Kitabı oxu: «Дорога длиною в 300 лет»
Глава первая. Первый бал
К вечеру весь замок ожил - от подвалов до флюгера. Свет из высоких окон ложился на камень двора ровными золотистыми полосами, и в этих полосах то и дело мелькали тени: пробегал лакей с ведром колотого льда, конюх вёл под уздцы чужую лошадь, две служанки волокли корзину со свечами и переругивались шёпотом. Со двора тянуло холодом, мокрым камнем и конским потом, а из распахнутых дверей – воском и духами. На границе этих запахов гости на мгновение останавливались, будто границу между двумя временами года.
К воротам подъезжали кареты одна за другой. Кучера здоровались сухо, без охоты: каждый знал, чей экипаж пропустили вперёд, а чей придержали, и по этому порядку уже можно было прочесть половину придворных новостей. Лакеи откидывали подножки карет, дамы осторожно подбирали подолы платьев, где-то громко смеялись, а гости учтиво раскланивались, с интересом разглядывая чужие наряды.
Внутри, в парадном зале, оркестр уже играл. Менуэт шёл размеренно, спокойно - в самом начале вечера, музыка ещё не ведёт за собой, а только задаёт ритм. Пары двигались плавно. Свечи в люстрах и настенных шандалах горели ровно; их отражения дробились в высоких зеркалах, и от этого казалось, что зал вдвое больше, чем на самом деле, и что гостей в нём вдвое больше, чем приглашено.
Цветы стояли всюду - в напольных вазах, в нишах, вдоль лестницы, - и их запах, тяжёлый, чуть приторный, смешивался с запахом воска и пудры.
Бал давали в честь шестнадцатилетия герцогини Элеоноры-Софии, дочери герцога Максимилиана.
- Шестнадцать, - сказала баронесса Аделаида фон Хоэнэк своей соседке, не поворачивая головы и почти не разжимая губ. - В её годы меня уже второй месяц как просватали.
- Времена были строже», - отозвалась фрау фон Ридерау, дама в бордовом бархатном платье с изящным колье.
- Времена были честнее, - поправила баронесса. - Теперь ждут, тянут, приглядываются… выбирают. А чего приглядываться? Дом известный, девочка здоровая, приданое считано.
Обе замолчали и одновременно посмотрели в сторону дверей.
У противоположной колонны старый барон Вендель фон Ашау, глуховатый и оттого говоривший громче, чем следовало, объяснял соседу:
- …а я вам говорю, что Фуггеры приехали в полном составе. В пол-ном. Это, знаете ли, не в гости съездить.
- Тише, - попросил сосед.
- Что «тише»? Я разве неправду или что-то непристойное сказал?
Правду он сказал или нет, но головы вокруг повернулись в его сторону.
В этот момент распахнулись двери залы.
Тишина наступила не сразу, как по знаку церемониймейстера - она осела волной, от порога вглубь зала, и последними замолчали те, кто стоял у оркестра и ничего ещё не видел.
На пороге стояла Элеонора.
Рыжие волосы были убраны высоко, открывая шею; несколько прядей, выпущенных по бокам, смягчали лицо, ещё совсем детское. Глаза - зелёные, широко раскрытые - смотрели на гостей с детской простотой и с откровенным, ничем не прикрытым изумлением: она видела этот зал тысячу раз, пустым, полутёмным, с зачехлённой мебелью, и не узнавала его теперь.
Платье розового шёлка было сшито три недели назад у известного портного и переделывалось дважды. Серебряная нить в вышивке при каждом шаге ловила свет, делая движения юной герцогини завораживающими.
Корсет, расшитый жемчугом, затянули туго - тётушка Гертруда тянула шнуровку молча и сосредоточенно, а когда Элеонора попыталась вдохнуть глубже, сказала только: «Вдыхай глубже детка, сегодня твой первый бал». И вот теперь по тому, как прямо Элеонора держала спину, как коротко и неглубоко вдыхала воздух, видно было, что стянутость эту она чувствует каждую секунду -и что показывать этого не намерена.
Она шла под руку с отцом.
Максимилиан держался как всегда: ровная осанка, спокойный шаг человека, который входит в свой собственный зал и знает, что ждать его будут ровно столько, сколько ему угодно. Только взгляд, обращённый к дочери, был не таким, как обычно. В нём не было ни привычной оценивающей внимательности, ни строгости. Была гордость - гордость отца.
- Не смотри в пол, - сказал он тихо, одними губами. - Смотри поверх голов, тогда голова кружиться не будет.
- А если я собьюсь?
- Тогда собьётся оркестр, - ответил герцог усмехнувшись.
Она коротко выдохнула - и подняла голову.
Они остановились в центре зала. Оркестр взял тему заново. Танец начался.
Элеонора двигалась ровно и осторожно – именно так танцует человек, который впервые вышел под столько взглядов сразу и больше всего на свете боится ошибиться. Первые такты она считала про себя и от этого шаги выходили чуть деревянными. Потом она перестала считать, просто слушала музыку, «слушала» движение отцовской руки, слушала собственное дыхание, - и постепенно напряжение отпускало. К середине танца появилась лёгкость, которую невозможно изобразить: она либо есть, либо её нет.
Зал завороженно смотрел.
- «Хороша», - сказала фрейфрау Амалия фон Зеефельд, прикрывшись веером наполовину, как делают, когда хотят, чтобы услышали ровно те, кто должен услышать. - И, что важнее, дитя ещё не знает, что она воистину хороша.
«Ой, не сглазьте», - уронила баронесса фон Хоэнэк.
- Думаю к Рождеству о ней будут говорить уже и в Вене, - вмешался господин фон Пранкенберг, человек, который считал всегда, что знает чуть больше, чем все остальные. - Помяните моё слово.
Юная Лизелотта фон Хоэнэк, племянница баронессы, впервые вывезенная в свет и оттого несколько растерянная, смотрела на розовый шёлк с тоской, какую в семнадцать лет она приняла за зависть.
- Надо же, какое роскошное платье - пробубнила она.
- У неё отец герцог, - ответила тётка. – А ты выпрями спину и не сутулься.
Музыка кончилась. Аплодисменты поднялись и какое то время не умолкали . Элеонора сделала лёгкий реверанс и выпрямилась - и только тут поняла, как сильно у неё горят уши.
Следующий танец был обещан заранее.
К ней уже шёл молодой человек - шёл быстро, без той церемонной медлительности, с какой полагалось пересекать зал, и несколько дам проводили его взглядом.
Это был граф Кристоф Фуггер, наследник аугсбургского дома, ветви Кирхберг. К этому времени вершина купеческого могущества Фуггеров осталась далеко в прошлом; богатство давно перетекло в землю, в замки, в титулы и в закладные на чужие имения - и для баварского двора представитель этой фамилии был женихом почти безупречным. Почти - потому что при дворе безупречного не бывает, всегда найдётся кто-нибудь, кто вполголоса напомнит, откуда пошли эти деньги и чем торговал прадед.
Одет он был по последней французской моде, но немного смелее многих: камзол глубокого сапфирового цвета, шитьё тонкое, живое, ловящее свечной свет; рафф, накрахмаленное безупречно, высоко подпирало подбородок. Улыбался он так, отлично понимая всю условность происходящего.
- Моя очередь, милая Софи, - сказал он, назвав её вторым именем, как привык с детства.
Для двора они были парой, которую готовят к союзу, и весь зал в эту минуту старательно разглядывал пару, казалось, ожидая какого-то скандала.
Для Элеоноры он был Кристофом. Тем самым мальчишкой, с которым они устраивали тайники в замковых нишах, воровали яблоки и вместе стояли потом в углу, честно деля наказание пополам. Рядом с ним ничего не нужно было изображать. Даже корсет как будто ослаб.
Под звуки нового менуэта они вышли на паркет, и танец сразу пошёл иначе, чем с отцом, - быстрее, легче, с той едва заметной дерзостью, которую опытный глаз замечает и что так присуще юности. Они почти забывали о строгости манер и дворцовых условностях; их кружение было наполнено самым простым, ничем не отравленным весельем, и вокруг стало просторнее, другие пары невольно расступились.
- Помнишь, как мы убедили старого капеллана, что его золотую табакерку утащили гномы? - шепнул Кристоф, ловко ведя её в туре, и в глазах его на миг вспыхнул тот же озорной блеск, что и десять лет назад.
Элеонора прикрыла рот веером, чтобы не рассмеяться слишком громко.
- И ты обманом заставил меня спрятать её в колодезной бадье! Матушка велела мне за это вышивать целый месяц. Тогда я и узнала, что такое дисциплина.
- Зато капеллан до самой смерти верил в гномов.
- Вообще то он верил в тебя. Он прекрасно знал чьих рук это дело.
- А тот день, когда мы нашли ключ от погреба и устроили пиратскую битву? Гертрудиными солёными яблоками.
- Да. И ты получил ушиб, когда лез на дубовую лестницу.
- Я не получил ушиб. Я получил рану.
- Ты получил синяк, - сказала она твёрдо, - и три дня носил руку на перевязи.
Они рассмеялись , - её рыжие пряди у её лица задорно качнулись.
Так они и протанцевали весь менуэт, приключения их детства: побеги из-под надзора гувернанток, шалаш в дубовой роще, тысячу пустяков, из которых складывается дружба. Никому в зале не пришло бы в голову, что двое, о чьей помолвке говорят второй год, сейчас всего лишь вспоминают, кто кого столкнул в крапиву.
- Что говорит твой отец? - спросил Кристоф между фигурами, уже другим голосом, тише.
- Ничего не говорит.
- Мой тоже ничего не говорит... мне ничего не говорит. А вот за спиной, я бы сказал очень громко ничего не говорит.
Элеонора посмотрела на него - и вдруг увидела, что ему это так же неловко, как ей, и что он точно так же не знает, как поступить, и потому шутит.
Для неё Кристоф был берегом - знакомым, надёжным, ничем не грозящим. Он был её прошлым, тёплым и понятным. А будущим его назначили другие, не спросив ни его, ни её.
Танец кончился. Кристоф подвёл её к матери, поклонился и отошёл.
Элеонора глубоко - насколько позволял корсет - вдохнула и снова оглядела зал.
И тогда у дальней колонны её взгляд наткнулся на молодого человека, стоявшего неподвижно.
Она задержала на нём глаза дольше, чем позволял этикет, и сама это поняла – однако взгляда не отвела.
Молодой человек держался спокойно, почти отстранённо. Ни с кем не разговаривал. Не искал знакомств. Стоял так, будто привезли его сюда против его воли и честно отбывают вечер до конца. Тёмные волосы были аккуратно уложены, в его огромных голубых глазах читалась ничем не прикрытая скука.
Он будто почувствовал на себе чей-то взгляд, окинул глазами зал, встретил её глаза и слегка наклонил голову в приветствии.
Внутри у неё что-то сдвинулось - коротко и резко, будто оступилась на ровном месте. Тепло, оставшееся от танца с другом детства, от смеха, от воспоминаний, вдруг развеялось.
Она слегка склонила голову в приветствии и заставила себя отвести взгляд.
Элеонора удивлялась сколько гостей прибыли на её торжество. Ближе к правой колоне, где расположился глава дома, стояли Торн-и-Таксисы - князь Арнольд Франц с супругой, оба в тёмном, строгом, и эта строгость говорила об их положении при императорском дворе внятнее любого шитья. Рядом - Фуггеры из Аугсбурга: Мария Анна в платье цвета спелой черешни, с высоким кружевным раффом и узким корсажем по той самой французской моде, что пришла в Германию через Мюнхен года два назад.
Чуть поодаль стояли Лёвенштейн-Вертхаймы, приехавшие из Швабии, и оживлённо о чём-то говорили с Пфальц-Нойбургами. Элеонора улыбнулась: давние союзники дома. Отец о них говорил: «Одни из немногих, к кому можно повернуться спиной и быть уверенным, что тыл прикрыт». У западной стены беседовали Кастеллы, франконские графы, и Штарнберги - старинная баварская знать, почти родня двору.
