Kitabı oxu: «Как Яга исток искала. Книга первая. Ключи Гекаты»

ЧАСТЬ I. САМАЙН

Глава 1. Затишье

В Белолесье стояла осень. Не та, что приходит с дождями, насморком и непреодолимым желанием завернуться в одеяло и послать всех к лешему. К лешему здесь, впрочем, посылали круглый год, причём нередко лично, с гостинцами и вежливой просьбой наконец вернуть одолженную ещё весной косу.

Нет, белолесская осень была обстоятельная, золотая, с прохладными утрами, дымком над крышами и таким количеством грибов, что даже Леший начал подозревать собственный лес в попытке захватить чужую территорию. Грибы росли везде: на полянах, под заборами, в колее от телеги, а однажды утром обнаружились в сапоге Тихона, который тот неосмотрительно оставил на крыльце. Тихон долго смотрел на сапог, потом на гриб, потом снова на сапог, будто ждал, кто из них первым начнёт оправдываться.

— Это что за хрень?

— Подберёзовик, — сообщила Яга из окна.

— Вижу, что не огурец. Он в моём сапоге какого лешего делает?

— Растёт, Тиш.

— Спасибо, жена. Исчерпывающе.

Из-за Ягиного плеча высунулась заспанная Ладушка с рыжей прядкой, торчащей над ухом, оценила находку и потребовала гриб не трогать, потому что «у него там теперь дом». Тихон прикинул, что спорить с дочерью выйдет дороже, чем один день проходить в старых валенках, и молча отправился за валенками в сени.

Вообще жизнь в Белолесье текла в последнее время до того мирно, что это начинало настораживать. Уже третий месяц никто никого не похищал, не объявлял войн, не воровал бессмертия и не требовал от Яги спасти мир до обеда. Даже Горыныч три недели ничего не поджигал, если не считать собственного хвоста, который он опалил, пытаясь одновременно чихнуть, высказаться о качестве обеда и доказать правой голове, что средняя — дура. Но хвост проходил по разряду бытовых происшествий, а таких в Белолесье за происшествия не считали.

Яга наслаждалась покоем. По утрам она выходила на крыльцо с чашкой крепкого кофе, смотрела, как туман неохотно сползает с еловых макушек, слушала, как Избушка брезгливо переступает куриными ногами по заиндевевшей траве, и думала, что жизнь, пожалуй, удалась. Особенно если не вспоминать, сколько раз за последние годы эта самая жизнь пыталась её прикончить.

Тихон тем временем впал в хозяйственный азарт, который у мужчин его склада случается каждую осень, как у медведей спячка, только с обратным знаком. За неделю он починил калитку, переложил ступеньку, перекрыл сарай и теперь стоял перед забором с видом полководца, изучающего вражескую крепость.

— Тиш, а с ним-то что не так?

— Кривой.

— Он двадцать лет такой.

— Значит, двадцать лет кривой.

Спорить с Тихоном, когда тот обнаруживал хозяйственный изъян, было бесполезно, особенно если изъян существовал, пусть даже исключительно в его воображении. Яга только вздохнула:

— Избушку ровнять не вздумай. У неё ноги живые, ей так удобно.

Избушка, услышав своё имя, топнула так, что с конька слетела ворона, и демонстративно развернулась окнами к лесу.

— Вот видишь. Она против.

— Она всегда против, — отозвался Тихон, но молоток отложил и подошёл к крыльцу. — Ты куда сегодня?

— На рынок, потом к травнице. И к Свентовиту загляну.

— Это ещё зачем?

— Так. Посмотреть.

— Стоит он, — успокоил её Тихон. — Я вчера мимо шёл, поздоровался.

— И что он?

— Воспитанный. Не перебивал.

Он поцеловал жену и вернулся к забору, а Яга допила кофе, накинула тёплую шаль и отправилась по делам.

Идол Свентовита стоял на пологом холме у опушки, там, где последние белолесские огороды сдавались старому лесу. Тихон, если помните, притаранил его с самого Буяна, и история эта давно обросла такими подробностями, что сам Тихон, слушая её на чужих застольях, порой узнавал о себе много нового. За прошедшие годы четырёхликий бог обжился основательно: пустил корни, причём в самом прямом смысле, к большому смущению местных плотников, уверявших, что сухое дерево так не умеет, и смотрел теперь всеми четырьмя лицами разом на лес, на дорогу, на Белолесье и на дальние поля. В солнечный день лица казались почти благодушными, а в сумерках приобретали такое выражение, что припозднившиеся прохожие ускоряли шаг и вспоминали всё, что когда-либо брали без спроса.

Впрочем, в Белолесье к подобному привыкали быстро, особенно если древний бог никого не трогал, жертв не требовал и собственных правил проживания не устанавливал.

Однажды Тихон предложил поставить возле холма лавочку.

— Тиша, это священное место, — напомнила Яга.

— И что? У священного места ноги отвалятся, если рядом лавочка будет?

Возразить было нечего. Лавочка встала на краю поляны и в одночасье сделалась самым популярным местом Белолесья. Леший отдыхал на ней после обхода владений, Кикимора устраивала привалы с корзиной грибов и бутылкой настойки, а Русалка заявила, что вид с холма прекрасный, но без водоёма композиция выглядит незавершённой. Тихон запретил копать у Свентовита пруд. Русалка обиделась на три дня, на четвёртый забыла, на пятый явилась с лопатой, и целую неделю Тихон ходил к холму уже не здороваться, а дежурить.

Яга поднялась по травянистому склону и остановилась перед идолом. Четыре лица глядели поверх её головы, каждое в свою сторону и ни одно на неё.

— Ну, здравствуй, — сказала она. — Тихон говорит, ты у нас молчаливый.

Ветер шевельнул сухую траву. Яга обошла столб, разглядывая глубокие трещины в потемневшем дереве, каждая длиной с хорошую деревенскую сплетню.

— Слушай, ты ведь наверняка много чего знаешь. Знаешь и молчишь. — Она хмыкнула. — Да ты не переживай, у нас таких половина мужиков. Ты в приличной компании.

Свентовит промолчал с достоинством того, кого уже не раз сравнивали с мужиками. Яга постояла ещё немного и спустилась с холма, сама толком не понимая, зачем приходила, и почему-то чувствуя, что её всё-таки выслушали.

К середине октября Белолесье начало готовиться к Самайну.

Ночь эту здесь чтили. В Самайн вспоминали ушедших: ставили на подоконник свечу, чтобы предки не заплутали по дороге домой, оставляли на пороге миску каши для тех, кто всё-таки дойдёт, а у костров рассказывали про своих пращурах. Рассказывали по-доброму, хотя иной раз с такими подробностями, что предки, окажись они рядом, непременно потребовали бы ответить за слова.

Но нынешний Самайн ждали особенно. По старым преданиям, раз в триста лет выпадала ночь, когда граница между настоящим и прошлым истончалась настолько, что любой желающий мог дойти до собственного Истока. Речь шла не о том, чтобы выучить имена прапрадедов, которые в родословных обычно перечисляют до третьего колена, а потом благополучно забывают. Исток показывал, откуда начался твой Род: кем были те, чья кровь до сих пор течёт в тебе, какие дороги они выбирали и что оставили потомкам. А главное, по легенде, Исток мог ответить на вопрос, который человек не решался задать даже самому себе.

Правила у легенды были простые и строгие. В ту самую ночь, не раньше и не позже, следовало прийти к холму Свентовита, прикоснуться к идолу и попросить отвести тебя к твоему Истоку. Просить нужно было самому и только за себя: отправить вместо себя тёщу или заодно разузнать про соседский Род не выйдет. Предание обещало, что Свентовит услышит. Что именно откроется, куда приведёт дорога и вернёшься ли ты оттуда в хорошем настроении, предание благоразумно умалчивало.

Белолесье, разумеется, немедленно разделилось. Одни надеялись отыскать среди предков великих князей, другие мечтали о давно утерянном семейном кладе, третьи всерьёз рассчитывали наконец выяснить, в кого нынешняя родня такая дурная. Яга относилась ко всему этому с осторожностью. Если каждому показать всю правду о его Роде, рассуждала она, половина Белолесья перестанет разговаривать со второй половиной, а вторая тут же потребует пересмотреть наследство.

Достоверных рассказов о прошлом таком Самайне не сохранилось, зато недостоверных было хоть отбавляй, и каждый новый рассказчик непременно добавлял что-нибудь от себя. Особенно старался Леший, который уверял, что триста лет назад всё прекрасно помнит.

— И что было? — спросила его как-то Яга.

— Не скажу.

— Почему?

— Не помню.

— Ты же только что сказал, что помнишь!

— Самайн помню. А что было, нет. Триста лет прошло, между прочим. У меня за это время три дуба сгнило и два новых выросло.

Возразить и тут было нечего.

На рыночной площади тем временем торговали свечами, тыквами, яблоками, венками из сухих трав и особыми самайнскими оберегами, которые, по заверениям продавцов, защищали от всякой нечисти. Нечисть скупала их с огромным удовольствием. Кикимора взяла сразу три: один повесила на шею, второй на дверь, а третий подарила Лешему.

— Это ты от меня защищаешься? — оскорбился Леший.

— Нет, дурень. Это чтобы тебя другие не сглазили.

— А кто меня сглазит?

— С твоим характером очередь выстроится.

Леший подумал и оберег оставил.

Горыныч вызвался отвечать за самайнские костры, и ему отказали. Он обиделся всеми тремя головами, причём каждая по своей причине: правая сочла отказ несправедливым, левая потребовала письменного объяснения, а средняя предложила всё равно прийти и посмотреть, кто тут лучше неё разожжёт. В итоге Горынычу поручили жарить каштаны под присмотром Кощеевых охранников. Охранники попытались срочно уйти в отпуск, но Кощей их не отпустил, а его супруга-коза, поправив копытом треснувшие очки, добавила, что отпуск в Самайн суть дезертирство, и вопрос был закрыт.

В пятницу кумушки, как водится, собрались у Яги. Все пятничное Вече было в сборе.

Кикимора явилась первой, что само по себе было событием: обычно она опаздывала и объясняла это чрезвычайными обстоятельствами, которые при ближайшем рассмотрении оказывались либо новым рецептом настойки, либо скандалом с соседями. На сей раз она принесла корзину грибов и бутылку такого цвета, какого в природе не бывает даже у болотных огоньков.

— Это что? — спросила Яга.

— Лечебное.

— От чего?

— Пока не выяснила. На ком-то же надо выяснять!

Яга молча переставила бутылку подальше от края стола и поближе к себе, чтобы держать её в поле зрения. Следом вплыла Русалка и с порога объявила, что вода холодная. Узнав, что это называется осень, она возмутилась: осень можно было бы организовать и получше, например подогреть озеро. Горыныч всё равно без дела болтается. Царь-девица вошла так, словно только что разбила неприятеля, но осталась недовольна количеством пленных, и сразу же спросила, не видел ли кто её тренировочного меча. Оставила, мол, на крыльце, а теперь его нету.

— А под кроватью смотрела? — поинтересовалась Царевна Лебедь, изящно снимая плащ.

— Зачем мне класть меч под кровать?

— Я не говорю, что ты его туда клала. Я спрашиваю, смотрела ли.

Логика была оскорбительной, но безупречной, и Царь-девица ненадолго замолчала, что случалось с ней редко.

Яга выставила на стол пироги, соленья, жареные грибы и большую миску печёных яблок. Избушка за окном довольно присела, прислушиваясь к знакомому гомону. Пятничное Вече начиналось, и, как всегда, никто не знал, чем оно закончится.

— Ну что, девки, — начала Кикимора, когда первый голод был утолён, — к Истокам пойдёте?

— У меня исток в озере, — сообщила Русалка. — Я его каждый день вижу.

— Это у тебя водный, дура ты болотная! А речь про Род.

— Сама болотная! Я из приличного водоёма!

— Девочки, — вмешалась Лебедь, — давайте без географических оскорблений.

Царь-девица отложила пирог и заявила, что про свой Род и так всё знает: воевали. На вопрос Яги, все ли, ответила, что кто не воевал, тот ковал оружие. А на вопрос про женщин ответила коротко: «Особенно женщины».

Русалка задумчиво крутила ложку. Ей хотелось знать, от кого ей досталась такая внешность, и неплохо было бы попросить Свентовита показать только красивых предков, а остальных пролистать.

— От хорошего питания у тебя внешность, — буркнула Кикимора. — Ты у меня вчера полведра раков съела.

— Это не имеет отношения к наследственности!

— К моей имеет. Мне теперь на зиму раков не хватит. Они теперь больше на моем болоте зимовать не будут.— Кикимора отхлебнула из собственной бутылки для храбрости и мечтательно добавила: — А я бы сходила. Вдруг у меня в Роду кто-нибудь приличный был.

За столом наступила тишина. Царь-девица медленно положила вилку. Русалка уткнулась лицом в ладони. Даже Царевна Лебедь отвернулась к окну и очень внимательно разглядывала темноту.

— Чего? — насторожилась Кикимора.

— Удачи тебе, говорим, — выдавила Яга.

— Я серьёзно!

— Мы тоже, — заверила её Царь-девица. — Мы очень серьёзно надеемся.

Кикимора обиделась и налила себе ещё, исключительно в лечебных целях.

Лебедь вспомнила, что к Истоку, по преданию, нельзя идти из праздного любопытства, а только из настоящего желания узнать свой Род. Кикимора немедленно выяснила, кто будет определять, настоящее у неё желание или нет, и, услышав, что сам Свентовит, озабоченно спросила, нельзя ли ему заранее объяснить, что желание у неё настоящее, просто характер такой.

— Ты сначала до холма доберись, — рассмеялась Яга.

— Доберусь! Я хочу знать, откуда у меня талант к настойкам.

— От отсутствия чувства меры, — предположила Русалка.

— Завидуй молча!

Яга посмотрела в окно, туда, где за тёмными деревьями стоял на своём холме четырёхликий идол.

— А всё-таки почему именно Свентовит? — задумчиво спросила она. — Древних богов много.

— Может, у него специальность такая, — предположила Кикимора. — По родственникам.

— Ага, — фыркнула Русалка. — Триста лет сидит без работы, а потом за одну ночь принимает всех желающих.

— И без предварительной записи, — добавила Яга.

Все рассмеялись, кроме Царевны Лебеди.

— Знаете, что мне кажется странным? — тихо сказала она. — Во всех старых рассказах говорится о дорогах к Истокам. Во множественном числе. Но в одном предании мне попались слова о дороге, которой больше никто не ходит.

— Заросла, наверное, — пожала плечами Кикимора.

— Так Тихона отправить, — оживилась Русалка. — Он у нас специалист по расчистке. Заодно и забор кому-нибудь поправит.

Разговор тут же свернул на хозяйственные таланты мужчин, и о странной дороге забыли. Только Яга почему-то эти слова запомнила, хотя мало ли на свете дорог.

— А ты, Ягусь, пойдёшь? — спросила Лебедь.

— Не знаю. Интересно, конечно. Но мне и нынешних родственников хватает. А ну как объявятся ещё триста поколений, и все с претензиями?

— Почему с претензиями? — удивилась Русалка.

— Потому что с благодарностями обычно не являются.

— Может, тебе там наследство полагается, — предположила Кикимора.

— Ага. Родовое проклятие с правом передачи по женской линии.

Царь-девица одобрительно кивнула: она тоже предпочитала знать своих врагов лично. Лебедь напомнила, что речь всё-таки о предках, на что Царь-девица ответила, что тем более.

В сенях стукнула дверь, и вошёл Тихон, стряхивая с плеч мелкий осенний дождь.

— Чего орёте? С другого конца двора слышно.

— Родословные обсуждаем, — сказала Яга.

Тихон окинул взглядом стол, задержался на бутылке Кикиморы и подозрительно прищурился. Узнав, что это лекарство, причём неизвестно от чего, он постановил, что пить его нельзя.

— Почему сразу нельзя?!

— Потому что в прошлый раз от твоего лекарства у Лешего на ушах шерсть выросла.

— Зато ревматизм прошёл!

— У него не было ревматизма!

— Вот! Видишь, какая профилактика!

Тихон вздохнул, подошёл к жене и поцеловал её в макушку.

— Поела? А то с утра один кофе.

— Ты что, за мной следишь?

— Конечно. Кто-то же должен.

Он взял пирог и уже повернулся к двери, когда Кикимора спохватилась:

— Тихон! А ты к Истокам пойдёшь? Род свой узнать?

— Я свой Род знаю. Мне бы узнать, кто вчера из сарая топор спёр.

— Это разные вещи!

— Вот именно. Топор мне нужен, а прадед, который триста лет как помер, мне его вряд ли вернёт.

Яга прыснула в чашку.

— Тиш, а вдруг окажется, что ты потомок какого-нибудь великого князя?

Тихон посмотрел на неё с искренним недоумением.

— И что мне с этим делать?

— Гордиться.

— А дрова кто колоть будет?

— Ты совершенно неромантичный человек!

— Зато у тебя зимой тепло.

Он подмигнул, прихватил второй пирог и вышел. Некоторое время кумушки молчали.

— Вот ведь мужик, — протянула наконец Русалка. — Ему тайны мироздания предлагают, а он про топор.

— Потому что тайнами мироздания печь не растопишь, — сказала Яга.

— А ты его любишь, — улыбнулась Лебедь.

— Представь себе. Даже вместе с топором.

К вечеру дождь перестал. За окнами стемнело, в стекле отражались свечи, раскрасневшиеся лица и разорённый стол. Кикимора рассказывала, как накануне пыталась выяснить, кто ворует у неё сушёные мухоморы, и устроила засаду в собственном погребе.

— И кто оказался? — спросила Русалка.

— Я.

Выяснилось, что ночью она спустилась за настойкой, забыла, зачем пришла, увидела корзину, решила, что грибы плохо лежат, и переложила их. А утром не нашла и до рассвета просидела в погребе с ухватом, чтобы набить вору морду.

— Правильный подход, — одобрила Царь-девица. — Даже если вор ты сама. — И вдруг помрачнела. — Кстати. Я утром смотрела под кроватью. Нет там меча.

— Под какой? — уточнила Лебедь.

Царь-девица открыла рот, закрыла его и очень медленно произнесла:

— Под гостевой.

Русалка сползла под стол от хохота. Яга смеялась вместе со всеми и вдруг осеклась.

За спиной Русалки, там, где всю жизнь висели полки с посудой, на мгновение возникло совсем другое. Узкая улица, высокие каменные дома, мокрая мостовая, по которой с грохотом катилась незнакомая повозка, чужие голоса и женщина в длинном тёмном платье, торопливо перебегающая дорогу. Яга видела всё это так ясно, что почувствовала запах: сырой камень, дым и почему-то жареные каштаны. Но самым странным была даже не улица. В её конце, между двумя домами, темнел проход, без ворот и без двери, просто узкая щель, уходящая куда-то вглубь. Что за ней, разглядеть было нельзя, и всё же Яга знала совершенно отчётливо: туда можно пройти. Нужно только сделать шаг. А следом пришло другое ощущение, от которого по спине пробежал холодок. Будто кто-то с той стороны держит этот проход. Держит спокойно, без замков и засовов, просто не даёт ему открыться, как держат дверь, за которой лучше никого не будить.

Яга невольно подалась вперёд, и всё исчезло. Стена вернулась на место, чашки мирно поблёскивали на полках, а Русалка, выбравшаяся из-под стола, продолжала хохотать, не подозревая, что секунду назад у неё за спиной лежала целая чужая улица.

— Ягусь, ты чего? — спросила Лебедь. — Побледнела вся.

— Показалось.

— Что показалось? — тут же оживилась Кикимора.

— Ерунда. Бытовая. У меня её полный дом.

Яга взяла чашку и отпила. Чай давно остыл. Она осторожно покосилась на стену ещё раз: полки, чашки, обыкновенная, совершенно нормальная стена, которую Тихон в позапрошлом году даже собирался выровнять. «Вот ещё глупости», — сердито подумала Яга, и строить выводы на секундном видении не стала. Только слова Лебеди вспомнились сами собой: дорога, которой больше никто не ходит. Пожалуй, сегодня следовало лечь пораньше.

Когда подруги разошлись, Яга долго убирала со стола. Тихон принёс охапку дров и остановился в дверях.

— Ты чего такая тихая? Обычно после ваших посиделок у меня ещё полчаса в ушах звенит.

— Устала.

Он посмотрел внимательнее.

— Голова болит? Может, поешь?

— Тиш, я полвечера ела.

— Ну и что. Вдруг опять проголодалась.

Яга улыбнулась. Тихон подошёл, обнял её за плечи, и она чуть было не рассказала ему всё: про улицу, про каменные дома, про то, как привычный мир на мгновение отодвинулся, словно занавеска. Но представила, как это прозвучит вслух, и передумала.

— Всё нормально. Про Самайн думаю.

— Опять Истоки? — Тихон хмыкнул. — Ну, захочешь, сходим. Посмотрим, что там Свентовит устроит. А начнёт чудить, разберёмся.

— Ты и с древними богами разбираться собрался?

— А что? Я его с Буяна приволок, поставил как положено. Пусть теперь ведёт себя прилично.

— Тихон, ты невозможный человек.

— Зато твой.

Он поцеловал её в висок и ушёл закрывать сарай. Яга осталась у окна. Ночь легла на Белолесье, над лесом висела большая бледная луна, а вдалеке, за чёрными кронами, едва угадывалась макушка холма Свентовита. Всё было привычным, тихим и настоящим. Яга провела ладонью по оконной раме, и на одно короткое мгновение ей почудилось, что под пальцами не дерево, а холодный мокрый камень. Она отдёрнула руку. Обычная рама: тёплая, чуть шершавая, с маленькой трещинкой у угла.

— Ну вот ещё, — пробормотала Яга. — Только этого мне не хватало.

Избушка за окном тихонько переступила с ноги на ногу, словно соглашаясь. Яга задёрнула занавеску. Впервые за долгое время ей не хотелось знать, что будет завтра.

Глава вторая. Наваждение

Утро началось с того, что Тихон нашёл топор. Тот лежал в сарае под аккуратной охапкой берёзовых поленьев, лежал вызывающе спокойно, будто последние три дня не заставлял хозяина переворачивать всё хозяйство вверх дном, подозревать соседей и всерьёз подумывать о том, чтобы расспросить Лешего. Последнее Тихон считал крайней мерой: Леший, может, и знал, куда делся топор, но разговор с ним неизбежно растянулся бы на полдня и закончился бы просьбой починить изгородь, разогнать кабанов или рассудить очередную лесную тяжбу о том, чей это был жёлудь.

Тихон вытащил топор, повертел его в руках и с выражением глубокого личного разочарования произнёс:

— Вот зараза.

Яга, проходившая мимо сарая с корзиной для яблок, остановилась в дверях.

— Кто?

— Топор.

— Что он натворил?

— Нашёлся.

— И ты недоволен? Три дня искал, а теперь ругаешься. Никакой благодарности судьбе.

За годы совместной жизни Тихон научился различать на лице жены несколько разновидностей сарказма. Нынешняя означала, что Яга всё прекрасно понимает, но упускать случай поиздеваться над мужем не собирается.

— Я тут три раза искал, — сообщил он.

— Под поленьями?

— В сарае.

— Ну вот. А Царь-девица свой меч до сих пор ищет. Под гостевой кроватью уже посмотрела, теперь, говорит, на очереди все остальные.

— Яга, ты за яблоками шла или мужа воспитывать?

— Одно другому не мешает.

— Тогда воспитывай по дороге. Мне дрова колоть.

Он подхватил несколько поленьев и пошёл к колоде, а Яга проводила его взглядом и улыбнулась. Тихон двигался привычно, уверенно, без лишней суеты, и всё, что требовало крепких рук, терпения и здравого смысла, рядом с ним как-то само собой становилось проще. Даже к древним богам он подходил с той же меркой: стоит ровно, не заваливается, значит, порядок. Наверное, поэтому рядом с ним Яге всегда было так спокойно. И наверное, поэтому вчера вечером она ничего ему не сказала. Тихон, конечно, выслушал бы, он всегда выслушивал. Но потом непременно начал бы действовать, а что делать с улицей, которая появляется и исчезает посреди горницы, Яга пока не представляла и сама.

Она поправила корзину на локте и решила считать вчерашнее переутомлением. В конце концов, ведьмы тоже люди. Почти. Имеют право уставать и временами сомневаться в собственном рассудке, особенно после целого вечера в обществе Кикиморы. Яга потянулась к яблоку на нижней ветке яблоньки и вдруг почувствовала, как земля чуть качнулась под ногами, словно палуба. Она постояла, прислушиваясь к себе, но головокружение прошло так же быстро, как накатило.

— Что за.., — пробормотала она.

Избушка, дремавшая у крыльца, заинтересованно повернулась к ней всем корпусом. На крыше тем временем устроилась ворона и деловито выдёргивала из-под стрехи сухой мох, явно для собственного строительства.

— Эй, пернатая! — прикрикнула Яга. — Совесть есть?

Ворона уставилась на неё так, будто впервые слышала о существовании подобного органа. Избушка возмущённо встряхнулась, ворона съехала по скату, отчаянно забила крыльями и скрылась за деревьями, осыпая двор сердитыми замечаниями. Яга рассмеялась, похлопала Избушку по тёплому бревенчатому боку и пошла в дом. Осеннее солнце пробивалось сквозь редеющую листву, пахло свежими дровами и вчерашними пирогами, мир стоял на своём месте, и Яга намеревалась проследить, чтобы он там и оставался.

У мира, как вскоре выяснилось, были свои планы.

Кладовую за кухней Тихон когда-то расширил, справедливо рассудив, что запасы в доме растут быстрее, чем место для них. Яга тогда возражала, что продовольственный склад им ни к чему, а уже следующей осенью заставила все новые полки вареньем, сушёными грибами, мёдом и травами. Была здесь и отдельная полка, которую гостям без нужды не показывали: пузырьки с редкими настоями, мешочки с кореньями и три бутылки Кикимориного изготовления с надписью крупными буквами «НЕ ТРОГАТЬ». Надпись сделала Яга. Кикимора считала её оскорбительной. Яга считала её мерой общественной безопасности.

Яга поставила корзину на стол и решила сделать к завтраку творог с мёдом. Тихон любил его с орехами, а орехи стояли в глиняной миске на верхней полке кладовой. Она открыла дверь, шагнула внутрь и замерла.

Перед ней лежало море.

Не картинка и не отблеск на стене, а настоящее серое море, уходящее к низкому свинцовому горизонту. Тяжёлые волны с глухим грохотом разбивались о чёрные скалы, между камнями кипела белая пена, над водой с пронзительными криками кружили крупные птицы. В лицо ударил холодный ветер с запахом соли, мокрых водорослей и ещё чего-то терпкого, незнакомого. Вместо половиц под ногой оказался скользкий камень, и Яге пришлось резко откинуться назад, чтобы не упасть. Ветер рванул подол, на щеке осела мелкая солёная морось. Далеко впереди темнела полоса берега, на высоком уступе виднелись какие-то строения, а между скал петляла узкая тропа.

Потом всё исчезло, и Яга ударилась плечом о дверной косяк.

Перед ней стояли полки. На верхней дожидались своего часа солёные огурцы, на средней поблёскивало варенье, внизу шеренгой выстроились Кикиморины бутылки. Яга осторожно коснулась ближайшей полки: знакомое дерево, чуть шершавое, с зазубриной на краю, которую Тихон всё собирался зашлифовать. Она закрыла дверь, сосчитала до пяти и открыла снова. Кладовая. Повторила ещё дважды, чувствуя, как недоумение сменяется раздражением.

— Очень смешно, — сказала она в пустоту. — Обхохочешься.

Пустота промолчала.

Яга взяла мёд и орехи, вернулась на кухню и машинально провела ладонью по щеке. Кожа была влажной. Она растёрла влагу между пальцами и коснулась губ.

Соль!

Яга медленно опустилась на стул. Вчерашнюю улицу ещё можно было списать на морок, на усталость, на Кикиморину настойку, которой она, впрочем, не пила. Но морок не оставляет на лице морской воды. Можно было, конечно, убедить себя, что она вспотела от испуга, только камень под ногой она тоже чувствовала, и ветер, и этот запах.

Она посмотрела на дверь кладовой с выражением хозяйки, обнаружившей, что собственный дом взялся колдовать без её разрешения.

— Ну уж нет, — сказала Яга. — Только попробуй.

С улицы доносился размеренный стук топора. Тихон колол дрова, не подозревая, что в нескольких шагах от него жена только что побывала на неизвестном морском берегу, не выходя из кухни. Яга представила, как зовёт его: «Тиш, у нас в кладовой море». Он придёт. Моря, разумеется, не будет. Тогда он спросит, хорошо ли она спала, не болит ли голова и когда она последний раз нормально ела, а если странности продолжатся, начнёт искать, кто поможет. И первой, чего доброго, позовёт Кикимору.

При мысли о том, что Кикимора получит официальное право лечить её собственными настойками, Яга почувствовала себя значительно лучше. По крайней мере, желание сохранить рассудок стало совершенно искренним. Она решительно поднялась, приготовила завтрак и решила пока молчать. Не потому, что боялась Тихона. Просто сначала следовало разобраться самой, а уж потом пугать мужа.

К полудню сидеть дома и прислушиваться к каждому скрипу стало невыносимо. Тихон ушёл в кузницу, Избушка дремала во дворе, и в доме стояла такая тишина, что даже потрескивание поленьев в печи казалось подозрительным. Яга несколько раз прошла мимо кладовой, нарочно не глядя на дверь, потом всё-таки заглянула, убедилась, что банки на месте, и рассердилась на себя окончательно. Она была Ягой, а не впечатлительной барышней, впервые увидевшей колдовство. Законы природы в Белолесье соблюдались весьма приблизительно, особенно когда за дело брались Кощей, Горыныч или пятничное Вече. Но у всех прежних чудес хотя бы была причина: кто-то колдовал, кто-то проклинал, кто-то просто не дочитал инструкцию к волшебному предмету. А нынешнее происходило само по себе, и Яга не имела к нему никакого отношения.

По крайней мере, ей так казалось.

Она накинула тёплый плащ и отправилась на рынок: за творогом, посмотреть ткани и заодно заглянуть к травнице за мелиссой, которая, по мнению Яги, в ближайшее время могла очень пригодиться.

Белолесье встретило её привычным гамом. Торговали яблоками, орехами, мёдом и последними осенними овощами. В очереди у пекарни две соседки выясняли судьбу курицы, которая перестала нестись после того, как хозяйка пригрозила ей супом: одна утверждала, что птица обиделась, другая — что курица просто наглая и давно напрашивается на серьёзный разговор. Старик продавал деревянные ложки, расхваливая их так, словно каждую вырезал лично из Мирового древа. А на прилавке с самайнскими оберегами появились новинки, расписанные древними знаками без малейшей заботы о смысле. Один, судя по надписи, защищал от злых духов, а на деле представлял собой довольно грубое пожелание хорошего урожая репы.

— Покупайте, матушка! — оживился торговец. — Сильнейшая защита! От порчи, сглаза и всякой нечисти!

— А от глупости помогает?

— От какой именно?

— От любой.

Торговец задумался.

— Не пробовали.

— Жаль. Был бы самый ходовой товар.

Она пошла дальше, оставив его размышлять над неожиданно перспективным направлением торговли.

У лавки тканей Яга задержалась. На перекладинах висели бархат, шёлк и плотное сукно, и особенно ей приглянулся тёмно-зелёный отрез с тонким золотым узором. Она уже прикидывала фасон и потянулась потрогать ткань, когда между двумя рулонами вдруг открылась каменная лестница.

Ступени были старые, стёртые посередине, влажные, с тёмным мхом по краям. На стенах дрожали отблески огня, снизу доносились приглушённые голоса. По лестнице поднимался мужчина в длинной тёмной одежде, перехваченной поясом, с маленьким фонарём в руке. Свет ложился на его лицо неровными золотыми пятнами, оставляя глаза в глубокой тени. Яга стояла, боясь моргнуть. Мужчина поднялся ещё на две ступени, остановился и посмотрел прямо на неё. Не в её сторону и не сквозь неё, а именно на неё, и в лице его отразилось точно такое же изумление, какое, вероятно, было сейчас у самой Яги. Он обернулся, будто хотел кого-то позвать, снова поднял глаза и что-то сказал. Слов Яга не расслышала. Она шагнула вперёд, и мужчина резко выставил ладонь, словно хотел её остановить.

Лестница исчезла. Перед Ягой снова висел тёмно-зелёный бархат.

— Вам показать? — раздалось рядом.

Яга вздрогнула так, что чуть не снесла локтем перекладину.

— Что?

— Ткань, — терпеливо повторила продавщица. — Вы на неё так смотрите. Хороший бархат, привозной. Вам пойдёт.

— А там у вас что? За тканями?

Продавщица оглянулась.

— Стена. А что должно быть?

— Да так. Показалось.

— Бледная вы какая-то. Может, водички?

Яга отказалась и поспешно отошла, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла. У колодца она остановилась, оперлась о прохладный сруб и попыталась собрать мысли. Странностей было уже три: улица за спиной Русалки, море в кладовой и лестница за тканями. И последняя отличалась от первых двух самым неприятным образом: человек на ступенях её увидел. Хотел предупредить? Позвать? Или, наоборот, не пустить? Выходило, что дверь, которая время от времени открывалась перед ней, открывалась в обе стороны.

Она прислушалась к себе, к привычному току колдовской силы. Магия отзывалась как всегда, ровно и послушно, без малейшего намёка на то, что с ней творится что-то неладное.

— Замечательно, — пробормотала Яга. — Теперь у меня и магия дурочкой прикидывается.

Мимо проходила старушка с корзиной картошки. Услышав последние слова, она сочувственно покачала головой.

— Ох, матушка, нынче все прикидываются. У меня зять третий год больным притворяется, лишь бы крышу не чинить.

— И что, помогает? — невольно улыбнулась Яга.

— Ему-то помогает. А мне дождь на голову капает.

Старушка ушла, продолжая ворчать на зятя, а Яга решительно повернула к дому. Ткани подождут, творог тоже. А с собственной головой следовало разобраться прежде, чем та начнёт показывать ей целые города вместо кухонных шкафов.

Тихон сидел на крыльце и чинил кожаный ремень. Подняв глаза на жену, он сразу отложил работу.

— Ягусь, что случилось? У тебя лицо, будто ты кого-то убить собралась, только ещё не решила кого.

— А обычно какое?

— Обычно красивое. И сердитое. Но сердитое по делу.

Яга хотела возмутиться, а вместо этого рассмеялась. Тихон улыбнулся в ответ, но тревога из его глаз не ушла. Он протянул руку, усадил её рядом и обнял, ни о чём не спрашивая. От него пахло кожей, древесной стружкой и холодным осенним воздухом, и Яга почувствовала, как понемногу отпускает напряжение, державшее её с самого утра. Отговориться усталостью было бы проще всего, но она слишком хорошо знала мужа: если он видел, что с ней неладно, разговорами о погоде его было не отвлечь.

— Тиш, у тебя бывало так, что смотришь на одно, а видишь совсем другое?

Он подумал.

— Бывало.

— Правда? — с надеждой повернулась к нему Яга.

— Конечно. Вчера на сарай смотрел, а видел, что крыша опять течёт.

Яга закрыла глаза.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Только ты, похоже, не про крышу.

Она помолчала, пытаясь найти слова, которые не прозвучали бы совершенно безумно. Подходящих не нашлось.

— Сегодня утром я открыла кладовую. А там море.

Тихон медленно повернул голову к двери.

— В нашей кладовой?

— Нет, в Кощеевой! Конечно, в нашей!

На его лице не было ни насмешки, ни недоверия, только сосредоточенность человека, которому сообщили о непонятной хозяйственной неприятности.

— И где оно сейчас?

— Исчезло. Само.

— А банки?

Яга несколько секунд смотрела на мужа, пытаясь понять, шутит он или действительно волнуется за запасы.

— На месте, Тиш.

— Ну, уже хорошо.

— Тихон, у меня в кладовой море появляется, а ты о банках думаешь!

— А о чём мне думать? Море ушло, банки остались. Значит, ущерба пока нет. — Он поднялся и протянул ей руку. — Пойдём смотреть.

— Его уже нет!

— Тогда кладовую посмотрим. Может, следы остались.

Следы. Яга осеклась, вспомнив соль на губах.

Тихон обследовал кладовую основательно, как всё, за что брался: оглядел полки, простучал стены, заглянул за мешок с мукой, присел и провёл ладонью по половицам.

— Ты туда заходила?

— Только шагнула. Под ногой был камень, мокрый, скользкий. Я чуть не упала.

Он нахмурился, выпрямился и посмотрел на неё так, что пришлось рассказать и остальное: про улицу за спиной Русалки и про лестницу за тканями.

— И этот мужик, кажется, меня тоже увидел, — закончила Яга, и прозвучало это куда тревожнее, чем ей хотелось.

Тихон потёр подбородок и открыл было рот, но Яга его опередила:

— Голова не болит, не тошнит, спала хорошо, ела. Дальше.

Тихон закрыл рот, подумал и честно признался:

— Тогда я не знаю, что спрашивать.

— Вот и я не знаю, Тиш.

Он притянул её к себе.

— Разберёмся.

— А если не разберёмся?

— Значит, будем разбираться дальше.

— Очень убедительно, — улыбнулась она ему в плечо.

— Зато план есть.

Они постояли посреди кухни, обнявшись. За окном шуршали листья, в печи потрескивали дрова, а кладовая с самым невинным видом притворялась кладовой. Потом Тихон отстранился.

— Только давай договоримся. Увидишь опять что-нибудь, одна туда не лезь.

— Ты мне запрещаешь?

— Прошу. Если за дверью вместо кладовой море, я бы туда без верёвки не ходил.

— Тихон, ты и в неведомое измерение с верёвкой полезешь?

— А как иначе? Вдруг обратно вытаскивать придётся.

Яга рассмеялась и снова обняла его, и впервые за весь день ей показалось, что всё, может быть, не так уж страшно. Пока рядом был Тихон со своей верёвкой, даже неизвестные моря выглядели несколько менее опасными.

К вечеру решили пока никому не рассказывать. Точнее, решила Яга, а Тихон после долгого обсуждения согласился, хотя несколько раз предлагал позвать кого-нибудь сведущего.

— Кого? — спрашивала Яга.

— Лешего.

— Он Самайн трёхсотлетней давности помнит, а что тогда было, забыл. Очень полезный специалист.

— Тогда Кикимору.

Яга посмотрела на мужа так, что он немедленно поднял руки.

— Понял. Кикимору не зовём.

— Ни при каких обстоятельствах.

— Даже если сама придёт?

— Особенно если сама придёт.

Тихон усмехнулся, но тут же снова посерьёзнел.

— Ягусь, ты только не молчи, если хуже станет.

Она кивнула и вдруг поняла, что он по-настоящему испугался. Не моря в кладовой и не лестниц, которых он не мог ни представить, ни потрогать руками, а за неё. Яга провела ладонью по его щеке.

— Со мной всё хорошо, Тиш.

— Вот пусть так и будет.

Он поцеловал её пальцы и вернулся к недочиненному ремню. Вечер прошёл тихо. Новых видений не было.

Перед сном Яга всё-таки подошла к кладовой, открыла дверь и постояла, глядя на полки. Ничего. Она уже закрывала дверь, когда уловила едва заметный запах: сырой камень, морская соль и что-то ещё, чего она никак не могла назвать. Запах исчез почти сразу, оставив неприятное чувство, будто кто-то только что прошёл совсем рядом.

Яга медленно прикрыла дверь и вспомнила человека на лестнице, его изумлённое лицо и выставленную ладонь. Вспомнила тёмную щель между домами. И слова Лебеди о дороге, которой больше никто не ходит. Связь между всем этим была настолько сомнительной, что она тут же на себя рассердилась. Мало ли на свете лестниц. И уж тем более мало ли морей.

Тихон уже лежал в постели, подложив руку под голову.

— Море не приходило?

— Нет.

— Ну и хорошо. А то я уже думал, куда лодку ставить.

Яга фыркнула, забралась под одеяло и прижалась к мужу. Тихон поцеловал её в волосы и вскоре уснул, а она ещё долго лежала с открытыми глазами, слушая ночной дом: как поскрипывает во дворе Избушка, как ветер перебирает ветви яблоньки у крыльца, как вдалеке кричит ночная птица. Всё было знакомым и надёжным. И всё же теперь Яга знала, что привычный мир может отодвинуться в любую секунду, уступив место чему-то совсем чужому.

До Самайна оставалось совсем немного. А старые дороги, похоже, не собирались ждать, пока она решит, хочет ли знать, куда они ведут.

Глава третья. Знахарки

На следующее утро Тихон проснулся раньше жены, что само по себе было делом обычным. Необычно было то, что он не встал, хотя за окном светало, а в сарае дожидалась работа. Он лежал, опершись на локоть, и разглядывал Ягу так сосредоточенно, будто надеялся высмотреть у неё на лице неведомую хворь и немедленно вылечить её каким-нибудь понятным способом, желательно молотком.

Яга проснулась от этого взгляда. Почувствовала, как кто-то осторожно убирает прядь с её щеки, и, не открывая глаз, улыбнулась.

— Тиш, если собираешься целовать, целуй. А если опять нашёл что-нибудь кривое, подожди хотя бы до завтрака.

— Я температуру проверяю.

Яга открыла один глаз.

— Глазами?

— Пока глазами.

Он приложил ладонь к её лбу, потом к щеке, нахмурился и повторил всё сначала, словно за три мгновения температура могла существенно измениться. Яга поймала его руку и поцеловала широкую ладонь.

— Тишенька, я выспалась, ничего не болит, и если ты не перестанешь искать у меня горячку, я решу, что тебе просто лень вставать.

— Мне хочется, чтобы ты была здорова, — сказал он без улыбки.

Яга окончательно проснулась. За ночь его тревога никуда не делась, она видела это по упрямой складке между бровями и чувствовала себя немного виноватой. С её видениями Тихон ничего не мог поделать, а бездействие было для него едва ли не самым тяжёлым испытанием на свете.

— Ладно, — смягчился он. — Но сегодня ты дома посидишь. Отдохнёшь от всего.

Яга села в постели, придерживая одеяло.

— Тихон, я ведьма. Я за свою жизнь столько пережила, что от одного перечисления у тебя дрова в сарае поседеют. А ты меня из-за какого-то моря в кладовой под домашний арест сажаешь!

— Не арест, а отдых. При аресте кормят хуже.

Яга запустила в него подушкой. Тихон поймал её одной рукой, другой притянул жену к себе и поцеловал так основательно, что спор о домашнем аресте пришлось отложить на неопределённый срок.

Когда они наконец выбрались из постели, Яга почти убедила себя, что день будет самым обычным. Тихон растопил печь, она занялась завтраком, а по дороге к лесу прошёл Леший с видом существа, лично отвечающего за наступление осени и крайне недовольного качеством исполнения. Тихон проводил его взглядом.

— Может, всё-таки у него спросить?

— Мы же договорились никому не рассказывать.

— Договорились, — согласился Тихон, но смотрел он уже не на Лешего, а на дверь кладовой, с тем выражением, с каким обычно оценивал сомнительную конструкцию, прежде чем решить, чем её подпереть.

— Тиш, — насторожилась Яга, — что ты задумал?

— Ничего.

— Я знаю твоё «ничего». После него обычно оказывается, что ты уже купил доски, выкопал яму или договорился с Горынычем.

Тихон смутился ровно настолько, насколько способен смутиться человек, свято уверенный в своей правоте.

— Я верёвку приготовил. Крепкую. Длинную. Если опять что-нибудь откроется, чтобы было за что держаться.

Перед глазами у Яги немедленно возникла картина: она стоит посреди незнакомой каменной улицы, привязанная за пояс к сараю, а Тихон с другого конца верёвки кричит, чтобы далеко не отходила. Она уже собралась рассмеяться и не смогла, потому что он сказал это очень просто. Для Тихона не было разницы между гнилой гатью через болото и проходом в чужой мир: если жена может туда провалиться, значит, нужно, чтобы было за что её вытащить.

Яга обняла мужа и прижалась щекой к его груди.

— Мой ты хороший. Только давай пока без верёвки. А то соседи увидят и решат, что мы семейную жизнь разнообразим.

Тихон кашлянул, явно живо представив эти разговоры, и наконец рассмеялся.

— Ладно. Но лежать она будет поближе.

К полудню выяснилось, что тайна в Белолесье живёт примерно столько же, сколько свежий пирог на пятничном Вече.

Кикимора явилась без приглашения, но с таким видом, будто её не только ждали, но и нарочно оставили калитку открытой. Из её корзины торчали пучки трав, выглядывало горлышко глиняной бутылки и тянуло таким запахом, что Избушка ещё на подходе приподнялась на куриных ногах и попятилась.

— Ягусь! Я тебе кой-чего принесла!

— Если это опять настойка от всего, можешь не доставать. У меня прошлогодняя стоит нетронутая.

— Прошлогодняя уже не годится, — оскорбилась Кикимора. — Я рецепт усовершенствовала.

— В какую сторону?

— В лечебную, конечно! — Она уселась за стол, оглядела хозяйку и вдруг спросила с неожиданной серьёзностью: — А ты чего такая? Мне торговка тканями всё рассказала. Говорит, стояла ты, бархат разглядывала, потом побелела как полотно и всё допытывалась, что у неё за тканями.

Яга мысленно выругалась. Белолесью не требовалось ни ясновидения, ни тайной сети осведомителей: стоило один раз странно повести себя на рынке, и к обеду об этом знали все, включая тех, кто с утра вообще не выходил из дому.

— Показалось мне кое-что. Лестница. За тканями.

Кикимора медленно поставила чашку.

— Ягусь, а ты вчера часом мою настойку не пробовала?

— Нет!

— Я просто уточняю. От неё иногда бывают зрительные явления. Но обычно приятные. Лешему вот однажды показалось, что он молодой, так он потом три дня на свидания бегал.

— С кем? — невольно заинтересовалась Яга.

— Со всеми, кто соглашался. Потом выяснилось, что половину времени он ухаживал за собственной тенью. Но настроение у него было замечательное.

Отступать Кикимора не собиралась: она учуяла тайну, а тайна для неё пахла слаще любой настойки. Через четверть часа расспросов, которым позавидовал бы любой дознаватель, Яга сдалась и рассказала про море в кладовой. Кикимора даже перестала жевать пирог.

— Настоящее море? С волнами?

— С волнами, ветром и чайками.

— А рыба была?

— Какая разница?!

— Большая. У меня селёдка кончилась.

Не дожидаясь разрешения, Кикимора распахнула дверь кладовой, постояла, втянула носом воздух и объявила, что здесь действительно пахнет чем-то подозрительным.

— Морем? — с надеждой спросила Яга.

— Моей настойкой.

— Так она здесь и стоит!

— Вот! Может, от неё испарения пошли. — Кикимора задумчиво понюхала пробку одной из бутылок с надписью «НЕ ТРОГАТЬ», и лицо её просветлело. — Я знаю, что тебе нужно. Голову прочистить.

— Кикимора, я тебя предупреждаю…

— Да не в том смысле! Пропарить. Полынь, можжевельник, болотная мята, корень дягиля и ещё кое-что.

— Что «кое-что»?

Кикимора отвела глаза.

— Секрет состава.

Но она уже шла к своей корзине.

Тихон вернулся в самый неподходящий момент. Ещё с крыльца он почуял запах, напоминавший горелую траву, болотную тину и старые сапоги, забытые у печи на неделю, а из приоткрытой двери выползал густой сизый пар. Он бросил инструменты и вошёл.

Яга сидела посреди кухни, сердито скрестив руки. Перед ней на столе дымилась большая глиняная миска, а Кикимора, вооружившись полотенцем, пыталась накрыть им голову хозяйки.

— Да сиди ты смирно! — пыхтела Кикимора. — Все дурные видения как рукой снимет!

— Я тебе сейчас сама кое-что сниму! — отбивалась Яга. — И руки, и желание заниматься медициной!

— Тихон! — просияла Кикимора. — Как хорошо, что пришёл. Подержи жену, она от видений лечиться не хочет.

Яга закрыла глаза. Тайна продержалась полдня.

Тихон подошёл к миске и заглянул внутрь. В мутной жиже плавали веточки, листья и маленький корешок с подозрительно человеческими очертаниями.

— Это что?

— Мандрагора.

— Она живая?

— Была.

Тихон молча отодвинул миску подальше от жены и сказал, что лечить пока не будут, потому что Яга и так прекрасно себя чувствует, а после такого лекарства придётся проветривать не только дом, но и полдеревни. Кикимора оскорбилась так глубоко, что с минуту не могла подобрать слов, потом заявила, что неблагодарность есть главный враг народной медицины, и принялась демонстративно собирать травы.

Яга облегчённо выдохнула, но рано: в дверь постучали.

Русалка явилась в тёплом плаще, из-под которого поблёскивало вечно влажное платье, и со свёртком речных трав в руках.

— Ягусь, я слышала, тебе плохо!

Яга медленно повернулась к Кикиморе. Та с достоинством вздёрнула подбородок.

— Я никому не говорила. Я только встретила Русалку по дороге и упомянула, что иду лечить Ягу. Это не считается. Подробностей я не рассказывала.

— Кикимора говорит, у тебя видения, — подтвердила Русалка, обнимая подругу и заглядывая ей в лицо. — Это всё от сухого воздуха. Я давно говорила, что тебе надо больше времени проводить у воды. Вода уносит всё лишнее, очищает мысли…

— Ещё скажи, что её надо в озеро окунуть, — фыркнула Кикимора.

Русалка посмотрела на неё с искренним удивлением.

— Конечно, надо. Минут на сорок, с головой. А ты что предлагаешь?

— Пропарить!

— Да она у тебя от пара сварится!

— А у тебя посинеет!

Тихон наблюдал за спором и всё отчётливее понимал, что события развиваются в крайне нежелательном направлении: выражение лица жены становилось всё опаснее.

— Девки, может, сначала у самой Яги спросим, чего она хочет?

Яга медленно поставила чашку.

— Я хочу, чтобы вы перестали меня лечить.

Кикимора и Русалка переглянулись.

— Видишь? — шёпотом сказала Кикимора. — Раздражительность.

— Конечно, — так же шёпотом согласилась Русалка. — Внутреннее перенапряжение.

Тихон отвернулся к окну, пряча улыбку.

— Если вы сейчас не прекратите, — очень спокойно произнесла Яга, — я вам обеим такое внутреннее равновесие устрою, что неделю будете друг друга из болота вытаскивать.

Кикимора осторожно придвинула к себе корзину. Русалка задумчиво посмотрела в окно. Обе решили, что с лечением можно повременить, но уходить ни одна не собиралась: теперь всем хотелось знать, что же Яга видела.

К вечеру в доме собралось всё пятничное Вече. Царь-девицу привела Русалка, которая сбегала за свежими речными травами и по дороге рассказала о загадочном недуге всем, кто не успел увернуться. Царевну Лебедь Кикимора перехватила у пекарни и сообщила, что Яга отказывается от помощи, хотя случай чрезвычайно интересный с медицинской точки зрения.

— С каких это пор Кикимора медицинскими случаями занимается? — возмутилась Яга.

— С тех пор, как научилась настойки делать, — невозмутимо ответила Царь-девица, снимая плащ. — По крайней мере, так она считает.

Явилась она, как всегда, вооружённой, только на этот раз ухватом: меч так и не нашёлся, а приходить на тревогу с пустыми руками Царь-девица считала неприличным. Тихон оценил количество собравшихся, общий уровень решимости и ухват и молча пошёл за дровами. Если уж кумушки намерены лечить его жену, пусть делают это хотя бы в тепле.

Яга рассказала всё по порядку. Выслушав, Царь-девица постановила, что дело ясное.

— Кто-то к тебе ходит. Значит, нужна засада. Я сяду в кладовой с ухватом, и как только там откроется, встречу гостя.

— А если откроется море? — спросила Лебедь.

— Встречу море.

— Ухватом?

Царь-девица посмотрела на ухват, потом на Лебедь и пожала плечами с видом полководца, которого не смущают такие мелочи, как стихия.

— Да вы сговорились, что ли, — простонала Яга. — Одна в погребе с ухватом саму себя до рассвета караулила, теперь вторая в кладовую собирается.

Засаду отменили после того, как Тихон, вернувшись с дровами, заметил, что в кладовой стоит варенье, а Царь-девица в засаде имеет обыкновение заедать нервы.

Царевна Лебедь всё это время сидела рядом с Ягой и не предлагала ни пара, ни проруби, ни ухвата. Она только задавала короткие вопросы, после которых Яга вспоминала подробности, поначалу казавшиеся пустяками. Особенно её заинтересовал человек на лестнице.

— Ты уверена, что он тебя видел?

— Настолько, насколько вообще можно быть уверенной в человеке за стеной лавки. Он остановился, посмотрел прямо на меня, что-то сказал и выставил руку. То ли предупредить хотел, то ли не пустить.

— А море было холодное?

— Холодное и солёное. Соль у меня потом на губах осталась.

— Вот! — оживилась Русалка. — Я же говорю, вода!

— Русалка, ещё одно слово про купание, и я тебя лично в прорубь отправлю.

Царь-девица тем временем подалась вперёд:

— А ты сама пробовала его вызвать? Сосредоточься, представь лестницу или море. Может, получится.

— А если проход откроется по-настоящему? — тихо спросила Лебедь.

За столом стало заметно тише. Яга вспомнила мокрые камни под ногой и выставленную ладонь незнакомца.

— Вот именно. Я пока не знаю, что это, и не полезу неизвестно куда только потому, что всем любопытно.

Спор перешёл к объяснениям. Русалка винила воду и переменчивые осенние силы, Кикимора подозревала чужое колдовство, Царь-девица требовала найти виновного и приложить его ухватом, а Лебедь всё больше склонялась к мысли, что это не похоже ни на болезнь, ни на обычный морок. Яга слушала подруг и чувствовала странное облегчение. Ещё утром она боялась произнести вслух то, что с ней творится, а теперь вокруг сидели те, кто при всей своей склонности к нелепым решениям искренне хотел помочь. Они перебивали друг друга и несли чепуху, но никто не смотрел на неё как на сумасшедшую. Удивить кого-нибудь в Белолесье чудом было трудно. Здесь куда сильнее удивлялись, когда у чуда не находилось виноватого.

Предложение Лебеди провести осторожное очищение прозвучало уже после ужина. К тому времени Тихон накормил всех горячими пирогами, Кикимора окончательно отказалась от мысли парить Яге голову, а Русалка, получив твёрдый запрет на любые купания, ограничилась тем, что торжественно поставила на стол миску чистой воды.

Лебедь объяснила, что лечить никого не собирается. Она хотела только проверить, не осталось ли на Яге следов чужого колдовства, и для этого ей нужны были чистая вода, серебряная нить и несколько слов старого заговора. Яга согласилась не сразу: ей не нравилась мысль, что её магию будут проверять, будто неисправную печную трубу. Но Лебедь не пыталась убедить её в болезни, которой никто не нашёл, и это решило дело.

Чистой вода, впрочем, оставалась недолго. Русалка заявила, что колодезная не годится и нужна из её озера, и сбегала за ней, расплескав половину по дороге. Кикимора, улучив момент, бросила в чашу щепотку чего-то «для усиления», и Лебедь с ангельским терпением выловила это обратно ложкой. Царь-девица встала у кладовой с ухватом наперевес, на случай если гость всё-таки придёт оттуда. Тихон сел поближе к жене и, кажется, жалел, что не принёс верёвку.

Наконец стол отодвинули, на пол поставили неглубокую чашу, и в ней задрожали отражения свечей. Тонкая серебряная нить легла на воду ровным кругом. Лебедь встала напротив Яги, велела закрыть глаза и тихо произнесла несколько старых слов, от которых воздух в горнице едва заметно дрогнул. Яга почувствовала тепло на ладонях. Магия Лебеди была мягкой и прозрачной, как утренний свет над озером: она осторожно коснулась Ягиной силы, обошла её привычные потоки и вернулась к нити.

Нить не шелохнулась.

— Странно, — нахмурилась Лебедь. — Чужого воздействия нет. Никакого.

— Значит, здорова? — с надеждой спросил Тихон.

— Я не лекарь, Тихон. Но наведённого морока здесь нет.

Яга открыла глаза.

— Вот и прекрасно. Можно считать, что меня официально оправдали?

Лебедь не успела ответить. Вода в чаше потемнела. Сначала Яга решила, что это тень от свечи, но отражение потолка исчезло, и на поверхности проступили неровные камни, а за ними узкая дорога, уходящая между высоких тёмных стен.

— Девочки… — сказала Яга.

Все посмотрели на чашу, и в тот же миг серебряная нить, до сих пор спокойно лежавшая на воде, натянулась, словно её дёрнули с другого конца. Лебедь отступила на шаг. Царь-девица в два прыжка оказалась рядом с Ягой. Кикимора вскочила, чуть не опрокинув лавку. Тихон, не разбирая, что происходит, шагнул вперёд и заслонил жену собой.

Далеко на каменной дороге кто-то шёл. Разглядеть его было нельзя, но тень приближалась, медленно и неотвратимо, и чем ближе она подходила, тем сильнее дрожала нить. Яга узнала это чувство. То же самое она испытала, глядя на тёмную щель между домами: впереди было место, куда можно попасть, но саму возможность пройти кто-то держал.

Она невольно протянула руку.

— Не надо, — резко сказала Лебедь.

Яга замерла. По воде прошла широкая рябь, дорога исчезла, и серебряная нить с тихим звоном ударилась о край чаши.

Некоторое время все молчали. Потом из-за спины Царь-девицы осторожно выглянула Кикимора.

— Ну вот. А говорили, от моей настойки видения.

Русалка медленно опустилась на лавку.

— Я это тоже видела?

— Если ты видела дорогу, то да, — сказала Яга.

— Тогда мне срочно нужно выпить.

— Водички ? — участливо спросила Кикимора.

— Нет!

Тихон развернулся и крепко взял жену за плечи. Яга кивнула ему, хотя сама ещё не понимала, что произошло. До сих пор видения приходили только к ней, а теперь их увидели все. Значит, дело было не в усталости и не в Кикиморовых испарениях, и от этого стало одновременно легче и страшнее.

Лебедь долго разглядывала чашу, касаясь нити кончиками пальцев.

— Я не понимаю, — призналась она наконец. — Очищение ничего не должно было открывать. Я только искала на Яге чужую магию, а её нет.

— Тогда откуда дорога? — спросила Царь-девица.

— Не знаю.

Яга не любила таких ответов, особенно от тех, кто обычно прекрасно знал, что делает.

— Значит, будем искать дальше, — сказала она твёрже, чем чувствовала.

— Только не сегодня, — отрезал Тихон, не выпуская её руки.

Никто не возразил, даже Царь-девица. Лебедь собрала нить, Русалка вынесла воду во двор, а Кикимора, поколебавшись, оставила на столе маленький мешочек.

— Это не настойка, — поспешно объяснила она, поймав взгляд Тихона. — Под подушку. Чтобы спалось хорошо.

Яга понюхала мешочек и с удивлением обнаружила вполне приятный запах мелиссы, лаванды и мяты.

— Спасибо, Кики.

— А ты думала, я только гадость всякую варю? — расплылась в улыбке Кикимора.

Яга благоразумно промолчала.

Подруги разошлись уже затемно. Лебедь задержалась последней, помогая прибрать кухню, и, когда Тихон вышел проводить остальных до калитки, тронула Ягу за руку.

— Это не болезнь, Ягусь. И не чужое колдовство. Но меня тревожит другое. Когда в воде появилась дорога, я почувствовала сопротивление. Не от тебя. Будто что-то не давало ей проступить яснее.

— Я тоже это чувствую. С самого первого раза.

— Помнишь, я говорила на Вече о старой дороге? — Лебедь помолчала. — Может, я ищу связь там, где её нет. Только не торопись с выводами. Иногда опаснее не то, чего мы не знаем, а то, что слишком рано решили понять.

Она обняла подругу и ушла. Вернулся Тихон, молча обнял жену сзади, положил подбородок ей на плечо и стал смотреть вместе с ней в темноту.

— Тиш, а если это не болезнь?

— Тогда хорошо.

— А если не колдовство?

— Тоже хорошо.

— А если вообще что-то, чего мы никогда не встречали?

Он подумал.

— Значит, встретили впервые.

Яга повернула голову и посмотрела на него.

— Ты хоть чего-нибудь боишься?

Руки Тихона чуть крепче сомкнулись вокруг неё.

— Боюсь, — сказал он. — Потерять тебя.

Он поцеловал её в висок и ушёл запирать дверь, а Яга осталась у окна. Вдалеке, за крышами и тёмными кронами, угадывался холм Свентовита. Ещё неделю назад она посмеивалась над легендой вместе со всеми. Теперь ей всё меньше нравилось чувство, будто где-то за краем привычного мира уже происходит нечто важное, о чём она пока ничего не знает и что, судя по всему, прекрасно знает о ней.

Глава четвёртая. Странница

К концу октября Белолесье окончательно погрузилось в приготовления к Самайну. По утрам над крышами стоял густой дым, на улицах пахло печёными яблоками, мокрой листвой и свежим хлебом, а у каждого второго двора кто-нибудь непременно занимался делом, которое ещё неделю назад спокойно могло подождать до весны. Чинили изгороди, вешали на ворота венки из сухих трав и спорили, какое угощение оставить предкам, чтобы те не обиделись и не начали являться по ночам с замечаниями о ведении хозяйства.

Самые жаркие споры кипели вокруг холма Свентовита. Раз уж нынешний Самайн обещал быть особенным, к четырёхликому богу потянулись любопытные: одни просто поглазеть, другие с яблоками, хлебом и последними осенними цветами, а третьи заранее договориться о благоприятном исходе. Свентовит, как всегда, молчал, что ничуть не мешало Белолесью приписывать ему самые разнообразные вкусы. Одна торговка уверяла, что древний бог благосклоннее к тем, кто приносит мёд, её соседка стояла за хлеб, а старый плотник, послушав обеих, заметил, что деревянному богу прежде всего не помешала бы хорошая пропитка от сырости.

Это едва не кончилось дракой. Вмешаться пришлось Тихону, и он долго объяснял, что Свентовита не надо ни мазать мёдом, ни поливать маслом, ни украшать гирляндами из сушёной рыбы.

— Праздник же, — возразила торговка, прижимая к груди горшочек. — Может, ему приятно будет.

— А ты сама любишь, когда тебя без спросу мёдом мажут?

Торговка задумалась, подозрительно покосилась на плотника, который уже начал ухмыляться, и решила тему не развивать.

Вечером Тихон, стаскивая у двери сапоги, с крайним недовольством сообщил жене, что теперь вынужден охранять Свентовита от чрезмерной народной любви.

— Я его с Буяна приволок, поставил как положено, всё было хорошо. А теперь один хочет ему шапку надеть, другой венок повесить, третья мёдом намазать. Ещё немного, и кто-нибудь предложит его женить.

Яга, сидевшая за столом с чашкой чая, расхохоталась.

— А что? Четыре лица, выбор большой. Глядишь, и невесты найдутся.

— Вот только тебя там не хватало, — буркнул Тихон, но тоже улыбнулся.

Он погрел ладони у печи и некоторое время молча смотрел в огонь. Яга видела, что он устал сильнее обычного. Последние дни Тихон старался не оставлять её одну надолго, хотя делал вид, будто просто решил заняться хозяйством поближе к дому, и даже в кузницу теперь бегал ненадолго, а если задерживался, непременно предупреждал.

С того вечера, когда все увидели дорогу в чаше, видения больше не повторялись, и Яга не знала, радоваться этому или тревожиться. Она перебирала в памяти старые заговоры, вспоминала всё, что когда-либо слышала о переходах между мирами, несколько раз осторожно проверяла собственную силу и не находила ничего необычного. И всё же не могла отделаться от чувства, что внутри неё что-то изменилось. Не вторглось извне, а будто проснулось после очень долгого сна. Чувство было настолько смутным, что она не решалась произнести его вслух даже про себя.

— Опять задумалась? — Тихон сел напротив.

— А мне теперь и думать нельзя?

— Можно. Только ты, когда думаешь, ложкой чай мешаешь, даже если чашка пустая.

Яга посмотрела на свою руку и обнаружила, что уже несколько минут добросовестно размешивает пустоту.

— Привычка.

— Угу. А ещё у тебя привычка говорить «всё хорошо», когда сама не знаешь, хорошо или нет.

Сказано это было спокойно, без упрёка, но у Яги неприятно кольнуло в груди.

— Я правда не знаю, что со мной, Тиш. И больше всего меня бесит именно это.

Тихон накрыл её ладонь своей.

— Раз не знаешь, значит, пока не знаешь. Узнаем.

— Ты всё так просто говоришь.

— А зачем сложно, если и так непонятно?

Возразить было нечего. Тихон ушёл проверить сарай, Ладушка давно сопела на печи, а Яга взялась за посуду. Тогда-то в дверь и постучали.

Стук был негромкий, но отчётливый: три раза, спокойно и терпеливо. Не торопливый, как у Кикиморы, которая начинала разговаривать ещё до того, как ей откроют, и не требовательный, как у Царь-девицы, привыкшей входить туда, где её непременно ждут.

На пороге стояла женщина в длинном дорожном плаще, потемневшем от сырости. Капюшон скрывал волосы, на плече висела потёртая сумка, какие бывают у людей, проводящих в дороге большую часть жизни. Возраст её не угадывался: тонкие черты, спокойные глаза, едва заметные морщинки у рта. Такие лица бывают у тех, кто много повидал и давно перестал удивляться.

— Доброго вечера, хозяйка. Не найдётся ли места для путницы?

Странников в Белолесье видали нередко, но под Самайн случайные гости вызывали у Яги чуть больше любопытства, чем обычно.

— Найдётся, — ответила она, отступая от двери. — Заходи, на улице холодно.

Избушка, дремавшая до этого, вдруг приподнялась на куриных ногах и дрогнула всем корпусом. Яга заметила это и удивилась: такой интерес Избушка обычно проявляла к тем, кто нёс что-нибудь вкусное или вёл себя подозрительно, а незнакомка не делала ни того, ни другого. Она просто сняла мокрый плащ, повесила его на крючок и огляделась так, словно вернулась в знакомое место после очень долгого отсутствия.

— Хороший у тебя дом.

— Спасибо. Только характер у него непростой.

— У хороших домов он часто бывает таким, — улыбнулась гостья.

Яга усадила её за стол, налила горячего чаю и придвинула пироги. Женщина сначала долго грела ладони о чашку, потом с явным удовольствием вдохнула запах выпечки.

— Давно я домашнего хлеба не ела.

— Тогда ешь. У нас голодными гостей не отпускают.

Яга не торопила её с расспросами: путники куда охотнее рассказывают о себе, когда их сначала накормят. Наконец гостья отставила чашку.

— Меня Странницей зовут.

— Так и зовут?

— А разве плохое имя? Когда долго ходишь по дорогам, прежние имена становятся тесными.

— Это смотря какие дороги, — усмехнулась Яга.

Странница посмотрела на неё внимательнее, но ничего не ответила.

Вернулся Тихон. Увидев за столом незнакомую женщину, он на миг остановился, но удивление быстро сменилось обычным гостеприимством, и он тут же отправился за лишней охапкой дров, чтобы ночью в доме было теплее. Странница проводила его взглядом.

— Добрый у тебя муж.

— Добрый. Пока не доведут.

— А доводят часто?

— В Белолесье? Постоянно.

Странница тихо рассмеялась, и Яга вдруг почувствовала, что ей легко рядом с этой женщиной. В той не было ни навязчивого любопытства, ни желания произвести впечатление. Она держалась просто, говорила спокойно и, кажется, замечала гораздо больше, чем показывала. Когда Ладушка заворочалась на печи и что-то пробормотала во сне, Странница посмотрела на неё и задержала взгляд чуть дольше, чем обычно смотрят на чужих детей.

За ужином разговор сам собой свернул к Самайну. Странница расспрашивала о холме и с заметным интересом узнала, что идола привезли с Буяна.

— Сам Тихон привёз? — уточнила она.

— А чего его там бросать было? — пожал плечами Тихон. — Дерево старое, лица целые. Жалко.

Странница долго смотрела на него, будто собиралась что-то сказать, но только кивнула.

— Иногда важные вещи оказываются на своём месте благодаря тем, кто просто не может пройти мимо.

Тихон смутился и занялся пирогом. А Яга вдруг подумала, что когда-то Свентовит казался ей просто необычной находкой мужа, которой нужно спокойное место на опушке. Теперь же всё Белолесье собиралось просить его об Истоках, и это совпадение почему-то показалось ей любопытным.

После ужина Тихон снова ушёл в сарай, Странница, не слушая возражений, помогла убрать со стола, и они с Ягой устроились у печи с травяным чаем. За окном шумел ветер, по стеклу шуршали сухие листья, во дворе поскрипывала Избушка.

— Ты ведь знаешь, что нынешний Самайн особенный? — спросила Странница, глядя в огонь.

— У нас теперь даже дети знают. Половина Белолесья собирается выяснять, от кого произошла, а вторая надеется, что первая после этого перестанет задавать глупые вопросы.

— А ты сама хочешь узнать свой Исток?

Ещё неделю назад Яга отшутилась бы, что ей вполне хватает живых родственников. Теперь вопрос почему-то не казался ей таким простым.

— Не знаю. Любопытно, конечно. Только я не очень верю, что можно прийти к деревянному столбу, попросить показать свой Род и получить ответ.

— А ты пробовала?

— Нет.

— Тогда откуда знаешь, что нельзя?

— Я не говорю, что нельзя, — начала сердиться Яга. — Просто не вижу причин верить.

— Причины иногда появляются позже, чем возможность.

Яга собралась спросить, что это значит, но Странница уже открыла свою сумку. Внутри лежали несколько свёртков, перевязанных шнурами, старый нож в потёртых ножнах, деревянная коробочка и мешочек из плотной ткани, выцветшей до неопределённого серого цвета. Шнурок на горловине блестел от долгого употребления.

— Хочешь, погадаю?

— Мне? — рассмеялась Яга. — Я сама ведьма. Обычно это ко мне ходят с такими просьбами.

— Тем интереснее. Иногда полезно посмотреть на собственную дорогу чужими глазами.

— Что там?

— Руны.

— Давно гадаешь?

— Достаточно давно, чтобы перестать ждать от них удобных ответов.

Яга посмотрела на мешочек и вдруг поняла, что хочет согласиться. Гаданиям она не так уж верила, но после последних дней ей отчаянно хотелось хоть какого-нибудь ответа, пусть самого приблизительного.

— Ну давай. Посмотрим, что твои камни скажут.

Странница высыпала на ладонь несколько небольших камней, гладких и потемневших от времени. В углублениях резьбы сохранился тёмный пигмент, и знаки ясно читались при свечах. Яга узнала Старший Футарк. Кое-какие значения она знала, но знатоком рунического гадания себя никогда не считала. Странница же обошлась без всякой таинственности: освободила середину стола, отодвинула чашки и попросила Ягу подумать о том, что тревожит её сильнее всего. Вслух спрашивать не обязательно, главное, чтобы сама понимала.

Вопросов у Яги было слишком много: что с ней творится, откуда берутся чужие улицы и моря, кто держит закрытым тот проход, который она несколько раз почти видела, и при чём тут Самайн. Она закрыла глаза, пытаясь отделить главное, и вдруг поняла, что пугают её вовсе не видения. Пугало другое: будто она стоит перед чем-то важным, о чём должна была знать всегда, но почему-то не знает.

— Готова, — сказала Яга.

Странница подержала руны в сложенных ладонях и начала выкладывать их на стол. Первой легла Отала, ᛟ.

— Род. То, что принадлежит тебе не потому, что ты это приобрела, а потому, что оно было передано прежде твоего рождения.

— Ну, это сейчас у всех главная тема, — хмыкнула Яга. — Самайн на носу.

Странница не стала спорить и положила рядом второй камень. Пертро, ᛈ.

— Тайна. То, что скрыто и не может быть понято раньше своего времени.

— Уже интереснее.

Третьей легла Райдо, ᚱ, и на ней Странница задержала взгляд дольше.

— Дорога. Путь, переход. Иногда путешествие, которое начинается задолго до того, как человек понимает, что уже в него отправился.

У Яги похолодели пальцы. Она вспомнила каменную лестницу и человека с фонарём, тёмную щель между домами и солёный ветер из открытой кладовой.

Четвёртой была Иса, ᛁ. Странница положила её поперёк невидимой линии, соединявшей первые три руны, и некоторое время молчала.

— Остановка. То, что удерживает движение. Иногда нужная пауза, иногда преграда, которую обычным усилием не преодолеть.

— А если дорога закрыта? — Яга невольно выпрямилась.

— Тогда нужно понять почему.

— А если я не знаю?

— Значит, пока не время открывать.

Яга терпеть не могла ответов, которые звучат мудро, но ни на шаг не приближают к делу.

— Слушай, а если я спрошу, где эта дорога, ты мне тоже скажешь, что сначала надо понять, зачем она существует?

— Возможно, — улыбнулась Странница краешком губ. — Зато я не обещаю того, чего не знаю.

Последний камень она положила отдельно, чуть выше остальных. Ансуз, ᚨ. На этот раз она не торопилась. В печи потрескивал огонь, за окном прошелестел ветер, и пламя одной из свечей дрогнуло.

— Слово. Знание, которое передаётся голосом. Иногда ответ, который существует, но ещё не произнесён.

Яга смотрела на пять камней: род, тайна, дорога, остановка, слово. Для гадания на благополучие или ближайшие хлопоты сочетание было слишком странным, особенно после последних дней.

— И что это всё вместе значит?

Странница провела ладонью над рунами, не касаясь их.

— Твой Род хранит тайну, связанную с дорогой. На этой дороге стоит остановка. А ответ связан со словом, которое тебе ещё предстоит узнать.

— Это я и сама вижу. А подробнее?

— Подробнее руны не рассказывают. Ты хотела знать, что происходит. Теперь знаешь, откуда начинать.

— С Рода?

— С Истока.

— То есть ты предлагаешь мне пойти к Свентовиту?

— Я предлагаю тебе не упустить то, что выпадает раз в триста лет. И не откладывать. Второго раза при твоей жизни не будет.

— А если это просто старая легенда?

— Тогда ты проведёшь одну ночь на холме, задашь вопрос деревянному идолу и вернёшься домой. Не самая большая потеря в жизни.

Яга невольно рассмеялась.

— А если не легенда?

Странница собрала камни в ладонь, но, прежде чем убрать их, ещё раз посмотрела на Оталу.

— Тогда, может быть, узнаешь о себе то, чего давно не знала.

Тихон вернулся, когда руны уже лежали в мешочке, а Яга сидела у печи и смотрела в огонь. Он сразу заметил перемену в её лице, но при гостье расспрашивать не стал: подкинул поленьев, поправил заслонку и предложил Страннице устраиваться на ночлег. Для неё приготовили маленькую гостевую комнату, Тихон принёс чистое одеяло, Яга поставила кувшин с водой и свечу. Странница поблагодарила их так просто и искренне, что Яга растрогалась: эта женщина, видно, привыкла в дороге обходиться малым, и обычная домашняя забота казалась ей подарком.

У двери гостья задержала Ягу.

— Можно я тебе кое-что скажу? Не пытайся получить все ответы раньше, чем задашь главный вопрос. Мы часто ищем объяснение тому, что происходит сейчас, а начинать надо с того, что случилось очень давно.

— Ты что-то знаешь о моём Роде?

Странница не отвела глаз, но ответила не сразу.

— Я знаю, что у каждого Рода есть память. И не всё забытое исчезло навсегда.

— А если я узнаю что-нибудь такое, чего лучше было бы не знать?

— Тогда тебе придётся решить, что с этим делать.

Она пожелала спокойной ночи и закрыла дверь.

Тихон сидел на краю постели и стягивал сапоги. Яга села рядом, прижалась плечом к мужу и рассказала про гадание, про пять рун и про то, что Странница велела идти к Истоку, не откладывая. Названия рун не произвели на Тихона никакого впечатления.

— Значит, к Свентовиту надо. Ну и сходим.

— Тиш, ты понимаешь, что я могу там узнать?

— Нет.

— Вот и я не понимаю. А если у меня в Роду какие-нибудь страшные тайны?

— У всех тайны есть.

— А если очень страшные?

— Значит, очень страшные.

— Тихон!

— Ягусь, — он убрал волосы с её лица, — мне всё равно, кто у тебя там триста или тысячу лет назад жил. Я на тебе женился, а не на твоей родословной.

— Даже если мои предки окажутся ужасными людьми?

— А ты сама-то ужасная?

Яга честно подумала.

— Иногда.

— Вот видишь. И ничего, живём.

Она рассмеялась, обняла мужа и поцеловала, а потом он погасил свечу.

Ночью Яга проснулась оттого, что где-то далеко прозвучал голос, тихий, похожий на обрывок разговора за стеной. Тихон спал, за окном шумел ветер, в коридоре было тихо. Она накинула шаль и вышла.

Под дверью гостевой комнаты светилась тонкая полоска. Яга постучала, не дождалась ответа и осторожно заглянула. Свеча на столике горела ровно, постель была аккуратно застелена, сумка стояла у кровати, плащ висел на спинке стула, а самой Странницы не было. А на столике лежал маленький тёмный камень со знакомым знаком ᛟ. Отала. Яга взяла руну в руку. Камень был тёплым, будто его только что держали в ладони. Она положила его обратно и решила утром спросить, зачем гостья оставила его отдельно от остальных.

В коридоре снова послышались шаги, далёкие, словно доносились из другого дома, хотя, кроме них троих и Ладушки, здесь никого не было. Воздух едва заметно изменился, и на миг запахло холодным камнем, мокрой землёй и чем-то очень древним. Яга обернулась. В конце коридора, там, где всегда была глухая бревенчатая стена, темнела узкая щель. Сделать к ней шаг Яга не успела: щель затянулась, и на её месте снова оказались брёвна.

Яга вернулась в спальню, легла рядом с Тихоном и долго смотрела в темноту. Утром она поговорит со Странницей, и на этот раз загадками той не отделаться.

Утром Странницы в доме не оказалось. Комната была пуста, постель застелена, кувшин стоял пустой. Не было ни сумки, ни плаща, ни руны, которую Яга видела ночью. Она обошла двор, заглянула за Избушку, дошла до калитки, надеясь заметить фигуру на дороге, но улица была пуста, а на мокрой после ночного дождя земле у дома не нашлось ни одного свежего следа.

— Может, рано вышла, — пожал плечами Тихон. — Дорога дальняя.

— Не попрощавшись?

— Люди разные бывают.

— А ты не слышал, когда она ушла?

— Нет. Спал. Избушку спроси.

Яга вышла на крыльцо.

— Избушка, ты видела, как Странница уходила?

Избушка повернулась к хозяйке, немного подумала и осторожно переступила с ноги на ногу.

— Это что значит?

Избушка наклонила корпус в одну сторону, потом в другую и замерла с видом существа, которому есть что сказать, но которое для этого слишком хорошо воспитано.

— Понятно, — вздохнула Яга. — Очень содержательно.

— Может, она тоже не знает, — усмехнулся из дверей Тихон.

Яга смотрела на дорогу, уходившую между облетающими деревьями. Странница явилась ниоткуда, провела у них один вечер, разложила пять камней и исчезла до рассвета, не оставив даже следа на мокрой земле. Вопросов после неё стало вдвое больше, но одно Яга теперь знала точно. Она пойдёт к Свентовиту. Не из любопытства и не ради красивой легенды, а чтобы понять, почему перед ней начали открываться чужие дороги и почему одна из них так упорно остаётся закрытой.