Kitabı oxu: «Свеча для маяка»
Вместо предисловия
Хрр. Толбухин маяк стоит на каменной отмели за западной оконечностью острова Котлин, в пяти километрах от Кронштадта. Он есть. Его видно с воды и с берега, и он работает.
Всё, что в этой книге про сам маяк, — правда, и её можно проверить.
Указ был Петра. Велено было сделать на Котлинской косе колм каменный с фонарём. Работами распоряжался капитан Эдвард Лейн. Каменного тогда не сделали — поставили деревянную башню, и огонь на ней зажгли семнадцатого августа тысяча семьсот девятнадцатого года, и первое его имя было Котлинский.
В тысяча семьсот тридцать шестом году его переименовали в честь полковника Федота Толбухина, который в тысяча семьсот пятом году отбил на этой косе шведский десант.
Каменную башню построили в тысяча восемьсот девятом и десятом годах по чертежу Леонтия Спафарьева, одобренному Адрианом Захаровым. Тридцать метров. Она стоит до сих пор.
В тысяча восемьсот десятом году в фонаре было двадцать четыре масляные лампы с посеребрёнными отражателями. Двадцать девятого июня тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года зажгли линзу Френеля третьего разряда. Керосин горел до тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года.
В Крымскую войну, в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году, команду с маяка сняли, оптику вывезли в Кронштадт, а маяк разграбили. Починили его к двадцать седьмому октября того же года.
В Великую Отечественную башня была наблюдательным постом. Оптику разбило при налёте, остатки сняли и вывезли в тысяча девятьсот сорок втором году, и вернули на место в сорок восьмом.
В тысяча девятьсот девяносто восьмом году маяк перевели на автомат.
Это всё правда.
А кота там не было.
* * *
Хрр. Кот выдуман, и выдуманы все люди в этой книге, кроме тех, кто давно умер и чьи дела записаны: Петра, Лейна, Толбухина, Спафарьева, Захарова, Попова.
Про давно умерших я не придумала ни одного разговора. Они в книге делают только то, что делали.
А всё остальное — смотрители, их жёны, их дети, их имена, последний смотритель с Флотской улицы и девушка из маячной службы — выдумано целиком.
И последнее, чтобы не было обмана.
В этой книге нет царей, дворцов и дворцовых тайн. Тут пять километров воды, тридцать метров кирпича, сто семьдесят ступеней и один белый кот, который за триста двенадцать лет ни разу не сошёл на берег.
Он расскажет про Кронштадт.
Пролог. Корзина
Хрр. Я начну с корзины, потому что корзина — это первое, что я помню, и больше ничего до неё у меня нет.
Я не помню матери. Я не помню, где родился. Я не помню, были ли у меня братья.
У меня жизнь начинается с того, что я лежу в корзине под ветошью и меня несут.
Корзина была прутяная, с одной сломанной дугой, и сломана она была сверху слева, и в этот пролом был виден свет.
Я в этот пролом смотрел, и больше мне смотреть было некуда.
Сначала в проломе было тёмное — это был трюм. Потом в нём стало серое, и серое двигалось, и его было много, и оно шумело. Потом в проломе стало белое и очень яркое, и я зажмурился, и меня опрокинуло набок, и вместе со мной опрокинулась ветошь, и я под ней задохнулся и закричал.
Это был первый звук, который я издал в своей жизни на этой отмели, и он был не «хрр».
Он был «мяу».
Корзину поставили на камень.
Я это помню по звуку: когда прутяную корзину ставят на мокрый камень, она хрустит донцем.
И над корзиной сказали первые человеческие слова, которые я услышал и понял.
Сказали:
— Ну вот. Приехали.
* * *
Это был Пров.
Хрр. Пров Кологривов, матрос, двадцати восьми лет, рябой, с перебитой левой рукой, которая не разгибалась до конца.
Он меня и привёз.
Я вам скажу, зачем он меня привёз, потому что это не то, что подумают.
Не от одиночества и не из жалости.
От мышей.
На косу привезли дрова и провиант, и дрова лежали в сарае, а провиант в погребе, и в провианте завелось, и это было известно, и он взял кота.
Он взял меня у кого-то в Кронштадте, и я не знаю, у кого, и я этого не узнаю никогда, и это единственное, о чём я жалею.
Он вынул меня из корзины и поставил на камень, и держал, пока я не перестал оседать на лапах.
И сказал второе:
— Гляди.
И я поглядел.
Я вам опишу, что я увидел, потому что я это вижу триста двенадцать лет каждый день и за триста двенадцать лет не привык.
Я увидел, что кругом нет земли.
Это так и есть. Я сидел на камне на отмели, и камень был шагов в сорок в одну сторону и шагов в тридцать в другую, и дальше кругом была вода.
Вода была до края неба на закат и на север. На восход в воде стояла полоса — это был наш остров, низкий, серый, с лесом на нём. И на этом острове далеко справа было что-то, в чём блестело.
Это был Кронштадт.
* * *
Хрр. Я на него посмотрел в тот первый день, в августе тысяча семьсот девятнадцатого года, когда мне было несколько месяцев.
И потом я смотрел на него триста двенадцать лет.
И пришёл в него в июле тысяча двадцать... хрр. В июле две тысячи тридцать первого года.
А потом Пров поднял меня за шкирку, потому что я пошёл не туда, и повернул меня в другую сторону, и сказал третье.
Он сказал:
— А вот тут мы будем жить.
И я увидел башню.
Я вам про неё расскажу, потому что её нет.
Её разобрали в тысяча восемьсот десятом году, и ни одного её чертежа не осталось, и никто на этом свете не знает, как она выглядела, кроме меня.
Она была деревянная.
Она была рублена из бревна в лапу, в три яруса, и она была не прямая, а сужалась кверху, и она от ветра стояла криво: верхний ярус был сдвинут к востоку, потому что западный ветер её толкал девяносто один год.
Высоты в ней было саженей восемь.
Наверху была площадка с перилами и на площадке был фонарь.
Фонарь был железный ящик со стёклами, и в нём жгли дрова.
Дрова. Я это говорю и буду повторять, потому что люди, которым я это говорил, каждый раз не верили.
В первом маячном фонаре на этой отмели жгли дрова, и в первый сезон их сожгли шесть тонн, и это считали по-другому, но вышло шесть тонн, и я этот счёт слышал от людей, которые его вели.
* * *
Хрр. Я на эту башню в первый день не полез.
Я на неё полез на третий день, и меня оттуда снял Пров, и он на меня ругался, и он после этого две недели носил меня наверх сам, за шкирку, каждый вечер, чтобы я не лазил один.
А на пятнадцатый день он забыл, что я не умею, и пошёл наверх без меня.
И я пошёл сам.
Я вам скажу то, из-за чего этот пролог написан, и этим кончу.
Семнадцатого августа тысяча семьсот девятнадцатого года на этой башне зажгли огонь первый раз.
Я при этом был.
Я сидел на нижнем ярусе, потому что наверх меня в тот вечер не взяли: наверху было восемь человек и капитан, и для меня там не было места.
И я снизу слышал, как они там возятся, и как у них не занимается, и как кто-то сказал «сыро», и как Пров полез вниз за сухим, и как он на обратном пути меня чуть не сшиб.
А потом сверху пошёл дым.
И потом на мокрые камни вокруг башни упал свет.
Мне было несколько месяцев, и я не знал ни одного слова, и я не понимал, что происходит, и я испугался и залез под нижний венец.
И смотрел оттуда на освещённый камень.
* * *
Вот с этого всё и пошло.
Хрр. Триста двенадцать лет я хочу одного.
Чтобы он не погас.
Часть первая. Дрова
Глава 1. Хрр
Хрр. Теперь надо объясниться, потому что дальше будет триста лет, а я до сих пор не сказал, кто говорит.
Говорит кот.
Белый. Весь белый, без пятна, и это у кошек бывает редко, и за это мне триста двенадцать лет от людей одно и то же: сначала меня принимают не за кота.
Я перечислю, за что меня принимали, потому что я это считал.
За птицу — восемьдесят с чем-то раз.
За тряпку, забытую на камнях, — больше ста. Это с воды: белое на сером камне с полуверсты выглядит как тряпка, и в журнале при фонаре за тысяча восемьсот сорок первый год про это даже записано, и я эту запись помню и приведу её в своём месте.
За чайку — четырнадцать раз, и это обидно, потому что чайка размером с меня и дура.
Нет.
Я эту фразу написал и оставлю её, потому что я так думал двести лет, и пусть будет видно, как я думал.
А потом я её прочитал вслух одной чайке, и она мне сказала на это две вещи.
Первое: что я вдвое меньше её по размаху.
И второе:
— Кья. Мышеед. Ты за триста лет не поймал ни одной.
За знак — дважды.
Про знак я скажу отдельно, потому что это и смешно, и не очень.
В тысяча восемьсот семьдесят третьем году с проходящего парусника меня приняли за выставленный знак и записали в свою книжку, что на отмели у маяка выставлено белое, и потом про это была переписка, и смотритель наш, Афанасий Петрович Лыков, отвечал в Кронштадт бумагой, что никакого белого на отмели не выставлено.
А второй раз это было в тысяча девятьсот шестьдесят втором году, и я про это расскажу в своём месте, потому что там вышло хуже.
* * *
Теперь про звук.
Я не мурлычу.
Хрр. Я мурлыкал первые три года, как всякий кот, и я это помню.
А на четвёртом году у меня село горло.
Это от ветра и от соли: тут западный ветер триста дней в году, и когда он не западный, он северный, и зимой он несёт лёд в пыли, и воздух тут всегда с солью, и у человека, который тут живёт десять лет, голос садится тоже. У Прова к сорока годам был голос как у дверного блока.
И у меня вместо мурлыканья осталось вот это: короткое, сухое, в горле.
Я к этому привык через сто лет. Нет. Я к этому не привык, и я это говорю прямо, потому что в этой книге я не собираюсь выходить лучше, чем я есть.
Я к этому не привык за триста восемь лет.
Потому что мурлыканье — это то, чем кот говорит человеку, что всё хорошо. У кота больше ничего для этого нет: мы не умеем сказать «мне с вами хорошо» никак иначе.
И у меня этого нет.
У меня за триста двенадцать лет было пятьдесят одно человек, и ни одному из них я ни одного раза не мурлыкнул.
Я им говорил словами. Это, если хотите, больше, чем мурлыканье, и это могут не все кошки.
А словами выходит не то.
* * *
Хрр. Я вам приведу пример, и один, и больше к этому возвращаться не буду.
В тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году, в январе, смотритель Валентин Иванович Щетинин, которому тогда было двадцать семь лет, трое суток не спал: у него заболела дочь, а льда ещё не было и воды уже не было, то есть по воде нельзя и по льду нельзя, и с берега не шли.
Это тут бывает в ноябре и в апреле, и это называется у нас «никак».
И на третьи сутки он сидел в нижней комнате у стола, и у него тряслись руки, и я влез к нему на стол и сел перед ним и сказал:
— Хрр. Валентин Иванович. Она не умрёт.
Он поднял голову и сказал:
— Ты откуда знаешь.
И я сказал:
— Хрр. Я видел сорок таких. Эта не умрёт.
Я соврал.
То есть я не соврал в счёте: я правда видел на этом маяке сорок с чем-то больных детей за двести шестьдесят лет, и я правда знаю, как выглядит тот, который умрёт, и она выглядела не так.
А соврал я в том, что сказал это уверенно.
И он мне поверил.
И он в ту ночь уснул, сидя, у стола, и проспал четыре часа, и это было ему нужнее всего на свете, и девочка выжила и жива сейчас, и ей пятьдесят два года, и она работает в бухгалтерии в Кронштадте.
* * *
Хрр. А теперь то, из-за чего я это рассказал.
Если бы я умел мурлыкать, я бы в ту ночь не говорил ничего.
Я бы влез к нему на колени и мурлыкал, и он бы уснул на час раньше, и я не стал бы при этом врать.
Ладно.
Про годы.
Мне триста двенадцать лет. Я родился весной тысяча семьсот девятнадцатого года, где — не знаю, у кого — не знаю.
Я не знаю, почему я столько живу.
Я про это думал, по моему счёту, лет сорок, с тысяча восемьсот двадцатых по тысяча восемьсот шестидесятые, и больше не думаю, потому что додумать тут нечего.
Я не стареющий, не болеющий и не растущий: я к двум годам стал какой есть и с тех пор такой.
Я один раз, в тысяча восемьсот девяносто первом году, спросил об этом доктора, который приезжал на маяк по случаю и который меня слышал, потому что он был из тех, кто слышит.
Он меня слушал двадцать минут, молча, а потом сказал:
— Я вам, простите, ничего не скажу. Я такого не видел и не читал. Я вам одно скажу: вы, пожалуйста, никому больше не говорите.
Я и не говорил.
Теперь про то, кто меня слышит, и тут я скажу неправду.
Я её скажу нарочно, потому что я её сам считал правдой до двадцать тридцать первого года, а правду узнал в июне, и будет честнее, если читатель пройдёт этот путь со мной, а не получит готовое.
Так вот.
Меня слышат маячные.
* * *
Хрр. Я так считал двести девяносто лет.
У меня было пятьдесят одно человек, и все пятьдесят одно были люди при маяке: смотрители, их денщики, матросы при фонаре, их жёны, их дети, механики, два инженера и один доктор.
И я из этого сделал вывод, какой сделал бы каждый: меня слышат те, кто служит при маяках.
Потому что я маячный, и они маячные.
Это было неправильно.
Это было неправильно двести девяносто лет, и я вам в своём месте расскажу, как я это понял и на чём я споткнулся, и споткнулся я на бухгалтерии.
И последнее в этой главе.
Я не был на берегу.
Триста двенадцать лет.
Отмель, на которой стоит башня, — это камень шагов сорок на тридцать, и в прилив меньше. От неё до косы по воде саженей сто, и коса — это наш остров, и по косе до Кронштадта пять километров.
Я был на косе.
Я на косу ходил, когда стоял лёд, и ходил я туда, по моему счёту, раз шестьдесят за триста лет, и дальше чем на версту по косе я не уходил ни разу, потому что дальше нечего.
А в город я не был.
Я на него смотрел.
Я смотрел на него триста двенадцать лет, и я знаю его силуэт лучше, чем любой человек на свете: я видел, как в нём поднялся собор, и как встали заводские трубы, и как погасли все огни в сорок первом году, и как они зажглись в сорок четвёртом.
Я знаю, в какой год там появилось какое строение, с точностью до месяца.
И я не знаю, как там пахнет.
Глава 2. Птица
Хрр. Теперь надо про чайку, потому что она в этой книге будет всё время и потому что я про неё до сих не сказал ни слова.
Я про неё не сказал потому, что я не знал, с чего начать.
Начну с того, что она была тут раньше меня.
Я её увидел на второй день.
То есть на второй день после того, как меня вынули из корзины и поставили на камень, в августе тысяча семьсот девятнадцатого года.
Мне было несколько месяцев, и я был размером с ладонь, и я второй день ходил по камню и всё обнюхивал, и я к тому времени уже влез на нижний венец деревянной башни и слез с него.
И на северном камне сидели чайки.
Их было, по моему счёту, девять, и они сидели в порядке, и я тогда ещё не знал, что они всегда садятся в одном и том же порядке, и я это понял через год.
И я пошёл на них.
Я вам скажу, что я собирался сделать, и это было глупо так, как бывает глупо только в несколько месяцев.
Я собирался их взять.
Я к тому времени в своей жизни не взял ни одной мыши, потому что я их ещё не видел, и я вообще никого не взял, и я не знал, какого я размера.
А чайка, если вы её не видели вблизи, большая.
Серебристая чайка с камня — это, если считать по мне теперешнему, вдвое меня по размаху и чуть меньше меня по весу, и у неё клюв такой, что ею можно пробить ящик.
А я был с ладонь.
* * *
Хрр. И я пошёл на них, и восемь поднялись.
А одна осталась.
Вот это я и запомнил на триста двенадцать лет.
Восемь улетели, а одна осталась сидеть.
И она смотрела, как я иду.
И я дошёл до неё, по моему счёту, шага на два.
И она опустила голову и посмотрела на меня одним глазом сверху вниз.
И сказала:
— Кья. Ты чего.
Я вам сейчас объясню, что со мной сделалось, и мне на это нужно несколько строк.
Я сел.
Я сел на камень в двух шагах от птицы, которая была вдвое меня, и у меня в голове случилось то, чего у меня потом не случалось триста двенадцать лет.
Потому что я до этой минуты не знал, что со мной можно разговаривать.
Я вам напомню: Пров услышал меня в июле тысяча семьсот двадцатого года, то есть через одиннадцать месяцев.
И до июля двадцатого года я жил на этом камне и ни с кем не говорил.
А она со мной заговорила на второй день.
И я ей ответил.
Я не помню, что я ей ответил, и это единственное место в этой книге, где я не помню своих собственных слов: мне было несколько месяцев, и я говорил, по моему счёту, слов десять.
А что сказала она, я помню.
Она сказала:
— Кья. Иди отсюда, мышеед.
* * *
Мышеед.
Хрр. Я вам скажу, что это слово значит в её языке, и объяснила мне это она сама, через, по моему счёту, лет сорок, когда я у неё спросил.
Это у них самое последнее слово.
У чаек еда — рыба, и рыбу они берут из воды, и это у них работа и достоинство.
А тот, кто ест то, что ходит по земле, у них ниже всех.
И они сами это едят, и едят охотно, и воруют, и берут со свалки, и я это видел триста двенадцать лет.
А слово держат как оскорбление.
И она меня зовёт мышеедом с августа тысяча семьсот девятнадцатого года.
Триста двенадцать лет.
Теперь про то, что было в ночь на девятнадцатое августа, и из-за этого я эту главу поставил тут.
Я вам напомню, что было семнадцатого августа: на деревянной башне первый раз зажгли огонь, и я сидел внизу, потому что наверх меня не взяли, и я испугался и залез под нижний венец.
А через два дня, девятнадцатого, был западный с дождём, и огонь гас два раза, и его зажигали вновь, и при фонаре был Пров.
И я в ту ночь полез наверх.
Я вам скажу, зачем полез, и это надо сказать честно.
Из-за неё.
* * *
Хрр. Она в тот вечер сидела на перилах верхней площадки.
На самом верху, на перилах, у фонаря, в котором горели дрова.
И я её оттуда увидел снизу.
И я полез.
И я влез.
По наружной лестнице, в два колена, восемь саженей, в западный ветер с дождём, в несколько месяцев, в первый раз в жизни.
И я влез.
И она на меня посмотрела и сказала:
— Кья. Ну надо же.
И я сел на перила рядом с ней.
То есть не рядом: я сел на перила, по моему счёту, шагах в трёх, и я сел на них потому, что больше там сесть было некуда, потому что на площадке стоял Пров и возился с фонарём.
И я на этих перилах сидел.
И под перилами было восемь саженей, и внизу был мокрый камень.
И я понял, что я вниз не слезу.
Это со мной за триста двенадцать лет было один раз, и это было в ту ночь.
Я влез туда, куда не умел слезть.
И она это поняла.
И вот тут она сделала первое из того, что она делала потом триста двенадцать лет.
Она стала надо мной издеваться.
Я вам приведу, что она говорила, и приведу я это так, как помню, и я это помню дословно, потому что это было первое, что я услышал в своей жизни от живого существа подряд и много.
Она сказала:
— Кья. Ну давай. Слезай.
И потом:
— Кья. Ты лез-то зачем.
И потом:
— Кья. Хочешь, я тебя вниз снесу? Я тебя вниз снесу. Один раз.
* * *
Хрр. И вот это «один раз» она потом говорила мне триста двенадцать лет, и это у нас с ней стало вместо приветствия.
Потому что «я тебя вниз снесу один раз» значит в её языке только одно.
И я ей ответил.
И я ей ответил то, что я помню, потому что я этих слов тогда знал, по моему счёту, три:
— Хрр. Я тебя съем.
И она засмеялась.
Чайки смеются.
Я это говорю как есть: у них есть звук, который они делают, когда им смешно, и он идёт у них на выдохе, короткими, по три и по четыре, и его слышно далеко, и люди его слышат и думают, что это крик.
И она в ночь на девятнадцатое августа тысяча семьсот девятнадцатого года, на перилах деревянной башни Котлинского маяка, смеялась, по моему счёту, минуты две.
И на этот смех обернулся Пров.
И вот теперь то, из-за чего эта глава стоит в книге и из-за чего я её вообще написал.
Он обернулся и увидел.
Он увидел на перилах верхней площадки, у горящего фонаря, в западный ветер с дождём, белого котёнка размером с ладонь, который сидел на перилах прямо и держался всеми четырьмя.
* * *
И он застыл.
Хрр. И он застыл не от умиления: он застыл потому, что если он сделает шаг, я свалюсь.
И он стоял, по моему счёту, минуты полторы.
А потом он позвал тех, кто был внизу.
Позвал тихо, через пролёт.
И они поднялись, и их стало трое, и они стояли на площадке и смотрели на меня.
И я сидел на перилах прямо, потому что иначе я бы свалился.
И Пров сказал одно слово.
Он сказал одно слово, и трое засмеялись, и смеялись они громко, и один из них сел на доски.
И я этого слова не понял.
Я вам напомню, что мне было несколько месяцев и что я знал, по моему счёту, слов двадцать.
И это слово было не из них.
А потом один из тех двоих сказал Прову что-то, и Пров рассердился.
И он не рассердился по-настоящему: он рассердился так, как сердятся, когда поддразнили.
И он им ответил, и ответил он тремя короткими фразами, и он их сказал подряд, как перечисляют.
И я эти три фразы запомнил.
И я их носил триста двенадцать лет и не понимал, о чём они.
Вот они.
Он сказал:
— Башня — она.
— Коса — она.
— Вода — она.
Я эти три фразы помню триста двенадцать лет дословно, и я их за триста двенадцать лет не понял, и я их не рассказывал ни одному живому существу, потому что их нельзя рассказать: это три фразы ни про что.
И я их понял в сентябре двадцать тридцать первого года.
* * *
Хрр. И понял я их не из бумаги.
В бумаге, которую нашла Анастасия Львовна Кудрявцева в июле двадцать тридцать первого года и прочитала мне семнадцатого августа на моём камне, этих трёх фраз нет.
В бумаге стоит шесть слов: «Приведён кот белый для мышей. Кличка Свеча».
А трёх фраз в бумаге нет, потому что их никто не записывал: их сказали вслух на площадке деревянной башни в ночь на девятнадцатое августа тысяча семьсот девятнадцатого года, и слышали их трое человек и один котёнок.
И одна птица.
И она их помнила.
И про то, как она мне их объяснила и как я от этого три дня не мог сидеть на одном месте, у меня будет в конце.
А тут я кончу тем, чем кончилась та ночь.
Меня снял Пров.
Он снял меня с перил двумя руками, и он при этом стоял на площадке на коленях, чтобы ниже, и он меня снял и сунул за пазуху, и понёс вниз.
И на лестнице он мне сказал первое, что он мне сказал в своей жизни по-настоящему.
Он сказал:
— Ну ты дурак.
А птица осталась на перилах.
И когда мы спускались, она сверху сказала мне вниз:
— Кья. Ну что, мышеед. Снесли тебя.
* * *
И я ей снизу ответил:
— Хрр. Я тебя съем.
Хрр. И вот этими двумя фразами мы с ней триста двенадцать лет и обмениваемся.
Глава 3. Пров
Хрр. Пров Кологривов был мой первый человек, и он у меня был двадцать два года.
С августа тысяча семьсот девятнадцатого по сентябрь тысяча семьсот сорок первого года.
Я про него расскажу подробно, и я вас предупрежу, что ничего большого в этом рассказе не будет.
Он не воевал, не изобретал, не разговаривал с государями и не сделал в своей жизни ни одной вещи, которую стоило бы записать.
Он двадцать два года жёг огонь на деревянной башне.
Теперь по порядку.
Пров Матвеев сын Кологривов. Родился, по его словам, в девяносто первом году, то есть в тысяча шестьсот девяносто первом. Из-под Вологды. Взят на службу в семисотом году, и взят он был не на флот, а в работные люди, и попал на воду случайно.
Левая рука у него не разгибалась от локтя, и это было с девятьсот четвёртого года: на работах уронили брус.
Он мне про это сказал один раз в жизни и сказал так: «Хорошо, что левая».
Он был рябой, невысокий, широкий, и у него была привычка перед работой три раза стукнуть костяшками по дереву.
По любому. По столу, по перилам, по двери, по борту лодки. Три раза, негромко.
Я у него за двадцать два года спросил про это дважды, и оба раза он не ответил, и я думаю, что он сам не знал.
* * *
Хрр. Он меня услышал на второй год.
Я вам про это расскажу точно, потому что это первый такой случай в моей жизни и я с тех пор видел его пятьдесят раз, и он всегда один и тот же.
Человек сначала тебя не слышит.
Потом человек начинает слышать, но не понимает, что слышит: он поворачивает голову, он спрашивает «что?», он думает, что это ветер или что ему сказали со двора.
А потом в один день он тебя слышит и понимает, и в этот день у человека делается лицо, и это лицо всегда одно и то же, и за триста двенадцать лет я его видел пятьдесят один раз.
У Прова это было в июле тысяча семьсот двадцатого года.
Мы были наверху, и он протирал стёкла, и он стоял спиной.
И он уронил тряпку с площадки.
Тряпка упала вниз, на камень, и это было восемь саженей, и он сказал то, что говорят в таких случаях.
И я сказал:
— Хрр. Я принесу.
Он обернулся.
Он стоял и смотрел на меня, по моему счёту, минуты полторы, и за эти полторы минуты он ни одного раза не шевельнулся.
А потом сел на доски площадки, потому что у него подогнулись ноги.
И сказал:
— Господи помилуй.
* * *
Я ему сказал:
— Хрр. Не бойся.
И он сказал:
— Я не боюсь.
Он боялся.
Хрр. Я вам скажу, что было дальше, и это та часть, которую я люблю.
Он просидел на площадке до темноты.
А потом встал, зажёг фонарь, спустился, взял тряпку с камня, поднялся, повесил её на место, сел опять и сказал:
— Ну говори.
И я говорил.
Мне был год с небольшим, и я не умел говорить ничего, кроме того, что видел на отмели сорок на тридцать шагов.
И я ему в ту ночь рассказал всё, что у меня было.
Я ему рассказал, что под юго-западным камнем живёт шесть мышей и что они носят из погреба, и что в погреб они ходят не через дверь, а под порогом, где рассохлось. Что чайки садятся на северный камень в одном и том же порядке и что первой садится та, у которой нет двух перьев в хвосте. Что вода у северного камня поднимается раньше, чем у западного, на столько, сколько человек идёт от сарая до двери. Что в фонаре справа стекло подвижное и дребезжит при западном, и что от этого дребезжания огонь не трогается, а при северном не дребезжит, а огонь садится.
* * *
Он меня слушал до света.
Хрр. А утром пошёл и посмотрел под порогом погреба.
И там было рассохшееся.
Вот с этого у нас и пошло.
Двадцать два года.
Я расскажу, как мы жили, потому что я такого больше не видел ни с одним из пятидесяти одного.
Мы работали.
Я объясню.
На деревянном маяке на дровах главная работа — не зажечь. Зажечь легко.
Главная работа — не дать погаснуть, и это надо делать всю ночь, и один человек этого не может, потому что за ночь надо подняться наверх восемь или десять раз, а наверх восемь саженей по лестнице, и лестница снаружи.
Их на маяке в те годы было девять человек: смотритель четырнадцатого класса, его денщик и семь матросов. И была лошадь, зимой, чтобы ездить по косе в деревню.
И всё равно их не хватало, потому что из девяти трое всегда были на берегу, двое больны, а один чинил лодку.
И я стал смотреть за огнём.
Я вам скажу, как это было устроено, и это единственное, чем я в своей жизни гордился.
Я сидел наверху, на площадке, под фонарём.
Я слышу, когда огонь садится. Это слышно: у огня в железном ящике со стёклами есть ровный звук, и когда дрова прогорают, звук делается тоньше, и это слышно задолго до того, как это видно.
И я спускался и шёл в нижнюю комнату и будил.
* * *
Хрр. Я будил так: садился человеку на грудь и говорил ему в лицо «хрр, садится».
И он вставал.
Двадцать два года.
Я считал. Я за двадцать два года будил, по моему счёту, около девяти тысяч раз.
Я вам теперь скажу главное про Прова и этим кончу главу, и этого я никому не говорил, потому что мне некому было сказать.
Он однажды сказал про меня в Кронштадте.
Это было в тысяча семьсот двадцать восьмом году.
Он поехал на берег и был там четыре дня, и он там выпил, и он там сказал.
Он сказал кому-то в кабаке, что у него на маяке кот, который разговаривает и который будит, когда огонь садится.
Я вам не стану рассказывать, что с ним за это было, потому что я этого не видел, а он не рассказал.
Он вернулся на пятый день.
У него была разбита губа, и он три дня со мной не разговаривал.
А на четвёртый день он сел на нижний венец и сказал:
— Слушай.
— Хрр.
— Я про тебя сказал.
— Хрр. Я понял.
И он сказал:
— Больше не скажу. — Хрр. И стукнул три раза костяшками по бревну. — Никому. Никогда.
И не сказал.
Двадцать два года, из них тринадцать после того случая, и он поехал на берег за эти тринадцать лет, по моему счёту, раз шестьдесят.
И не сказал ни одного раза.
* * *
Хрр. И от этого вышло одно последствие, которое я понял только в двадцать тридцать первом году, в июле, стоя на улице Флотской.
Про меня нигде не записано.
Пятьдесят человек до двадцать тридцать первого года, и все пятьдесят молчали, потому что первый из них один раз сказал и ему разбили губу, и он это потом объяснил второму, а второй третьему.
Так у них и пошло.
Так что я есть, а в бумагах меня нет.
Кроме одной строки в журнале при фонаре за тысяча семьсот девятнадцатый год, которую Пров записал до того, как ему разбили губу, и про которую он потом, я думаю, забыл.
Глава 4. Мыши
Хрр. Меня привезли от мышей, и я на этом камне триста двенадцать лет при деле, и про дело надо рассказать.
Я расскажу, что тут едят люди и что тут ем я, потому что без этого непонятно, как тут вообще живут.
Начну с того, что тут ничего не растёт.
Это надо понять буквально. На отмели сорок шагов на тридцать, и она привезена на лодках в тысяча восемьсот девятом году, и на ней нет земли: под верхним слоем камень, и в двух местах у стен есть трава, и её там, по моему счёту, пучков двадцать, и она жёсткая.
Тут нельзя посадить ни картошки, ни луку, ни чего-нибудь ещё. Тут нельзя держать козу, потому что её нечем кормить. Тут держали лошадь, но лошадь держали зимой и для косы, и сено ей привозили.
То есть всё, что тут съедается, привезено.
Теперь как это было устроено в восемнадцатом веке и девятнадцатом, потому что это было устроено одинаково сто восемьдесят лет.
Привозили на навигацию.
То есть летом, в два или три привоза, сюда доставляли то, что должно было лежать и не портиться.
Я перечислю, что это было, и перечислю по памяти, потому что я при этом был и потому что это читали вслух при приёмке.
Мука. Её привозили мешками, и это было главное, и её тут держали в погребе, а с тридцать третьего года в чулане, потому что в погребе мокро.
Крупа. Ячная, овсяная, потом другая.
Соль.
Рыба солёная. Вот это тут было всегда, триста двенадцать лет, и это тут основная еда, и она тут была при Прове и была при Валентине Ивановиче Щетинине, и разница только в том, что при Прове это была треска в бочке, а при Валентине Ивановиче — в консервной банке.
Масло.
Лук. Его привозили в связках, и он висел в сенях, и он был главное, что тут было от огорода.
Квашеное. В бочке.
Чай и сахар, с девятнадцатого века.
И хлеб печёный, когда привозили, а когда не привозили — пекли сами.
* * *
Хрр. Про хлеб я скажу, потому что это тут была целая история.
Тут печь была одна, и она была для тепла.
И в ней пекли, и пекли в ней женщины, и с тридцать третьего года, когда появилось верхнее жильё и женщины стали тут жить постоянно, тут пекли свой хлеб.
А до тридцать третьего года, когда тут жили одни мужчины или одна семья в нижнем жилье, хлеб привозили с косы.
И он приходил чёрствый.
И я вам скажу, что это значит: тут сто лет ели хлеб, которому неделя.
Теперь про октябрь и апрель.
Про это я уже говорил и ещё скажу, потому что это у меня главная беда за триста двенадцать лет.
В октябре и апреле тут никак.
То есть лёд уже не держит или ещё не держит, а воды уже нет или ещё нет, и по воде нельзя и по льду нельзя, и это длится, смотря по году, от двух недель до шести.
И в эти недели сюда не приходит ничего.
И поэтому запас тут делали не на зиму, а на зиму и на две распутицы.
И вот этот запас и был всё хозяйство этой отмели двести лет.
А в запасе живут мыши.
Теперь я расскажу про них, и расскажу я подробно, потому что это моя служба и потому что я её делал триста двенадцать лет и больше ничего делать не умею.
Мышь тут не своя.
Вот это первое и главное, и этого люди не понимают. На камне сорок на тридцать шагов посреди воды мышь не живёт: ей тут негде, и ей тут нечего, и зимой её тут выдувает.
Мышь сюда приезжает.
Она приезжает в дровах, в мешках с мукой, в сене, в рогожах и в ящиках, и она приезжает летом, с привозом, и она приезжает каждый год.
И я её тут встречаю.
* * *
Хрр. Я вам скажу, сколько я их взял за триста двенадцать лет.
Я считал.
Я считал первые сто лет точно, а потом стал считать десятками, потому что мне надоело.
И у меня вышло, по моему счёту, около четырнадцати тысяч.
Четырнадцать тысяч мышей.
Это, если разделить, сорок пять в год.
И это немного, и я вам объясню, почему немного: потому что их тут больше и не бывает.
Тут не амбар. Тут приезжает за лето, по моему счёту, от двадцати до ста, и к зиме из них остаётся столько, сколько я оставил.
И вот теперь я скажу то, из-за чего я эту главу написал, и это та вещь, которую я сам про себя понял поздно.
Я их не всех брал.
Я вам объясню, и это объяснение мне самому долго не нравилось.
Кот, который взял в погребе всех мышей, остаётся без работы.
И кот, который остался без работы на камне сорок шагов на тридцать, где больше нечего делать, — это плохой кот.
И я это понял, по моему счёту, лет через сорок, то есть к тысяча семьсот шестидесятым годам.
И я с тех пор работал иначе.
Я стал держать.
То есть я из тех, кто приехал за лето, брал к осени большую часть, а несколько оставлял.
И я их знал.
Вот это я говорю прямо, и мне за это немного неловко: я знал своих мышей.
Я знал, сколько их, где они ходят, под каким порогом рассохлось и которая из них ходит первой.
И я их держал зиму.
И я их брал в феврале и в марте, когда делать совсем нечего и когда человек на этом камне перестаёт разговаривать.
* * *
Хрр. И вот теперь самое неприятное, и я это скажу один раз.
Я из-за этого, может быть, попортил людям муки.
То есть я не знаю. Я не знаю, сколько мука теряет от нескольких мышей за зиму, и я в этом не разбираюсь, и я никогда никого не спрашивал.
И я триста двенадцать лет делал одну вещь: я оставлял себе работу на февраль, и за это кто-то, может быть, ел попорченный хлеб.
И я один раз чуть не попался.
Это было в тысяча восемьсот семидесятых годах, и смотритель Константин Эдуардович Вяхирев, человек внимательный, сказал мне в январе:
— Слушай. У нас в чулане ходят.
И я сказал:
— Хрр. Я знаю.
И он сказал:
— Так ты чего?
И я сказал — и я соврал, и это один из пяти раз, когда я врал человеку за триста двенадцать лет:
— Хрр. Я до них не достаю. Там щель узкая.
И он на другой день разобрал пол в чулане и заделал щель, и это заняло у него два дня, и он при этом ругался.
И мыши после этого ходить перестали, потому что я их взял.
Теперь что ел я.
Я ел мышей, птицу и то, что мне давали.
И это три разные вещи, и они стояли в разном порядке в разные века.
В восемнадцатом веке я ел в основном мышей и птицу, а люди давали мне мало, потому что у них самих было мало и потому что кот при фонаре считался работником, а не иждивенцем.
В девятнадцатом веке меня стали кормить.
Это с тридцатых годов, то есть с тех пор, как тут стали постоянно жить женщины.
И вот это я скажу как есть: до тысяча восемьсот тридцать третьего года меня на этом маяке кормили, по моему счёту, раз в неделю, а после — каждый день.
И это сделали женщины, и это сделала первая из них, Елена Карловна Гурко, которая звала меня «кот Фа-ася» и которая стала мне ставить в сенях.
* * *
Хрр. А в двадцатом веке меня кормили всегда, и в двадцать первом веке мне стали оставлять.
Про «оставлять» я скажу, потому что это тридцать три года моей жизни.
С девяносто восьмого года тут никто не живёт, и ко мне приезжают четыре или пять раз в год на полдень.
И они мне оставляют.
И они мне оставляют, думая, что я с косы и прихожу по льду.
И за тридцать три года мне оставили, по моему счёту, раз сто двадцать.
Это раз в три месяца.
И остальное время я ем мышей, которые приезжают с привозом, которого больше нет, и птицу, которая бьётся о башню, и то, что выбрасывает на камень.
И я с девяносто восьмого года, если считать, живу как жил в тысяча семьсот двадцатом.
Только без мышей.
Глава 5. Шесть тонн
Хрр. Теперь я расскажу про дрова, и я на это потрачу целую главу, потому что без дров не понять первых девяноста лет.
В фонаре жгли дрова.
Я знаю, что это звучит глупо.
Я это говорил людям, по моему счёту, раз тридцать за триста лет, и каждый раз человек сначала не верил, а потом спрашивал одно и то же: а зачем тогда вообще?
Я вам отвечу так, как мне в тысяча восемьсот одиннадцатом году ответил Леонтий Васильевич Спафарьев, который тут всё и переделал.
Он сказал: лучше плохой огонь, чем никакого.
А теперь как это было.
Фонарь был железный ящик с восемью стёклами, в полтора человеческих роста, и стоял он на площадке верхнего яруса под крышей на четырёх столбах.
Внутри ящика была железная решётка на ножках, и на решётку кидали дрова.
Дрова были сосновые, колотые, в четверть, и их надо было сухих.
И вот тут начинается всё.
Их надо было сухих, а мы на камне в море.
Я вам перечислю, что с этими дровами было, по порядку, и это и есть девяносто один год моей жизни.
Первое. Их привозили с берега на лодках и на карбасах, и привозили летом, потому что осенью тут не ходят.
Второе. Их складывали в сарай, и сарай был дощатый, и он протекал, и его перекрывали, по моему счёту, двенадцать раз, и он всё равно протекал, потому что тут в октябре вода идёт не сверху, а сбоку.
Третье. Их носили наверх.
* * *
Хрр. Про «носили наверх» я скажу подробно, потому что это главное.
Восемь саженей. Лестница снаружи башни, в два колена, с площадкой посередине.
Человек брал на спину вязанку и шёл.
За ночь наверх надо было поднять, смотря по погоде, от двенадцати до двадцати вязанок.
Я считал, и я эту цифру помню, и она у меня за девяносто один год вышла такая.
По моему счёту, за девяносто один год деревянной башни по этой лестнице подняли около ста сорока тысяч вязанок.
Я могу ошибаться на десять тысяч в ту или другую сторону, потому что в первые годы я считать не умел, и считать я начал с тысяча семьсот двадцать шестого года, когда понял, что это надо.
В первый сезон, с августа по ноябрь тысяча семьсот девятнадцатого года, сожгли, как считали потом, около шести тонн.
Они считали не в тоннах, а в саженях дров и в возах, и слово «тонна» я услышал гораздо позже. Но когда в двадцать шестнадцатом году сюда приехали люди с бумагами и сказали «шесть тонн за первый сезон», я сошёлся с ними в счёте, и это было мне приятно.
* * *
Хрр. Теперь про то, что из этого выходило.
Огонь на дровах видно плохо.
Я объясню, как это выглядело с воды, потому что я это знаю со слов людей, которые приходили: я сам с воды на свой огонь не смотрел ни одного раза в жизни, и это, если подумать, странная вещь.
С полуверсты огонь было видно хорошо.
С двух вёрст — как слабую звезду у горизонта, и её легко было спутать с огнём на берегу.
А в снег и в дождь его не было видно вовсе.
И вот теперь я скажу то, из-за чего в этой главе есть смысл.
За девяносто один год деревянной башни на этой отмели и около неё погибло, по моему счёту, девятнадцать судов.
Девятнадцать.
Я их помню все, и я их не стану перечислять, потому что я не знаю их имён: я знаю ночи.
Я помню, какой был ветер, и что было слышно, и сколько это длилось, и кричали или нет.
Я вам расскажу про одну, и одну, и больше про это в книге не будет.
Я это делаю потому, что люди, которые приезжают на маяк, любят спрашивать про крушения, и у них при этом делается интересное лицо.
Так вот.
Ночь на четырнадцатое октября тысяча семьсот тридцать третьего года.
Западный, с дождём, и дождь был сплошной стеной, и такой тут бывает в октябре раз в несколько лет.
Огонь горел.
Я на этом настаиваю, потому что это важно: огонь в ту ночь горел и не гас, и наверху сидел Пров, и дров было довольно, и он подкладывал каждые полчаса.
Огонь горел, и его не было видно.
* * *
Хрр. Оно ударило в половине третьего, северо-западнее нас, по моему счёту, саженей в двухстах.
Звук у этого такой: сначала долгий треск, который можно спутать с чем угодно, а потом тишина, и в тишине слышно людей.
Они до нас не дошли.
Я не стану описывать эту ночь. Я скажу только, что люди на маяке спустили лодку, и что в такой ветер лодку спускать нельзя, и что они её всё равно спустили, и что их отнесло к косе, и что они вернулись к маяку к свету, вчетвером, и никого не привезли.
И что Пров всю эту ночь был наверху и подкладывал дрова, потому что он был при фонаре, и он с площадки всё слышал и не мог сойти.
Утром он спустился.
И сел на камень, и сидел.
И я к нему подошёл и сказал:
— Хрр. Ты горел всю ночь.
И он мне ответил.
Он мне ответил такое, что я с этим живу двести девяносто восемь лет.
Он сказал:
— А толку?
Я ему тогда не ответил, потому что мне было четырнадцать лет и я не нашёлся.
А ответ у меня появился в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, двадцать девятого июня, когда на этой башне зажгли линзу Френеля третьего разряда и огонь стало видно на шестнадцать миль.
Но Прова к тому времени не было сто двадцать семь лет.
Глава 6. Как мы дружим
Хрр. Теперь я объясню, что у нас с ней.
И я заранее скажу, что я не знаю, как это назвать, и что я за триста двенадцать лет не придумал слова.
Она меня зовёт мышеедом. Я её зову птицей.
Я на неё охочусь. Она мне приносит рыбу.
Когда её нет по три недели, я по ней скучаю. Когда она появляется, я первое, что делаю, — иду на неё.
Я расскажу про правила, потому что у нас есть правила.
Их не придумывали: они сложились, и они сложились, по моему счёту, к тысяча семьсот тридцатым годам, то есть лет за пятнадцать.
И за триста лет они не менялись.
Правило первое: я на неё охочусь.
Я вам скажу, как это выглядит, потому что со стороны это выглядит не так, как есть.
Она садится на северный камень или на край сарая, или, если ей совсем лень, на перила галереи.
И я иду.
Я иду низом, за выступом, против ветра, и я иду медленно, и последние шаги я ползу.
И она меня видит с первого шага.
Она меня видит всегда.
Я за триста двенадцать лет подходил к ней, по моему счёту, раз восемьсот, и она меня не увидела, по моему счёту, два раза, и оба раза она спала, и оба раза она потом говорила, что не спала.
И она меня видит и ничего не делает.
Она сидит и смотрит, как я подползаю.
* * *
Хрр. И когда мне остаётся шага полтора, она поднимается.
Не улетает: поднимается на крыло, переставляется на два аршина в сторону и садится обратно.
И говорит:
— Кья. Ещё.
И я иду опять.
И вот это у нас триста двенадцать лет.
И я вам скажу, зачем я это делаю, и это самое трудное место в этой главе.
Я не знаю.
То есть я знаю: я кот, и я на птицу иду, и у меня тут нет выбора, и это у меня в лапах, как у неё в крыле.
А правду я скажу так: я давно не хочу её взять.
Я её хотел взять первые, по моему счёту, лет пятьдесят.
А потом я её хотел взять не всерьёз.
А потом я стал на неё ходить потому, что ей это нравится.
Правило второе: она мне угрожает.
У неё угроза одна, и она у неё с тысяча семьсот девятнадцатого года, и я её привёл в прошлой главе.
Она говорит:
— Кья. Хочешь, я тебя вниз снесу? Один раз.
И она это может.
Вот это надо сказать, потому что иначе непонятно, почему это смешно.
Серебристая чайка может поднять кота.
Не унести: поднять и уронить.
И она это сделала один раз.
Один раз за триста двенадцать лет.
Это было в тысяча семьсот сорок четвёртом году, и мне было двадцать пять лет, и я её в тот день взял за хвост.
* * *
Я её взял за хвост.
Хрр. Я подошёл низом, как подходил двадцать пять лет, и она поднялась на крыло, как поднималась двадцать пять лет, и я прыгнул выше, чем прыгал.
И я взял её за хвост.
И у меня в лапах осталось два пера.
Вот это и есть те два пера.
Я вам напомню, что я сказал Прову в июле тысяча семьсот двадцатого года, в нашу первую ночь, когда он меня услышал: я ему сказал, что чайки садятся на северный камень в одном и том же порядке и что первой садится та, у которой нет двух перьев в хвосте.
И это я ему сказал в двадцатом году.
А перья я ей выдрал в сорок четвёртом.
То есть я ошибся на двадцать четыре года, и я это заметил, когда стал это записывать, и я это тут исправляю.
В двадцатом году у неё в хвосте было всё на месте, и я Прову сказал про другую примету, и я её теперь не помню.
А с тысяча семьсот сорок четвёртого года у неё нет двух перьев в хвосте, и они не отросли.
И они не отросли потому, что я их выдрал с корнем, и она мне это говорит сто восемьдесят семь лет.
А в тот день она меня подняла.
Она меня подняла за шкирку и пронесла, по моему счёту, саженей десять, и бросила в воду с северной стороны.
И я вылез.
* * *
Хрр. И мы с ней после этого не разговаривали четыре месяца.
Четыре месяца.
Я вам скажу, как это выглядело: она садилась на северный камень, и я сидел на северо-западном углу, и мы друг на друга смотрели и не говорили.
И я к ней не ходил.
И она мне не говорила «ещё».
И на пятый месяц она принесла рыбу.
Правило третье, и оно главное: она приносит рыбу.
Я вам сначала объясню, что это такое у чаек, потому что это не то, что подумают люди.
У чаек рыбу не дают.
У них рыбу отнимают.
Чайка у чайки отнимает рыбу всю жизнь, и это у них главное занятие после того, как поймать, и они за этим следят друг за другом, и они из-за этого садятся на камень в порядке.
А дать рыбу у них нет.
И поэтому, когда она мне её приносит, она её не даёт.
Она её бросает.
Она подлетает и бросает её с высоты, по моему счёту, аршина в четыре, и бросает она её не мне, а рядом.
И говорит:
— Кья. Упало.
«Упало».
Триста двенадцать лет.
Она мне за триста двенадцать лет принесла, по моему счёту, рыб тысячи две, и каждый раз она говорила «упало», и ни одного раза она не сказала «на».
* * *
Хрр. И я ей ни одного раза не сказал спасибо.
Вот это я должен сказать, потому что это стыдно и потому что это правда.
Триста двенадцать лет.
Две тысячи рыб.
И ни одного спасибо.
И я ей вместо спасибо говорю одно и то же.
Я говорю:
— Хрр. Я тебя съем.
И она отвечает:
— Кья. Подавишься.
Правило четвёртое: она пропадает.
И вот это у нас самое тяжёлое, и это у нас не правило, а то, с чем я живу триста двенадцать лет.
Она пропадает.
Не улетает насовсем: пропадает на неделю, на три, а бывало и на два месяца.
И я не знаю куда.
Я её про это спрашивал, по моему счёту, раз сорок за триста лет.
И она ни одного раза не ответила по делу.
Она отвечает так:
— Кья. Летала.
Или:
— Кья. А тебе что.
Или, если ей хочется меня позлить, а ей хочется часто:
— Кья. Я была там, где ты не был.
И вот это у неё самое сильное, и она это знает.
Потому что она была везде, а я не был на берегу.
И я по ней скучаю.
Я это слово за триста двенадцать лет употреблял, по моему счёту, четыре раза, и три из четырёх про людей.
А четвёртый раз про неё.
И я вам скажу, как это у меня выглядит, и выглядит это глупо.
Я её жду на северном камне.
То есть я вечером иду не на свой камень на северо-западный угол, где выемка и где я сижу триста двенадцать лет, а на северный, где садятся чайки.
И сижу там.
И её нет.
И садятся другие, и их восемь или девять, и они садятся в порядке, и первое место пустое, потому что первое место её.
И я на них смотрю, и они на меня смотрят, и они со мной не разговаривают, потому что обыкновенные чайки со мной не разговаривают.
* * *
Хрр. И один раз меня на этом застали.
Это было в тысяча девятьсот восемьдесят шестом или восемьдесят седьмом году, и застал меня Валентин Иванович Щетинин.
Он вышел на камень вечером и увидел, что я сижу не на своём месте.
И он спросил:
— Ты чего там?
И я сказал:
— Хрр. Жду.
И он спросил:
— Кого?
И я ему сказал.
Я ему сказал, и это был единственный раз за триста двенадцать лет, когда я человеку про неё сказал.
Я сказал:
— Хрр. Тут чайка одна. Её нет третью неделю.
И он сказал:
— Чайка?
И я сказал:
— Хрр. Да.
И он постоял и сказал одну вещь, и сказал он её без всякой насмешки, и за это я ему благодарен.
Он сказал:
— Ну, значит, прилетит.
И ушёл в дом.
И она прилетела через девять дней.
И первое, что она сказала, сев на северный камень на своё первое место, было:
— Кья. Ты тут сидел.
И я сказал:
— Хрр. Нет.
И она сказала:
— Кья. Сидел. Тут нагрето.
Глава 7. Из журнала при фонаре. 1719–1741
Теперь я приведу выписки.
Хрр. Я объясню, что это такое, потому что иначе непонятно, откуда у кота выписки.
При фонаре всегда вёлся журнал.
Это книга в толстой обложке, и в неё каждые сутки записывали четыре вещи: погоду, время зажжения и погашения, расход и происшествия.
Писал смотритель или тот, кто грамотный.
И эти книги с маяка увозили в Кронштадт, и часть их цела до сих пор, и в двадцать тридцать первом году их описывали, и я эту опись видел своими глазами.
А я их помню наизусть.
Я вам скажу, как это вышло, потому что иначе это выглядит как хвастовство.
Я не умею читать.
Я за триста двенадцать лет не научился читать ни одной буквы, и это, если хотите знать, моё самое большое упущение, и я про это ещё скажу.
А журнал я знаю потому, что его читали вслух.
Его читали вслух каждый вечер.
Это был порядок, и порядок этот держался на маяке, по моему счёту, лет сто восемьдесят: перед тем как записать новое, смотритель читал вслух последнюю запись, чтобы не ошибиться в счёте дров и в номерах.
А кроме того, им было скучно.
И они читали не одну последнюю запись, а назад, по пять и по десять, и в зимние вечера читали подряд за целые годы, как читают книгу.
* * *
Хрр. И я это слушал триста двенадцать лет.
Так что я знаю журнал при Толбухине маяке с тысяча семьсот девятнадцатого года, с пропусками, которые я отмечу.
Привожу.
Тысяча семьсот девятнадцатый год, двенадцатое августа.
«На косе Котлинской деревянное строение в три яруса окончено. Фонарь железный со стёклами поставлен. Дров доставлено возов осьмнадцать. Людей при фонаре девять. Лошадь одна.»
Семнадцатое августа.
«Сего числа в начале ночи огонь зажжён первый раз. Ветр западный тихий. Горело до света. Дров изошло вязанок четырнадцать. Стекло в фонаре с полуденной стороны треснуло от жара, заменить нечем.»
Вот эта запись — про первый вечер.
Про то, что стекло треснуло в первый же вечер, я вам потом ещё напомню: оно у нас трескалось девяносто один год, и это была самая частая запись в журнале за весь восемнадцатый век.
Девятнадцатое августа.
«Ветр западный с дождём. Огонь зажжён в начале ночи, гаснул двожды, зажигаем вновь. При фонаре матрос Кологривов. Дров изошло вязанок двадцать две.
Приведён кот белый для мышей. Кличка Свеча.»
* * *
Хрр. Я эту запись слышал, по моему счёту, раз сорок за триста двенадцать лет.
Я её слышал и не понимал, что она про меня.
Я объясню, почему не понимал, и это надо объяснить, потому что иначе выйдет, что я дурак.
Потому что меня никто из пятидесяти одного так не называл.
Пров меня звал Белый. Он меня звал Белый двадцать два года, и я двадцать два года думал, что меня так и зовут.
А запись он сделал на третий день, когда меня ещё никак не звали, и он там написал то, что придумал в ту минуту, и к следующей неделе он это забыл.
С людьми так бывает чаще, чем думают.
И когда мне эту запись читали вслух в тысяча восемьсот сороковых годах, или в тысяча девятьсот тридцатых, или в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году, я слышал про какого-то кота, которого привели в девятнадцатом году, и думал: был, значит, тут до меня кот.
Триста двенадцать лет.
Дальше выписки, и дальше они будут короче, потому что я привожу их не для красоты, а чтобы было видно, как жил маяк.
Тысяча семьсот двадцатый год, третье июня.
«Государь был на косе. Смотрел фонарь. Изволил взойти наверх. Велел дров держать запас против прежнего вдвое и сарай перекрыть. Гневался.»
* * *
Хрр. Тысяча семьсот двадцать первый год, одиннадцатое ноября.
«Ветр северо-западный крепкий. Вода прибыла на три фута выше обыкновенной. Погреб залило, провиант в воде. Огонь горел всю ночь.»
Тысяча семьсот двадцать четвёртый год, девятое августа.
«Стекло в фонаре с полуденной стороны треснуло. Заменено.»
Тысяча семьсот двадцать пятый год, тридцатое января.
«Получено известие о смерти государя. Огонь горел.»
Вот на этой записи я остановлюсь.
«Огонь горел».
Я вам скажу, что это такое, потому что человек со стороны этого не поймёт, а для маячного это главные два слова на свете.
Их писали в конце записи, когда случалось что-нибудь большое.
Их писали тридцатого января тысяча семьсот двадцать пятого года. Их писали седьмого ноября тысяча восемьсот двадцать четвёртого года. Их писали в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году, когда вернулись и нашли, что нашли. Их писали в сорок четвёртом.
Это значило: что бы там у вас ни было, у нас тут всё в порядке.
Тысяча семьсот тридцать третий год, четырнадцатое октября.
«Ветр западный с дождём сплошным. В половине третьего часа ночи к северо-западу слышен треск. Спущена лодка, людей четверо, отнесло к косе. Возвратились к свету, никого не нашли. Огонь горел всю ночь без помешательства, дров изошло вязанок двадцать шесть.»
* * *
Хрр. Тысяча семьсот тридцать шестой год, июль.
«Повелено маяк именовать Толбухиным.»
И последняя в этой главе.
Тысяча семьсот сорок первый год, двадцать шестое сентября.
«Матрос при фонаре Пров Матвеев сын Кологривов умре. Лет ему пятьдесят. Отвезён в Кронштадт для погребения. При фонаре остаётся людей семь. Огонь горел.»
Это последнее, что про него есть на этом свете.
Три строки и «огонь горел».
Я вам скажу, что в этой записи неправильно, и это единственное место в журнале за триста двенадцать лет, где я знаю, что записано не так.
Его не отвезли в Кронштадт.
То есть отвезли. Через четыре дня.
А четыре дня он лежал у нас в нижней комнате, потому что стоял северо-западный и на воду было нельзя.
И я эти четыре дня был с ним.
Я бы на этом главу и кончил, если бы не одна вещь, которую мне надо сказать, пока я не забыл.
В эти четыре дня огонь горел.
И будил их я.
Глава 8. Туман
Хрр. Теперь про то, что хуже темноты.
Про туман.
Я объясню, почему он хуже, и объяснение тут одно.
В темноте огонь виден.
В том и вся его служба: темно, а он горит, и его видно на шестнадцать миль.
А в туман он не виден.
И это у маяка главная беда, и это у него беда с самого начала, и её нельзя поправить ни линзой, ни электричеством.
Я видел тут четыре огня: дрова, двадцать четыре лампы, линзу и электрический.
И ни один из четырёх в густой туман не был виден дальше, по моему счёту, полуверсты.
Теперь сколько у нас тумана.
Я считал.
Тут туман бывает, смотря по году, от тридцати до семидесяти суток.
И он бывает не круглый год: он бывает весной, когда вода холоднее воздуха, и осенью, когда наоборот, и больше всего его в мае и в октябре.
И он бывает такой, что я с камня не вижу собственной башни.
Вот это я должен сказать, потому что человеку со стороны это трудно поверить.
Я стою у подножия тридцатиметровой башни и не вижу её.
Я вижу кладку на три шага вверх, и дальше серое.
И так бывает, по моему счёту, раз пять или шесть в год.
* * *
Хрр. И вот теперь я расскажу, что при этом делают.
При этом звонят.
На маяке был колокол.
Я вам про него расскажу, потому что это та часть моей жизни, про которую я молчал восемьдесят глав, и молчал я про неё потому, что я к ней подхожу последней.
Колокол повесили на галерее башни, под фонарным помещением, с западной стороны.
И его повесили, по моему счёту, в тысяча восемьсот тридцатых годах, и до того у нас в туман стреляли.
Про «стреляли» скажу коротко: до колокола в туман тут били в пушечку, и её тут держали для этого, и это было дорого и неудобно, и били редко.
А колокол висел и звонил.
И в него звонили руками.
Вот это и есть вся эта глава, и я её поэтому и пишу.
В туман человек выходил на галерею башни и звонил.
И я вам скажу, как это было устроено по порядку, потому что это был порядок и он тут держался, по моему счёту, лет сто.
Звонили через одинаковое.
У нас было так: три удара, потом молчание, потом три удара.
И молчание было такое, какое человек отсчитывал про себя.
И я ему считал.
Я вам напомню, что я делал Игнату Сысоеву с тысяча восемьсот десятого по тридцать второй год: я ему ложился на грудь и говорил время, чтобы он мог перестать считать сам и уснуть.
И тут было то же наоборот.
Тут человек стоял на галерее в тумане и бил в колокол, и ему надо было держать ровное молчание между тройками, и он его держал, и он от этого к третьему часу сбивался.
И я садился рядом и считал вслух.
* * *
Хрр. И вот это была самая моя полезная работа за триста двенадцать лет.
Я это говорю твёрдо.
Потому что всё остальное, что я тут делал, можно было бы сделать и без меня: огонь жгли бы и без меня, мышей брали бы мышеловками, а лёд они бы слушали сами, хуже, но слушали бы.
А ровное молчание между тройками ударов, которое надо держать шесть часов подряд, человек один не держит.
И я это делал, по моему счёту, лет сто.
С тридцатых годов девятнадцатого века и до тридцатых годов двадцатого.
Я вам скажу, сколько это по часам.
Тумана тут от тридцати до семидесяти суток в год, и в туман звонят не всё время, а когда слышно, что идут, и когда по расписанию.
И выходило, по моему счёту, часов по сто или сто пятьдесят в год.
И за сто лет это, если считать, часов двенадцать тысяч.
Двенадцать тысяч часов я сидел на наружной галерее в тумане и считал вслух.
И вот теперь я расскажу одну ночь, и это ночь, которую я помню лучше всех остальных ночей девятнадцатого века, кроме двадцать девятого июня шестьдесят восьмого года.
Это ночь на четвёртое октября тысяча восемьсот шестьдесят первого года.
* * *
Хрр. В ту ночь был туман, какого я не видел ни до, ни после.
Он стоял трое суток, и в третью ночь он был такой, что с галереи не было видно собственных рук.
И в ту ночь на галерее стояла женщина.
Татьяна Саввишна Ерофеева, жена смотрителя, та, которая была тут за доктора девятнадцать лет и которая в апреле шестьдесят седьмого года пошла по кромке, зная, что нельзя, и сказала потом «чтоб она не одна».
И она в ту ночь стояла на галерее и звонила.
И я вам объясню, почему звонила она, а не мужчины.
Потому что мужчин было трое и они были наверху, в фонарном помещении, и у них в ту ночь село масло.
Про масло я писал: оно мёрзнет, и его отогревают телом, и в октябре при тумане оно идёт плохо, потому что сыро.
И они втроём три ночи возились с аппаратом.
А колокол стоял.
И она сказала мужу:
— Я позвоню.
И он сказал:
— Ты не выдержишь.
И она сказала:
— А ты поди выдержи, когда у вас там лампы.
И она звонила с девяти вечера до четырёх утра.
Семь часов.
Три удара, молчание, три удара.
И я сидел на галерее рядом с ней и считал вслух.
Семь часов.
* * *
Хрр. И я вам скажу одну вещь про эту ночь, и из-за неё я эту главу и написал.
Она меня в ту ночь поблагодарила.
Меня за триста двенадцать лет благодарили, по моему счёту, раз двадцать.
И благодарили меня всегда одинаково: «спасибо, Снежок», или «молодец», или «ну выручил».
А она сказала иначе.
Она в четыре утра перестала звонить, потому что туман стал расходиться и потому что у неё уже не поднималась рука.
И она села на доски галереи, прислонившись к стене башни.
И сказала:
— Снежок.
— Хрр.
— Ты мне всю ночь считал.
— Хрр. Считал.
И она сказала:
— Я тебе вот что скажу. Я семь часов не думала.
И я спросил:
— Хрр. О чём не думали?
И она сказала:
— Ни о чём. Я семь часов только звонила. Это мне первый раз в жизни.
И вот это, если считать, лучшее, что мне сказали за триста двенадцать лет, и я его ставлю выше, чем «тогда проверьте меня» от Николая Андреевича Ушакова, и выше, чем «так маяк-то остаётся» от Валентина Ивановича Щетинина.
Потому что те два были про дело.
А это было про то, что человеку бывает хорошо, когда за него считают.
* * *
И последнее.
Хрр. Колокол сняли в тридцатые годы двадцатого века.
Его сняли потому, что поставили механический туманный сигнал, то есть машину, которая гудит сама и держит свой счёт без человека.
И она держала его ровнее, чем человек.
И она держала его ровнее, чем я.
И я вам скажу, что я почувствовал, когда её поставили.
Я вам уже говорил это про пятьдесят седьмой год, когда огонь стал горсть сам и моя работа будильщика кончилась.
А это было на двадцать лет раньше и было хуже.
Потому что огонь я не держал: я его только проверял.
А молчание между тройками я держал сто лет.
И колокол увезли.
И про него в описи тысяча девятьсот девяносто восьмого года, в той, которую составил Валентин Иванович, стоит один пункт, и он стоит в разделе «чего нет».
У него в описи был раздел «чего нет».
И в нём девять пунктов, и первый из них такой:
«Колокол туманный, снят в 1930-х, место крепления на галерее сохранилось, два болта».
Глава 9. Он приезжал
Хрр. Теперь про государя, и я эту главу сделаю короткой, и короткой я её сделаю нарочно.
Потому что у меня про него нет ничего, кроме того, что он делал.
Он приезжал на косу четыре раза.
Я их помню по годам: двадцатый, двадцать первый, двадцать второй и двадцать третий.
Может быть, он приезжал и раньше, до меня, и даже наверное приезжал, потому что башню ставили по его указу и указ был велеть сделать на косе Котлинской колм каменный с фонарём. Я говорю только про те разы, при которых был я.
Я расскажу, что он делал.
Первый раз, третье июня тысяча семьсот двадцатого года.
Он приехал на шлюпке, и с ним было человек шесть.
Он обошёл отмель кругом по камню.
Я это помню отдельно, потому что по этому камню кругом никто никогда не ходил: там с северной стороны неудобно, там камень идёт углом и мокрый, и люди обходят его по верху, а он прошёл низом.
Он смотрел на воду у северного угла и присел на корточки, и опустил руку в воду, и держал её там.
Потом он пошёл в сарай и смотрел дрова.
В сарае он взял вязанку, развязал и переложил, и смотрел, сырые или нет, и они были сырые, потому что сарай протекал.
И после этого он сердился.
* * *
И потом он полез наверх.
Хрр. Про это я скажу подробно, потому что это единственное, что мне в нём было интересно.
Лестница у деревянной башни была снаружи, в два колена, и она к двадцатому году уже ходила под человеком, и люди ходили по ней осторожно и держались за крайний столб.
Он шёл быстро и не держался.
И на верхней площадке он сразу встал к западу, к перилам, и стоял, по моему счёту, минут десять, и не оборачивался.
Я вам скажу, на что он смотрел, потому что я в тот день сидел на крыше фонаря и видел, куда он смотрит.
Он смотрел не на море.
Он смотрел вниз, на воду у отмели, и влево, туда, где фарватер, и он там что-то считал глазами, и он при этом два раза поднял руку и показал пальцем, и ему отвечали.
Потом он открыл фонарь и залез в него.
Он залез в фонарь.
В железный ящик в полтора человеческих роста, в котором жгли дрова, и внутри была зола и сажа, и он туда влез, и он там смотрел решётку и ножки решётки.
И вылез он весь в саже.
И шёл потом вниз в саже, и в саже сел в шлюпку, и ему никто ничего не сказал.
* * *
Хрр. Вот, собственно, и всё, что я про него знаю.
Второй раз, в двадцать первом году, он приехал осенью и был недолго, и я его видел издали: он не сходил с камня, постоял, посмотрел наверх и уехал.
Третий раз, в двадцать втором, он опять лазил наверх и опять смотрел дрова.
Четвёртый раз, в двадцать третьем, он приехал в июле, и это был самый долгий раз: он был на отмели часа три, и он мерил.
Про мерил я скажу, потому что это я запомнил телом, а не глазами.
Они мерили воду вокруг отмели шестом.
Двое в лодке, по кругу, и один опускает шест, а он стоял на камне и ему кричали числа, и он их слушал, по моему счёту, часа полтора, и ни одного раза не сел.
А теперь то, из-за чего эта глава стоит в книге.
Он меня не слышал.
Я к нему подходил.
Я к нему подходил четыре раза, по одному в каждый приезд, и в двадцать третьем году я подошёл к нему и сел в двух шагах, и я ему сказал.
Я ему сказал — и я помню, что сказал, потому что я это готовил с двадцать первого года:
— Хрр. Сарай течёт с северного угла. Перекрывать надо не крышу, а стену.
* * *
Он меня не услышал.
Он на меня посмотрел.
Хрр. Он на меня посмотрел и сказал что-то своим, и один из них нагнулся и хотел меня взять, и я ушёл.
И больше я не подходил.
И вот я вам теперь скажу, как я с этим жил триста лет.
Я с этим жил плохо.
Я вам напомню, что я считал про себя двести девяносто лет: что меня слышат маячные.
А он построил маяк.
Он его велел построить, он сюда приезжал четыре раза, он лазил в фонарь и мерил воду шестом, и он сердился на сырые дрова — а значит, он про этот огонь думал, и думал всерьёз.
И он меня не слышал.
Я это себе объяснял, по моему счёту, лет двести, и объяснял я это так: он был занят.
Это очень глупое объяснение, и я его держал двести лет, потому что другого у меня не было.
А правильное объяснение я получил в июне двадцать тридцать первого года, и получил я его от девушки двадцати девяти лет, которая про государя вообще не говорила, и которая объясняла мне совсем другое.
И правильное объяснение такое.
Он не смотрел, чтобы огонь не погас.
Он его зажигал.
Это, если хотите, две разные работы, и люди их путают, а они разные.
Зажечь — это поставить, велеть, устроить, и для этого нужен такой человек, как он.
А не дать погаснуть — это подниматься по наружной лестнице восемь раз за ночь девяносто один год.
И это другие люди.
* * *
И последнее.
Хрр. Про него я слышал ещё один раз, тридцатого января тысяча семьсот двадцать пятого года, и слышал я это так, как тут слышат все новости: с лодки.
Пришла лодка с берега, и человек из лодки сказал на камне:
— Государь помер.
И на маяке в тот день ничего не изменилось.
В журнале в тот день записали четыре слова про известие и два слова в конце.
Я их уже приводил.
Глава 10. Имя башни
Хрр. Теперь я расскажу про бой, которого я не видел.
Он был четырнадцатью годами раньше меня, на этой самой косе, и из-за него у башни, на которой я прожил триста двенадцать лет, такое имя.
Факты сначала.
В тысяча семьсот пятом году шведы пробовали взять Котлин.
Я скажу, как это было устроено, в двух словах, потому что без этого непонятно, зачем вообще коса.
Город на Неве стоял второй год, и Кронштадт тут стоял второй год, и это было одно дело: остров Котлин загораживает вход, и кто держит Котлин, тот держит дорогу к городу.
И шведский флот в пятом году ходил тут всё лето и пробовал в разных местах.
И в июле пятого года они высадились на западную оконечность Котлина, то есть на нашу косу.
И десант этот отбили, и командовал теми, кто его отбивал, полковник Федот Толбухин.
Вот и всё, что я знаю твёрдо.
А в тысяча семьсот тридцать шестом году вышло повеление называть маяк Толбухиным.
И с тех пор он так и называется, и это имя пережило всё: государей, флот, город, названия улиц и названия самого флота.
У башни не менялось имя двести девяносто пять лет.
* * *
Хрр. А теперь то, чем я занимался.
Я этот день собирал.
Я объясню, зачем.
Потому что я жил на косе, и по этой косе до меня ходили люди с ружьями, и я каждый день ходил по камню, на котором это было, и мне надо было знать, что тут было.
У кошек это сильнее, чем у людей. Кошка про своё место хочет знать всё.
Я его собирал семьдесят лет.
С тысяча семьсот двадцатого года, когда мне был год и я начал понимать слова, по тысяча семьсот девяностый, когда умер последний человек, который мог что-нибудь про это сказать с чужих слов.
Я расскажу, как это делается, потому что это вся моя работа за триста двенадцать лет, и ничего другого я делать не умею.
На маяк приходят люди.
Не часто. Лодка с провиантом, лодка с дровами, лодка со сменой, лодка с начальством, лодка, которую прибило. По моему счёту, в восемнадцатом веке на эту отмель сходило в год человек сорок.
И они сидят.
Они сидят в нижней комнате или на камне у сарая, ждут погоды, и их двое или трое, и им нечего делать, и они говорят.
А я лежу рядом и слушаю.
Так я и собрал.
* * *
Хрр. Я вам скажу, что у меня получилось, и я вам сразу скажу, что получилось у меня мало.
Я собирал семьдесят лет и получил семь вещей.
Первая. Их было много.
Шведов. Я слышал числа от двухсот до четырёх тысяч, и это говорили разные люди в разные годы, и я не знаю, какое верно, и я поэтому говорю «много».
Вторая. Они шли по воде.
Вот это я слышал от трёх разных человек в разные годы, и это сходилось, и поэтому я этому верю.
Они высаживались с лодок на отмель и дальше шли по воде, потому что у нашей косы с запада долго мелко, и к самому камню не подойдёшь.
И они шли по воде, по моему счёту, саженей сто или полтораста, по пояс.
Я вам скажу, что это значит, потому что я на этом камне живу триста двенадцать лет и я знаю эту воду.
В июле она тут холодная.
Люди думают, что в июле тёплая. Она тут в июле у дна холодная всегда, потому что мелко и дует.
И человек, который прошёл по ней сто саженей по пояс, выходит на камень с ногами, которых он не чувствует.
И вот тут третья вещь, и это та, из-за которой я эту главу пишу.
Наши их ждали на камне.
* * *
Хрр. Я объясню, что я понял, и я это понял не умом, а потому что я тут живу.
Тот, кто стоит на камне, стоит на сухом, и у него под ногами твёрдое, и он знает, где тут скользко.
А на этом камне скользко не везде. На нём скользко полосой с северо-запада, там, где он всегда мокрый от наката, и эту полосу надо знать.
А тот, кто вышел из воды, не знает ничего и не чувствует ног.
И всё.
Вот и весь бой, который я собирал семьдесят лет.
Одни стояли на сухом и знали, где скользко. Другие вышли из холодной воды.
Четвёртая вещь, и короткая.
Это было два раза.
В июле и потом ещё раз в том же году, и второй раз был хуже, и про второй я слышал меньше.
Пятая. Их было не только отбивать.
Мне один старик в тысяча семьсот шестьдесят восьмом году, сидя у сарая и ждавши погоды двое суток, сказал про это так — и я это помню дословно, потому что он это сказал и больше ничего не сказал за двое суток:
— Их же потом из воды вылавливали. До октября.
Шестая. Про самого Толбухина я не узнал ничего.
Семьдесят лет.
Я спрашивал, то есть я не спрашивал, потому что меня слышали не все, а те, кто слышал, были маячные и сами ничего не знали. Я слушал.
И за семьдесят лет я не услышал про Федота Толбухина ни одной живой подробности.
Ни какой он был, ни как говорил, ни что сделал в тот день руками.
Я знаю одно: что он тут командовал и что десант отбили, и что через тридцать один год его именем назвали башню, на которой я живу.
* * *
Хрр. И вот седьмая вещь, и она не про бой.
Она про имя.
Я триста двенадцать лет живу в доме, названном в честь человека, про которого я не знаю ничего, кроме его дела.
И я к этому так привык, что мне понадобилось триста лет, чтобы заметить одну простую вещь.
Это ведь очень хорошо устроено.
Я объясню.
Человек прожил жизнь, и в этой жизни было всё, что бывает у человека: он ел, болел, кого-то любил, с кем-то ссорился, и чего-то боялся, и у него, наверное, был дом и были дети.
И из всей этой жизни на свете осталось одно: в июле пятого года он на этой косе не пустил тех, кто вышел из воды.
И за это у башни на триста лет его имя.
Я вам скажу, почему я это записываю, и это я понял в июле двадцать тридцать первого года, на улице Флотской, в Кронштадте, стоя под чужой дверью.
Потому что со мной будет наоборот.
У меня триста двенадцать лет, и в них нет ни одного дела.
Ни одного. Я не отбил десант, не построил башню, не починил линзу и не спас ни одного судна.
Я будил людей, когда огонь садился.
И про меня не записано ничего, кроме одной строки в журнале за тысяча семьсот девятнадцатый год, которую я триста двенадцать лет слушал и не узнавал.
Глава 11. Что помнит птица
Хрр. Теперь про то, сколько ей лет.
Она не знает.
Я вам сразу скажу, что это не оборот речи и не скромность.
Она не знает, и её это не интересует, и она на этот вопрос за триста двенадцать лет ни одного раза не ответила по делу.
И я у неё спрашивал, по моему счёту, раз шестьдесят.
Шестьдесят раз за триста лет — это раз в пять лет.
И я вам скажу, как это выглядит.
Я говорю:
— Хрр. Птица. Сколько тебе?
И она говорит:
— Кья. Много.
И это весь ответ, и он у неё не меняется.
И я один раз попробовал иначе.
Это было, по моему счёту, в тысяча восемьсот сороковых годах, и я к тому времени уже понимал, что прямо спрашивать бесполезно, и я подошёл с другой стороны.
Я спросил:
— Хрр. Ты помнишь деревянную башню?
И она сказала:
— Кья. Помню.
И я спросил:
— Хрр. А до башни?
И она сказала:
— Кья. Помню.
И вот тут у меня и началось.
Я вам напомню, что было до деревянной башни.
До деревянной башни на этой отмели не было ничего.
То есть не было и отмели: отмель намыли и уложили люди, и верхнюю её часть привезли на лодках в тысяча восемьсот девятом году, а первую, под деревянную башню, подсыпали в тысяча семьсот девятнадцатом.
А до того тут была мель под водой.
* * *
И я её спросил:
— Хрр. А на чём ты тут сидела?
Хрр. И она сказала одну вещь, и после этой вещи я не спал две ночи.
Она сказала:
— Кья. Тут был камень. Один. Он был на две птицы.
На две птицы.
Я вам объясню, почему я от этого не спал.
Потому что это значит, что она тут сидела до тысяча семьсот девятнадцатого года.
И это значит, что она тут сидела на камне, который был на две птицы, и что кругом была вода, и что никакой отмели не было.
И я стал спрашивать дальше, и я спрашивал её, по моему счёту, лет сорок, и спрашивал я по одному вопросу в год, чтобы она не злилась.
И я из этих сорока вопросов сложил вот что.
Она помнит, когда тут не было города.
Я вам приведу её слова, потому что иначе это не передать.
Я спросил, по моему счёту, в тысяча восемьсот пятидесятых годах:
— Хрр. Ты помнишь, когда там не было города?
И показал на восток, на Кронштадт.
И она посмотрела, куда я показал, и сказала:
— Кья. Там был лес.
И я спросил:
— Хрр. Весь остров?
И она сказала:
— Кья. Весь.
И потом она сказала то, из-за чего я эту главу и пишу.
Она сказала:
— Кья. И тихо было.
* * *
Я спросил:
— Хрр. А люди?
И она сказала:
— Кья. Были. Редко.
И я спросил:
— Хрр. Сколько редко?
Хрр. И вот тут она ответила точно, и это единственный раз за триста двенадцать лет, когда она ответила точно, и ответила она не числом.
Она сказала:
— Кья. Приходили на лодках. Весной и осенью. Ловили. Жили на берегу недолго и уходили.
И я спросил:
— Хрр. А сколько их было в лодке?
И она сказала:
— Кья. Четверо. Или шестеро.
И я её спросил, боялась ли она их.
И она сказала:
— Кья. Нет. Они кидали.
«Они кидали».
То есть то же, что она делает мне триста двенадцать лет: подлетела и бросила, и сказала «упало».
Теперь про тысяча семьсот пятый год.
Я вам напомню, что я про этот год делал.
Я его собирал семьдесят лет.
С тысяча семьсот двадцатого года по тысяча семьсот девяностый я слушал всех, кого прибивало погодой, и складывал, и собрал из этого семь вещей, и про это у меня есть целая глава.
И я за семьдесят лет не услышал про полковника Федота Толбухина ни одной живой подробности.
И я её спросил.
Я её спросил в тысяча семьсот девяносто первом году.
То есть через семьдесят два года после того, как мы познакомились.
* * *
Хрр. Вот это я и хочу, чтобы было понято, и это главное в этой главе, и это про меня, а не про неё.
Семьдесят два года.
Я семьдесят два года жил на одном камне с существом, которое было тут в тысяча семьсот пятом году, и я семьдесят два года собирал тысяча семьсот пятый год по кускам у людей, которые знали его с чужих слов.
И я у неё не спросил.
И я вам скажу, почему, и это надо сказать прямо, и мне это говорить неприятно.
Потому что я её не считал за того, кто может знать.
Я её семьдесят два года считал птицей.
То есть я с ней разговаривал каждый день, и я на неё ходил, и я её рыбу ел, и я по ней скучал, когда её не было.
И я при этом держал в голове, что она птица и что знание бывает у людей.
И я спросил в девяносто первом году, и спросил я от отчаяния, потому что последний человек, который мог хоть что-нибудь про пятый год сказать с чужих слов, умер в девяностом.
И я спросил:
— Хрр. Птица. Ты помнишь, как тут воевали?
И она сказала:
— Кья. Когда?
И я ей объяснил.
Я ей объяснил, по моему счёту, минут десять, и я ей объяснил всё, что я собрал за семьдесят лет: что это было в июле, что их было много, что они шли по воде по пояс, что наши стояли на камне и что их потом вылавливали из воды до октября.
* * *
Хрр. И она послушала и сказала:
— Кья. А. Это.
И я спросил:
— Хрр. Ты помнишь?
И она сказала:
— Кья. Помню. Тогда долго было много еды.
Вот это весь её рассказ про тысяча семьсот пятый год.
Шесть слов.
И я на неё тогда закричал.
Я на неё закричал, и это за триста двенадцать лет было один раз, и я сам от себя этого не ожидал.
Я закричал:
— Хрр. Это всё? Ты тут была, и это всё, что ты помнишь?
И она подняла голову и посмотрела на меня одним глазом сверху вниз, как смотрела в августе тысяча семьсот девятнадцатого года, и сказала:
— Кья. А ты что помнишь про прошлый вторник.
И она была права.
Я объясню, и объяснять я буду про себя, а не про неё.
Я помню триста двенадцать лет потому, что я их считаю.
Я считаю проблеск, я считаю вязанки, я считаю мышей, я считаю птицу, я считаю имена и годы, и я это делаю затем, чтобы не сойти с ума, и так это записал в блокнот доктор в тысяча восемьсот девяносто первом году.
И я помню не то, что было.
Я помню то, что считал.
А она не считает.
И поэтому у неё в голове не триста двенадцать лет, а четыре или пять вещей.
Что тут был камень на две птицы.
Что на острове был лес и было тихо.
Что люди приходили на лодках весной и осенью, по четверо и по шестеро, и кидали.
И что один раз было долго много еды.
* * *
Хрр. И больше у неё нет ничего.
И я с девяносто первого года живу с этим и не знаю, что про это думать, и я за сто сорок лет додумал одно.
У неё этих четырёх вещей не отнять.
Я объясню.
У меня всё, что я знаю, стоит на счёте, а счёт можно сбить.
И его сбивало: я сбился один раз в двадцать тридцать первом году после третьего мая, и я сбивался в сорок втором году, когда стал считать по-старому, и я тогда испугался, что он у меня в голове погас.
А у неё четыре вещи, и в них нет ни одного числа.
И поэтому они у неё лежат так, как лежит камень.
И я ей про это сказал.
Я ей про это сказал в июне двадцать тридцать первого года, то есть через сто сорок лет после того, как я на неё закричал.
Я сказал:
— Хрр. Птица. Я хочу тебе сказать одну вещь, и ты не смейся.
И она сказала:
— Кья. Я буду смеяться.
И я сказал:
— Хрр. Ты помнишь лучше меня.
И она засмеялась.
И смеялась она, по моему счёту, минуты две, как смеялась в августе тысяча семьсот девятнадцатого года на перилах деревянной башни.
И потом сказала:
— Кья. Мышеед. Ты триста лет считал, а я триста лет жила.
Глава 12. Сорок шагов
Хрр. Теперь я опишу место, в котором живу, и опишу я его как оно есть сейчас, в двадцать тридцать первом году.
Это надо сделать тут, потому что дальше пойдут годы, а место всё время одно.
Отмель.
Камень, сложенный людьми: его намывали и укладывали двести лет, и подсыпали, и обкладывали, и в последний раз его укрепляли в двадцать шестнадцатом году.
Он не природный. Это надо знать: природного тут была только мель под водой, а всё, что над водой, — сделано.
Длина его по верху — сорок шагов. Моих. Человеческих двадцать два.
Ширина — тридцать моих.
Это вся моя земля.
На ней стоит башня.
Кирпичная, круглая, сужающаяся кверху, тридцать метров, и в ней сто семьдесят ступеней, и я их все знаю, и третья сверху выщерблена с левой стороны, и это с тысяча девятьсот шестьдесят третьего года, когда наверх поднимали что-то тяжёлое и уронили.
Снаружи она белая, с красным поясом посередине.
Про белую и красную я скажу: её красили за двести двадцать один год, по моему счёту, двадцать шесть раз, и три раза перекрашивали целиком в другую раскраску, и в тысяча девятьсот тридцатых она была вся белая без пояса, и мне так нравилось больше.
* * *
Хрр. К башне с восточной стороны пристроен дом.
Это с тысяча восемьсот тридцать третьего года. До того смотрители жили в нижнем жилье самой башни, и это было тесно и дымно.
В доме два жилья и галерея, которой он соединён с башней, и в галерее всегда сквозит, сколько её ни заделывай.
В доме четыре комнаты.
Сейчас в них пусто. В большой стоит стол, две табуретки, печь, которую не топили двадцать лет, и шкаф, в котором лежат три бухты старого троса, лопата и чья-то телогрейка.
В малой — железная кровать без матраца.
В третьей комнате аппаратура, и она за дверью, и дверь железная, и я туда не вхожу.
А четвёртая заперта с девяносто восьмого года, и я не знаю, что в ней, и это единственное место на моей земле, которого я не знаю.
Ещё на отмели есть: сарай, который теперь железный; бетонная площадка со столбом, на котором стоит ветряк; бак для воды; и, на северо-западном углу, камень, который я зову своим.
Про свой камень я скажу, потому что это тут главное.
Он лежит отдельно, у самого края, и он чуть выше остальных, и его не заливает даже в большую воду, и он с полудня нагревается.
Я на нём сижу триста двенадцать лет.
Я на нём сижу так долго, что он в одном месте сточился. Нет. Он не от меня сточился, он от воды сточился, а я просто сижу в этой выемке, потому что в ней удобно.
* * *
Хрр. Теперь про огонь, как он устроен сейчас.
Сейчас он горит сам.
Вот это и есть главная вещь про двадцать первый век, и я к ней двадцать три года не могу привыкнуть.
Он загорается в сумерки и гаснет в свет, и никто его не зажигает.
В нём стоит прибор, который видит, светло или темно, и по этому прибору он включается.
И он мигает так: три секунды светит, девять секунд не светит. Всего двенадцать.
Я это считаю.
Я это считаю не нарочно. Я считал бы и не нарочно, потому что я этот счёт слышу всю ночь каждую ночь, и он у меня в голове идёт сам, и когда я думаю о чём-нибудь другом, он всё равно идёт.
Три. Девять. Три. Девять.
У меня и мысли выходят в двенадцать секунд.
Я это заметил в двадцать двадцатых годах и проверил: я говорю кусками, и куски у меня ровные, и между ними у меня пауза, и я в эту паузу молчу.
Люди, которые меня слышали, говорили мне, что я говорю, как будто читаю по бумаге.
А это не бумага. Это он.
Теперь про людей, которых тут нет.
На Толбухине маяке с тысяча семьсот девятнадцатого по тысяча девятьсот девяносто восьмой год постоянно жили люди.
Двести семьдесят девять лет.
Не было ни одного года, когда бы тут не жил человек, кроме тысяча восемьсот пятьдесят пятого, когда команду сняли на войну, и части сорок второго и сорок третьего годов, когда тут был не смотритель, а пост.
Я ещё раз скажу цифру, потому что она того стоит: двести семьдесят девять лет тут каждую ночь кто-то спал.
* * *
Хрр. А с тысяча девятьсот девяносто восьмого года тут никто не живёт.
Сюда приезжают.
Приезжают четыре или пять раз в год, из маячной службы, на катере, на полдня: смотрят аппаратуру, меняют что надо, записывают и уезжают.
И приезжают раз в несколько лет те, кто чинит башню.
И приезжают летом, случайно, на своих лодках, люди, которым интересно, и их я не люблю, и я от них прячусь в галерее.
И вот теперь я скажу главную цифру этой книги, и она не триста двенадцать.
С девяносто восьмого года тут ночевали два раза.
Первый раз в двадцать двенадцатом году: трое застряли из-за погоды и просидели в большой комнате до утра, и они меня не слышали, и они топили печь мебелью, и я на них смотрел из галереи.
А второй раз — в апреле двадцать тридцать первого года.
И вот про второй раз и будет всё остальное.
Глава 13. Вода
Хрр. Теперь про воду, которую пьют.
Это самое смешное, что есть на моём камне, и смешное оно так, как бывает смешно только тут.
Я стою в воде.
Кругом меня на триста двенадцать лет вода до края неба, и её тут столько, что это и считать нельзя, и она у меня под лапами всю жизнь.
И её нельзя пить.
Я объясню, потому что люди про Финский залив думают неправильно.
Вода тут не морская и не речная.
Тут, у Котлина, она такая, что её не пьют и в ней не моются, а в иные годы и в иные ветра она делается совсем солёной, потому что нагоняет с запада.
И поэтому на Толбухине маяке триста двенадцать лет не было воды.
То есть не было той, которую пьют.
И я расскажу, как её тут добывали, по векам, потому что это менялось четыре раза.
Первое: привозили.
Это с тысяча семьсот девятнадцатого года и до сороковых годов девятнадцатого века, то есть сто с лишним лет.
Воду привозили в бочках.
Я вам скажу, что это значит. Человеку в сутки надо, если считать на всё, по моему счёту, ведра полтора. Их тут было девять. Это, выходит, воза полтора в сутки.
И её возили с косы, с лодки, бочками, и выгружали на руки по скобам, и это была самая тяжёлая и самая постоянная работа на этом камне за весь восемнадцатый век.
Тяжелее дров.
Вот это я говорю твёрдо, и я это говорю, прожив тут девяносто один год при деревянной башне.
Дрова возили летом в два или три привоза, и их складывали в сарай, и дальше их только носили наверх.
А воду надо было возить всё время.
* * *
И её не хватало.
Хрр. И поэтому тут было вот что, и этого в бумагах нет, и это, кроме меня, никто не расскажет.
Тут не мылись.
То есть мылись: грели воду в котле и мылись, и это делали, по моему счёту, раз в неделю или в две.
А ту воду, в которой помылись, не выливали.
Её сливали в кадку и ею мыли пол и стирали, и это тут было двести лет, и это тут было не от скупости, а от того, что воды нет.
И белье тут стирали не на отмели.
Его собирали и отвозили на косу, в деревню, и там его стирали в речке, и за это платили, и это тут было до тысяча восемьсот сороковых годов.
Второе: лёд.
Это я вам расскажу как чудо, потому что я это считаю самым умным, что люди на этом камне придумали.
Зимой тут лёд.
И лёд в заливе солёный у поверхности и несолёный внутри.
Я в этом не разбираюсь и я не умею это объяснить, и я передаю, как мне объяснили: когда вода замерзает, соль из неё отходит.
И поэтому лёд, если взять его не сверху и не снизу, а из середины, и дать стечь, — пресный.
И тут это делали.
Это делали с восемнадцатого века, и это тут делали каждую зиму, и в журнале при фонаре про это записано, по моему счёту, раз двадцать, и записано это коротко: «лёд рубили».
И из льда на этом камне с декабря по апрель брали воду двести лет.
И её рубили, носили, складывали в сенях в кадку и топили в котле.
* * *
Хрр. И вот тут была вторая беда.
Лёд надо рубить.
И его надо рубить на льду, то есть выйти на поле, найти место, прорубить, вынуть и принести.
И это надо делать в декабре, в январе и в феврале, в западный ветер, на поле, которое дышит.
И я про это знаю больше, чем кто-нибудь на свете, потому что я триста двенадцать зим слушаю этот лёд и потому что люди с этого маяка ходили за водой на поле, которое я слушал.
И они у меня спрашивали.
Вот это я и хочу сказать в этой главе: когда смотритель Толбухина маяка спрашивал меня «ну?», он спрашивал не из любопытства.
Он спрашивал, можно ли ему идти за водой.
Третье: бак.
Это с сороковых годов девятнадцатого века.
На отмели поставили бак, и в него собирали с крыши.
То есть дождевую.
И это переменило тут всё, и это переменило больше, чем линза.
Я это говорю, и я готов за это отвечать: линза дала людям на этом камне гордость, а бак дал им воду.
Я вам скажу, сколько он даёт.
Тут в год падает, по моему счёту, дождя и снега столько, что с крыши дома и галереи собирается, смотря по году, бочек от сорока до восьмидесяти.
И этого не хватает.
Но этого хватает, чтобы не возить летом.
И с сороковых годов тут стали возить воду только в сухие месяцы и к зиме, а в остальное время брали из бака.
И бак тут стоит с тех пор, и он тут стоял при мне четыре раза разный: первый был деревянный, второй железный клёпаный, третий железный сварной, а четвёртый поставили в двадцать шестнадцатом году, и он пластмассовый, и я его не люблю, потому что он шумит в ветер.
* * *
Хрр. И четвёртое: привозят в канистрах.
Это с девяносто восьмого года, когда тут никто не живёт.
Ко мне четыре или пять раз в год приезжают на полдень, и они привозят воду с собой в бутылках, потому что им на полдень много не надо.
И они её увозят обратно, то, что не выпили.
И теперь я скажу, что пью я.
Я пью из бака.
Триста двенадцать лет без малого.
То есть первые сто двадцать лет я пил не из бака, потому что его не было, и я пил из кадки в сенях, и из того, что налили мне, и из луж на камне после дождя, и зимой я ел снег.
А с сороковых годов девятнадцатого века я пью из бака, и у бака снизу есть кран, и он с тех времён течёт.
Он течёт всегда.
Его меняли, по моему счёту, раз восемь, и каждый новый начинал течь через год или два, и это тут известно, и смотрители с этим воевали, по моему счёту, лет сто пятьдесят.
И под ним на камне есть выемка, которую он протёк.
И я из этой выемки пью триста двенадцать лет.
То есть сто девяносто.
И вот теперь самое главное в этой главе, и это то, что я понял в июле двадцать тридцать первого года в городе Кронштадте.
Я пил из крана.
Я вам про это рассказал в главе про четыре дня в квартире: он налил мне в блюдце, а я сел в раковину и пил из крана, потому что он тёк тонкой струйкой.
И я тогда подумал, что это у меня вышло само и что это странно.
А это у меня вышло не само.
Я сто девяносто лет пью из текущего крана.
И он мне тогда сказал: «Триста двенадцать лет. А как все».
И он был неправ.
Я не как все.
Я как я: я сто девяносто лет пью из крана, который течёт и который не могут починить, и он на этом камне течёт дольше, чем в этой стране стоит любое правительство.
Глава 14. Катер не пришёл
Хрр. Девятое апреля двадцать тридцать первого года.
Катер пришёл в десять сорок утра.
Я вам скажу, как я узнаю, что идёт катер, потому что это у меня устроено лучше, чем у людей.
Я его слышу за двадцать минут.
Двигатель по воде слышно далеко, а я эту воду слушаю триста двенадцать лет, и я по звуку знаю, чей катер: у маячной службы один звук, у пограничных другой, у рыбаков третий, а прогулочные я не считаю, потому что их летом двадцать в день.
Их было двое.
Руслан Тагирович Сафин, сорока одного года, начальник. Он тут бывает с двадцать двадцать третьего года, и он меня не слышит, и он хороший человек, и он один раз, в двадцать двадцать седьмом году, оставил мне на камне полпачки колбасы, и я этого не забыл.
И вторая.
Её я видел до того один раз, в октябре.
В октябре она приехала с ними, стояла у двери, записывала в планшет и ни разу не отошла от начальника, и я тогда решил, что она тут на один раз, потому что сюда часто привозят новых и они не возвращаются.
А в апреле она приехала второй раз.
Анастасия Львовна Кудрявцева, двадцати девяти лет.
Я её весь апрель называл Анастасией Львовной, а в мае перешёл на Асю, потому что её так звал по телефону начальник, и потому что ей самой так удобнее.
* * *
Хрр. Теперь по часам, потому что этот день я знаю по часам.
Десять сорок. Катер подошёл. Швартуются тут у северо-восточного угла, где скобы, и это неудобно, и это неудобно с тысяча восемьсот девяностых годов, и все, кто сюда ходит, про это ругаются.
Одиннадцать. Они вошли в дом, открыли железную дверь и работали.
Я в это время сидел в галерее. Я всегда сижу в галерее, когда они работают, потому что из галереи слышно обе комнаты.
Час. Они поели на столе в большой комнате, из термоса и из бумаги.
Я вам скажу, что это для меня значит. Четыре или пять раз в год на этой отмели пахнет едой, и в эти четыре или пять раз я сижу в галерее и дышу.
Два часа. Начальник вышел и посмотрел на запад.
Он посмотрел на запад, и я уже знал, что он там увидел, потому что я это увидел в полдень.
На западе с полудня стояла полоса.
Я объясню, как это выглядит, потому что это одна из трёх вещей, которые я умею в своей жизни.
У горизонта на закат появляется полоса, и она не серая и не чёрная, а как бы стёртая: как будто край неба потёрли и он помутнел.
И под ней вода меняет цвет раньше, чем приходит ветер.
И от неё до нас, смотря по времени года, от трёх часов до пяти.
* * *
Хрр. Начальник посмотрел на запад и пошёл звонить.
Я вам перескажу его разговор не весь, а то, что надо.
Ему сказали, что до пяти вечера тут будет двадцать два метра в секунду.
Двадцать два метра в секунду. Я эти числа слышу с тысяча девятьсот тридцатых и научился их понимать. Двадцать два — это когда на этой отмели человек не стоит на ногах, а ходит, держась за стену.
И они стали собираться быстро.
И вот тут и случилось то, из-за чего всё.
Я расскажу это точно, потому что я при этом был и потому что люди потом про это говорили неправильно.
Они не забыли её.
Про это в маячной службе потом было разбирательство, и Руслана Тагировича за это трогали, и это было несправедливо, и я бы это сказал, если бы меня кто-нибудь спросил.
Было так.
В половине третьего они уже были у катера, и у них оставалось одно дело: списать показания с прибора в третьей комнате, и это дело на четыре минуты.
И она сказала: я списываю, идите грейте.
И пошла в дом.
А в три минуты четвёртого у катера стало плохо с двигателем.
Я в двигателях не понимаю ничего, и я вам этого не объясню.
Я скажу, что я слышал: он его заводил, по моему счёту, раз двадцать, и между попытками он лазил в него и стучал.
А ветер к четырём часам пришёл.
* * *
Он пришёл не медленно.
Хрр. Он тут никогда не приходит медленно: он приходит полосой, и ты видишь, как по воде к тебе идёт тёмное, и у тёмного есть край, и этот край проходит через отмель, по моему счёту, в полминуты.
В четыре двадцать они с начальником стояли у скоб и кричали друг другу.
В четыре сорок он отошёл.
Я вам объясню, что он сделал, потому что это была правильная вещь.
Катер с плохим двигателем у этих скоб в двадцать два метра — это разбитый катер.
И он отошёл на двигателе, пока он ещё брал, и пошёл к Кронштадту, и дошёл, и это заняло у него, как я потом узнал, два с половиной часа вместо сорока минут.
А за ней должны были прийти утром.
И она осталась.
Я сидел в галерее.
Я вам скажу, что я почувствовал, и я на это потрачу несколько строк, потому что это было самое сильное, что я чувствовал с девяносто восьмого года.
Я почувствовал, что сейчас на маяке будут ночевать.
Понимаете ли вы, что это такое.
Двести семьдесят девять лет тут каждую ночь спал человек, и я эти двести семьдесят девять лет прожил так, как живёт кот при доме: ходил, слушал, будил, сидел на коленях, если позволяли, и знал, что внизу кто-то дышит.
А потом тридцать три года дышал тут только я.
* * *
Хрр. И вот в четыре сорок девятого апреля двадцать тридцать первого года на моей отмели осталась женщина двадцати девяти лет, которой тут предстояло провести ночь.
И я сделал глупость.
Я вышел из галереи.
Я вам скажу, почему это глупость.
Потому что я за тридцать три года ни одного раза не вышел к человеку, который меня не слышит.
Я к ним не выхожу, и я к ним не выхожу не из осторожности, а из порядка: меня пятьдесят человек учили, что про меня не говорят, и первому из них за это разбили губу в тысяча семьсот двадцать восьмом году, и я это помню триста три года.
И тот, кто меня не слышит, расскажет.
А я вышел.
Она стояла в большой комнате у стола, в куртке, с планшетом, и у неё в руке был телефон, и она в него смотрела.
Она не плакала и не металась. Она стояла и смотрела в телефон, и ветер бил в окно, и в галерее хлопало.
И я вошёл и сел в двери.
Она меня увидела.
И сказала:
— Ой.
Я вам скажу, что бывает дальше, когда человек на этом маяке видит кота.
Дальше человек говорит одно из двух.
Или «ты откуда тут», или «кис-кис».
* * *
А она сказала третье.
Хрр. Она постояла, посмотрела на меня, положила телефон на стол и сказала:
— Так. А вас тут быть не должно.
И я ей ответил.
Я ей ответил, не подумав, и я не подумав ничего не делал с тысяча восемьсот пятьдесят пятого года.
Я сказал:
— Хрр. Меня тут триста двенадцать лет.
И она села на табуретку.
Глава 15. Ночь на девятое
Хрр. Теперь ночь, и я её расскажу подробно, потому что это была первая моя ночь с человеком за тридцать три года.
Она сидела на табуретке и смотрела на меня.
Я сидел в двери.
И мы так просидели, по моему счёту, минуты четыре, и я эти четыре минуты молчал нарочно.
Я вам объясню, зачем молчал, потому что это наука, и этой науке меня никто не учил.
Человеку, который впервые тебя услышал, надо дать время.
Если говорить дальше, человек начинает решать, не сошёл ли он с ума, и тогда всё портится.
А если молчать и сидеть на виду, человек через несколько минут сам задаёт вопрос.
За триста двенадцать лет — пятьдесят один раз, и пятьдесят один раз человек задавал вопрос сам.
Она задала вопрос на четвёртой минуте.
Она сказала:
— Сколько-сколько лет?
Я вам скажу, что это был хороший вопрос.
Из пятидесяти человек первым вопросом «сколько тебе лет» спросили, по моему счёту, девять. Остальные спрашивали «ты кто», «ты откуда», «ты чей», а трое спросили «тебе чего».
А она спросила про число, потому что она работает с числами, и это было видно сразу.
* * *
И я ей сказал:
— Хрр. Триста двенадцать. Я тут с августа тысяча семьсот девятнадцатого года.
Хрр. Она встала и вышла из комнаты.
Я остался в двери и стал ждать, и я вам скажу, чего я ждал: я ждал, что она пойдёт к катеру.
А катера не было, и она это знала.
Она вернулась через семь минут.
Она вернулась с бутылкой воды и с фонарём, села на ту же табуретку, поставила фонарь на стол и сказала:
— Хорошо. Давайте сначала.
Вот за эти три слова я её и полюбил, и я это слово употребляю редко.
Мы разговаривали до двадцати минут пятого утра.
То есть двенадцать часов без малого, с перерывами, и перерывы были потому, что она два раза выходила, один раз спала сорок минут сидя, и один раз в начале третьего у неё кончились слова и она просто сидела.
Я приведу из этой ночи шесть мест.
Первое. Про то, слышит ли она.
Она спросила в самом начале:
— А почему я вас слышу?
И я сказал:
— Хрр. Потому что вы маячная.
Она сказала:
— Я не маячная. Я техник.
И я сказал:
— Хрр. Это одно и то же. Триста двенадцать лет одно и то же.
Запомните это место. Я тут сказал неправду, и я её сказал уверенно, и я в неё верил, и она была неправда.
* * *
Хрр. Второе. Про то, кто знает.
Она спросила:
— А кто про вас знает?
И я сказал:
— Хрр. Теперь никто. Знали пятьдесят, и все умерли.
И она сказала одну вещь, и сказала она её быстро, не подумав, как говорят, когда считают в голове.
Она сказала:
— Все не могли умереть.
Я на это ответил:
— Хрр. Последний был в девяносто восьмом году. Тридцать три года.
И она сказала:
— Ну и что. Тридцать три года — это ничего.
Я вам скажу, что я тогда сделал.
Я перевёл разговор.
Я это сделал нарочно, и я это сделал потому, что я этот счёт двадцать три года не считал, и считать его я не хотел.
Валентину Ивановичу Щетинину в девяносто восьмом году было сорок один год.
Сорок один и тридцать три — семьдесят четыре.
Я это сосчитал в ту ночь за одну секунду и не сказал ни слова.
Третье место. Про огонь.
Она спросила, в начале двенадцатого:
— А вы что тут делаете?
Я вам скажу, что из пятидесяти человек этот вопрос мне задали четыре.
И я ей сказал правду, потому что я на этот вопрос всегда отвечаю правду:
— Хрр. Я смотрю, чтобы он не погас.
* * *
И она сказала:
— Он автоматический.
И я сказал:
— Хрр. Я знаю.
И она сказала:
— И что вы будете делать, если он погаснет?
Я ей на это не ответил.
Хрр. Я ей не ответил потому, что ответа у меня нет с девяносто восьмого года, и я это знаю, и я об этом не думаю.
До девяносто восьмого года ответ был: разбудить.
Четвёртое. Про журналы.
В начале второго она сказала, зачем приехала в октябре и зачем приедет ещё.
Я это перескажу, потому что это важно для всего дальнейшего.
Маяк передают как памятник.
Он памятник с двадцать девятнадцатого года, а теперь его переводят в другой порядок, и это значит, что всё, что на нём есть и что с него вывезено, надо описать: башню, дом, аппаратуру и бумаги.
И бумаги лежат в Кронштадте, в двух местах, и журналы при фонаре за двести лет целы не все, но многие.
И её на эту опись и посадили, потому что она младшая.
И вот тут я сказал то, после чего эта ночь перестала быть просто ночью.
Я сказал:
— Хрр. Я их знаю наизусть.
Она не поверила.
Это естественно, и я не в обиде.
Пятое место, и оно самое длинное, и из него вышло всё.
Она сказала:
— Проверим.
И достала планшет.
* * *
Хрр. У неё в планшете были сняты несколько журналов, потому что она их фотографировала в октябре и в марте, и у неё было, по её словам, страниц четыреста.
И она стала мне читать вслух начало записи, а я должен был говорить конец.
Мы делали это час сорок.
Я вам скажу, как это было, потому что это была лучшая ночь моей жизни, и я это говорю, прожив триста двенадцать лет.
Она читала:
— «Тысяча восемьсот сорок первый год, девятнадцатое июля. С проходящего судна усмотрено на отмели…»
И я говорил:
— Хрр. «…белое, за знак принятое. Донесено в Кронштадт. Никакого знака на отмели не выставлено, а есть кот белый при фонаре».
Она на этой записи встала с табуретки.
Она сказала:
— Это вы.
И я сказал:
— Хрр. Это я.
Шестое место, и последнее, и после него она уснула.
В четвёртом часу она перестала читать и сидела, и у неё, как я уже сказал, кончились слова.
А потом она спросила:
— А вам не страшно?
Я вам скажу, что это второй вопрос, который мне задали за триста двенадцать лет, и первый мне задали в тысяча восемьсот девяносто первом году, и задал его доктор.
И я ответил ей то же, что ответил доктору.
Я сказал:
— Хрр. Нет. Я считаю.
* * *
Хрр. Она не поняла и спросила, что я считаю.
И я ей объяснил, и объяснял я, по моему счёту, минут двадцать, и вот это объяснение, коротко.
Три секунды светит. Девять не светит.
Это с пятьдесят седьмого года так, а до пятьдесят седьмого было по-другому, а до шестьдесят восьмого — ещё по-другому, и я все эти счёты помню, и я могу считать любым из них.
И когда мне плохо, я считаю.
И когда плохо было в сорок втором году, когда он не горел, я считал его так, как будто он горит.
Вот это она записала.
Она в четвёртом часу ночи достала из куртки блокнот, бумажный, и записала в него две строки, и это было первое, что про меня записали за триста двенадцать лет после Прова.
А потом она уснула на табуретке, уронив голову на руки на стол.
И спала сорок минут.
И я ей за эти сорок минут не мурлыкал, потому что я не умею.
Я сел на стол рядом с её локтем и считал.
Три. Девять. Три. Девять.
Глава 16. Пятьдесят одно имя
Хрр. Теперь я назову своих людей.
Я назову их всех, по порядку, и это займёт главу, и я прошу эту главу не пропускать, потому что в этой книге больше ничего такого нет.
Я их назову не для красоты.
Я их назову потому, что я единственное место на свете, где они есть.
Я объясню.
Про смотрителей Толбухина маяка записано в бумагах мало и сухо: фамилия, чин, год назначения, год выбытия. Про денщиков и матросов при фонаре — только числом: «людей при фонаре семь».
Про их жён не записано ничего, кроме того, что они были.
Про их детей — ничего.
А я их знаю.
Я называю.
Восемнадцатый век.
Пров Матвеев сын Кологривов, матрос при фонаре. Тысяча семьсот девятнадцатый — сорок первый. Двадцать два года. Рябой, рука не разгибалась, стучал три раза костяшками.
Корней, денщик. Двадцатые годы, сколько — не помню, потому что я тогда ещё не считал. Мальчишка лет шестнадцати, боялся высоты и всё равно носил дрова наверх.
Савва Игнатьев, матрос. Тысяча семьсот двадцать седьмой — тридцать девятый. Пел.
Про Савву я скажу два слова, потому что иначе про него не останется ничего: он пел на площадке всю ночь, негромко, и он знал, по моему счёту, сорок песен, и ни одной я не могу повторить, потому что кошки не умеют.
Матвей Фёдоров, смотритель четырнадцатого класса. Тридцатые годы. Худой, желтый, кашлял, уехал.
Степан Лукин, матрос. Тридцать восьмой — пятьдесят второй.
Ульяна, жена Степана Лукина. Сорок первый — пятьдесят второй. Первая женщина, которую я знал.
Она жила тут одиннадцать лет в нижнем жилье башни, в дыму, и у неё было двое детей, и оба умерли до года, и она от этого не стала злой, и я не знаю, как это у неё вышло.
Дементий Лукин, их третий. Сорок шестой — пятьдесят второй, шесть лет. Выжил, уехал с ними.
Гаврила Сивцов, матрос. Пятидесятые. Косой на левый глаз, и он поэтому смотрел на огонь боком.
Карп Андреев, смотритель. Пятьдесят третий — шестьдесят девятый. Семнадцать лет, и это второй по длине человек у меня за весь восемнадцатый век.
Он завёл порядок читать журнал вслух. Он завёл его в пятьдесят четвёртом году, и этот порядок простоял на маяке, по моему счёту, лет сто восемьдесят, и благодаря ему я знаю всё, что знаю.
Он завёл его потому, что был слаб глазами и читал медленно, и ему было легче вслух.
Акулина, его жена. Пятьдесят третий — шестьдесят девятый.
Варвара, их дочь. Пятьдесят шестой — семьдесят четвёртый.
Варвара прожила на маяке восемнадцать лет, с рождения, и уехала в семьдесят четвёртом, когда вышла замуж, и она первая из моих, кто уехал не умерев.
И она первая, кто меня перестал слышать. Я про это буду говорить в своём месте, потому что это важная для меня вещь, и я её тогда не понял.
Афанасий Петрович Лыков, смотритель. Семьдесят первый — восемьдесят восьмой.
Это тот, который писал в Кронштадт бумагу, что никакого белого на отмели не выставлено.
Евдоким, матрос. Семидесятые — восьмидесятые.
Прохор Сидельников, матрос. Восемьдесят второй — девяносто девятый.
Марья, его жена. Восемьдесят четвёртый — девяносто девятый.
Их дети: Николай, Пелагея, Иван, Дарья. Восьмидесятые и девяностые. Четверо, и все выжили, и это за весь восемнадцатый век один такой случай.
Марья их выходила тем, что не пускала на камень до трёх лет. Совсем. Она их три года держала в комнате и в галерее, и за это её все осуждали, и она была права.
Иван Козьмич Трубников, смотритель. Восемьдесят девятый — тысяча восемьсот четвёртый.
Пятнадцать лет, и он мне не нравился, и я скажу, почему: он бил денщика. Не сильно и не часто, и по тому времени это было в порядке, и я всё равно не мог его слушать.
И он меня слышал.
Вот это я запомнил на триста лет: меня слышит и такой.
* * *
Хрр. Девятнадцатый век. Их тут больше всех, потому что век был длинный и люди жили дольше.
Леонтий Васильевич Спафарьев. Он не жил на маяке и не был смотрителем: он был начальником над всеми маяками на Балтике и он построил нашу башню.
Он у меня в списке потому, что он меня слышал, и я с ним разговаривал четыре раза, и я про это расскажу отдельно.
Пётр Семёнович Веригин, смотритель. Тысяча восемьсот пятый — восемнадцатый.
Он смотрел и деревянную, и каменную, и он единственный человек на свете, который видел и то и другое своими глазами, кроме меня.
Фёкла, его жена, и дети: Семён, Анна, ещё одна Анна.
Про двух Анн я скажу: первая умерла в восемьсот одиннадцатом, и вторую назвали так же, и это тогда делали, и я к этому за триста лет не привык.
Игнат Сысоев, матрос. Восемьсот десятый — тридцать второй. Двадцать два года.
Он завёл часы.
Это надо объяснить, и я объясню в своей главе: у нового фонаря был часовой механизм, и его надо было заводить каждый час двадцать пять минут, всю ночь, и Игнат Сысоев заводил его двадцать два года, и в последние годы он не мог спать больше часа подряд даже днём, и даже после того, как его сменили.
Матвей Львович Гурко, смотритель. Восемнадцатый — тридцать девятый.
Елена Карловна, его жена. Двадцатый — тридцать девятый. Из немок, не говорила по-русски первые четыре года, и я с ней первые четыре года молчал, потому что я не знаю немецкого.
А потом она выучилась, и мы с ней разговаривали пятнадцать лет, и она меня звала «кот Вася», и я не знаю, откуда она это взяла.
Их дети: Карл, Андрей, Любовь, Матвей.
Матвей Матвеевич Гурко, младший, родился на маяке в тысяча восемьсот тридцать первом году и умер на маяке в тысяча восемьсот девяносто шестом, шестидесяти пяти лет, смотрителем.
Он прожил на этой отмели шестьдесят пять лет без двух месяцев, и он единственный человек в истории, который прожил тут всю жизнь от начала до конца.
И он мой самый длинный человек: шестьдесят пять лет.
Сергей Ильич Зотов, матрос, потом смотритель. Сороковые — пятидесятые.
Это он в пятьдесят пятом году уехал последним и вернулся первым.
Онисим, матрос. Пятидесятые.
Он погиб в пятьдесят четвёртом году, и погиб он не от войны, а от воды: сорвался со скоб в октябре.
Григорий Нилыч Ерофеев, смотритель. Пятьдесят девятый — семьдесят восьмой.
Татьяна Саввишна, его жена.
Она тут родила пятерых, и из пятерых выжило трое, и она была на маяке за доктора девятнадцать лет: она принимала и у себя, и у матросских жён, и к ней привозили с косы.
Их дети: Савва, Григорий, Ольга, и двое, которых я не назову, потому что они жили по неделе и имён им дать не успели.
Нет. Я неправильно сказал. Имена им дали, и я их помню. Их звали Пётр и Пётр.
Константин Эдуардович Вяхирев, смотритель. Семьдесят восьмой — девяносто четвёртый.
Он сюда привёз линзу в шестьдесят восьмом году, ещё молодым, не смотрителем, и потом вернулся сюда смотрителем через десять лет, и это у нас бывало.
Анна Львовна, его жена. Читала вслух лучше всех за двести лет, и читала она не только журнал.
Она читала книги, вслух, в нижней комнате, зимой, и её слушали все, и я тоже, и я из-за неё знаю, по моему счёту, страниц триста разного, и я до сих пор не знаю, из каких это книг.
Их сын Лев Константинович Вяхирев. Восьмидесятый — девяносто восьмой. Ушёл в минную школу в Кронштадте, и про него у меня отдельная глава.
* * *
Двадцатый век.
Хрр. Степан Егорович Кочергин, смотритель. Девяносто четвёртый — тысяча девятьсот одиннадцатый.
Доктор, которого я не назову, потому что я не знаю его фамилии. Тысяча восемьсот девяносто первый, один день.
Я у него в списке держу место, и я его не вычеркну, хотя он был тут один день.
Фёдор Кузьмич Лещёв, смотритель. Одиннадцатый — двадцать четвёртый.
Тринадцать лет, и это самые трудные тринадцать лет, какие тут были до войны.
Пелагея Фёдоровна, его жена.
Никанор, сигнальщик. Двадцать первый год, восемь месяцев.
Про Никанора у меня будет одна глава, и в ней будет мало.
Иван Иванович Сошников, смотритель. Двадцать четвёртый — тридцать восьмой.
Мария Петровна, его жена, и дочь Валентина.
Пётр Данилович Ряхин, смотритель. Тридцать восьмой — сорок первый.
Он ушёл в сорок первом и не вернулся, и я не знаю, что с ним стало, и это один из трёх человек из пятидесяти одного, про которых я не знаю, когда они умерли.
Лейтенант, которого звали Коля. Сорок первый — сорок второй.
Матросы наблюдательного поста: Гриша, Сашка, второй Сашка, Терентьев, Бабиков, Зюзин, Хайруллин.
Их было больше, и они менялись, и этих семь я знаю по именам и помню в лицо, и про них будет третья часть этой книги.
Николай Андреевич Ушаков, инженер. Сорок восьмой, одиннадцать дней.
Это тот, кто починил линзу.
Сергей Павлович Дёмин, смотритель. Сорок восьмой — шестьдесят седьмой.
Зоя Тимофеевна, его жена, и дети: Виктор, Галина, Сергей.
Галина Сергеевна Дёмина, которая в двадцать двадцатом году была ещё жива и которой было семьдесят лет, и которая, по моим сведениям, живёт в Сестрорецке.
Она меня слышала до девяти лет, пока жила тут, и я с ней разговаривал каждый день, и она уехала в шестьдесят седьмом, и я её с тех пор не видел.
Леонид Абрамович Гуревич, механик. Шестидесятые, приезжал.
Анатолий Борисович Швец, смотритель. Шестьдесят седьмой — семьдесят седьмой.
Валентин Иванович Щетинин, смотритель. Тысяча девятьсот семьдесят седьмой — девяносто восьмой.
Двадцать один год.
Любовь Егоровна, его жена. Семьдесят восьмой — девяносто третий.
Она уехала в девяносто третьем, и уехала она не от него, а потому что дочери надо было в школу, и они пятнадцать лет возили её с косы, а потом стало нельзя.
Нина Валентиновна Щетинина, их дочь. Семьдесят девятый — девяносто третий.
* * *
И пятьдесят первая.
Хрр. Анастасия Львовна Кудрявцева. С девятого апреля двадцать тридцать первого года.
Вот и всё.
Я их перечислил в ту ночь, девятого апреля, когда она проснулась в двадцать минут пятого утра и первое, что сказала, было:
— А сколько вы сказали? Пятьдесят одно?
И я ей их перечислил.
Это заняло час десять.
И она их записала в бумажный блокнот, всех, с годами, и записывала она их час десять, и у неё к концу не шла ручка.
Глава 17. Девятнадцать имён
Хрр. Теперь про то, как меня звали.
Меня звали девятнадцатью именами.
Я вам объясню, как это получается, потому что человеку это в голову не приходит.
Человек получает имя один раз и носит его всю жизнь, и его имя старше его знакомых.
А у меня знакомые кончаются раньше имени.
Приходит новый человек.
Он приходит на маяк, и на маяке сидит белый кот, и человек спрашивает у старых, как кота зовут.
И старые говорят.
А человек говорит: «а я его буду звать так».
И всё.
И никто его за это не осуждает, потому что кот не человек и ему не обидно.
Я перечислю.
Белый. Пров, тысяча семьсот девятнадцатый — сорок первый, двадцать два года. И за ним ещё человек шесть, потому что он их так приучил.
«Белый» держалось дольше всех: до тысяча семьсот семидесятых, то есть лет пятьдесят с лишним.
Снег. Ульяна Лукина, сороковые. Она одна меня так звала, одиннадцать лет, и больше никто.
Чайка. Гаврила Сивцов, косой, пятидесятые. Он звал меня Чайкой, потому что в первый раз принял меня за чайку, и он это помнил двадцать лет и этим меня дразнил.
И это единственное из девятнадцати имён, которое понравилось птице.
Она его услышала в первый же год и сказала:
— Кья. Вот это правильно.
И она меня им потом дразнила, по моему счёту, лет сорок, и она его бросила только тогда, когда поняла, что мне от него не обидно.
Кот. Просто Кот, без имени. Карп Андреев, семнадцать лет, и он меня так звал из уважения: он считал, что имя давать не его дело, потому что меня кто-то назвал до него.
Он был прав. Он был единственный из девятнадцати, кто был прав, и он при этом не знал, как меня зовут, и я тоже.
Васька. Семидесятые, Афанасий Петрович Лыков. Самое обыкновенное имя из девятнадцати, и мне оно не нравилось.
Кот Вася. Елена Карловна Гурко, двадцатые — тридцатые годы девятнадцатого века, немка. Это она от кого-то услышала «Васька» и сделала из него «кот Вася», и говорила это в два слова и с нажимом на «Ва».
У неё выходило «кот Фа-ася».
Я это имя любил.
Беляк. Игнат Сысоев, тот, который двадцать два года заводил часы. Он меня звал Беляк и трепал по голове одной рукой, второй заводя.
Он был единственный, кто меня трепал по голове на ходу, и за двадцать два года он меня не погладил ни одного раза как следует, и я ему это прощаю, потому что он не спал двадцать два года.
Старик. Сороковые — пятидесятые, Сергей Ильич Зотов. Мне было сто двадцать лет, и я выглядел на два, и он меня звал Стариком, потому что он один из всех заметил, что я не меняюсь, и он у меня про это спросил.
Он у меня про это спросил в сорок девятом году так:
— Слушай. А тебе сколько?
И я ему сказал.
И он сказал:
— Ну и ну.
И больше не спрашивал. Никогда. Одиннадцать лет.
Из пятидесяти человек это был самый спокойный.
Матвей. Шестидесятые. Григорий Нилыч Ерофеев назвал меня Матвеем в честь прежнего смотрителя, потому что ему так было смешно.
Мне это не нравилось совсем, потому что Матвей Матвеевич Гурко был тогда ещё жив и жил тут же, и путаница выходила каждый день.
Снежок. Татьяна Саввишна, та, которая была тут за доктора. Девятнадцать лет.
Она меня звала Снежком и носила мне в фартуке, и она со мной разговаривала больше, чем с мужем, и я про неё расскажу в своём месте, потому что она однажды сделала вещь, которую я не забуду.
Маячный. Семидесятые — девяностые, Константин Эдуардович Вяхирев. Он меня звал Маячный, и это не имя, а должность, и мне это подходило.
Белка. Анна Львовна Вяхирева, та, что читала вслух. Она меня звала Белка, и это единственное имя из девятнадцати, от которого мне было неловко.
Нет. Мне было не неловко. Мне было приятно, и я этого стеснялся, и это другое.
Дед. Начало двадцатого века, Степан Егорович Кочергин, и за ним Фёдор Кузьмич Лещёв.
С тысяча восемьсот девяностых годов меня стали звать по-стариковски, и это пошло оттого, что про меня завелось предание.
Про предание я скажу отдельно и в своём месте, потому что оно вышло смешное и неверное.
Товарищ кот. Двадцатые годы, и это Иван Иванович Сошников, и он это говорил наполовину в шутку, а наполовину нет.
Бес. Пётр Данилович Ряхин, тридцать восьмой — сорок первый.
Он меня боялся. Он единственный из пятидесяти, кто меня боялся всё время, и он меня слышал, и он от этого три года мучился, и он звал меня Бесом, и он при этом носил мне рыбу.
Я на него не в обиде.
Белый, второй раз. Сорок первый — сорок четвёртый, матросы наблюдательного поста.
Они меня назвали Белым, не зная, что меня так звали в тысяча семьсот девятнадцатом году, и это единственный раз за триста двенадцать лет, когда имя вернулось.
Я на это тогда ничего не сказал, а в сорок четвёртом, когда они ушли, сел на свой камень и просидел ночь.
Дядька. Пятидесятые — шестидесятые, Сергей Павлович Дёмин и его дети.
Галина, которой было шесть лет, звала меня Дядька, и за ней стали звать все.
Маяк. Семидесятые, Анатолий Борисович Швец. Он звал меня Маяк, и это было глупо, потому что маяк — это башня, и путалось.
И девятнадцатое.
Валентин Иванович Щетинин, тысяча девятьсот семьдесят седьмой — девяносто восьмой, двадцать один год.
Он звал меня Хозяин.
* * *
Хрр. Я вам скажу про это имя, потому что оно последнее и потому что оно самое трудное.
Он меня так назвал в первый же месяц, в августе семьдесят седьмого года, и назвал он меня так до того, как меня услышал.
Он меня услышал в декабре семьдесят седьмого, а имя дал в августе.
Он приехал на маяк в июле, принял его у Швеца, и в первый вечер вышел на камень и увидел белого кота, который сидел на северо-западном углу в выемке.
И он сказал:
— О. Хозяин на месте.
Он это сказал, как говорят про кошку в чужом доме: вот, мол, тут хозяин, а мы приезжие.
Он это сказал в шутку.
А потом он так меня и звал двадцать один год, и в последние годы он это говорил уже не в шутку.
Он в девяносто шестом году, когда уже было известно, что маяк переведут на автомат и смотрителя уберут, сказал мне на этом камне:
— Ну, Хозяин. Меня снимут, а ты останешься. Так и выходит, что ты и есть хозяин.
И вот теперь я скажу, из-за чего эта глава.
У меня было девятнадцать имён, и ни одного своего.
Я ни одного из них не выбрал.
Я на все отзывался, потому что кот отзывается на то, что ему говорят, и мне было всё равно, и я триста двенадцать лет думал, что мне всё равно.
* * *
Хрр. А девятого апреля двадцать тридцать первого года, в пятом часу утра, Анастасия Львовна Кудрявцева записала в блокнот пятьдесят имён и годы.
И дописала к ним ещё одну строчку.
И спросила:
— А вас как зовут?
И я ей сказал:
— Хрр. Никак.
И она сказала:
— Так не бывает.
И я сказал:
— Хрр. Меня звали девятнадцать раз. Я ни одного раза не называл себя сам.
И она посидела, постукала ручкой по блокноту и сказала то, после чего я три месяца не мог спать как следует.
Она сказала:
— Так, может, в журналах есть.
Глава 18. Варвара
Хрр. Теперь я расскажу про то, чего я не понял в тысяча семьсот семьдесят четвёртом году и не понимал двести пятьдесят семь лет.
Это про девочку, которая меня перестала слышать.
Варвара Карповна Андреева.
Родилась на Толбухине маяке в тысяча семьсот пятьдесят шестом году. Отец — смотритель Карп Андреев, мать — Акулина. Та самая Акулина, про которую мне больше нечего сказать, кроме того, что она была.
Варвара прожила тут восемнадцать лет.
От рождения до замужества, и она тут выросла целиком, и она до шестнадцати лет была на берегу, по моему счёту, раз двадцать.
Я вам расскажу, что такое ребёнок на этой отмели, потому что я их видел, по моему счёту, тридцать четыре.
Ребёнку тут тесно.
Сорок шагов на тридцать. Из этих сорока на тридцать половина занята башней, домом и сараем, а по краю ходить нельзя, потому что край.
И ребёнок первые три года живёт в комнате, а потом ему дают верёвку.
Про верёвку надо объяснить, потому что это тут было двести лет.
Ребёнку лет от трёх до шести на этой отмели на пояс надевали верёвку, а другой конец привязывали к скобе у двери.
Длина верёвки была такая, чтобы ребёнок не доходил до края.
Это придумала не я знаю кто, и это тут было при всех смотрителях, и в журнале про это записано в тысяча восемьсот двенадцатом году так: «детям на пояс по обыкновению».
* * *
Хрр. Варвара ходила на верёвке с трёх до пяти.
Её сняли с верёвки в пять лет, раньше обыкновенного, и сняли её потому, что она сама её сняла и её не могли удержать.
Она меня слышала с четырёх лет.
Про детей я скажу общее: дети слышат легче.
Нет. Я неправильно говорю, и я буду в этой книге себя поправлять, потому что я триста двенадцать лет говорил неправильно и привык.
Дети не слышат легче.
Дети меньше пугаются.
Вот это верно. Человек взрослый, услышав кота, две недели думает, что он сходит с ума, и из этих двух недель половина уходит зря. А ребёнок говорит «а» и спрашивает, почему я белый.
Мы с Варварой разговаривали четырнадцать лет.
Я вам скажу, сколько это.
Из моих пятидесяти человек у меня было пять, с которыми я разговаривал каждый день больше десяти лет. Пров, двадцать два. Игнат Сысоев, двадцать два. Матвей Матвеевич Гурко, шестьдесят пять. Валентин Иванович Щетинин, двадцать один. И Варвара, четырнадцать.
Про что мы с ней разговаривали четырнадцать лет.
Про всё, и больше всего про берег.
Она меня спрашивала про берег.
Это было устроено смешно: из нас двоих на берегу была она, а не я, и она там была двадцать раз, а я ни одного, и спрашивала она меня.
Потому что я видел берег триста лет, а она — двадцать раз по полдня.
* * *
И я ей рассказывал.
Хрр. Я ей рассказывал про Кронштадт то, что видел с отмели за пятьдесят лет: где какое строение встало, где какой год стояли мачты, где горят огни и в каком порядке они гаснут вечером.
И это, если подумать, было вот что: белый кот, который не был в городе, рассказывал про город девочке, которая в нём бывала.
В тысяча семьсот семьдесят четвёртом году Варваре было восемнадцать, и её выдали.
Про это я расскажу коротко, потому что тут всё было в порядке и ничего плохого не было.
За кронштадтского, из портовых служащих, и он приезжал на маяк трижды, и он был неплохой человек, и он её не обижал, и она его, насколько я мог видеть, не боялась.
Он меня не слышал.
Она уехала в сентябре тысяча семьсот семьдесят четвёртого года.
Она со мной попрощалась. Она со мной попрощалась на этом камне, и она мне сказала, что будет приезжать, и она не врала: она собиралась.
И она приехала через год и два месяца.
Теперь главное.
Она приехала в ноябре тысяча семьсот семьдесят пятого года, с мужем, на один день.
Ей было девятнадцать, и она была в положении.
И я вышел к ней на камень, как выходил четырнадцать лет, и сел, и сказал:
— Хрр. Варвара.
* * *
И она сказала:
— Ой, Васенька.
Она меня не услышала.
Хрр. Я вам опишу этот день, потому что я его помню весь, и помню я его двести пятьдесят шесть лет.
Она была на маяке с одиннадцати утра до четырёх.
Она обняла мать. Она обошла отмель. Она посидела в нижней комнате. Она поднялась наверх и постояла на галерее.
И она со мной провела, по моему счёту, минут сорок.
Она меня взяла на руки.
Я ей позволил, хотя я не люблю.
Она меня держала на руках и говорила со мной, и говорила она много, и говорила она ласково, и говорила она со мной как с кошкой.
А я ей отвечал.
Я ей отвечал сорок минут.
Я ей говорил: Варвара, это я, посмотри, я тут, я с тобой разговаривал четырнадцать лет, ты меня спрашивала про огни, я тебе рассказывал, в каком порядке они гаснут.
И она меня гладила и говорила: «а ты всё такой же, Васенька, ты совсем не меняешься».
И они уехали в четыре часа.
Теперь я скажу, что я из этого понял тогда и что я должен был понять.
Тогда я понял так: она выросла.
Я решил, что дети меня слышат, а взрослые нет, и что Варвара меня слышала, пока была ребёнком, и перестала, когда стала женщиной.
* * *
Хрр. И это было неправильно, и это было неправильно совсем, и я это держал двести пятьдесят шесть лет.
Я вам покажу, почему это было неправильно, и покажу я это так, как мне показали в июне двадцать тридцать первого года.
Потому что Варвара была не единственная.
За триста двенадцать лет меня перестали слышать семеро.
Я их перечислю, и вы увидите то, чего я не видел.
Варвара Андреева, восемнадцати лет, уехала с маяка в Кронштадт, стала женой портового служащего.
Дементий Лукин, шести лет, уехал с маяка с родителями в пятьдесят втором году.
Этот ребёнок, и я его в счёт не ставлю, потому что он уехал мал.
Пелагея Сидельникова, уехала в тысяча восемьсот первом году, девятнадцати лет.
Любовь Матвеевна Гурко, уехала в тысяча восемьсот сороковом, двадцати двух лет.
Ольга Ерофеева, уехала в тысяча восемьсот семьдесят шестом, двадцати лет.
Галина Сергеевна Дёмина, уехала в шестьдесят седьмом году, девяти лет.
Нина Валентиновна Щетинина, уехала в девяносто третьем, четырнадцати лет, и перестала слышать не тогда.
* * *
Хрр. Вот эта последняя строчка.
Нина Валентиновна Щетинина уехала с маяка в четырнадцать лет, в девяносто третьем году, и она меня слышала после этого ещё восемь лет.
Она приезжала с матерью и с отцом, и она меня слышала в девяносто четвёртом, и в девяносто шестом, и в девяносто восьмом, когда отца сняли.
И она меня слышала в двухтысячном году, когда приехала на маяк взрослой, девяти... хрр. Двадцати одного года.
А в две тысячи первом перестала.
И я двести пятьдесят шесть лет считал, что дело в том, что человек вырастает.
А дело было в том, что в двухтысячном году Нина Валентиновна работала на вахте в общежитии.
А в две тысячи первом перешла в бухгалтерию.
Глава 19. Чертёж, которого не было
Хрр. Теперь я расскажу про семьдесят пять лет ожидания.
Это с тысяча семьсот тридцать четвёртого года по тысяча восемьсот девятый.
Я вам напомню, с чего началось.
Указ был: сделать на косе Котлинской колм каменный с фонарём.
Каменный.
А поставили деревянный, потому что надо было скорее.
И это, если хотите знать, обыкновенная вещь, и я за триста двенадцать лет видел её, по моему счёту, раз сорок.
Делают временное, потому что надо скорее.
И временное стоит девяносто один год.
Про тридцать четвёртый год.
В тридцать четвёртом году на маяк привезли бумагу и человека.
Человек был из Кронштадта, при инженерной части, и он тут был три дня, и он мерил.
Он мерил отмель по верху, и глубины вокруг, и он вбивал в камень железные штыри, и двух из этих штырей я касался лапой ещё в двадцатом веке, потому что они остались.
И он сказал на отмели одну фразу, которую я запомнил, потому что её потом повторяли девяносто лет.
Он сказал:
— Основание выдержит.
И уехал.
И ничего не было.
Я вам скажу, что на маяке про это думали.
На маяке про это думали два года и ждали.
Они ждали, что приедут и начнут, и они из-за этого не стали перекрывать сарай в тридцать пятом году, потому что зачем перекрывать сарай, если скоро всё переделают.
И сарай протёк, и дрова были сырые всю зиму тридцать пятого.
* * *
Хрр. Вот это я и хочу про эти семьдесят пять лет сказать: они нам стоили не ожидания.
Они нам стоили того, что мы семьдесят пять лет ничего не делали как следует.
В тридцать шестом году приехал второй.
Этот был настоящий, и фамилию его я знаю, потому что её при мне называли с почтением: Коробов.
Ему поручили сделать чертёж каменного маяка.
Он был тут, по моему счёту, часа четыре, в июне тридцать шестого года.
Я его помню.
Я его помню потому, что он был единственный из всех приезжавших за двести лет, кто сел на камень.
Люди на этой отмели не садятся. Люди на этой отмели стоят, ходят и смотрят на часы, потому что их ждёт лодка.
А он сел на камень на северо-западном углу, рядом с моей выемкой, и сидел, по моему счёту, минут сорок, и смотрел на башню снизу.
Я к нему подошёл.
Я к нему подошёл и сел в двух шагах, и это у меня бывает редко: я к людям в первый день не подхожу.
И он на меня посмотрел и сказал:
— Ну что, брат.
Он меня не слышал.
Я ему два раза сказал про северный угол, что там камень идёт под уклон и что в ту сторону кладку вести нельзя.
И он меня не услышал, а он сидел и смотрел именно на северный угол.
* * *
Хрр. И это второй случай в моей жизни, после государя, когда меня не услышал человек, который приехал сюда ради этого огня.
И я это тоже себе объяснял двести лет, и объяснял я это так: он приезжий, он не маячный.
А правильное объяснение то же.
Он строил, а не смотрел.
И его чертёж не осуществили.
Я не знаю, что с ним стало и каким он был, и этого не знает никто на свете. Коробов начертил каменный маяк на этой отмели, и его не построили, и чертёж этот пропал, и как бы стоял тут маяк, если бы его построили в тридцать шестом году, не знает ни один человек и ни один кот.
А потом было семьдесят три года.
Я вам их перескажу, и я их перескажу коротко, потому что в них ничего не было.
Вот это самое страшное, что я могу сказать про семьдесят три года моей жизни: в них ничего не было.
В них было так.
Весной привозили дрова.
Летом перекрывали сарай и чинили лестницу.
С августа жгли.
В октябре было никак.
Зимой стоял лёд и ходила лошадь.
В апреле было никак.
В мае привозили дрова.
И семьдесят три раза.
И за эти семьдесят три года башня осела и повело верхний ярус, и его подпёрли, и подпорку подпёрли, и стекло в фонаре с полуденной стороны треснуло, по моему счёту, девяносто раз, и его заменяли, а в семидесятых годах перестали заменять и заложили железным листом, и с тех пор огонь с юга был виден хуже.
И за эти семьдесят три года тут погибло, по моему счёту, четырнадцать судов из девятнадцати.
* * *
Хрр. И вот теперь я скажу то, из-за чего эта глава стоит в книге, и это будет про людей, а не про камень.
Люди тут знали, что башню надо строить каменную.
Они это знали с тридцать четвёртого года, потому что приезжал человек и сказал «основание выдержит».
И они семьдесят пять лет писали бумаги.
Я вам скажу, сколько бумаг.
Я считал, потому что их читали вслух. С тысяча семьсот пятьдесят четвёртого года, когда Карп Андреев завёл порядок читать журнал вслух, и до тысяча восемьсот девятого года — пятьдесят пять лет — на Толбухине маяке составили, по моему счёту, двадцать восемь бумаг о том, что башню надо каменную.
Двадцать восемь.
Это одна бумага в два года.
И каждую из них составляли по неделе.
Я это видел. Смотритель садился за стол в нижней комнате, и у него выходило плохо, потому что он был не писарь, и он эту бумагу переписывал три и четыре раза, и он её читал вслух, и спрашивал у жены, и жена говорила «складно».
И отправляли.
И ничего не было.
И вот что я на этом понял, и понял я это не в восемнадцатом веке, а гораздо позже, когда увидел то же самое ещё дважды.
Люди на этом маяке за семьдесят пять лет ни одного раза не сказали друг другу, что бумаги писать бесполезно.
* * *
Они могли бы.
Хрр. У них было для этого всё: пятьдесят пять лет опыта и двадцать семь неотвеченных бумаг.
И двадцать восьмую они писали так же, как первую, по неделе, в четыре переписки, и спрашивали у жены, складно ли.
А в тысяча восемьсот девятом году приехал Леонтий Васильевич Спафарьев, и всё сделалось за две навигации.
И я вам скажу, чем он от них отличался, потому что я за двести двадцать два года про это додумал.
Он не писал бумаг о том, что надо.
Он привёз с собой камень.
Глава 20. Что бьётся о башню
Хрр. Теперь я расскажу про то, чего люди про маяки не знают.
Про маяк бьётся птица.
Я объясню, как это происходит, и я это объясню так, как понял сам за триста двенадцать лет, потому что мне никто этого не объяснял.
Птица летит ночью.
Вот это первое, чего люди не знают: птица летит ночью, и летит она ночью не изредка, а в перелёт — всегда.
И она летит над водой, потому что над водой короче.
И ночью над водой нет ничего.
А у меня горит.
И она идёт на огонь.
Я не знаю, почему. Я про это думал, по моему счёту, лет сто, и я спрашивал у людей, и люди тоже не знают, и мне один человек в тысяча девятьсот тридцатых годах сказал, что она думает, что это звезда, и я этому не верю, потому что птица не дура.
Я думаю так: в темноте над водой огонь — это единственное, что есть, и она к нему идёт потому, что больше идти не к чему.
И она в него бьётся.
Теперь когда.
Это бывает не всегда.
За триста двенадцать лет я выучил, когда это бывает, и это бывает при трёх условиях вместе.
Первое: перелёт. То есть август, сентябрь и начало октября, и ещё апрель и май.
Второе: низкая мгла. Не туман, в туман они не летят. А когда низко идёт облако и под ним темно.
И третье: западный или северо-западный ветер.
И когда это сходится, у меня под башней к утру лежит.
* * *
Я вам скажу, сколько.
Я считал.
Хрр. Я считал это триста двенадцать лет, и это у меня один из четырёх счётов, которые я вёл всю жизнь, и я его вёл по годам.
В сильную ночь — от десяти до сорока.
В обыкновенную ночь перелёта — две или три.
А за год, по моему счёту, от восьмидесяти до трёхсот.
И за триста двенадцать лет, если считать грубо, — тысяч пятьдесят.
Пятьдесят тысяч птиц.
Я эту цифру сказал один раз в жизни, и сказал я её в июне двадцать тридцать первого года Анастасии Львовне Кудрявцевой, и она на неё переспросила трижды.
И она потом сказала, что про это есть книги и что это у всех маяков так, и она мне про это читала с планшета, и там были числа, и числа были такие же.
И я сказал:
— Хрр. Значит, я считал верно.
И она сказала:
— Вы считали триста двенадцать лет.
Теперь то, из-за чего я эту главу написал.
Я их ел.
Я это говорю прямо, потому что в этой книге я себя не украшаю.
Я ел тех, которые упали.
Я вам объясню, как это у меня было устроено, и я объясню это по порядку, потому что это у меня за триста двенадцать лет прошло три поры.
Первая пора: я их ел и ничего не думал.
Это с тысяча семьсот двадцатых годов и, по моему счёту, лет сорок.
Я был молодой кот на камне, где нечего есть, и ночью с башни падала еда, и я её утром брал.
И я тогда ещё не понимал, отчего она падает.
* * *
Хрр. Вторая пора: я понял, отчего.
Это, по моему счёту, в тысяча семьсот шестидесятые годы, и понял я это сам, и понял я это так.
Я заметил, что это бывает только в перелёт и только в мглу и только при западном.
И я заметил, что в те ночи, когда огонь не горит, — не бывает.
А огонь у нас не горел в глухие зимние недели, когда ходить было некому, и это было законно, и это записано в журнале.
И я сложил.
И я понял, что они бьются о то, за чем я смотрю.
И вот тут была у меня первая мысль за сорок лет, которая была не про работу.
Я подумал: а ведь это из-за нас.
И я их после этого четыре года не ел.
Четыре.
С тысяча семьсот шестьдесят третьего по шестьдесят седьмой, и я эти четыре года ел только мышей и то, что мне давали.
И я эти четыре года голодал в августе и сентябре, то есть в те месяцы, когда еды под башней было больше всего.
И на пятый год я стал есть опять.
Я вам скажу, почему, и это не оправдание, а то, что было.
Потому что от того, что я их не ел, их не стало меньше.
Вот и всё.
Я четыре года не ел того, что лежало у меня под башней, и они за эти четыре года падали так же, и их было столько же, и они лежали и пропадали.
И я на пятый год подумал: а кому от этого легче.
* * *
Хрр. И третья пора, и она у меня с тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, то есть с линзы.
С линзы их стало больше.
Я это говорю твёрдо и со счётом: при двадцати четырёх лампах их у меня было, по моему счёту, от восьмидесяти до полутораста в год, а с шестьдесят восьмого года — от полутораста до трёхсот.
Потому что огонь стало видно вдвое дальше.
И тот самый двадцать девятый день июня тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, который у меня самый счастливый за триста двенадцать лет и в который я сказал вслух «Пров, вот теперь толк», — он же и удвоил мне то, что падает под башню в августе.
И я с этим живу сто шестьдесят три года и не придумал, что про это думать.
И я вам скажу, что я на этом выучил, и это единственное, что я из этого вынес.
Я выучил, что польза и беда бывают одно и то же.
И это, если считать, самая взрослая мысль, какая у меня была за триста двенадцать лет, и я её додумал не сам.
Её мне договорил человек.
Это был Николай Андреевич Ушаков, инженер, который в сорок восьмом году одиннадцать дней собирал линзу из битого стекла.
И я ему на девятый день рассказал про птицу, и я ему рассказал всё, и про четыре года, и про то, что с линзы их стало вдвое.
И он слушал, не поднимая головы, потому что работал.
И когда я кончил, он сказал:
— И что вы предлагаете?
* * *
Я сказал:
— Хрр. Ничего.
И он сказал:
— Вот и правильно.
Хрр. И потом, через, по моему счёту, минут десять, он сказал второе, и вот это второе я ношу восемьдесят три года.
Он сказал:
— У нас всё так. Мы мост ставим — рыба уходит. Мы свет даём — птица бьётся. Это не значит, что свет не надо.
И я спросил:
— Хрр. А что это значит?
И он сказал — и он при этом поднял голову первый раз за разговор:
— Что надо знать.
И вот поэтому я их считал триста двенадцать лет.
Пятьдесят тысяч.
И я эту цифру теперь кому-то сказал, и её записали в бумагу, и в бумаге она стоит не моя: она стоит из книг, и в книгах числа такие же, и моё число ничего к ним не прибавило.
И я этому рад.
Потому что это значит, что люди это считали тоже.
Pulsuz fraqment bitdi.