Kitabı oxu: «Мир оборотней»

Глава 1. Монетка

Я любила эту книгу не так, как любят хорошие книги.

Хорошие книги я читала один раз, иногда два. Потом ставила на полку, советовала друзьям и через пару лет помнила настроение, пару сцен и имя главного героя – если повезёт.

«Мир оборотней» был совсем другой историей.

Его я перечитывала неприлично часто. Как старую переписку, в которой однажды нашёлся правильный ответ и теперь хочется возвращаться, чтобы убедиться: нет, не показалось.

К двадцати пяти годам я знала роман почти наизусть.

Знала, что в третьей главе Эвелин Харт впервые увидит Ролланда Эшкрофта под дождём у разрушенной часовни. Что Адриан Вэйл в восьмой соврёт про письмо, которого у него никогда не было. Что Мара погибнет в карете, хотя уже на втором прочтении мне хотелось трясти автора за плечи и спрашивать, зачем было убивать единственного человека, который умел разговаривать с Ролландом без страха и благоговения.

Я знала, какой рукой он держал нож, когда нервничал.

Где у него шрам.

Почему он ненавидел запах груш.

И всё это было совершенно бесполезным знанием для взрослой женщины, которая зарабатывала на жизнь редактированием чужих текстов.

Тем вечером я сидела на бортике старого фонтана в парке и снова читала сцену, в которой Эвелин полстраницы делала вид, будто не понимает очевидного.

– Да скажи ты ему уже, – пробормотала я.

Собака, которую вёл мимо мужчина лет пятидесяти, повернула ко мне голову.

Мужчина тоже.

Я подняла телефон.

– Это не вам.

Он ускорил шаг.

– Ну и правильно.

Собака ещё секунду смотрела на меня с явным сочувствием.

Я выключила экран.

Конец октября. Сырость. Тёмные деревья. Фонари зажглись слишком рано, хотя до вечера вроде бы оставалось время. Фонтан отключили на зиму, но в чаше всё равно стояла чёрная вода, плавали листья и блестели мелкие монеты.

День на работе был из тех, которые можно удалить из памяти без ущерба для сюжета.

Утром – правки рекламного текста.

Днём – созвон, на котором три взрослых человека сорок минут спорили, можно ли назвать продукт «интуитивно понятным».

Вечером – магазин, парк и книга, в которой люди хотя бы убивали друг друга по более веским причинам.

Дома меня ждали остывшая паста, полуживой базилик и ноутбук, который я торжественно обещала себе не открывать после девяти.

Я уже встала, когда на дне фонтана что-то блеснуло.

Не десятирублёвая монета. Не евро. Вообще ничего знакомого.

Крупный медный кругляш лежал между листьями. На одной стороне – цифры или буквы, стёртые водой. На другой – циферблат.

Без стрелок.

Я нагнулась ниже.

– И откуда ты тут?

Монета, разумеется, не ответила.

Рукой не достать. Лезть в ледяную воду в конце октября ради чужой мелочи – отличный способ закончить вечер с температурой.

Я порылась в карманах и нашла десять рублей.

– Ладно. Один глупый поступок за день я себе заслужила.

Положила монетку на большой палец.

Можно было пожелать денег.

Отпуска.

Нормального сна.

Отношений с человеком, который знает, что сообщения иногда надо отправлять, а не мысленно формулировать.

Но желание пришло сразу, и именно поэтому я не успела его отфильтровать.

– Хочу попасть в «Мир оборотней».

Монета звякнула о воду и утонула рядом с медной.

Я подождала.

Секунду.

Две.

Пять.

Ничего.

– Сильная магия.

Я натянула перчатки и пошла домой.

В подъезде не горела лампочка между третьим и четвёртым этажом. Сверху соседка кого-то уничтожала по телефону. Пахло жареным луком и порошком для пола.

Обычный вечер.

Очень обычный.

Я разулась, поставила чайник, открыла ноутбук по привычке, посмотрела на рабочую почту и тут же закрыла.

– Молодец. Взрослеешь.

Паста оказалась хуже, чем я помнила.

Книга – лучше.

До полуночи я читала главу про старый Лондон: мокрые мостовые, экипажи, лиловое пламя в фонарях, крыши, шпили, дальний вой по ночам.

Эвелин возвращалась домой и ещё не знала, что через три дня встретит Ролланда.

Я знала.

Наверное, поэтому этот мир всегда казался мне безопаснее настоящего.

Там, даже когда всё рушилось, у меня была последняя глава.

Я знала, кто врёт.

Кто умрёт.

Кто потом окажется не таким плохим.

Кто получит по заслугам.

В жизни спойлеров не выдавали.

Телефон выпал из руки после двух.

Я проснулась от колокола.

Один удар.

Я не открыла глаза.

Второй.

– Серьёзно?

Третий.

У нас поблизости не было колокольни.

Я приподнялась на локте. Комната тёмная, за окном привычный двор, редкая машина проехала по мокрому асфальту.

Четвёртый.

Пятый.

Наверное, приснилось.

Я снова легла.

К девятому удару стало холоднее.

Не «я замёрзла». Именно комната изменилась. Воздух стал сырее, тяжелее.

К одиннадцатому запахло дождём.

К двенадцатому мне показалось, что кровать качнулась.

А потом всё исчезло.

* * *

Утром меня разбудила подушка.

Звучит глупо, но именно так.

Она была слишком жёсткой.

Я перевернулась, попыталась натянуть одеяло выше и сонно подумала, что простыня какая-то ледяная.

За окном загремели колёса.

Я открыла глаза.

Потолок был чужим.

Вот эта мысль пришла первой.

Не «где я?».

Не «что происходит?».

Просто: потолок не мой.

Высокий, белый, с тонкой трещиной возле лепнины.

Я села.

Комната тоже оказалась не моей.

Тёмно-зелёный гобелен. Кресло с изогнутыми ножками. Серебряный кувшин. Стакан.

И окно.

Я посмотрела на него – и внутри что-то провалилось.

В правой части витража не хватало синего кусочка.

Я знала это окно.

Глава 2. Эвелин Харт

До витража я дошла босиком.

Пол обжёг холодом. Широкие доски, тёмные от времени. На стекле трещина, похожая на молнию.

В книге была совершенно идиотская фраза про прежнего хозяина дома: он стрелял в голубя, промахнулся и выбил кусок витража.

Я ещё спорила в комментариях, голубь это был или ворон.

Тогда мне казалось важным.

Теперь хотелось сесть на пол.

– Нет.

Голос был чужим.

Я замолчала.

Медленно повернулась к зеркалу.

На меня смотрела молодая женщина в белой ночной сорочке.

Тёмные волосы до ключиц.

Серые глаза.

Острый подбородок.

Родинка у левого виска.

Я подняла руку.

Она тоже.

– Нет.

Подошла ближе.

Коснулась щеки.

Холодная кожа.

Настоящая.

Пульс под пальцами – тоже настоящий.

– Нет, нет, нет.

Я резко отвернулась и чуть не ударилась бедром о стол.

На нём лежало письмо.

«Мисс Харт».

Я схватила конверт обеими руками.

Почерк я тоже знала. В печатном издании письма были вставлены картинками, и я когда-то разглядывала каждую.

Герб дома Фенвик.

Именно отсюда начинались события романа.

Я закрыла глаза.

– Хорошо. Это сон.

Сказала вслух – на всякий случай.

– Очень детальный. Пугающе дорогой сон.

Рядом звякнул стакан.

А потом комната исчезла.

Не погасла.

Не поплыла.

Просто перестала существовать.

Я увидела другую последовательность – короткую, ясную, будто кто-то быстро промотал фильм вперёд.

Дверь откроется.

Войдёт девушка в сером платье.

Поднос.

Край ковра.

Она споткнётся.

Ложка упадёт.

За окном проедет чёрная карета.

Кто-то крикнет на улице.

Стакан перевернётся.

Я моргнула.

Комната вернулась.

Вцепилась пальцами в стол и попыталась вдохнуть.

Шаги за дверью.

– Только не это.

Дверь открылась.

Девушка в сером платье вошла с подносом.

– Доброе утро, мисс Харт. Я принесла…

Она зацепилась носком за ковёр.

Поднос качнулся.

Ложка звякнула о пол.

За окном прогрохотала карета.

– С дороги! – крикнул кто-то с улицы.

Девушка торопливо поставила поднос и локтем задела стакан.

Я поймала его.

Просто протянула руку туда, где он должен был оказаться.

Девушка застыла.

Я тоже.

Она первой моргнула.

– Мисс?

Я поставила стакан обратно.

– Какое сегодня число?

– Двадцать первое октября.

Слишком спокойно.

Она сказала это так, будто двадцать первое октября не означало для меня примерно всё.

– Точно?

– Да, мисс.

– А… год?

Она посмотрела уже настороженно.

Я тут же махнула рукой.

– Нет. Ничего. Я плохо спала.

– Вы хотите, чтобы я позвала доктора?

– Нет.

Слишком резко.

Я смягчила голос.

– Спасибо. Правда не надо. Как тебя зовут?

Теперь она уставилась на меня так, будто доктор всё-таки понадобился.

– Нора.

Конечно.

Нора.

У Эвелин была служанка по имени Нора. В книге она появлялась раз пять. Приносила письма и чай, а один раз плакала после смерти соседского мальчика.

Я почему-то никогда не думала, что у неё может быть лицо.

А оно было.

Веснушки. Светлые ресницы. Уставшие глаза.

– Нора, – повторила я.

– Да, мисс.

– Я сегодня немного… странная.

– Я заметила.

Я посмотрела на неё.

Она испугалась собственной смелости.

– Простите.

– Нет. Всё правильно. Если я начну разговаривать с мебелью, скажи.

Нора явно не поняла, шучу я или нет.

– Приказать подать завтрак?

– Да. И кофе.

– Кофе?

– Очень крепкий.

– Хорошо.

Она подняла ложку, поклонилась и пошла к двери.

– Нора.

– Да?

– Я часто спрашиваю, какое сегодня число?

– Нет.

– Плохо.

Она снова насторожилась.

– Почему?

– Потому что тогда у меня не получится сделать вид, что всё нормально.

Нора секунду смотрела на меня.

И неожиданно улыбнулась.

Чуть-чуть.

– Я никому не скажу.

Вот это было первое человеческое, что произошло со мной тем утром.

Когда дверь закрылась, я подошла к окну.

За ним был Лондон.

Не тот, куда летают на выходные.

Серый. Тесный. Мокрый.

Крыши проваливались в туман. Экипажи стучали по мостовой. Над домами торчали трубы и шпили. На углу горел фонарь с лиловым огнём.

А дальше поднималась Часовая башня.

У циферблата не было стрелок.

Я прижала ладони к подоконнику.

Хотелось плакать.

Хотелось смеяться.

Хотелось найти человека, который всё это устроил, и очень подробно поговорить с ним о границах допустимого.

И ещё я подумала о Ролланде.

Конечно.

Не о войне.

Не о настоящей Эвелин.

Не о том, как вернуться домой.

О нём.

Где-то в этом городе ходил человек, которого я знала как набор сцен, диалогов и читательских споров.

Живой.

Я закрыла лицо руками.

– Нет. Сначала думаем.

Убрала руки.

– Разумно.

Пауза.

– Хотя один раз посмотреть…

Я ненавидела себя за эту мысль примерно три секунды.

В оригинале сегодня вечером Ролланд был в «Серой Луне».

Закрытый клуб в Уайтчепеле.

Пароль: «Луна помнит кровь».

Эту деталь Мара рассказывала потом, между делом.

Я помнила.

Конечно, помнила.

До встречи Эвелин и Ролланда по сюжету оставалось три дня.

До убийства курьера Ночного Двора – меньше суток.

До гибели Мары – девять дней.

До того, как война снова начнёт набирать обороты, – совсем немного.

Я должна была спасать мир.

Очень желательно – немедленно.

Но перед этим хотела убедиться, что Ролланд вообще существует.

– Один час, – сказала я отражению в стекле. – Проверяем. Потом становимся ответственной.

Это была первая ложь, которую я сказала самой себе в этом мире.

Разумеется, всё заняло дольше.

Сначала выяснилось, что одежда Эвелин требует отдельного образования.

Я дважды звала Нору.

В первый раз она затянула на мне корсет и спросила:

– Не слишком туго?

– Если я скажу «да», ты ослабишь?

– Конечно.

– Тогда да.

Она ослабила.

Я смогла вдохнуть.

– Почему Эвелин… то есть я… обычно так затягивала?

Нора замерла за моей спиной.

– Вы никогда не любили тесные корсеты.

– Прекрасно. Значит, хоть в чём-то мы совпадаем.

Во второй раз я позвала её из-за застёжек на платье.

– Нора.

Она появилась в дверях почти сразу.

– Да, мисс?

Я молча показала на спину.

– Я не могу понять, как это закрывается.

Она подошла.

– Вы серьёзно?

– Очень.

– Вчера могли.

– Сегодня у меня сложный день.

– Это я тоже заметила.

– Не привыкай.

Она тихо фыркнула.

Вот теперь мне стало интересно, какой Эвелин была с ней на самом деле.

После одежды я нашла деньги.

Старинные фунты лежали в ладони тяжело, непривычно. Документы. Адрес. Счета. Квитанция врача, о которой в романе ни слова.

К полудню восторг закончился.

Потому что чужая жизнь не была декорацией.

У Эвелин были счета.

Покупки.

Книга с загнутым уголком.

Письма от людей, которых я не помнила.

Служанка, которая умела смеяться, если хозяйка позволяла.

Я села на кровать.

Где Эвелин?

Вопрос пришёл без предупреждения.

Если я здесь, в её теле, то где она?

Что я с ней сделала?

– Я не просила именно так.

Ответа не было.

Я заставила себя отложить это.

Не забыть.

Отложить.

До вечера проверила дар ещё два раза.

Первый – случайно.

Второй – специально.

После второго в висках заболело так, будто я четыре часа без перерыва смотрела в экран.

В книге об этом почти не говорилось.

– Конечно, – сказала я пустой комнате. – Кому интересно, что героиню тошнит после магии.

Нашла карту Лондона.

«Серая Луна» была на месте.

К шести я стояла перед зеркалом в тёмно-синем платье и пальто.

В отражении была Эвелин.

Смотрела – я.

От этой мысли стало не по себе.

Нора появилась за спиной.

– Вы куда-то собираетесь?

– Да.

– Куда?

Я посмотрела на неё через зеркало.

– Если скажу, ты попытаешься меня остановить?

– Возможно.

– Тогда лучше не скажу.

– Мисс Харт.

Вот теперь в её голосе появилось раздражение.

Живое.

Настоящее.

– Я вернусь.

– Когда?

– Не знаю.

– С кем?

Я повернулась.

– Нора, ты всегда задаёшь столько вопросов?

– Когда вы ведёте себя так, будто собираетесь сделать глупость, – да.

– И часто помогает?

– Нет.

– Тогда традицию нарушать не будем.

Она вздохнула.

– Возьмите хотя бы экипаж.

– Возьму.

– И не ходите одна по Уайтчепелу.

Я застыла на полшага.

Нора заметила.

– Значит, всё-таки туда.

– Ты очень неприятно наблюдательная.

– Вы плохая лгунья.

– Это временно.

– Надеюсь.

Я вышла из дома.

И впервые за весь день поймала себя на том, что улыбаюсь.

Глава 3. Ролланд

К «Серой Луне» я приехала уже в темноте.

Экипаж остановился у кирпичного здания без вывески. Ни неона. Ни мистического волка над дверью. Просто два окна. Железная дверь. Мужчина у входа.

Я расплатилась и осталась стоять на мокрой мостовой. Вот теперь стало страшно. По-настоящему. Внутри находились люди, которые чувствовали запахи лучше меня, слышали лучше меня и при желании могли сломать мне шею быстрее, чем я вспомню удачную цитату из романа.

– Поздно умнеть, Алёна.

Охранник посмотрел на меня.

– Закрыто.

– Луна помнит кровь.

Вот теперь интерес появился. Не в лице. В том, как он вдохнул.

– Кто дал вам слова?

– Человек, который не хотел, чтобы я называла его имя.

– Тогда возвращайтесь к нему.

– Не могу.

– Почему?

– Он мёртв.

Охранник смотрел на меня.

– Удобно.

– Мне тоже не нравится.

– Имя.

– Моё?

– Его.

– Я же сказала: не назову.

– Тогда не войдёте.

Мы постояли друг напротив друга. Я уже решила, что придётся придумать что-то ещё, когда он вдруг спросил:

– Человек или оборотень?

– Что?

– Тот, кто дал слова.

– Если я отвечу, вы поверите?

– Нет.

– Тогда зачем спрашиваете?

В его глазах мелькнуло что-то похожее на раздражённое уважение.

– Вы всегда такая разговорчивая?

– Только когда нервничаю.

– Я чувствую.

– Тогда сэкономили время.

Он ещё секунду смотрел, потом открыл дверь.

– Если внутри возникнут проблемы, я вас не знаю.

– Мы и сейчас не особенно близки.

Дверь закрылась за мной.

В клубе пахло табаком, мокрой шерстью, спиртом и чем-то металлическим. Разговоры не прекратились. Просто стали тише. Я сняла перчатки, чтобы занять руки. В книге было написано, что оборотни чувствуют страх. Хорошо. Пусть чувствуют. Скрыть всё равно не получится.

Ролланда я увидела почти сразу. Он сидел у дальней стены, спиной к окну. Тёмные волосы оказались короче, чем на иллюстрациях. Серое пальто лежало рядом. Белая рубашка расстёгнута у горла. Правая рука – на столе. На костяшке – шрам.

Он посмотрел прямо на меня. И я поняла две вещи. Первая: глаза у него не «цвета зимнего неба». Просто светло-серые. Вторая: ему уже не нравится, что я здесь.

Я подошла. Он дождался, пока остановлюсь напротив.

– Вы потерялись?

– Возможно.

– Это клуб для членов Стаи и приглашённых.

– Я догадалась.

– Вы не оборотень.

– Нет.

– Приглашение?

– Нет.

За соседним столом тихо хмыкнули. Ролланд даже не посмотрел туда.

– Тогда повторю. Вы потерялись?

– Вы Ролланд Эшкрофт.

– Это не ответ.

– Зато правда.

– Моё имя не тайна.

– Для меня долгое время почти всё остальное было тайной.

Плохо. Очень плохо. Ролланд чуть наклонил голову.

– Мисс…

– Эвелин. Эвелин Харт.

– Я должен вас знать?

– Нет.

– Но вы знаете меня.

– Да.

– Откуда?

– Я бы предпочла пока не объяснять.

– А я бы предпочёл, чтобы незнакомые женщины не входили в закрытый клуб по чужому паролю и не сообщали, что знают меня.

– Понимаю.

– Не похоже.

Он говорил спокойно. Вот что раздражало. Я посмотрела на его руку. Шрам действительно был там. Ролланд заметил. Медленно убрал ладонь со стола.

– Что ещё?

– Вы смотрите так, будто сверяете меня со списком.

– Возможно.

– И как? Совпадаю?

– Не полностью.

За соседним столом опять кто-то тихо засмеялся. Ролланд повернул голову. Смех прекратился. Я чуть не улыбнулась.

– Садитесь, – сказал он.

– Не хочу.

– Тогда зачем подошли?

Вот оно. Я могла предупредить о курьере. Назвать имя будущего убийцы. Потребовать встречи с главой Стаи. Вместо этого я спросила:

– Вы всегда так разговариваете с женщинами?

– С теми, кто приходит без приглашения? Примерно.

– А если женщина пришла именно к вам?

– Тогда обычно говорит зачем.

Я чувствовала, как горят уши. Годы фантазий, тысячи страниц – и теперь я стояла перед живым человеком и внезапно выяснила, что никакой красивой реплики у меня нет. Поэтому сказала правду.

– Я хочу вас.

Соседний стол замолчал. Ролланд тоже.

– Простите?

– Вы услышали.

– Услышал. Не уверен, что правильно понял.

– Тогда уточняю. Я хочу провести с вами ночь.

Он посмотрел на меня внимательно. Не раздевая глазами. Хуже. Будто пытался понять, где ловушка.

– Вы меня не знаете.

– Знаю достаточно, чтобы хотеть.

– Неубедительно.

– Для вас?

– Для любого человека с инстинктом самосохранения.

– У меня сегодня сложные отношения с самосохранением.

Уголок его рта дёрнулся. Не улыбка. Почти.

– Это заметно.

– Если не хотите, скажите. Я уйду.

– Вот так просто?

– Обычно женщины не приходят ко мне с подобными предложениями через пять минут после знакомства.

– Мы знакомы уже больше пяти минут.

– Это всё меняет.

– Ролланд.

– Мисс Харт.

– Вы издеваетесь?

– Немного.

Вот теперь он улыбнулся. Коротко. И это оказалось опаснее всего остального. Он встал. Я автоматически сделала полшага назад. Ролланд заметил.

– Передумали?

– Нет.

– Тогда идёмте.

Дорогу я почти не запомнила. В экипаже было темно. Ролланд сидел напротив и не пытался поддерживать разговор.

– Боитесь?

– Да.

– Но едете.

– Да.

– Неразумно.

– Вы уже это говорили.

– Нет. Я сказал про инстинкт самосохранения.

– Это было примерно то же самое.

– Вы всегда спорите о формулировках?

– А вы?

Я закрыла рот. Профессиональная деформация.

Дом оказался в тихом переулке. Внутри – темно, просто, почти пусто. Ролланд снял пальто. Я тоже. Он закрыл дверь и остался возле неё.

– Последний шанс уйти.

– Вы очень хотите, чтобы я ушла?

– Я хочу понимать, что вы здесь добровольно.

– Добровольно.

– Точно?

– Да.

Он не подошёл. Я ждала.

– Я думала, вы поцелуете меня.

– Могу.

– Но?

– Но сначала хочу знать, что именно вы решили получить.

– Вас.

– Это не ответ.

– Опять?

– Опять.

– Хорошо. Я хочу близости. Жёсткой, но не такой, где моё «нет» вдруг считается частью игры.

Ролланд даже не улыбнулся.

– Не считается.

– Если я скажу остановиться – останавливаемся.

– Сразу.

– И вы тоже можете остановиться.

– Разумеется.

Пауза.

– Всё?

– Пока да.

– Тогда подойдите.

– Сами не можете?

– Могу. Но хочу, чтобы первый шаг сейчас сделали вы.

Я подошла. Сама.

И только тогда он коснулся меня.

Не поцеловал сразу. Провёл пальцами по моей шее – медленно, будто запоминал. Я почувствовала, как под кожей собирается тепло, будто от его прикосновения загорается что-то, о чём я сама не знала. Он наклонился к моему уху, и я услышала, как он вдохнул – глубоко, жадно. Запах. Оборотни чувствуют запахи лучше людей. И сейчас он чувствовал меня.

– Ты дрожишь, – сказал он тихо.

– Это не страх.

– Знаю.

Он расстегнул моё пальто. Пуговицы поддавались медленно, будто он специально не торопился. Я стояла и смотрела, как его пальцы двигаются по ткани, и это было почему-то более интимно, чем всё, что я могла вообразить. Когда пальто упало на пол, он наконец поцеловал меня – не осторожно, не спрашивая. Просто взял моё лицо ладонями и притянул к себе, и я забыла, что собиралась анализировать.

Он целовал так, будто у него было время. Будто весь мир за дверью перестал существовать. Я прижалась к нему, почувствовала под ладонями его спину – твёрдую, тёплую даже через рубашку. Он выдохнул мне в шею, и от этого выдоха у меня подкосились колени.

Дальше я плохо помню, как мы оказались в спальне. Помню только, что он поднял меня – легко, будто я ничего не весила – и я обхватила его ногами, и мы целовались всю дорогу до кровати, и он ни разу не споткнулся. Помню, как упала его рубашка. Помню его кожу под моими пальцами – горячую, живую, не такую, как я представляла. Помню, как он замер на секунду, когда я коснулась шрама на его руке, и как я сказала:

– Не останавливайся.

И он не остановился.

Он был не грубым. Но и не осторожным. Он двигался так, будто точно знал, что делает, и от этой уверенности у меня внутри всё сжималось и разжималось в каком-то диком ритме. Я вцепилась в его плечи, потом в простыню, потом снова в него. Он держал меня за бёдра, и его пальцы оставляли следы, которые я чувствовала кожей даже после того, как он убирал руки.

– Сильнее, – сказала я.

Он не переспросил. Просто сделал сильнее.

Где-то на середине я перестала понимать, где заканчивается моё тело и начинается его. Это было не как в книге. В книге всё было красиво и правильно. Здесь – жарко, сбивчиво, иногда неловко, иногда слишком сильно, и я не хотела, чтобы это заканчивалось.

Когда он вошёл в меня, я выгнулась и вцепилась ногтями ему в спину. Он зашипел – не от боли, от чего-то другого – и прижался лбом к моему плечу. Мы замерли на секунду. Просто дышали. Потом он начал двигаться, и я перестала думать вообще.

Я не помню, сколько это длилось. Помню, как его дыхание сбивалось в такт с моим, как он шептал что-то на ухо – не слова, просто звуки, – как мои пальцы путались в его волосах. Помню, как он прикусил моё плечо – не больно, но так, что я вскрикнула, и как от этого вскрика он двинулся резче.

Когда всё закончилось, я лежала под ним, пытаясь восстановить дыхание, и чувствовала, как его сердце бьётся рядом с моим – быстро, тяжело, как будто он только что бежал. Он скатился на бок, но не отпустил меня. Рука осталась на моей талии.

Я смотрела в потолок и думала, что получила ровно то, чего хотела. Проблема была в том, что теперь я уже не понимала, почему хотела именно этого.

– Больно? – спросил он через какое-то время.

Он коснулся моего плеча. Я поморщилась.

– Немного.

– Я оставил след.

– Какой след?

– Укус.

Я повернула голову.

– Я заметила.

– Судя по лицу – нет.

– Заметила сам укус. Не знала, что он… важный.

Ролланд сел. Тишина изменилась моментально.

– Что значит «важный»?

Я тоже приподнялась.

– Я не знаю ваших… правил.

– Но знали пароль клуба.

Вот и приехали.

– Да.

– Знали моё имя.

– Его много кто знает.

– Смотрели на мой шрам так, будто ожидали увидеть.

Я молчала.

– Кто вы?

– Эвелин Харт.

– Это имя.

– Моё имя.

– Я не об этом.

– Тогда задайте вопрос точнее.

– Хорошо. Кто рассказал вам обо мне?

Я не могла ответить. «Ты выдуманный герой из книги» – даже по моим новым стандартам звучало плохо.

– Не могу сказать.

– Не хотите?

– Не могу.

– Есть разница?

– Большая.

– Для меня сейчас нет.

Я открыла рот. Комната исчезла. Видение ударило резко. Ролланд встанет. Подойдёт. Спросит снова. Я промолчу. Он поставит ладонь на стену возле моей головы. «Вы шпионка?» Потом – стук.

Я моргнула. До стука – меньше пятнадцати минут. Я вскочила.

– Мне нужно идти.

Он нахмурился.

– Сейчас?

– Да.

– Мы не закончили.

– Знаю.

Я схватила платье.

– Эвелин.

– Не сейчас.

– Именно сейчас.

– Ролланд, пожалуйста.

Он замолчал. Я одевалась так быстро, как могла.

– Вы пришли сюда сами.

– И сама ухожу.

– Вы собираетесь вернуться?

– Да.

– Зачем?

– Пока не знаю.

– Очень удобно.

– Вы всё равно мне не поверите.

– Проверьте.

Хотелось. На секунду – правда хотелось сказать. Но перед глазами уже стоял Виктор Сейн.

– Не сегодня.

Я открыла дверь.

– Эвелин.

Обернулась. Ролланд стоял в полутьме. Злой. Живой.

– Если вы солгали мне о чём-то опасном, – сказал он, – я узнаю.

– Верю.

– Это не должно вас успокаивать.

– Не успокаивает.

И ушла за семь минут до стука в его дверь.

Глава 4. Первая сломанная сцена

Виктора Сейна должны были убить в одиннадцать сорок.

Я знала улицу.

Переулок.

Табачную лавку.

Даже то место, где убийца по книге должен был стоять, изображая пьяного.

Сцена занимала меньше двух страниц.

Виктор нёс письмо.

Его убивали.

Письмо исчезало.

Вампиры обвиняли оборотней.

Через несколько глав выяснялось, что приказ подделан.

И глава заканчивалась красивой фразой:

«Лондон снова почувствовал запах войны».

Стоя под дождём у закрытой пекарни, я решила, что фраза ужасная.

Лондон пах мокрым углём.

Лошадьми.

Канализацией.

И хлебом, который пекли здесь днём.

Никакой войной.

До одиннадцати сорока оставалось шесть минут.

Я сунула руки глубже в карманы.

В левом лежала записка Ролланда.

Он каким-то образом успел прислать её к дому прежде, чем я снова выехала в город.

Три слова.

«Мы не закончили».

Я перечитала их раза четыре.

Не потому, что смысл был сложным.

– Очень содержательно.

Четыре минуты.

Выглянула из-под навеса.

Пусто.

Убийца должен быть справа.

У стены.

Пьяный.

Никого.

– Плохо.

Я вызвала дар.

Теперь уже примерно понимала, как это ощущается.

Сначала давление в висках.

Потом мир будто теряет цвет.

Виктор появится на углу.

Тёмный плащ.

Папка под мышкой.

Я выйду.

Позову.

Он обернётся.

Слева мелькнёт движение.

Слева.

Не справа.

Мужчина выскочит из прохода между домами.

Нож.

Я толкну Виктора.

Крик.

Выстрел.

Видение оборвалось.

Я привалилась к стене.

– Нет.

Убийца был не там.

Мир уже изменился.

В первый день.

До этого я всё ещё где-то внутри верила, что книга – инструкция.

Что события будут ждать на своих местах, пока я аккуратно переставляю нужные фигурки.

Глупость.

Я уже вошла в клуб, где Эвелин не должна была быть.

Встретила Ролланда раньше.

Изменила его вечер.

Изменила чужие решения.

Почему убийца обязан был послушно стоять справа?

Виктор показался на углу.

Точно вовремя.

Высокий.

Худой.

Рыжий.

В книге цвет волос не упоминался.

Вот эта мелочь почему-то испугала сильнее всего.

Я пошла навстречу.

– Мистер Сейн!

Он остановился.

Посмотрел на меня.

Вблизи было видно, что он не человек. Не по клыкам – их он не демонстрировал. Кожа чуть бледнее. Движения слишком точные. Взгляд мгновенно оценивающий.

– Мы знакомы?

– Нет.

– Тогда откуда вы знаете моё имя?

Отличный вопрос.

– Не идите в переулок.

– Это ответ на другой вопрос.

– Вас хотят убить.

Он не испугался.

Даже бровью не повёл.

Только рука исчезла под плащом.

– Кто?

– Не знаю.

– Но знаете, что меня хотят убить.

– Да.

– Каким образом?

– Сейчас это неважно.

– Для меня очень.

Слева мелькнуло движение.

– Ложитесь!

Я толкнула Виктора.

Он оказался тяжелее, чем выглядел, но неожиданность помогла.

Нож прошёл там, где секунду назад было его плечо.

– Какого…

Виктор развернулся и ударил нападавшего локтем.

Тот пошатнулся.

Со стороны улицы свистнули.

– Стоять!

Констебль.

Его не было в книге.

Я увидела форму и уже поняла, что всё идёт не так.

Нападавший отступил.

Виктор бросился за ним.

Я увидела пистолет.

– Нет!

Выстрел.

Громкий.

Слишком близкий.

Констебль остановился.

Посмотрел вниз.

На груди расползалось тёмное пятно.

Он сделал шаг.

Потом ещё один.

И медленно сел на мостовую.

Нападавший побежал.

Виктор рванул следом.

Я схватила его за плащ.

– Помогите!

Он дёрнулся.

– Он уйдёт.

– Здесь человек умирает!

– Если я его отпущу…

– Помогите!

Наверное, что-то было у меня в голосе.

Виктор выругался и опустился возле констебля.

Я тоже.

Молодой.

Совсем молодой.

Мокрые волосы прилипли ко лбу.

Он пытался вдохнуть.

Виктор прижал ладонь к ране.

– Пуля вошла высоко.

– Не говорите так.

– Я говорю вам, что…

– Тогда молчите и держите.

Он посмотрел на меня.

Очень холодно.

– Вы всегда командуете теми, кому только что спасли жизнь?

– Нет. Сегодня первый раз.

– Удивительно.

– Давите сильнее.

С улицы кто-то крикнул.

Я обернулась.

– Врача! Нужен врач!

Открылось окно.

– Что случилось?

– Врача!

Констебль дёрнул рукой.

Я наклонилась.

– Слышите меня?

Его взгляд на секунду сфокусировался.

– Как вас зовут?

Губы шевельнулись.

Я не разобрала.

– Ещё раз.

Ничего.

– Эй. Не закрывайте глаза.

Глупая фраза.

Как будто люди умирают только потому, что им никто вовремя не напомнил держать глаза открытыми.

Виктор тихо сказал:

– Мисс.

– Не надо.

– Вы должны…

– Я сказала – не надо.

Через две минуты прибежали люди.

Через пять – врач.

Через семь констебль перестал дышать.

Я сидела на мокрой мостовой.

Дождь затекал за воротник.

Кто-то рядом говорил.

Я не слушала.

В книге этого человека не существовало.

Вот что не помещалось в голове.

У него не было реплики.

Не было имени.

Не было сцены.

А теперь он лежал передо мной мёртвый.

Виктор стоял рядом.

– Вы спасли мне жизнь.

Я подняла голову.

– Нет.

– Пуля предназначалась мне.

– А попала в него.

– Это не делает ваш поступок бессмысленным.

– Ему от этого легче?

Виктор замолчал.

Я тут же почувствовала стыд.

Он не стрелял.

– Простите.

Он чуть наклонил голову.

– За что?

– За то, что срываюсь на вас.

– Я привык к людям, которые срываются на вампиров.

– Не думаю, что это комплимент вашему обществу.

– Не думаю.

К нам подошёл другой констебль.

Я встала.

– Как его звали?

– Кого?

– Вашего… – Горло сжало. – Его.

Констебль посмотрел на тело.

– Генри Уорд.

– Сколько ему лет?

– Двадцать два.

Я запомнила.

Генри Уорд.

Двадцать два.

Потому что человек не должен превращаться в «случайную жертву, которой не было в книге».

Виктор тронул меня за локоть.

– Вам лучше уйти отсюда.

– Почему?

– Через несколько минут будет больше полиции. Потом представители Ночного Двора. И у всех возникнут вопросы.

– У вас уже есть.

– Очень много.

– Тогда задавайте.

– Не здесь.

На земле блеснул металл.

Я нагнулась.

Маленькая шестерёнка.

На поверхности – знак.

Циферблат без стрелок.

Тот же, что на монете в фонтане.

Я взяла её.

Металл был тёплым.

Виктор заметил.

– Это ваше?

– Нет.

– Вы знаете этот знак?

Я слишком долго молчала.

– Нет.

Он посмотрел так, что стало ясно: не поверил.

– Плохая ложь.

– Я устала.

– От этого ложь лучше не становится.

– Знаю.

– Тогда попробуем ещё раз. Вы знаете этот знак?

Я спрятала шестерёнку в карман.

– Нет.

Вторая попытка прозвучала ещё хуже.

Виктор вздохнул.

– Хорошо.

– И всё?

– Нет. Просто я тоже умею ждать.

Это мне не понравилось.

Совсем.

* * *

Домой я вернулась после двух.

Нора сидела в прихожей.

Не стояла.

Не дремала на стуле.

Именно сидела, выпрямив спину, как человек, который заранее приготовился ругаться.

Дверь закрылась за мной.

Она встала.

– Мисс Харт.

– Не начинай.

– Вы промокли.

– Заметила.

– На вас кровь.

Я опустила взгляд.

– Не моя.

Нора молча посмотрела на меня.

– Хорошо. Частично моя.

Она закрыла глаза.

– Частично?

– Это звучит хуже, чем есть.

– Я даже не знаю, что вы хотите, чтобы я на это ответила.

– Лучше ничего.

– Где вы были?

– Гуляла.

– В два часа ночи?

– Долго гуляла.

– В крови.

– Нора.

– Что?

– Я жива.

Она резко выдохнула.

И только тут я поняла, что она не злится.

Она боялась.

– Простите, – сказала я.

Нора застыла.

– Что?

– Простите. Надо было предупредить.

Она смотрела так, словно совсем не ожидала услышать от меня эти слова.

– Я… хорошо.

– И ещё мне нужен бинт.

– Почему?

– Плечо.

– Вы ранены?

– Нет.

– Тогда почему бинт?

Я сняла пальто.

Мокрая ткань протёрла след укуса, и тот снова кровил.

Нора посмотрела.

Потом на меня.

Потом опять на плечо.

– Это…

– Не начинай.

– Я даже не начала.

– Но собиралась.

Она поджала губы.

– Сядьте.

Я села.

Нора принесла воду, чистую ткань и бинт.

Обрабатывала молча.

Я выдержала минуты две.

– Скажи.

– Что?

– Ты очень громко молчишь.

Она дёрнула уголком рта.

– Это укус оборотня.

– Да.

– Мужчины.

– Думаю, женщина тоже могла бы укусить, но в данном случае да.

– Мисс Харт.

– Нора.

Она затянула бинт чуть сильнее.

– Ай.

– Простите.

– Ты это специально?

– Конечно нет.

Врёт.

Неплохо.

– Это опасно? – спросила она.

– Нет.

– Вы уверены?

Я вспомнила Ролланда.

Метка.

Значение.

– В физическом смысле – нет.

Нора медленно кивнула.

– Понятно.

– Не думаю.

– Мне достаточно.

Я рассмеялась.

Не вовремя.

Устало.

Потом вспомнила Генри.

Смех исчез.

Нора заметила.

– Что случилось?

Я посмотрела на неё.

Можно было сказать: ничего.

Старая Эвелин, вероятно, так и сделала бы.

– Сегодня умер человек.

Нора перестала бинтовать.

– Вы его знали?

– Нет.

– Тогда почему вы…

– Потому что он умер вместо другого.

Она молчала.

– Я хотела помочь, – сказала я. – И помогла. Только получилось не так.

– Так бывает.

– Очень полезно.

– Вы хотите полезный ответ?

Я подняла глаза.

– Есть?

– Нет.

За такие ответы Нора нравилась мне всё больше.

Она закончила перевязку.

– Позвать врача?

– Нет.

– Полицию?

Я усмехнулась.

– Уже поздно.

Поднялась.

На лестнице остановилась.

Мне давно хотелось спросить.

– Нора.

– Да?

– Я сильно изменилась?

Она напряглась.

– За сегодня?

– Нет. Вообще. Последние дни.

– В каком смысле?

– В обычном.

– Вы хотите честно?

– Да.

– Точно?

– Нора.

– Вы чаще разговариваете.

– Это плохо?

– Непривычно.

– Ещё?

Она задумалась.

– Вы смотрите на вещи так, будто видите их впервые.

Попала.

– Ещё?

– Иногда забываете простое.

– Например?

– Как застёгивать собственное платье.

– Справедливо.

Нора улыбнулась.

– И вы стали чаще говорить «спасибо».

Я не нашла, что ответить.

– Раньше не говорила?

– Говорили.

– Но?

– Как будто по обязанности.

Больно.

Не мне даже.

Эвелин.

Женщине, о которой я знала слишком мало.

– Понятно.

Нора сразу испугалась.

– Я не хотела вас обидеть.

– Не обидела.

– Мисс?

– Правда.

Я поднялась в спальню.

Положила шестерёнку на стол.

Рядом – записка Ролланда.

«Мы не закончили».

– Да уж.

Спать не получилось.

Я открыла книгу расходов Эвелин, нашла чистую страницу.

Написала:

«Генри Уорд. 22 года».

Остановилась.

Потом ниже:

«Если я меняю событие, меняются и последствия».

Ещё ниже:

«Книга больше не инструкция».

Посмотрела.

Зачеркнула «инструкция».

Написала:

«Канон больше не гарантия».

Вот так точнее.

Я закрыла книгу.

Потом снова открыла и добавила последнюю строку:

«И это началось в первый же день».

Глава 5. Пятнадцать минут

Утро я провела, двигая чашки по столу.

Три чашки. Ложка. Свеча. Часы.

Нора заглянула в комнату два раза. На третий прислонилась плечом к косяку и спросила:

– Мне уже можно узнать, что вы делаете?

– Научный эксперимент.

Она посмотрела на три пустые чашки.

– С чаем?

– Пока без чая. Чай жалко.

– Очень серьёзная наука.

– Именно.

– А если я поставлю чайник?

– Это может повлиять на результаты.

Нора ещё секунду смотрела на меня.

– Я всё равно поставлю.

– Хорошо.

Она ушла.

Я улыбнулась, а потом снова посмотрела на стол.

В книге дар Эвелин выглядел почти удобным. Пятнадцать минут будущего – коротко, понятно, эффектно. Автор использовала способность ровно тогда, когда сюжет требовал предупреждения, красивого спасения или напряжённой сцены.

Ни одной главы о том, как героиня пытается понять, что именно она видит.

Ни одной – о тошноте.

Ни одной – о страхе однажды перестать отличать увиденное от настоящего.

Я села напротив чашек.

– Ещё раз.

Закрыла глаза.

Ничего.

Я попробовала не «вызвать магию», а представить ближайшие минуты. Комнату. Стол. Себя.

В висках появилось знакомое давление.

Мир исчез.

Я увидела собственную руку.

Через несколько минут возьму левую чашку. Ложка упадёт на пол. Свеча погаснет от сквозняка. Я открою окно.

Всё.

Комната вернулась.

Я посмотрела на чашку слева.

– Ну давай.

Не тронула её.

Минуту спустя ложка всё ещё лежала на столе.

Свеча горела.

Окно было закрыто.

Я медленно выдохнула.

– Значит, не будущее.

Записала в тетради:

«Наиболее вероятный вариант?»

Подумала и добавила:

«Меняется после выбора».

Это успокаивало и пугало одновременно.

Если будущее можно изменить – прекрасно.

Если каждое моё движение меняет его настолько, что книга уже через день перестаёт быть надёжной, – гораздо хуже.

Я попробовала снова.

На этот раз увидела дверь.

Нора подойдёт. Два раза постучит. Подождёт. Постучит третий.

Я открыла глаза и сразу пошла к двери.

Распахнула её ровно в тот момент, когда Нора подняла руку.

Она отдёрнула пальцы.

– Мисс Харт.

– Извини.

– За что?

– Напугала.

– Немного.

– Я тренировалась.

– Это связано с чашками?

– К сожалению.

Нора протянула мне почту.

– И чай всё-таки готов.

– Ты подрываешь эксперимент.

– Я переживу.

Она ушла.

После третьего просмотра я поняла, что Нора была права насчёт чая.

Меня затошнило.

Я успела опереться ладонями о стол.

Комната раздробилась.

Не метафорически.

На секунду я увидела три её версии сразу.

В одной дверь была открыта.

В другой – закрыта.

В третьей у окна стояла Нора, хотя настоящая Нора уже спускалась по лестнице.

Я зажмурилась.

– Нет. Нет-нет.

Когда открыла глаза, осталась одна комната.

Настоящая.

Наверное.

Я села и минуту просто дышала.

Потом записала:

«Три просмотра подряд – очень плохо».

Ниже:

«Не геройствовать».

Посмотрела на фразу.

Зачеркнула.

«Геройствовать с перерывами».

Так честнее.

И ещё ниже, после короткой паузы:

«Ролланд – отдельная проблема».

В дверь постучали.

Я уставилась на неё.

– Если это он, я больше ничего не записываю.

Вошла Нора.

– Нет, – сказала она.

– Что «нет»?

– Не он.

Я почувствовала, как у меня нагреваются уши.

– Ты читаешь мысли?

– Нет. Но вы смотрите на дверь так, будто ждёте либо убийцу, либо мужчину.

– Очень узкая классификация.

– Обычно хватает.

Она протянула конверт без печати.

Я открыла.

Одна строка:

«Сегодня. Восемь вечера. Дом на Крейвен-стрит. Р. Э.»

– Ну конечно.

– Убийца или мужчина? – спросила Нора.

– Пока не решила.

Она кивнула так, будто это был вполне нормальный ответ.

* * *

До вечера оставалось несколько часов.

Я собиралась потратить их разумно.

Не думать о Ролланде.

Не думать о том, что будет, когда он спросит, откуда я знала о Викторе.

Не вспоминать, как уходила из его дома.

Вместо этого я решила заняться Эвелин.

Настоящей.

Женщиной, чьё тело сейчас носила как чужое пальто, только снять не могла.

В письменном столе нашлись счета, письма адвоката, приглашения, квитанции и маленький ключ.

Ключ подошёл к нижнему ящику шкафа.

Там лежали письма.

Старые. Некоторые выцвели по краям.

Почерк я не узнала.

Подпись – да.

Кэтрин Харт.

Мать Эвелин.

В романе она была почти функцией: добрая умершая мать, несколько воспоминаний, медальон в наследство и удобная трагедия в прошлом героини.

Я развернула первое письмо.

«Эви, если снова заболят глаза, не пытайся смотреть. Мне всё равно, что говорит доктор Фаррелл. Дар не мышца, которую можно укреплять».

Я перечитала.

Потом ещё раз.

Доктор Фаррелл.

Имя мне ничего не говорило.

Следующее письмо:

«Твои пятнадцать минут не делают тебя обязанной спасать всех».

Я остановилась.

Перед глазами на секунду появился Генри Уорд.

Мокрые волосы.

Кровь на форме.

Двадцать два.

– Поздно, Кэтрин.

Голос прозвучал глухо.

Я перевернула страницу.

«Гидеон обещал, что они не найдут нас».

Я выпрямилась.

Гидеон.

Не могло быть двух Гидеонов, которые имели бы смысл в этой истории.

Гидеон Эшкрофт.

Отец Ролланда.

В книге Кэтрин Харт и Гидеон Эшкрофт, насколько мне было известно, вообще не встречались.

Я стала читать быстрее.

Часть писем была такой обычной, что от этого становилось не по себе.

Купить уголь.

Не забыть про день рождения тёти.

Носить шарф.

Не есть слишком много сладкого перед сном.

Между этим:

«Если увидишь часы без стрелок – уходи».

Я медленно опустила письмо.

На столе лежала шестерёнка, которую я нашла после убийства Генри.

Тот же знак.

Круг.

Без стрелок.

Я взяла металлическую деталь двумя пальцами.

Холодная.

Самая обычная.

Вот только обычные вещи не заставляют мёртвых матерей писать дочерям «уходи».

Я перечитала письма ещё раз.

К восьми вечера у меня болела голова, на столе лежали три списка вопросов, а встреча с Ролландом неожиданно казалась самой простой частью дня.

Это уже само по себе было тревожным признаком.

Я переоделась дважды.

На третьем платье поймала взгляд Норы в зеркале.

– Что?

– Ничего.

– Ты опять очень громко молчишь.

– Я просто думаю, что тёмно-зелёное было лучше.

Я медленно повернулась.

– Ты могла сказать это до того, как я застегнула синее.

– Вы не спрашивали.

– Ты ужасный человек.

– Зато честный.

Я посмотрела на себя.

– Синее оставляем.

– Конечно.

– Нора.

– Молчу.

По её лицу было видно: не молчит вообще.

Глава 6. Цена фантазии

Дом на Крейвен-стрит принадлежал Серой Стае.

Я знала это из приложения к роману – того самого, которое нормальные читатели обычно не открывают.

Поэтому, когда лакей провёл меня через длинный коридор, я машинально свернула направо.

И остановилась только потому, что Ролланд сказал за спиной:

– Я не говорил, где мой кабинет.

Чёрт.

Я медленно повернулась.

– Угадала.

– С первого раза.

– Бывает.

– Часто?

– Последние два дня – пугающе часто.

Он не улыбнулся.

Я вошла.

Ролланд стоял у окна. Тёмный жилет, белая рубашка, рукава закатаны до локтей. Никаких украшений.

На шее почти исчезла царапина, которую оставила я.

Я посмотрела.

Слишком долго.

Конечно, он заметил.

– Жалеете?

– Нет.

– Быстро ответили.

– Потому что не жалею.

– А выглядите так, будто жалеете.

– Я жалею о некоторых решениях. Это не то же самое.

– О каких?

– Мы сразу начнём допрос?

– Вы пришли по моей записке.

– В которой было четыре слова и адрес.

– Этого хватило.

– Очень в вашем стиле.

– Вы знаете мой стиль?

Я прикусила язык.

Слишком легко.

Ролланд заметил и это.

– Садитесь.

– Спасибо.

На столе лежала карта восточного Лондона.

Не спальня.

Не неловкий разговор о прошлой ночи.

Карта.

Почему-то я испытала облегчение.

– Сегодня будет нападение, – сказал он.

Облегчение закончилось.

– Где?

– Вы должны знать.

Я посмотрела на него.

– Я не всё знаю.

– Вчера знали достаточно, чтобы уйти за семь минут до того, как мне принесли сообщение о курьере Ночного Двора.

– Это было не предсказание на семь минут.

– Я заметил.

Он сделал паузу.

– Курьер жив.

– Да.

– Констебль – нет.

Слова легли тяжело.

Я отвела глаза к карте.

– Знаю.

– Ты была там?

Первое «ты».

Не уверена, что он сам заметил.

Я заметила.

– Да.

– Пыталась его спасти?

– Я пыталась спасти всех.

– Не получилось.

Я резко подняла голову.

– Спасибо. Без тебя я бы не догадалась.

Ролланд замолчал.

В его лице что-то изменилось.

Не жалость.

Хорошо.

Жалость я бы сейчас не выдержала.

– Это было лишнее, – сказал он.

Я не ожидала.

– Что?

– Моя фраза.

– А.

Пауза.

– Да.

– Ты всегда принимаешь извинения так тепло?

– Только хорошие.

– Я ещё не извинился.

Я впервые за весь разговор чуть улыбнулась.

– Тогда пока не считается.

Он опёрся ладонями о стол.

– Что ты видишь?

– Будущее.

Никакой реакции.

Только взгляд стал внимательнее.

– Насколько далеко?

– Пятнадцать минут.

– Ровно?

– Похоже на то.

– Всегда?

– Когда пытаюсь смотреть.

– Покажи.

– Это не фокус.

– Тогда докажи.

– Это почти одно и то же.

– Нет.

Конечно нет.

Я села ровнее.

– Хорошо.

Закрыла глаза.

Давление.

Тишина.

Ролланд подойдёт к столу. Возьмёт нож. Перережет бечёвку, удерживающую свёрнутую карту. Откроет ящик. Достанет часы. Положит передо мной.

«Сколько?»

Видение исчезло.

Я открыла глаза.

– Сейчас ты подойдёшь к столу. Возьмёшь нож. Перережешь бечёвку на карте. Потом достанешь из ящика часы и спросишь, сколько времени.

Он не шевельнулся.

– Всё?

– Всё.

Ролланд подошёл.

Взял нож.

У меня внутри коротко вспыхнуло торжество.

Он посмотрел на нож.

И положил обратно.

– Нет.

– Что значит «нет»?

– Передумал.

– Ты специально.

– Да.

– Ненавижу тебя.

– Уже?

– Сейчас – немного.

Он сел.

– Значит, будущее меняется.

– Да.

– Если знать, что произойдёт.

– Или просто сделать другой выбор.

– Тогда ты не можешь гарантировать, что увиденное случится.

– Наконец-то человек понял проблему быстрее, чем я успела объяснить.

– Это комплимент?

– Не привыкай.

Он снова посмотрел на меня.

– О курьере ты знала не через дар.

Я перестала улыбаться.

– Да.

– Как?

– Я знаю некоторые события заранее.

– Дальше пятнадцати минут.

– Да.

– Но не через способность.

– Да.

– Тогда через что?

– Вот на этом месте разговор становится плохим.

– Для кого?

– Для меня.

– Попробуй.

Я покачала головой.

– Пока не могу.

Ролланд провёл большим пальцем по краю карты.

– Вчера ты пришла ко мне тоже потому, что знала заранее?

Я почувствовала, как лицо становится горячим.

– Это не связано.

– Для меня связано.

– Я знала, кто ты.

– Насколько хорошо?

Очень.

Слишком.

Лучше, чем имела право.

– Достаточно.

– И решила проверить, соответствую ли ожиданиям?

Я поморщилась.

– Когда ты так говоришь, я звучу ужасно.

– Потому что это звучит честно.

Попал.

Я выдохнула.

– Я хотела тебя задолго до встречи.

Он замер совсем ненадолго.

– Насколько задолго?

Вот чего я боялась.

– Не спрашивай.

– Теперь особенно интересно.

– Ролланд.

– Хорошо.

Он сказал это без улыбки, но в глазах она была.

И почему-то стало ещё неловче.

– Рынок, – напомнила я.

– Бетнал-Грин. Сегодня ночью мы ожидаем нападение вампиров.

Я посмотрела на карту.

Сцену знала.

Пока ещё.

– Не вампиров.

– Что?

– По крайней мере не так, как вам кажется. Там будут люди под чарами. Два стрелка на крыше западного склада. Первый выстрел – в человека у винной лавки. Потом паника. Ваши решат, что ударил Ночной Двор.

Ролланд сразу стал серьёзным.

– И кто стоит за людьми?

– Не знаю.

– В твоих знаниях этого нет?

– Нет.

– Удобно.

– Если бы мне было удобно, я бы вчера не сидела на мостовой рядом с мёртвым человеком.

Он коротко кивнул.

– Верно.

Я указала на склад.

– Если всё будет так же, стрелки здесь.

– Если.

– Да.

Он явно ненавидел это слово.

– Допустим, ты права. Что хочешь?

– Доступ к информации.

– Какой?

– Ко всему, что касается странных человеческих посредников, старых нападений и этого.

Я достала шестерёнку и положила на карту.

Ролланд не коснулся её сразу.

– Где нашла?

– Рядом с человеком, который стрелял в Виктора.

– Виктор Сейн.

– Да.

– Ты уже называешь его Виктором?

– Он был занят тем, что прижимал ладонь к чужой ране. Формальности пропустили.

Ролланд посмотрел на знак.

– Это не Ночной Двор.

– Знаю.

– И не Стая.

– Тоже знаю.

Он поднял взгляд.

– Откуда?

– Потому что в…

Я закрыла рот.

Слишком поздно.

– В чём?

– Нигде.

– Ты собиралась сказать «в книге».

Сердце неприятно ударило.

– Нет.

– Собиралась.

– Тебе показалось.

– Эвелин.

– Ролланд.

– В какой книге?

– Я сказала «книге»?

– Только что чуть не сказала.

– Тогда это ещё не считается.

– Считается.

Я потёрла висок.

– Можно мы сначала переживём ночь?

– А потом?

– Потом я совру тебе лучше.

Он неожиданно усмехнулся.

– Хотя бы честно.

Я показала на шестерёнку.

– Ты её видел.

Улыбка исчезла.

– Нет.

– Лицо сказало «да».

– Моё лицо ничего не говорит.

– Очень разговорчивое лицо.

Ролланд взял металлическую деталь.

– В детстве видел похожий знак на бумагах отца.

Я перестала дышать на секунду.

– Гидеона?

Он поднял глаза.

– Ты и его знаешь.

– Знаю, кто он.

– Это не одно и то же.

– Согласна.

– Ты сказала его имя так, будто он для тебя не чужой.

Проклятая память читателя.

Для меня Гидеон действительно не был чужим.

Я знала сцену его смерти.

Знала его письма сыну.

Знала вещи, которые Ролланд узнает только потом.

И всё это внезапно казалось чем-то грязным.

– Я объясню, – сказала я.

– Когда?

– Когда пойму, как рассказать это так, чтобы ты не вызвал врача.

– Пока что ты вошла в закрытый клуб по чужому паролю, знала о покушении и видишь будущее.

Он пожал плечом.

– Планка уже невысока.

Я рассмеялась.

Тихо.

Не потому, что было смешно.

Потому что иначе хотелось нервничать.

Дверь открылась без стука.

Вошла Мара.

Я узнала её сразу.

И одновременно не узнала вообще.

Короткие тёмные волосы. Серое платье. Кожаные перчатки в руке. Быстрый взгляд, который сначала нашёл брата, потом меня, потом край укуса над воротом.

Её брови поднялись.

– О.

Я мысленно произнесла очень плохое слово.

Ролланд прикрыл глаза.

– Мара.

– Я ничего.

– Ты уже сказала.

– Одну букву.

– Этого хватило.

Мара подошла ко мне и протянула руку.

– Мара Эшкрофт.

Я пожала.

Тёплая ладонь.

Живая.

– Эвелин Харт.

– Я знаю.

– Откуда?

Она снова посмотрела на моё плечо.

– Теперь уже знаю.

– Мара.

– Молчу.

Она совершенно не молчала лицом.

И я вдруг очень ясно вспомнила, через сколько дней эта женщина должна умереть.

Смех внутри оборвался.

Мара это заметила.

– Что?

– Ничего.

– Плохо врёшь.

– Мне сегодня уже говорили.

Ролланд мрачно посмотрел на нас обеих.

– Прекрасно. Вы нашли друг друга.

Я не ответила.

Потому что в голове уже считала дни.

Глава 7. Рынок под дождём

Рынок в Бетнал-Грин оказался гораздо грязнее, чем на иллюстрации.

Почему-то именно это меня задело.

Книга выбрала правильные детали: тёмные навесы, красные яблоки, дождь на брусчатке.

Она просто забыла размокший навоз.

И мутную воду под ногами.

И запах сырого мяса, дыма, дешёвого табака, мокрой шерсти, специй и лошадей.

Я посмотрела на носок ботинка.

– Не хочу знать, что это.

– Тогда не смотри вниз, – сказала Мара.

Она стояла рядом и застёгивала перчатки.

– Полезный совет. Немного поздний.

– Я дипломат, не пророк.

– Повезло тебе.

Мара посмотрела на меня внимательнее.

– Не уверена.

Я сделала вид, что не услышала.

– Ты точно уверена насчёт крыши?

– Да.

– Насколько?

– Настолько, насколько можно быть уверенной в будущем, которое меняется, как только ты начинаешь в него лезть.

– Удивительно успокаивающий ответ.

– Я работаю над манерой общения.

– Не бросай основную профессию.

– У меня нет профессии.

– Тогда всё ещё хуже.

Ролланд подошёл сзади.

Я не услышала.

Развернулась слишком резко.

– Не делай так.

– Что?

– Не подкрадывайся.

– Я шёл.

– Ты шёл как человек, который специально хочет доказать, что его нельзя услышать.

– Это довольно длинное описание обычной ходьбы.

Мара кашлянула в кулак.

Я посмотрела на неё.

– Что?

– Ничего.

– У тебя тоже очень разговорчивое лицо.

– Я просто рада, что нашёлся человек, который объясняет моему брату, как правильно ходить.

– Мара.

– Всё. Ушла.

Она не ушла.

Через несколько секунд её взгляд скользнул к моему плечу.

– А след тоже из-за походки?

Я почувствовала, как горят уши.

Ролланд сказал ровно:

– Я могу отправить тебя домой.

– Не можешь. Ты сам позвал меня работать.

– Передумал.

– Будущее меняется, – сообщила мне Мара.

Я не выдержала и засмеялась.

Ролланд посмотрел.

И мне вдруг стало неловко.

Несколько часов назад мы сидели друг напротив друга и обсуждали, почему я знаю о нём то, чего знать не должна.

Ночью до этого спали вместе.

Теперь стояли возле прилавка с морковью и ждали, кто первым начнёт стрелять.

У жизни очень странное чувство композиции.

– На крыше пока никого, – сказал Ролланд.

Я подняла голову.

Западный склад.

Черепица.

Два слуховых окна.

– Будут.

– Это ты видела или знаешь?

Он уже разделял эти вещи.

– Знаю.

– Значит, может быть иначе.

– Да.

По его лицу было видно: слово ему не нравится.

Не потому, что он обязан быть прав.

Ему нужен был план.

А я приносила ему вероятности.

– Посмотри сейчас.

– Я уже смотрела утром.

– И?

– Ничего про рынок.

– Сколько раз можешь смотреть?

Я помедлила.

– Не знаю.

– Что бывает после?

– Голова болит.

– Только?

– Иногда тошнит.

– Эвелин.

– Что?

– Я спросил всё.

Я отвернулась.

– После трёх подряд на секунду увидела несколько вариантов одной комнаты.

Тишина.

Я посмотрела обратно.

Ролланд уже развернулся ко мне всем корпусом.

– Когда ты собиралась сказать?

– Сейчас сказала.

– Потому что я вытянул это из тебя.

– Потому что это неважно.

– Ты перестала понимать, какая комната настоящая.

– На секунду.

– И это неважно?

– У нас через несколько минут стрельба.

– Именно.

Мара шагнула между нами.

– Прекрасно. Пока никто не начал семейную сцену, я схожу к северному входу.

– Это не семейная сцена, – сказала я.

– Конечно.

– Мара.

– Уже ухожу.

Она действительно ушла.

Я посмотрела на Ролланда.

– Не надо.

– Что именно?

– Командовать.

– Один просмотр.

– Вот. Это и есть командовать.

– После него, если плохо, говоришь.

– Я сама решу.

– Решай. И скажи.

Я открыла рот.

Закрыла.

Потому что он был прав в одной неприятной вещи: я сама не знала предел.

– Хорошо.

Прислонилась плечом к стойке.

Закрыла глаза.

Шум рынка растянулся.

Мир потускнел.

Мужчина в сером пальто подойдёт к винной лавке.

Тень на крыше.

Первый стрелок.

Второй.

Женщина уронит корзину.

Яблоки покатятся по доскам.

Выстрел.

Ролланд повернётся.

Слева движение.

Не крыша.

Окно второго этажа.

Человек поднимает пистолет.

Блеск серебра.

Пуля входит Ролланду под рёбра.

Он падает.

Нет.

Я рванулась к нему внутри видения.

Реальность ударила обратно.

Открыла глаза.

Ролланд держал меня за локоть.

– Что?

– Три минуты.

– Где?

– Двое на крыше. Ещё один – окно второго этажа слева. Его раньше не было.

Он не переспросил.

Не спросил, уверена ли.

Просто повернулся.

– Мара! Северный ряд убрать. Томас – двоих наверх. Тихо. Бен, окно над аптекой.

Люди двинулись.

Быстро.

Без героических реплик.

Вот так, наверное, и выглядит настоящая компетентность: все просто знают, куда идти.

Я увидела мужчину в сером пальто.

Тот самый.

– Ролланд.

– Что?

– Не стой здесь.

– Где именно?

– Просто ближе ко мне.

Он посмотрел.

Наверняка хотел спросить.

Не спросил.

Сделал шаг.

Женщина уронила корзину.

Яблоки покатились.

Первый выстрел разбил стекло винной лавки.

Крик.

Толпа дёрнулась, будто единое животное.

– На землю! – рявкнул Ролланд.

Второй выстрел.

На крыше сцепились две фигуры.

Я искала окно.

Вот.

Человек.

Пистолет.

Ролланд повернулся вправо.

Точно как в видении.

– Ролланд!

Не услышал.

Блеск.

Я не думала.

Толкнула его.

Удар пришёл в плечо.

Так сильно, что сначала я решила: меня просто сбили с ног.

Потом стало горячо.

Не больно даже.

Горячо.

Словно в плечо загнали раскалённый прут.

Я упала.

Ролланд успел поймать меня и опустился вместе со мной.

– Эвелин.

– Не туда.

– Что?

– В видении было в тебя.

Он посмотрел на моё плечо.

Я тоже.

Кровь расползалась по ткани.

– Прекрасно, – сказала я. – Опять спасла не того.

– Замолчи.

– Ненавижу, когда ты…

– Замолчи.

И вот теперь я услышала страх.

Настоящий.

Не книжную «холодную ярость».

Мне стало не до споров.

Мара появилась рядом.

– Двоих взяли. Один мёртв. Третий… чёрт.

Она увидела кровь.

– Лекаря!

– Уже идёт, – сказал Ролланд.

– Это серебро?

– Да.

– Она человек.

– Знаю.

– Тогда почему…

– Потом.

Я услышала.

– Что «почему»?

– Не двигайся.

– Ролланд.

– Эвелин.

– Не делай так.

– Как?

– Повторять моё имя вместо ответа.

– Если не заткнёшься, начну повторять громче.

Я хотела рассмеяться.

Боль наконец пришла по-настоящему.

Рядом с перевёрнутой корзиной лежал один из нападавших.

Из кармана выпала металлическая пластинка.

Круг.

Без стрелок.

– Там.

Я подняла руку.

Ролланд прижал её обратно.

– Не двигайся.

– Посмотри.

Он проследил за взглядом.

Лицо стало жёстче.

– Мара. Забери.

Мара подняла пластинку.

– Опять часы?

– Да.

Подбежал лекарь.

Ролланд попытался отойти.

Я схватила его за рукав.

Не потому, что боялась врача.

Наверное.

Просто мир вдруг начал соскальзывать куда-то в сторону.

– Ты жив?

Он замер.

– Да.

– Хорошо.

– Эвелин, смотри на меня.

– Смотрю.

Это была ложь.

Его лицо то становилось резким, то исчезало.

В книге Ролланд в опасных сценах всегда был красивым.

Автор очень любила его «ледяное спокойствие».

Сейчас он был бледным, злым и напуганным.

Живой.

Это оказалось убедительнее.

– Не закрывай глаза.

– Я не закрываю.

Закрывала.

Последнее, что услышала:

– Эвелин.

Потом рынок исчез.

* * *

Проснулась ночью.

Первой мыслью было: опять чужой потолок.

Второй: плечо пытается меня убить.

Я пошевелилась.

– Не надо.

Ролланд сидел у окна.

В темноте.

Я моргнула.

– Ты серьёзно сидишь в темноте?

– Лампа горит.

– У окна темно.

– Очень наблюдательно.

– Значит, не умерла.

– К сожалению для стрелков.

– Кого?

– Двоих взяли. Один умер до допроса.

Я осторожно повернула голову.

– Где я?

– В доме Стаи.

– Почему не у себя?

– Лекарь не разрешил перевозить.

– Пуля?

– Вынули.

– Серебро?

– Да.

Я вспомнила рынок.

Мару.

Её «она человек».

– Почему оно меня обожгло?

Ролланд промолчал.

– Не начинай.

– Что?

– Вот это молчание. Ты что-то знаешь.

Он встал и подошёл ближе.

– Я знаю, что для обычного человека серебро не опаснее другого металла.

– Успокаивает.

– У тебя ожог такой, какой бывает у тех, чья кровь связана со старой магией.

– Оборотней?

– Не только.

– А подробнее?

– Не могу.

– Очень удобно.

– Я правда не знаю.

Я посмотрела на перевязку.

Эвелин Харт.

Человек.

Видящая.

Никакой скрытой расы в книге не было.

Хотя книга за последние дни перестала быть серьёзным свидетелем.

– Этого не было, – прошептала я.

– Где?

Я закрыла глаза.

– Нигде.

Тишина.

– Ты опять сравниваешь происходящее с чем-то, – сказал Ролланд.

– Мне надо подумать.

– У тебя было несколько часов.

– Я была без сознания.

– Это не мешало тебе разговаривать.

Я открыла глаза.

– Что я говорила?

– Имена.

Холодно стало мгновенно.

– Какие?

– Мара. Адриан. Гидеон.

Пауза.

– И Алёна.

Я не ответила.

– Три раза, – добавил он.

– Может, слово какое-то.

– Это имя.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что ты сказала: «Алёна, проснись».

Я отвернулась к стене.

Очень хотелось провалиться в неё.

– Кто она?

– Не сейчас.

– Когда?

– Когда смогу сидеть и не ненавидеть каждую кость в плече.

– Там не кость.

Я посмотрела на него.

– Это было обязательно?

– Нет.

– Тогда почему сказал?

– Не знаю.

Я неожиданно рассмеялась.

Слабо.

Ролланд тоже выдохнул, и напряжение чуть отпустило.

Потом он сказал:

– Ты спасла мне жизнь.

– Возможно.

– Я видел направление выстрела.

– Тогда да.

– Зачем?

Я нахмурилась.

– Что за вопрос?

– Мы знакомы два дня.

– И?

– Ты получила серебряную пулю вместо меня.

– Ты бы предпочёл, чтобы я подумала подольше?

– Я пытаюсь понять.

– Не советую. Я сама пока не понимаю.

Он долго смотрел.

– Спи.

– Это приказ?

– Просьба.

– Уже лучше.

Он вернулся к креслу.

Я закрыла глаза.

И сама не поняла, зачем спросила:

– Ты уйдёшь?

Тишина длилась секунду.

– Нет.

Я кивнула.

Наверное, слишком заметно расслабилась.

Но было уже всё равно.

Сон пришёл быстро.

Глава 8. Канон не работает

Утром ко мне пришёл не тот человек.

Я поняла это ещё до того, как дверь открылась.

По книге после ранения Эвелин лечил доктор Хейл – пожилой оборотень с отвратительным характером и привычкой ругать пациентов за то, что они посмели заболеть.

Я даже ждала его.

Доктор Хейл был одним из тех второстепенных героев, которых читатели любят сильнее половины главных.

Раздался стук.

– Войдите.

Дверь открылась.

Гидеон Эшкрофт.

Я сразу забыла про Хейла.

Отец Ролланда выглядел старше портрета из приложения и моложе образа, который сложился у меня по книге.

Высокий. Седой. Без бороды. Идеально сидящий тёмный костюм.

Он закрыл дверь.

– Мисс Харт.

– Лорд Эшкрофт.

Ошибка стала понятна по его лицу раньше, чем он заговорил.

– Мы знакомы?

– Нет.

– Тогда откуда вы знаете титул?

Я мысленно выругалась.

Опять.

Книжное знание каждый раз казалось общеизвестным ровно до момента, когда кто-нибудь спрашивал источник.

– Мне говорили.

– Кто?

– Не помню.

– Неубедительно.

– У вас это семейное?

– Что?

– Допрашивать раненых женщин.

В его глазах мелькнул интерес.

– Ролланд сказал примерно то же самое. Только грубее.

– Значит, всё-таки семейное.

Гидеон сел.

Улыбки не было.

– Вы спасли моего сына.

– Да.

– Почему?

Я чуть не застонала.

– Вы оба правда собираетесь спрашивать одно и то же?

– Он спрашивал?

– Ночью.

– И что вы ответили?

– Что не хотела, чтобы его застрелили.

– Вы знакомы два дня.

– Вот. Слово в слово почти.

Гидеон посмотрел на меня так, будто решал, раздражаю я его или забавляю.

– И всё же?

– А сколько дней надо знать человека, чтобы не хотеть его смерти?

– Для серебряной пули вместо него? Обычно больше.

Я отвела взгляд.

– Тогда у меня плохое чувство меры.

Его внимание ушло к перевязке.

– Пуля оставила ожог.

– Мне уже сообщили.

– Вы знали, что серебро так подействует?

– Нет.

– Кэтрин никогда не объясняла вам, что происходит с вашей кровью?

Я замерла.

Не «кто ваш отец».

Не подозрение в тайном оборотне в родословной.

Кэтрин.

– Вы знали мою мать.

Теперь он понял, что сказал лишнее.

Очень знакомое выражение.

– Давно.

– Насколько давно?

– Это не разговор для больной комнаты.

– Зато допрос здесь прекрасно помещается.

Гидеон встал.

– Когда поправитесь, поговорим.

– Нет.

Он остановился.

Я потянулась к тумбе и взяла медальон Эвелин.

Серебряный овальный кулон. Нора привезла его утром вместе с вещами.

– Мама оставила это мне.

Гидеон не прикоснулся.

Только посмотрел.

И лицо изменилось.

– Кэтрин.

Слишком тихо.

Слишком лично.

– Она писала ваше имя.

Теперь он повернулся полностью.

– Где?

– В письмах.

– Покажите.

– Сначала расскажите, что вас связывало.

Он смотрел долго.

Я тоже.

– Вы действительно не знаете, – сказал он наконец.

– Если бы знала, зачем мне спрашивать?

– Потому что люди часто спрашивают не ради ответа.

– Я сейчас ради ответа.

– Кэтрин обещала рассказать вам, когда вы станете старше.

Внутри всё похолодело.

– Вы виделись после моего рождения?

– Несколько раз.

– Со мной тоже?

– Вам было пять, когда я видел вас в последний раз.

Я забыла вдохнуть.

Этого не было.

Не было ни одной сцены.

Ни намёка.

Ни случайной фразы.

Гидеон видел Эвелин ребёнком.

Знал Кэтрин.

Знал что-то о её крови.

И книга молчала.

Вот это пугало сильнее любого изменившегося убийства.

Потому что одно дело – сломать известный сюжет.

Другое – понять, что ты никогда не знала весь мир.

– Что вы знаете о часах без стрелок?

Он уже шагнул к двери.

Остановился.

Всего на секунду.

Но я увидела.

– Ничего.

– Вы лжёте.

– Возможно.

– Очень семейное слово.

Гидеон посмотрел на меня через плечо.

– Кажется, привычка к плохой лжи тоже семейная.

И вышел.

Я несколько секунд смотрела на закрытую дверь.

– Ненавижу Эшкрофтов.

Из коридора донёсся голос Ролланда:

– Я слышал.

Я закрыла лицо ладонью.

– Конечно слышал.

* * *

После обеда пришла Мара.

С корзиной еды и выражением человека, который заранее решил не соблюдать ни одного медицинского предписания.

– Ролланд сказал, тебе нужен покой.

– Поэтому ты пришла?

– Разумеется.

Она поставила корзину на стол.

– Пирог.

– Лечит пулевые ранения?

– Нет. Но делает существование менее бессмысленным.

– Сильная медицинская школа.

– Хейл тоже так считает. Только отказывается признать.

Она отрезала кусок.

Не дождалась тарелки.

Откусила.

Скривилась.

– Кислый.

– Очень убедительная реклама.

– Зато честная.

Я смотрела на неё слишком долго.

Потому что знала.

Через семь дней Мара должна умереть.

И вот она сидела у моей кровати, ела кислый пирог руками и морщила нос.

Не «любимая сестра героя».

Не трагический поворот.

Человек.

– Что? – спросила она.

– Ничего.

– У тебя лицо, будто ты увидела мою смерть.

Я отвернулась.

Очень плохая идея.

Мара перестала жевать.

– Эвелин.

– Не надо.

– Ты увидела?

– Нет.

– Тогда почему ты сейчас выглядишь так?

Я молчала.

– Это связано с твоими знаниями?

Она уже знала достаточно, чтобы разделять дар и то другое.

Проклятая семейная наблюдательность.

– Да.

Мара положила пирог.

– Хорошо.

– Нет, не хорошо.

– Тогда плохо. Говори.

Я посмотрела на неё.

В книге через неделю Мара ехала на переговоры.

Карета.

Лаймхаус-роуд.

Взрыв.

Ролланд потом находил кусок её кольца.

У меня до сих пор стояла перед глазами иллюстрация.

– Ты не поедешь на переговоры.

– Какие переговоры?

Чёрт.

Они ещё не были назначены публично.

– Будут.

– Ты видела?

Сказать «да» было проще.

Я уже открыла рот.

И вспомнила Генри.

– Нет.

Мара нахмурилась.

– Тогда откуда?

– Из того, что я пока не могу тебе объяснить.

– Это раздражает.

– Знаю.

– Очень.

– Знаю.

– И что случится на переговорах?

Я вдохнула.

– Ты умрёшь.

Мара не пошевелилась.

На улице проехала карета.

За дверью кто-то засмеялся.

Обычный день продолжал идти, как будто я не произнесла эту фразу.

– Как? – спросила Мара.

Голос спокойный.

Слишком.

– Взрыв кареты.

– Где?

– Лаймхаус-роуд.

– Когда?

– Примерно через неделю. В той версии, которую я знаю.

Она посмотрела на руки.

– В той версии.

– Да.

– Значит, это можно изменить.

– Наверное.

– Курьера изменили.

– И умер Генри.

– Не из-за того, что Виктор выжил.

– Ты не знаешь.

– Ты тоже.

Я резко ответила:

– Вот именно.

Мара подняла глаза.

Я сразу пожалела о тоне.

– Прости.

– За что?

– Я… не знаю. За новость.

– Ты меня не убила.

– Пока.

– Это очень мрачное «пока».

Я провела ладонью по лицу.

– Я боюсь, что любое спасение просто сдвигает удар в сторону.

– Может быть.

– И ты так спокойно это говоришь?

– Я не спокойна.

Она взяла пирог обратно.

Рука слегка дрожала.

Вот теперь я увидела.

– Я боюсь, – сказала Мара. – Очень. Просто не хочу провести оставшуюся неделю, заранее лежа в могиле.

Я ничего не ответила.

Она откусила ещё кусок.

– И пирог всё ещё кислый.

Я рассмеялась.

Нервно.

Она тоже.

Потом я сказала:

– Ты не умрёшь.

Мара перестала улыбаться.

– Не обещай того, чего не контролируешь.

Попала прямо в больное место.

Я кивнула.

– Хорошо. Тогда так: я сделаю всё, что смогу.

– Вот это принимается.

И в тот момент я впервые по-настоящему решила сломать книгу.

Не ради Ролланда.

Не ради того, чтобы доказать себе, что могу.

Ради женщины, которая сидела передо мной и доедала ужасный пирог, потому что выбрасывать еду было жалко.

Глава 9. Мара должна умереть

Через два дня я уже могла ходить по комнате без ощущения, что пол решил стать морем.

Доктор Хейл всё-таки появился.

Опоздал на свою каноничную сцену почти на двое суток.

И оказался ещё неприятнее, чем в книге.

Я была почти счастлива.

– Если ещё раз полезете под серебряную пулю, – сказал он, меняя повязку, – я лично верну её обратно.

– Вы врач.

– Именно. Мне надоело чинить то, что вы ломаете.

– Мы знакомы пять минут.

– Мне хватило плеча.

– Я рада, что вы существуете.

Хейл посмотрел поверх очков.

– Головой ударились?

– Нет.

– Жаль. Было бы объяснение.

Я улыбнулась.

Он нахмурился ещё сильнее.

Именно так я его и помнила.

Странно, но от этой точности стало легче.

Хоть что-то пока совпало.

Когда Хейл ушёл, я открыла тетрадь.

Слева – события романа.

Справа – то, что происходило теперь.

Список уже выглядел как обвинение моей самоуверенности.

Виктор жив.

Генри Уорд мёртв.

Я встретила Ролланда раньше срока.

Мара знает о собственной возможной смерти.

Рынок пошёл не по сценарию.

Гидеон знал Кэтрин и видел Эвелин ребёнком.

Часы без стрелок появились раньше и явно значат больше, чем в книге.

Я обвела последний пункт.

Потом написала:

«Главная задача: не дать войне начаться снова».

Рядом:

«Домой».

Посмотрела на слово.

Добавила:

«Но сначала понять, где Эвелин».

Это было уже не факультативом.

Я жила в её теле.

Каждое утро смотрела на её лицо.

Если она где-то существовала, я обязана была это выяснить.

Ниже написала:

«Мара – не дать умереть».

Потом вспомнила её фразу.

Зачеркнула.

Написала:

«Мара – сделать всё, что возможно».

Так честнее.

* * *

Переговоры действительно назначили.

Только не через неделю.

Через пять дней.

Раньше.

Совсем немного.

Но я уже перестала считать маленькие изменения безопасными.

Мара собиралась встретиться с человеческими посредниками, которые должны были передать условия Ночному Двору.

В книге её карета взрывалась на Лаймхаус-роуд.

Я разложила карту на столе.

– Поедем другой дорогой.

Ролланд стоял у камина.

– Какой?

– Через Уайтчепел.

– Дольше.

– Зато не взорвёмся.

Мара подняла руку.

– Я за аргумент «не взорвёмся».

Ролланд даже не улыбнулся.

– Ты не едешь.

– Еду.

– Нет.

– Ты можешь повторить ещё раз. Вдруг сработает.

– Мара.

– Ролланд.

– Мы отправим другого дипломата.

– Тогда взорвут другого дипломата.

– Мы не знаем, что взрыв вообще связан с тобой.

– Вот именно. Значит, отправить другого человека не решение.

Я кивнула.

– Она права.

Ролланд повернулся ко мне.

– Я не спрашивал.

– Это не мешает мне быть правой.

– Ты ранена.

– Плечо не мешает думать.

– Зато мешает бегать.

– Я не собираюсь бегать.

Мара кашлянула.

– Это прозвучало как явное обещание будущей погони.

– Не помогай, – сказала я.

– Уже поздно.

Ролланд ткнул пальцем в карту.

– Если меняем маршрут, проверяем всё заранее. Мосты, окна, крыши, остановки.

– Согласна.

– И ты не едешь одна впереди.

– Я и не собиралась.

– Хорошо.

– Возьму кого-нибудь, кому ты доверяешь.

– Меня.

Я посмотрела.

– У тебя лицо, будто я предложил каторгу.

– Ты привлекаешь неприятности.

– Последние неприятности существовали до твоего появления.

– Но теперь они особенно организованные.

Мара переводила взгляд между нами.

– Вы когда-нибудь разговариваете спокойно?

– Да, – сказала я.

– Когда?

Я подумала.

– Во сне.

– Она разговаривает и во сне, – сказал Ролланд.

Я медленно повернулась к нему.

– Предатель.

Мара оживилась.

– Что говорила?

– Ничего, – одновременно сказали мы с Ролландом.

Мара улыбнулась.

– О, теперь точно интересно.

* * *

День переговоров оказался холодным и ясным.

Ни капли дождя.

Это тревожило меня почти суеверно.

В книге шёл дождь.

Я понимала, насколько глупо сравнивать погоду, когда уже изменились убийства, встречи и маршруты.

Всё равно сравнивала.

Карета Мары должна была выехать в два.

Ролланд отправил людей проверять улицы заранее.

Мосты.

Окна.

Подвалы.

Даже угольные телеги на двух перекрёстках.

Утром я один раз посмотрела вперёд.

Ничего.

За пятнадцать минут до выезда – снова.

Карета.

Поворот.

Торговец углём.

Ребёнок у стены.

Ни огня.

Ни взрыва.

Я открыла глаза.

Ролланд стоял напротив.

– Ну?

– Чисто.

– Уверена?

– Нет.

Он замолчал.

Я пожала плечом и тут же пожалела из-за боли.

– Ты хотел правду.

– Да.

– Вот она. В ближайшие пятнадцать минут я взрыва не вижу. Что будет через шестнадцать – не знаю.

– Лучше.

– Что лучше?

– Когда ты не делаешь вид, будто знаешь всё наперёд.

Я хотела огрызнуться.

Не стала.

Потому что он был прав.

Мара вышла из дома в строгом синем костюме.

Остановилась на ступенях.

– Я чувствую себя человеком, на чьи похороны все пришли заранее.

– Не смешно, – сказал Ролланд.

– Мне смешно.

– Мара.

Она подошла и обняла его.

Ролланд застыл.

На секунду.

Потом обнял в ответ.

Я отвернулась.

В книге всё было иначе.

Они ссорились перед её отъездом.

Он не успевал нормально попрощаться.

Потом годами помнил последнюю резкую фразу.

Сейчас этого уже не случилось.

Одна вещь исправлена.

Я боялась радоваться.

Мара подошла ко мне.

– Если всё-таки взорвусь…

– Нет.

– Я ещё не договорила.

– Не надо.

– Тогда просто запомни: Адриан Вэйл должен мне три фунта.

Я уставилась.

– Что?

– Он проиграл спор.

– Какой?

– Неважно.

– В книге этого не было.

Мара моргнула.

Я тоже.

За спиной очень медленно произнёс Ролланд:

– Опять.

Я закрыла глаза.

– Я сказала это вслух?

– Да.

– Чёрт.

Мара посмотрела на брата.

– Она часто говорит о какой-то книге?

– Достаточно.

– Я хочу знать.

– Не хочешь, – сказала я.

– Очень хочу.

– Нет.

– Почему?

– Потому что у тебя сейчас переговоры.

– Это худший уход от ответа, который я слышала.

– Зато работает. Езжай.

Она подняла руки.

– Хорошо. Но три фунта не забудь.

– Если ты сейчас будешь торговаться со смертью из-за трёх фунтов, я сама тебя убью.

Мара рассмеялась и села в карету.

Ролланд посмотрел на меня.

– Потом.

– Знаю.

На этот раз я сама это сказала.

* * *

Мы с Ролландом ехали впереди в другом экипаже.

Первые двадцать минут всё было спокойно.

Слишком спокойно.

Лаймхаус-роуд осталась далеко южнее.

Маршрут полностью изменился.

Я начала понемногу дышать.

– Получилось, – сказала я.

Ролланд не ответил.

– Можешь хотя бы изобразить радость.

– Я радуюсь после того, как событие закончено.

– Ты вообще умеешь радоваться заранее?

– Это даёт преимущество?

– Иногда просто приятно.

– Тогда, вероятно, нет.

Я закатила глаза.

Экипаж замедлился.

Сначала я услышала крики.

Потом увидела толпу.

– Что там?

Ролланд открыл окно.

Запах дыма пришёл раньше вида.

У меня всё внутри провалилось.

– Нет.

– Что?

Я уже открывала дверь.

– Эвелин!

Спрыгнула, не дожидаясь полной остановки.

Плечо прострелило болью.

Плевать.

За углом горело здание.

Нейтральный госпиталь.

Окна выбиты.

Часть стены обвалилась.

Люди выбегали наружу.

Кто-то кричал изнутри.

Ролланд догнал меня и схватил первого мужчину у входа.

– Что произошло?

– Взрыв!

Одно слово.

Мне хватило.

Не карета.

Не Мара.

Другие люди.

Мара подъехала меньше чем через минуту.

Вышла.

Живая.

Целая.

Увидела госпиталь и остановилась.

– Это из-за нас?

Никто не ответил.

Потому что ответа не было.

Изнутри снова закричали.

Ролланд побежал к двери.

Мара за ним.

Я осталась на улице на одну лишнюю секунду.

В книге взрыв убивал Мару и кучера.

Теперь горел госпиталь.

Я спасла её.

И первая мысль была ужасной:

«Цена».

Словно миру обязательно надо было взять кого-то вместо неё.

Я ненавидела эту мысль.

И всё равно побежала внутрь.

* * *

К вечеру погибших было одиннадцать.

Трое людей.

Четыре оборотня.

Четыре вампира.

Нейтральный госпиталь принимал всех.

Именно поэтому место было идеальным.

Каждая сторона потеряла своих.

Каждая могла решить, что виновата другая.

Я сидела на ступенях соседнего дома.

Руки пахли дымом.

Под ногтями чёрная пыль.

Мара опустилась рядом.

Мы молчали.

Долго.

– Я должна была умереть, – сказала она наконец.

– Да.

– Теперь умерли они.

Я закрыла глаза.

– Не знаю, связано ли это.

– Я тоже.

– Хуже всего, что я сразу так подумала.

– Я тоже.

Я посмотрела на неё.

Мара сидела, сцепив руки.

На костяшках сажа.

– В книге…

Остановилась.

Она повернула голову.

– Договори.

– Не могу.

– Потому что Ролланд злится?

– Потому что если я начну, ты решишь, что я сумасшедшая.

– Возможно.

– Спасибо.

– Но я всё равно выслушаю.

Очень хотелось сказать.

Особенно сейчас.

Но рассказать одну часть означало рассказать всё: что для меня её смерть когда-то была главой. Сценой. Поворотом в арке Ролланда.

Я не смогла.

– Пока нет.

Мара кивнула.

Не настаивала.

Это оказалось хуже давления.

Ролланд вышел из госпиталя.

На рукаве кровь.

Не его.

Я сразу это поняла и только потом разозлилась на себя за облегчение.

Он подошёл.

– Переговоры отменены.

Мара поднялась.

– Кем?

– Обеими сторонами.

– Значит, они получили то, что хотели.

– Кто «они»?

Я сунула руку в карман.

Во время разбора обломков я нашла металлический фрагмент.

Круг.

Циферблат.

Без стрелок.

Положила Ролланду на ладонь.

– Вот это я собираюсь выяснить.

Он посмотрел сначала на металл.

Потом на меня.

– Вместе.

Это прозвучало как решение.

Раньше я бы поспорила просто потому, что не люблю, когда решают за меня.

Сейчас не стала.

Вокруг госпиталя собирались люди.

Оборотни – отдельно.

Вампиры – отдельно.

Люди шептались между ними.

И в лицах уже было видно, насколько легко один взрыв превращается в повод для старой войны.

Я кивнула.

– Вместе.

Глава 10. Вампир, который не должен помогать

Адриана Вэйла я искала два дня.

К концу второго это уже стало личным.

В книге он появлялся ровно тогда, когда требовалась красивая угроза, ехидная реплика или информация, которую никто другой не мог добыть. Видимо, автор держала его где-то за кулисами и выпускала по расписанию.

Живой Адриан Вэйл расписанию подчиняться не собирался.

Первый адрес оказался пуст.

На втором мне объяснили, что лорд Вэйл людей не принимает.

На третьем охранник спросил:

– Кто вас пригласил?

– Он сам.

Ложь вышла быстро. Почти уверенно.

– Когда?

– Недавно.

– В каком виде?

Я моргнула.

– Простите?

– Письмо? Записка? Через секретаря?

– Устно.

– Где вы встречались?

Я посмотрела на него.

Он смотрел на меня.

– Вы правда хотите, чтобы я придумывала продолжение прямо при вас?

Ни улыбки.

Ни сочувствия.

– Значит, не приглашал.

– Очень узкое толкование событий.

– Добрый вечер, мисс.

Дверь закрылась.

– И вам всего хорошего.

К вечеру я вернулась домой с ощущением, что вампирская аристократия создана исключительно затем, чтобы раздражать меня лично.

Нора сидела на кухне и чистила картошку.

– Вы ели?

Я сняла перчатки.

– Это допрос?

– Вопрос.

– Тогда нет.

– Садитесь.

Последние дни сделали кухню самым нормальным местом в Лондоне.

Здесь никто не стрелял серебром.

Никто не обсуждал войну столетней давности.

Картошка не обладала политическими взглядами.

Я села.

Нора поставила передо мной хлеб, сыр и кружку чая.

– Спасибо.

Она уже отвернулась, потом будто вспомнила:

– Вам письмо.

– От кого?

– Не подписано.

Конверт лежал на подоконнике.

Белый.

Без печати.

Без адреса.

Внутри – одна строка.

«Одиннадцать. Сент-Джеймс. Приходите без оборотня».

Я перечитала.

Нора, конечно, заметила.

– Плохие новости?

– Пока не знаю.

– От кого?

Я сложила бумагу.

– Ни от кого.

Она тяжело вздохнула.

– Раньше вы лучше лгали.

– Правда?

– Раньше вы почти не пытались.

Я посмотрела на неё.

– Это комплимент?

– Нет.

– Жаль.

Ещё одна мелочь об Эвелин, которой не было в книге.

Настоящая Эвелин, похоже, не любила объясняться.

Я доела сыр и решила, что однажды расспрошу Нору обо всём.

Если это «однажды» у меня вообще будет.

* * *

В одиннадцать Сент-Джеймс выглядел так, будто грязь сюда пускали только по предварительной записи.

Широкая улица.

Чистые фасады.

Фонари через равные промежутки.

Никаких криков из переулков.

Никаких телег с углём.

Вампиры, подумала я, очень любят районы, где бедность заканчивается за две улицы до их домов.

Адрес привёл к частному клубу.

На этот раз меня впустили без пароля.

Мужчина у двери посмотрел на меня и сказал:

– Лорд Вэйл ждёт.

– Конечно.

– Простите?

– Ничего.

Меня провели в маленькую библиотеку.

Адриан стоял у камина.

Я узнала его сразу.

И одновременно поняла, насколько плохо книга умеет описывать людей.

В романе он был почти карикатурно красив: чёрные волосы, чёрные глаза, безупречный костюм и «лицо человека, который уже простил вам вашу смерть».

Последнюю фразу я всегда ненавидела.

Живой Адриан оказался худощавее, темнее кожей, с короткими волосами и совершенно обычными карими глазами.

Необычным было другое.

Он смотрел так, будто уже знал, зачем я пришла, и хотел проверить, догадаюсь ли я сама.

– Мисс Харт.

– Лорд Вэйл.

– Вы меня искали.

– Два дня.

– Я знаю.

Я сняла перчатки.

– И могли пригласить раньше.

– Мог.

– Уже не нравитесь.

– Какое облегчение.

Я села.

Он посмотрел на кресло.

Потом на меня.

– Обычно здесь ждут приглашения.

– Я уже два дня жду приглашения. Лимит закончился.

На этот раз он улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

– Вы ведёте себя иначе, чем мне рассказывали.

Внутри всё сразу напряглось.

– Кто рассказывал?

– Люди.

– Какие?

– Те, у кого есть глаза и язык.

– Содержательно.

Он налил в бокал тёмную жидкость.

Я кивнула на неё.

– Кровь?

– Вино.

– Разочаровываете второй раз за минуту.

Адриан посмотрел на бокал.

– Вы хотели кровь?

– Вампир. Ночь. Камин. Я ожидала большего театра.

– Могу принести череп.

– Уже лучше.

Он сел напротив.

– Вы видели много вампиров?

– Достаточно в плохих книгах.

Слова вылетели раньше, чем я успела их остановить.

Я закрыла рот.

Поздно.

Адриан чуть наклонил голову.

– Опять книги.

– Опять?

– Вы говорите о них так, будто они участвуют в разговоре.

– Привычка.

– Эшкрофт тоже это заметил?

– Ролланд с вами делится наблюдениями?

– Ролланд со мной не разговаривает, если есть возможность этого избежать.

– Пока.

Пауза.

– Что значит «пока»?

– Ничего.

– Неубедительно.

– Привыкайте.

Я достала металлический фрагмент, найденный в госпитале, и положила на стол.

Адриан перестал улыбаться.

Сразу.

– Где?

– В развалинах госпиталя.

– У кого?

– Ни у кого. Среди обломков.

Он не взял металл.

Только наклонился ближе.

– Мы нашли такой знак три недели назад.

Я перестала чувствовать усталость.

– Где?

– На теле женщины, которую Серая Стая обвинила в убийстве двух оборотней.

– Вампир?

– Человек.

– Под чарами?

Адриан посмотрел на меня дольше обычного.

– Да.

Вот теперь это уже не выглядело совпадением.

– И вы молчали.

– Кому я должен был сообщить? Эшкрофтам?

– Например.

– Чтобы они объявили знак вампирским и получили ещё один повод для рейдов?

– Очень конструктивно.

– Война редко бывает конструктивной.

Я посмотрела на него.

– Через пять дней на вас нападут.

Он поставил бокал.

– Вот теперь стало интересно.

– Не должно.

– Для вас, возможно.

– Для вас тоже, если хотите пережить.

– Каким образом вы это знаете?

– Сначала вы слушаете. Потом задаёте вопросы.

– Вы пришли в мой клуб.

– А искала вас я два дня. Компенсация.

Он тихо рассмеялся.

– Хорошо. Рассказывайте.

Я рассказала всё, что помнила.

Место.

Время.

Мужчина с серебряной тростью.

Яд, рассчитанный на вампира.

В книге это покушение происходило позже.

Теперь я уже не доверяла дате так, как раньше.

– Детали могут измениться, – добавила я.

– То есть вы предупреждаете о событии, которое может случиться не там, не тогда и не так.

– Да.

– Великолепная система.

– Я не брала за неё деньги.

– Пока.

– Если выживете, выставлю счёт.

Адриан откинулся на спинку кресла.

– Ваш дар видит на пять дней?

– Нет.

– Тогда откуда?

Я выдержала паузу.

– Не скажу.

– Не можете или не хотите?

Слишком знакомый вопрос.

– И то и другое.

– Очень неудобно.

– Мне тоже не нравится.

Он смотрел спокойно.

Не давил.

Это раздражало сильнее.

– Кто вы, мисс Харт?

Я ответила честнее, чем собиралась.

– Человек, который знает слишком много и с каждым днём всё меньше понимает, насколько этим знаниям можно доверять.

На этот раз он не пошутил.

Поднялся.

Открыл шкаф и достал маленькую коробку.

Внутри лежала шестерёнка.

Та же форма.

Тот же циферблат без стрелок.

– Три недели назад, – сказал он.

Я взяла её.

На обороте была буква.

«C».

– У моей такого нет.

– У фрагмента из госпиталя тоже.

– Проверяли металл?

– Да. Сделан в Лондоне.

– Где?

– «Крейн и сыновья».

Имя ничего мне не сказало.

– Мастерская ещё существует?

– Закрылась пятьдесят два года назад.

– Здание?

– Снесено.

– Подвал?

Он посмотрел на меня.

– Вот за это вы мне нравитесь чуть больше.

– Значит, сохранился.

– Да.

Адриан вынул из кармана маленький старый ключ и положил рядом с шестерёнкой.

– Служебный вход в подвал. Один из двух ключей, которые удалось найти.

Я взяла.

– Второй?

– Уже у людей Эшкрофта.

Я подняла голову.

– Ролланд знает?

– Он нашёл вход сегодня утром.

Почему-то это неприятно задело.

Не потому, что он не сказал.

Он ничего мне не обещал.

Просто я вдруг поняла, что Ролланд тоже ведёт собственное расследование.

Без меня.

Как нормальный человек.

– Откуда вы знаете?

– Я же говорил. В Лондоне мало секретов.

– Удобная фраза.

– Особенно когда не хочется назвать источник.

– Вот теперь вы начинаете мне нравиться меньше.

– Баланс восстановлен.

Я убрала ключ.

– Вы действительно хотите остановить войну? – спросил Адриан.

Вопрос был неожиданно серьёзным.

– Да.

– Почему?

Я могла сказать: потому что погибли люди.

Потому что я уже видела госпиталь.

Потому что Мара не должна была умирать.

Но первым пришёл другой ответ.

– Потому что я знаю, чем она заканчивается.

Адриан замер.

– И чем?

Я вспомнила последнюю главу.

Мир.

Ролланд жив.

Адриан уезжает.

Мара всё ещё мертва.

Сотни людей погибли к тому моменту, когда герои наконец поняли, что половина войны держалась на чужой лжи.

– Слишком поздно.

Адриан долго смотрел на меня.

– Хороший ответ.

– Ненавижу, когда вы оба говорите одинаково.

– Кто?

– Вы и Ролланд.

Он поморщился.

– Возьмите слова обратно.

Я не выдержала и рассмеялась.

Впервые за два дня.

* * *

У выхода Адриан догнал меня в коридоре.

– Ещё одно.

Я обернулась.

– Если Эшкрофт узнает, что вы пришли ко мне одна, он решит, что я вами воспользовался.

– Я сама пришла.

– Для него это не всегда аргумент.

– Вы очень хорошо его знаете для человека, который с ним не разговаривает.

– Врагов полезно знать.

– Он вам не враг.

Адриан усмехнулся.

– Скажите это ему.

Я надела перчатки.

– Я объясню.

– Что именно?

– Всё.

– Нет.

– Что «нет»?

– Не объясните.

– Почему?

– Вы плохо объясняете неприятные вещи.

– Уже успели заметить?

– Это заметил весь Лондон.

Я закатила глаза.

– Доброй ночи, лорд Вэйл.

– Мисс Харт.

На улице я прошла почти квартал, прежде чем призналась себе:

Ролланду я ничего не скажу.

По крайней мере не сегодня.

Ложь была маленькой.

Даже не ложь.

Просто отсутствие информации.

Именно так обычно начинаются решения, которые потом приходится очень долго объяснять.

Глава 11. Две лжи

Ролланд не спросил, где я была прошлой ночью.

Поэтому утром я решила, что сообщать самой необязательно.

К обеду эта логика стала выглядеть подозрительно.

К вечеру – откровенно жалко.

Я уже почти решила рассказать, когда он пришёл сам.

Без предупреждения.

Как обычно.

Я сидела за столом и разбирала письма Кэтрин.

– Нашли мастерскую, – сказал он вместо приветствия.

Я подняла голову.

– Какую?

– Часовую.

Сердце неприятно дёрнулось.

– «Крейн и сыновья»?

Он замер на секунду.

Слишком коротко, чтобы другой заметил.

Я заметила.

– Откуда знаешь название?

Вот и всё.

Можно было соврать.

Я даже успела придумать.

– Увидела в одном из документов.

– В каком?

– Не помню.

Ролланд смотрел.

Я вздохнула.

– Очень плохо прозвучало, да?

– Да.

– Тогда вернёмся к мастерской.

– Не вернёмся.

– Ролланд.

– Эвелин.

Вот этот тон я уже знала.

Спокойный, значит, злится.

– Я расскажу. Просто не сейчас.

– Ты постоянно говоришь «не сейчас».

– Потому что сейчас у нас есть мастерская.

Он не ответил.

Я собрала письма в стопку.

– Где она?

– В Сити.

– Я еду.

– Нет.

– Вот теперь точно еду.

– Ты ещё не восстановилась.

– Я умею ходить.

– Это не медицинский критерий.

– В последние дни для меня – вполне.

Ролланд посмотрел на плечо.

Повязка стала уже. Боль – тупой и привычной.

– Хейл разрешил?

– Хейл мечтает привязать меня к кровати.

– Разумный человек.

– Обязательно передам, что ты его похвалил.

Он подошёл ближе.

Его взгляд упал на письма.

– Это Кэтрин?

– Да.

– Нашла что-то?

Я секунду колебалась.

Потом протянула письмо.

– Упоминание твоего отца.

Ролланд взял лист.

Прочитал один раз.

Потом второй.

Медленнее.

– «Гидеон обещал, что они нас не найдут», – повторил он.

– Да.

– Кто «они»?

– Не знаю.

– Ты спрашивала отца?

– Он подтвердил, что знал Кэтрин. И очень старательно не ответил почти ни на один нормальный вопрос.

– Почему не сказал мне?

– Может, у Эшкрофтов это наследственное.

Он посмотрел.

– Не смешно.

– Немного.

– Нет.

– Хорошо.

Ролланд положил письмо.

– Я поговорю с ним.

– Только не начинай с «почему ты всю жизнь мне лгал». Люди после этого обычно закрываются.

– Спасибо за совет.

– Пожалуйста.

– Ты закончила?

– Почти.

– Тогда мастерская.

– Ты не едешь.

Я уставилась на него.

– Ты серьёзно снова сказал это вслух?

– Да.

– Я могу либо поехать с тобой, либо приехать отдельно.

– И как найдёшь вход?

Вот тут язык сделал то, что всегда делал в худший момент.

– По памяти.

Ролланд очень медленно повернул голову.

– По какой памяти?

Я закрыла глаза.

– Оговорка.

– Нет.

– Ролланд.

– Ты там была?

– Нет.

– Тогда что ты помнишь?

Усталость ударила сильнее раздражения.

Я устала отслеживать каждое слово.

Устала врать человеку, который уже видел слишком много несостыковок, чтобы верить обычным объяснениям.

Можно было сказать всё.

Москва.

Фонтан.

Книга.

Его смерть, которой не было.

Мысль о том, как он услышит «я читала о тебе», заставила меня отступить.

– Старое описание, – сказала я.

– Где?

– В записях.

– В каких?

– Не помню.

Он молчал.

Я знала, что провалилась.

– Ладно, – сказал Ролланд.

Слишком легко.

– Ладно?

– Через час.

– И всё?

– Нет.

Он взял пальто.

– Но в подвале разбираться с твоими тайнами не буду.

Это почему-то прозвучало хуже угрозы.

* * *

Поехали вчетвером.

Ролланд.

Я.

Мара.

И Томас Берк – молчаливый оборотень, который за всю дорогу произнёс примерно шесть слов, четыре из них относились к состоянию улиц.

Мара читала отчёт о госпитале.

– Ночной Двор официально обвиняет радикалов Стаи.

Ролланд не поднял головы.

– Наши?

– Вампиров.

– Прекрасно.

– Люди обвиняют обе стороны.

– Ещё лучше.

Я смотрела в окно.

Город менялся.

Широкие улицы стали теснее.

Потом появились банки, конторы, высокие каменные фасады.

Сити.

В книге тоннель находили позже.

После смерти Мары.

Я посмотрела на неё.

Живая.

Мара поймала взгляд.

– Что?

– Ничего.

– Ты постоянно так смотришь.

– Как?

– Будто проверяешь, на месте ли я.

Я отвернулась к окну.

– Проверяю.

– И?

– На месте.

Она помолчала.

– Хорошо.

Ролланд поднял глаза.

Ничего не сказал.

Экипаж остановился у узкой улицы между двумя зданиями.

От старой мастерской остался фасад.

Дверь заколотили.

Томас взял лом.

Я подошла к кирпичной стене.

Знак был почти стёрт.

Циферблат без стрелок.

– Здесь.

Ролланд оказался рядом.

– Ты знала.

– Да.

– По описанию.

– Да.

Он смотрел на меня.

Не спорил.

Именно поэтому мне стало не по себе.

Томас сорвал доску.

Мы вошли.

Внутри пахло плесенью, ржавчиной и старым деревом.

Подвал сохранился почти полностью.

Стол.

Шкафы.

Полки с деталями.

Я знала эту комнату.

И не знала.

В книге здесь находили письмо.

За дальней стеной был проход.

Я пошла туда.

– Эвелин.

Остановилась.

– Что?

– Почему туда?

– Там что-то есть.

– Видение?

– Нет.

– Тогда?

Я молчала.

Мара выдохнула.

– Можно семейную ссору отложить до выхода?

– Это не семейная ссора, – одновременно сказали мы с Ролландом.

Мара посмотрела на Томаса.

– Видишь?

Тот впервые за дорогу улыбнулся.

Я коснулась стены.

Третий ряд.

Седьмой кирпич слева.

В книге Ролланд нажимал на него случайно во время драки.

Я нажала.

Щёлкнул механизм.

Стена с тихим скрежетом отошла.

Никто не заговорил.

Я почувствовала взгляд Ролланда спиной.

– Описание? – спросил он.

– Очень подробное.

– Вижу.

– Потом.

Он кивнул.

– Потом.

И первым вошёл в проход.

За стеной должен был быть спуск вниз.

Его не было.

Коридор уходил влево.

Я застыла.

– Нет.

Мара обернулась.

– Что?

– Здесь должна быть лестница.

Тишина.

Я поняла, что сказала.

– По описанию, – добавила быстро.

Ролланд ничего не ответил.

Коридор вывел в комнату.

Там была карта Лондона.

Красные отметки.

Даты.

1826.

1831.

1848.

1853.

Некоторые я узнала сразу.

– Бойня у Тауэра.

Ролланд повернулся.

– Откуда?

– История.

– Какая именно?

– Ролланд.

– Хорошо.

Я провела пальцем по следующей отметке.

– Пожар в Ковент-Гардене. Резня в доках.

Мара подошла ближе.

– Это все крупные столкновения.

– Не все, – сказал Ролланд. – Только те, после которых усиливались городские печати.

Я посмотрела на него.

– Что значит «усиливались»?

– Фонари. Барьеры. Защитные контуры. После крупного кровопролития городская магия всегда становилась сильнее.

– Почему?

– Считалось, кровь сильных существ насыщает землю.

Я усмехнулась.

– Очень удобная теория для мира, который воюет сто лет.

Мара сняла с карты лист.

– Здесь таблица.

Я подошла.

Две колонки.

Погибшие.

Уровень магического выброса.

Строки.

Десятки строк.

– Это уже не теория.

Ролланд взял лист.

Томас тихо выругался.

– Кто-то считал, – сказала я. – Не после. Заранее или системно.

– Документы идут отцу.

– И вампирам.

Ролланд поднял глаза.

– Нет.

– Да.

– Мы не знаем, кто это.

– Именно. Если кто-то сто лет сталкивает ваши стороны, самое удобное для него – чтобы вы продолжали скрывать друг от друга доказательства.

– Адриан Вэйл сказал бы то же самое.

Я замерла.

– Причём здесь Адриан?

– Ты встречалась с ним вчера.

Внутри похолодело.

– Ты следил за мной?

– Да.

Мара очень тихо:

– Ох.

Я сделала шаг к Ролланду.

– Ты поставил за мной людей?

– После рынка, госпиталя, предсказаний и тайных знаний? Да.

– Мог спросить.

– Могла сказать.

– Я собиралась.

– Когда?

– Сегодня.

– После того как я узнал сам?

– Не смей.

Он нахмурился.

– Что?

– Говорить со мной так, будто я должна отчитываться, потому что мы однажды переспали.

Ролланд сразу отступил.

Физически.

Полшага.

И мне стало немного легче.

– Я этого не говорил.

– Но решил, что имеешь право знать, куда я хожу.

– Я решил, что должен понимать, представляет ли человек рядом со мной угрозу для моей семьи.

– Тогда скажи это прямо. Не приставляй хвост.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Я не буду больше следить за тобой без твоего ведома.

Это было настолько неожиданно, что я не сразу нашла ответ.

– Спасибо.

Мара хлопнула ладонью по столу.

– Отлично. Вы договорились. Можно теперь вернуться к столетнему заговору?

Я посмотрела на неё.

– Ты наслаждаешься.

– Очень.

Ролланд взял документы.

– Забираем всё.

Спор закончился.

Не решился.

Я почувствовала разницу.

* * *

У выхода Ролланд задержал меня.

Мара и Томас уже были на улице.

– Эвелин.

Я обернулась.

– Что?

– Я сказал серьёзно. Больше никаких людей за твоей спиной.

– Хорошо.

– Но если идёшь одна к человеку, который способен тебя убить, скажи.

– Это просьба?

Он подумал.

– Да.

– Тогда хорошо.

Пауза.

– Вэйл помогает?

– Да.

– Почему?

– Пока потому, что ему тоже не нравится, когда его пытаются убить.

Ролланд скривился.

– Разумно.

– Ненавижу, когда ты признаёшь его разумным.

– Я тоже.

Мы вышли.

Я не сказала, что Адриан заранее предупреждал именно о такой реакции.

Вторая ложь.

Тоже маленькая.

Тоже почти безобидная.

И я уже начинала понимать, насколько опасными бывают именно такие.

Глава 12. Чужая жизнь

После мастерской я впервые за несколько дней никуда не пошла.

Не потому, что внезапно стала разумнее.

Просто плечо после сырого подвала разболелось так, что даже упрямство перестало работать.

Хейл пришёл утром.

Снял повязку.

Осмотрел рану.

Нахмурился так, будто лично оскорблён моим существованием.

– Воспаления нет.

– Вы говорите так, будто расстроены.

– Я говорю так, будто вы стараетесь его заработать.

– Очень заботливо.

– Два дня покоя.

– Один.

– Два.

– Полтора.

Он затянул новую повязку.

Сильнее, чем нужно.

– Три.

– Это злоупотребление медицинской властью.

– Наконец-то вы начинаете понимать медицину.

После его ухода Нора принесла чай.

– Доктор сказал лежать.

– Я лежу.

– Вы сидите.

– Это лежание с амбициями.

Она посмотрела на коробку писем у меня на коленях.

– И читаете.

– Глазами. Плечо не участвует.

– Вы невозможная.

– Мне уже говорили.

– Кто?

– Многие.

Нора поставила чай и ушла, качая головой.

Я открыла первое письмо.

Потом второе.

Потом третье.

Кэтрин Харт писала дочери часто.

В ранних письмах было много обычной жизни.

«Не забудь шарф».

«Тётя Луиза снова спрашивает, почему ты не ответила».

«Деньги оставила у миссис Браун».

«Не спорь с Норой из-за завтрака».

На этой строке я фыркнула.

Нора из соседней комнаты крикнула:

– Что?

– Ничего!

Интересно, знала ли она, что Кэтрин была на её стороне.

Чем старше становилась Эвелин, тем осторожнее становились письма.

«Если увидишь одно и то же дважды, не доверяй второму».

«Не смотри, когда слышишь часы».

«Гидеон сказал, что север безопасен, но я ему не верю».

И:

«Ты имеешь право не использовать дар».

Я перечитала последнюю фразу.

В книге Эвелин почти никогда не отказывалась смотреть.

Дар был её преимуществом.

Иногда проклятием.

Но в первую очередь – удобным механизмом сюжета.

Настоящая мать писала дочери так, будто способность могла её разрушить.

Следующее письмо было короче.

«Эви, я знаю, что пятнадцать минут кажутся тебе слишком малым временем. Поверь, это не так. За пятнадцать минут можно принять решение, о котором потом жалеют всю жизнь. Не позволяй никому убеждать тебя, что чем дальше ты видишь, тем больше сможешь исправить».

Внизу:

«Твоя бабушка тоже хотела исправить всё».

Я отложила письмо.

Мэри Харт.

Бабушка Эвелин.

В романе – имя одной строкой.

Умерла молодой.

Почему?

Когда?

Что именно она пыталась исправить?

Я записала имя в тетрадь.

Потом полезла в шкаф.

Нашла свидетельство о смерти Кэтрин.

Медицинскую карточку Эвелин.

Договор аренды.

Несколько квитанций.

Счёт за платье.

Счёт за лечение зуба.

Обычная жизнь.

Настоящая.

До моего появления здесь у Эвелин были расходы, привычки, раздражающие знакомые и любимые чашки.

На полке стояла книга с загнутым уголком.

В ящике лежали три непарные серьги.

На кружке – маленький скол.

Я поймала себя на том, что хочу спросить у Норы, откуда он.

И тут же стало страшно.

Потому что я привыкала.

К комнате.

К лицу.

К голосу.

К тому, как платье сидит на этом теле.

Я подошла к зеркалу.

Эвелин смотрела на меня.

Нет.

Я смотрела на себя её лицом.

– Где ты?

Тихо.

Глупо.

Отражение молчало.

– Я правда не хотела так.

Слова застряли.

Не хотела попасть сюда?

Хотела.

Не хотела занять чужое тело?

Вот этого – нет.

Но желание в фонтане было сформулировано без юридических оговорок.

«Хочу попасть в “Мир оборотней”».

Поздравляю.

Попала.

Я села перед туалетным столиком.

В расчёске остались тёмные волосы.

Чьи?

Эвелин.

Мои.

Даже на этот вопрос у меня не было ответа.

И вдруг я заплакала.

Некрасиво.

Не тихо.

Нормально.

От Генри.

От госпиталя.

От того, что Мара жива, а одиннадцать других людей – нет.

От Ролланда, который оказался человеком, а не безопасным набором сцен.

От мамы.

Вот на маме стало хуже.

Я почти не думала о своём мире последние дни.

Не потому, что не скучала.

Просто здесь всё происходило слишком быстро.

Работа.

Квартира.

Телефон.

Мамин звонок по воскресеньям.

Что там сейчас?

Исчезло ли моё тело?

Лежит в квартире?

Проснулась ли в нём Эвелин?

Эта мысль заставила выпрямиться.

А если она там?

Одна.

В Москве.

В моём теле.

Без денег, телефона, документов, понимания мира.

– Господи.

В дверь постучали.

Я быстро вытерла лицо.

– Войдите.

Ролланд.

Конечно.

Кого ещё могло принести в момент, когда у меня красные глаза и нос?

Я отвернулась к письмам.

– Ты сегодня без слежки?

Он закрыл дверь.

– По крайней мере видимой.

Я посмотрела через плечо.

– Это была шутка?

– Да.

– Ужасная.

– Мара сказала, надо практиковаться.

– Не слушай Мару.

– Поздно.

Он подошёл к столу.

Посмотрел на письма.

– Кэтрин?

– Да.

– Что-нибудь про отца?

– Немного.

Протянула один лист.

Ролланд прочитал.

Положил обратно.

Потом посмотрел на меня.

Слишком внимательно.

– Ты плакала.

Я тут же напряглась.

– Нет.

Он чуть повёл носом.

– Я чувствую запах слёз.

– Это самая отвратительная способность оборотней.

– Не самая.

– Не хочу знать.

Он не спросил, почему я плакала.

И это было неожиданно.

– Принести воды?

Я повернулась.

– Что?

– Воды.

– Нет.

– Еды?

– Нора кормит меня насильно.

– Хорошо.

Ролланд сел в кресло.

Я ждала.

Он молчал.

Я тоже.

Минуту.

Две.

За окном моросил дождь.

В камине потрескивали поленья.

Никто никого не допрашивал.

Не спасал.

Не обвинял.

Не пытался выяснить, кто кому врёт.

Я не знала, что делать с такой сценой.

Поэтому сказала первое, что пришло в голову.

– Я скучаю по дому.

Ролланд повернул голову.

– По какому?

Опасный вопрос.

Но без подозрения.

Я посмотрела в огонь.

– По своему.

– Ты не здесь родилась?

– Очень далеко.

– Ирландия?

Я невольно улыбнулась.

– Ещё дальше.

– Европа?

– Намного дальше.

Он помолчал.

– Тогда зачем приехала?

Я могла ответить почти правду.

И ответила.

– Загадала желание.

Ролланд усмехнулся.

– Неудачное?

Я посмотрела на него.

– Пока не решила.

Улыбка исчезла.

Не обида.

Просто серьёзность.

– Если захочешь рассказать – расскажешь.

Вот и всё.

Без «я должен знать».

Без «ты обязана».

Я кивнула.

Он поднялся.

У двери остановился.

– И ещё.

– Что?

– Я не сказал отцу, что ты назвала себя Алёной.

Я замерла.

– Почему?

Ролланд пожал плечом.

– Потому что не всё, что я знаю, принадлежит Стае.

Он ушёл.

Я осталась смотреть на закрытую дверь.

Маленький поступок.

Никакой эффектной клятвы.

Никакой красивой сцены.

Но именно после него мне впервые захотелось доверить Ролланду больше, чем было разумно.

Глава 13. Совет стаи

О Совете Ролланд сообщил за завтраком.

Так буднично, будто приглашал меня выбрать ткань для занавесок.

– Отец хочет тебя видеть.

Я отложила ложку.

– Уже видел.

– Не он. Совет.

– Нет.

Ролланд поднял чашку.

– Это не приглашение.

– Тогда тем более нет.

Он выпил чай.

Спокойно.

Раздражающе.

Я всё ещё жила у себя, но после ранения он приобрёл привычку появляться без предупреждения. Нора перестала вздрагивать примерно на третий раз.

Теперь просто ставила ещё одну чашку.

– Старейшины обсуждают тебя, – сказал Ролланд.

– Пусть.

– Хотят понять, почему наследник Серой Стаи меняет решения по словам человеческой женщины, с которой знаком меньше двух недель.

Я машинально коснулась плеча.

След укуса почти исчез.

Для человеческого глаза.

– А.

– Да.

– Из-за этого тоже?

Он ничего не сказал.

Я посмотрела на него.

– Из-за того, что мы переспали.

Нора у буфета выронила ложку.

Звон получился очень громкий.

Я медленно повернула голову.

Она смотрела на стену.

– Нора.

– Да, мисс?

– Прости.

– Ничего, мисс.

Ролланд улыбался.

Я повернулась обратно.

– Рад, что тебе весело.

– Очень.

– Значит, я правильно поняла. Один раз переспала с наследником – и уже политический кризис.

– Не драматизируй.

– Ты привёз мне Совет старейшин к завтраку.

Он поставил чашку.

– Они считают, что ты влияешь на мои решения.

– А ты?

– Что я принимаю решения сам.

– Отлично. Скажи им.

– Говорил.

– Не помогло?

– Поэтому они хотят тебя видеть.

Я встала.

Плечо потянуло.

Я поморщилась.

Ролланд заметил.

– Хейл…

Я подняла палец.

– Если сейчас процитируешь Хейла, я никуда не еду.

Он закрыл рот.

– Вот. Уже умеешь.

– Что наденешь?

– На суд?

– Это не суд.

– Они просто соберутся девять человек и будут решать, опасна ли я для вашей политики.

– Да.

– Совсем другое.

* * *

Совет проходил в старом доме возле Риджентс-парка.

Я ожидала тёмный зал.

Камень.

Волчьи шкуры.

Может быть, чашу с кровью – просто для атмосферы.

Вместо этого меня ввели в светлую овальную комнату с огромными окнами.

За длинным столом сидели девять человек.

Четыре женщины.

Пять мужчин.

Гидеон – во главе.

Ролланд сел справа от него.

Мне стул не предложили.

Случайностью это не было.

Я осталась стоять.

Пожилой мужчина с седыми бакенбардами начал первым:

– Мисс Харт. Вы знаете, зачем вас пригласили?

– Ролланд сказал, что вы хотите поговорить обо мне.

Женщина слева сразу поправила:

– Лорд Эшкрофт.

Я посмотрела на Ролланда.

Он едва заметно качнул головой.

Не спорь о ерунде.

Разумно.

Очень хотелось поспорить.

– Именно это я и сказала.

Женщина поджала губы.

Мужчина продолжил:

– Вы человек.

– Насколько мне известно.

– Насколько?

– Серебро обожгло меня сильнее, чем должно было.

По комнате прошёл лёгкий шум.

Гидеон посмотрел на Ролланда.

Тот, судя по лицу, не рассказывал.

Это неожиданно согрело.

Ещё один факт, который он не отдал Стае автоматически.

– К этому вернёмся, – сказал старейшина. – Нас интересует ваше влияние на наследника.

Я подождала.

– И?

– Вы признаёте, что он изменил маршрут дипломатической миссии по вашему требованию?

– Да.

– После этого был уничтожен нейтральный госпиталь.

Вот теперь стало трудно.

Я могла сразу защищаться.

Сказать, что иначе погибла бы Мара.

Что я не закладывала бомбу.

Что никто не мог предсказать перенос цели.

Но если бы я начала оправдываться, они получили бы именно ту роль, которую хотели мне дать.

Безответственная человеческая любовница наследника.

Я вдохнула.

– Да.

Тишина стала плотнее.

Ролланд повернул голову.

– Вы признаёте ответственность? – спросила женщина слева.

– За предложение изменить маршрут – частично. За взрыв – нет.

– Удобное различие.

– Удобно было бы сказать, что я вообще ни при чём.

Она прищурилась.

– До нападения оставалось больше пятнадцати минут.

– Да.

– Ваш дар видит пятнадцать.

– Да.

– Тогда как вы знали?

Я почувствовала взгляд Гидеона.

Он уже понимал, что проблема именно здесь.

– Некоторые вещи я знаю не через дар.

– Каким способом?

– Не могу пока сказать.

– И при этом ожидаете доверия?

– Нет.

Женщина сбилась.

– Что?

– Я не ожидаю, что вы будете мне доверять. Проверяйте всё, что я говорю.

Ролланд опустил глаза.

Уголок рта дёрнулся.

– Вы очень дерзки, мисс Харт.

– Вопросы не располагают к застенчивости.

Мужчина в дальнем конце стола наклонился вперёд.

– Совет должен понимать, почему наследник меняет военные решения из-за вас.

– Тогда спросите наследника.

Тишина.

– Мисс Харт…

– Нет, правда. Если вы считаете, что я заставляю Ролланда делать то, чего он не хочет, тогда проблема не во мне. Вы считаете его слабым.

Ролланд посмотрел прямо на меня.

Я продолжила:

– А если вы считаете, что он принимает решения сам, тогда почему я должна отвечать за его решения вместо него?

Гидеон сцепил пальцы.

– Осторожнее.

– Я очень осторожна, лорд Эшкрофт.

– Не похоже.

– Я стою перед девятью оборотнями и спорю. Поверьте, я всё рассчитала.

Мара сидела у стены как наблюдатель.

Кашлянула.

Очень подозрительно похоже на смех.

Женщина слева спросила:

– Чего вы хотите?

Вот.

Наконец правильный вопрос.

Я подошла к столу.

Положила копию карты из мастерской.

Таблицу магических выбросов.

Шестерёнку.

– Чтобы вы на несколько минут перестали обсуждать мою постель и посмотрели сюда.

Ролланд закрыл глаза.

Мара уже не скрывала улыбку.

Старейшина с бакенбардами побагровел.

– Мисс Харт.

– Что? Это же одна из причин, почему я здесь.

Гидеон тихо сказал:

– Продолжайте.

Я показала на знак.

– Курьер Ночного Двора. Рынок Стаи. Нейтральный госпиталь. В каждом случае появляется этот символ.

– На рынке нападавшими были вампиры, – сказал мужчина справа.

– Нет. Часть – люди под чарами.

Он повернулся к Ролланду.

Тот кивнул.

– Подтверждено.

Я продолжила:

– В старой мастерской мы нашли записи о крупнейших столкновениях за сто лет. Кто-то сопоставлял число погибших с ростом городской магии.

– «Мы»? – уточнил старейшина.

– Я, Ролланд, Мара и Томас Берк.

– Операция не была согласована Советом.

Ролланд впервые вступил:

– И не требовала согласования.

– Старые архивы…

– Моя зона ответственности.

– Ты наследник, не глава.

– И всё ещё отвечаю за внутренние угрозы.

Гидеон поднял руку.

Оба замолчали.

Я показала на таблицу.

– Я не знаю, кто это делает. Не знаю, зачем. Но если вас сейчас больше волнует, с кем спит Ролланд, чем человек или организация, которая, возможно, десятилетиями подталкивает обе стороны к войне, у нас очень разные приоритеты.

И тут я увидела.

Мужчина справа от Гидеона посмотрел на шестерёнку.

Не на меня.

На знак.

Лицо почти не изменилось.

Но страх я узнала.

– Вы знаете символ.

Он вскинул глаза.

– Что?

– Этот знак.

– Нет.

– Вы сейчас испугались.

– Мисс Харт.

– Как вас зовут?

– Бернард Кросс.

– Мистер Кросс, вы знаете этот знак.

– Нет.

Гидеон произнёс:

– Бернард.

Тот побледнел.

Ролланд наклонился вперёд.

– Что?

Кросс провёл ладонью по лицу.

– Я видел его раньше.

– Где? – спросил Ролланд.

– В записях моего деда.

– Что означает?

Кросс посмотрел на Гидеона.

Гидеон молчал.

– Часовщики, – сказал Кросс.

Слово мне ничего не сказало.

Мара перестала улыбаться.

Ролланд нахмурился.

А Гидеон закрыл глаза.

Всего на секунду.

Но я увидела.

Ролланд тоже.

– Отец.

Гидеон открыл глаза.

– Не здесь.

Я не выдержала.

– У вас вся семья разговаривает одинаково.

На этот раз Мара действительно рассмеялась.

Остальные – нет.

* * *

Совет закончился без приговора.

Что уже можно считать успехом.

Мне дали временный доступ к архивам Серой Стаи – под наблюдением.

Заодно, кажется, я получила несколько новых врагов.

У двери меня догнал Ролланд.

– Эвелин.

Я обернулась.

– Что?

– Спасибо.

– За что?

– За то, что не защищала меня.

Я поняла сразу.

Я ни разу не сказала «Ролланд не виноват».

Не пыталась сделать его ребёнком, которого плохая женщина убедила изменить маршрут.

– Думаю, на Совете ты способен защищаться сам.

– Именно.

Я кивнула.

– Но если снова окажешься в переулке перед серебряной пулей, там я подумаю.

Он посмотрел на меня.

– Очень великодушно.

– Не порть момент.

– Даже не начинал.

Глава 14. Элиас Грей

Архив Серой Стаи находился под старой библиотекой.

Не образно.

Физически.

Под землёй.

Без окон.

С пылью, от которой хотелось чихать через каждые пять минут.

Нора собрала мне еду на весь день.

– Потому что вы забываете об обеде, когда находите бумажки.

– Я взрослый человек.

– Конечно.

– Нора.

– Положила яблоко сверху.

Я открыла сумку.

Там действительно было яблоко.

– Это контроль?

– Забота.

– Звучит подозрительно.

– Ешьте.

К полудню я сидела между двумя стопками журналов и приходила к выводу, что войну сто лет назад можно было остановить одним законом: запретить людям с плохим почерком занимать государственные должности.

– Кто это писал?

Мара наклонилась.

– Лорд Малькольм Эшкрофт.

– Он ненавидел гласные?

– Возможно.

– Здесь «встретились у моста» или «встретились у места»?

Она лишь мельком взглянула на запись.

– У моста.

– Как?

– Что «как»?

– Как ты это прочитала?

– Я выросла на семейных письмах.

– Мне очень жаль.

Мара фыркнула.

Мы искали первое упоминание Часовщиков.

Бернард Кросс рассказал немного.

В начале войны существовала человеческая группа посредников.

Они называли себя хранителями времени.

Потом название исчезло.

Гидеон на все вопросы отвечал раздражающим вариантом «позже».

Ролланд после этого почти сутки с ним не разговаривал.

Я подозревала, что это семейный способ вести переговоры.

– Нашла, – сказала Мара.

Она вытащила книгу с нижней полки.

– Крейн.

Я пересела ближе.

Запись первого года войны.

«Томас Крейн, человеческий свидетель переговоров, прибыл…»

Дальше страницы не было.

Вырвана.

Я откинулась на спинку стула.

– Конечно.

– Что?

– Ненавижу вырванные страницы.

– Почему?

– Потому что человек, который рвёт страницу с важной информацией, всегда почему-то оставляет именно тот кусок, который позволяет понять, что информация была важной.

Мара посмотрела на меня.

– Очень специфическое раздражение.

– Профессиональное.

– Какое у тебя было занятие дома?

Я замерла.

– С бумагами.

– Очень убедительно.

– Спасибо.

За дверью послышались шаги.

Вошёл мужчина.

Высокий.

Худой.

Светлые волосы аккуратно зачёсаны назад.

Под мышкой папка.

Я узнала его.

Элиас Грей.

В книге – архивист второго плана.

Помогал Эвелин найти старый договор.

Потом исчезал примерно после двух третей истории.

В финале о нём была одна строка:

«Элиас Грей покинул Лондон».

Я никогда особенно не думала, зачем.

Теперь он стоял передо мной.

Живой.

И почему-то от этого сразу стало неуютно.

– Леди Эшкрофт.

– Мистер Грей.

Он посмотрел на меня.

– Мисс Харт.

– Вы меня знаете?

– Сейчас вас знает половина города.

– Надеюсь, вторая половина занята чем-то полезным.

Он улыбнулся.

– Королевский архив прислал меня помочь с довоенными соглашениями.

Мара подвинула ему стул.

– Вы вовремя.

– Меня обычно зовут, когда уже поздно.

Фраза мне не понравилась.

Хотя сама по себе была нормальной.

Элиас положил папку на стол.

– Что ищете?

Я показала запись.

– Томаса Крейна.

На лице ничего.

Но пауза была.

Очень маленькая.

– Интересное имя.

– Знаете?

– Основатель известной часовой мастерской.

– И свидетель первых переговоров.

– Возможно.

Я показала пальцем.

– Здесь написано.

– Значит, вероятно.

Я сразу его невзлюбила.

Совсем немного.

Профессионально.

Человек отвечал так, будто за каждым его словом сидел юрист и кашлял при опасных формулировках.

– У вас есть что-нибудь ещё?

– Несколько документов.

Он открыл папку.

И следующие два часа он был безумно полезен.

Это было хуже всего.

Элиас знал старые системы датировки.

Читал почерк Малькольма без видимого страдания.

Помнил, какие документы могли храниться не у Стаи, а в городском магистрате.

Через час я поняла, что без него мы продвинулись бы раза в два медленнее.

И тут же насторожилась.

Слишком удобно.

Я остановила себя.

Нет.

Нельзя назначать человека злодеем только потому, что он компетентный и неприятный.

В книге именно так все полсюжета подозревали Адриана.

Не собираюсь повторять.

– Здесь, – сказал Элиас.

Я придвинулась.

Запись за три дня до первой бойни.

«Крейн запросил встречу с представителями обоих домов и предупредил о нестабильности городского контура».

Мара нахмурилась.

– Какого контура?

Элиас пожал плечами.

– Скорее всего, защитных печатей.

– Они были до войны? – спросила я.

– Часть.

– Чем питались?

– Городом.

– Очень точно.

– Людьми. Землёй. Магическими существами.

– Кровью?

Он посмотрел на меня.

– Иногда.

– После начала войны выбросы усилились.

– Логично.

– Почему?

– Смерть высвобождает магию.

Я откинулась.

– Опять удобно.

– Вы любите это слово.

Я подняла глаза.

– Что?

– Раньше сказали про вырванную страницу: «слишком удобно».

Я нахмурилась.

– Вы уже были у двери?

– Подходил.

Я его не слышала.

Не заметила.

– Хорошая память.

– Работа.

Элиас перелистнул страницу.

Бумага порезала ему палец.

Он тихо выругался.

И тут дар включился сам.

Без моего желания.

Без подготовки.

Комната исчезла на долю секунды.

Элиас достаёт платок.

Кровь на ладони.

Под ней старый шрам.

Круг.

Двенадцать делений.

Циферблат без стрелок.

Видение оборвалось.

Я уже держала его за запястье.

Элиас замер.

Мара тоже.

– Что вы делаете?

Я разжала пальцы.

На его ладони был шрам.

Точно такой.

– Откуда это?

Он посмотрел на собственную руку.

– Шрам?

– Символ.

– Семейный знак.

– В вашей семье режут ладони?

– Не всем.

– Очень успокаивает.

Элиас спокойно взял платок.

– Что вы хотите услышать?

– Что это значит.

– Старый герб одной ветви семьи.

– Греев?

– Да.

– Он похож на знак Часовщиков.

Мара перестала писать.

Элиас встретил мой взгляд.

Ни испуга.

Ни удивления.

Это тоже можно было сыграть.

– Возможно, потому что мои предки были часовщиками.

– Какая неожиданность.

– Вы опять про удобство?

– Именно.

Он обмотал палец платком.

– Если хотите обвинить меня, обвиняйте прямо.

Я почти сказала.

Очень хотелось.

Последние дни научили мозг искать злодея в каждом человеке, который знал лишнее.

Вот он.

Архивист.

Семья часовщиков.

Шрам с символом.

Слишком полезный.

Именно поэтому я остановилась.

Желание найти виноватого – не доказательство.

– Нет.

Элиас поднял бровь.

– Нет?

– Я хочу понять.

– Тогда спрашивайте.

– Вы знаете, кто такие Часовщики?

– Название – да.

– Только название?

– Нет.

Мара положила перо.

– Продолжайте.

Элиас сел ровнее.

– Моя семья действительно связана с Крейнами.

– Как? – спросила я.

– Мой прадед женился на дочери Томаса Крейна.

Тишина.

Мара первой спросила:

– Почему вы не сказали это сразу?

– Никто не спрашивал.

Я уставилась на него.

– Мы два часа ищем Томаса Крейна.

– Да.

– И вам не пришло в голову сказать: «кстати, я его родственник»?

– Томас Крейн приходится мне прапрадедом. Родство достаточно далёкое.

– Но не настолько далёкое, чтобы не носить семейный знак.

– Это справедливо.

Вот теперь мне захотелось бросить в него книгой.

– Вы знали, что мы ищем Крейна.

– Знал.

– И принесли документы.

– Да.

– А связь решили оставить себе.

– Не счёл её полезной до того, как вы увидели шрам.

– Очень удоб…

Я остановилась.

Элиас улыбнулся.

– Договаривайте.

– Нет.

Мара тихо засмеялась.

Я открыла тетрадь.

Написала:

«Элиас Грей – не доверять полностью».

Подумала.

Добавила:

«Но не назначать злодеем заранее».

Элиас попытался посмотреть.

Я закрыла страницу ладонью.

– Это личное.

– Обо мне?

– Особенно личное.

Он откинулся на спинку стула.

– Справедливо.

Я посмотрела на шрам.

Потом на вырванную страницу.

Потом снова на Элиаса.

Не знала, врёт он или говорит правду.

Но одно стало ясно.

С появлением Элиаса расследование наконец начало двигаться быстрее.

И именно это пугало меня больше всего.