таки разница во времени даёт о себе знать. А если учесть, что последние две ночи я толком и не спала, так для меня это равносильно каторге.

– Да в магазин я заехал заранее, но нужно ещё Дровосека забрать, – беззаботно отвечает брат, а я вздрагиваю.

Что я там говорила о сне? Нет, не видела!

– А это кто? – стараюсь говорить ровно, но натыкаюсь на вскинутую бровь брата в зеркале заднего вида. – А‑а‑а‑а! – тяну я, даже по лбу хлопаю себя, проверяя, не выступила ли испарина. Боже, Саша, да он тебя и не вспомнит! – Секачёв, Иван? – уточняю у брата.

– Точно! – хмыкает брат, будто читает все мои движения. – Лучший друг твоего брата. И крёстный Светочки, помнишь?

– Ой, да я же только Павлика крестила, – начинаю нести всякую чушь, а сердце в груди заходится.

А ведь я думала, что за столько лет всё прошло. Детская, а потом и подростковая влюблённость стала для меня слишком болезненной.

– Я тогда опоздала на день, помнишь? Работала, – виновато улыбнулась брату.

– Я помню, – нахмурился брат. – А ведь вы должны были стать кумовьями.

– Не судьба, – ответила я и пожала плечами.

Но в этих двух простых словах столько прозвучало сейчас, что у меня горечь скопилась во рту.

– А он приехал за подарком, – хохотнул брат, намереваясь мне рассказать, за каким подарком приехал его лучший друг, как я перебила его.

– Серёж, я очень устала, – умоляюще взглянула на брата. – Можно я посплю, пока ты будешь друга своего забирать? А как приедем, ты меня толкни. Только не в сугроб! – сразу уточняю я, а то помню, как в том году приезжала в гости, и брат меня уронил в сугроб у дома.

Серёжка засмеялся, и я поддержала. И так спокойно стало. Вот так и буду делать. Не буду думать о том, что меня прямо преследует какой‑то рок, который не даёт осуществляться моим же желаниям.

Но да ладно! Всё будет, Саша! Просто нужно отдохнуть, а потом смело браться за исполнение новых желаний и достижение целей.

Мне всего‑то двадцать семь!

Кладу голову на подголовник, а мозг сравнивает, как же этот большой – по местным меркам – город отличается от того, из которого я приехала. Насколько здесь всё размеренное и спокойное.

От спокойной езды глаза сами собой закрываются ровно до того момента, пока рядом не открывается дверь и на сиденье рядом не приземляется что‑то большое, откуда доносится скуление. А на переднее сиденье садится возмущённый… Иван Секачёв.

– Один, зараза! Один! Я как его делить буду? Поп…

– Вань, да тише ты! – останавливает друга смеющийся брат. – Разбудишь ещё.

Я не вижу, что делает брат или куда кивает, но взгляд Ивана… Я так надеялась, что всё переросла, переболела, всё прошло, но нет! Ничего не прошло!

И то, как он смотрит, я чувствую даже с закрытыми глазами. Боюсь открыть свои и увидеть в его взгляде обычное пренебрежение, с каким он всегда смотрел на меня.

В машине повисает слишком длинная и тяжёлая тишина, пока её не нарушает серьёзный голос брата:

– Вань, ты чего так смотришь на Сашку? Не узнал, что ли? Или чего?

– Не узнал, – улавливаю ответ Ивана и вздрагиваю.

Я выдержу. Просто притворюсь спящей – и всё! Делов‑то! Всего‑то четыреста километров – и дома. Я выдержу и больше не буду с ним встречаться.

– Так что там у тебя за трагедия? Давай, может, поищем в другом месте? – начинает говорить брат довольно тихо.

– Не переживай, сам решу, – хрипло отвечает Иван. – Слушай, я тоже покемарю немного. На половине пути толкни, поменяемся.

– Да ты чего? Я что, должен молча ехать?

Но ответа не последовало, а я поняла, что это будут самые длинные четыреста километров в моей жизни!