Kitabı oxu: «Кролики - это серьезно. Поиски Василия. На глубине.»

ПРОЛОГ

Золотой дворец

Говорили, что во Дворце Золотого Императора существовал зал, которого не было ни на одной карте. Даже мудрецы Поднебесной не знали, где он находился. Одни утверждали, что зал скрывался глубоко под горой. Другие — что находился высоко над облаками. Там, где заканчивался ветер.

А самые старые летописи говорили иначе. Зала не существовало вовсе.

Он появлялся лишь тогда, когда требовалось узнать то, что ещё не произошло.

В тот день его двери были открыты для особых гостей.

Нефритовые колонны уходили в темноту и терялись там, где начиналось небо. На стенах мерцали золотые иероглифы. Они медленно меняли очертания, словно невидимая рука переписывала древнюю историю. В воздухе пахло сандалом и кедром.

На постаменте из цельного куска золотистого нефрита стоял древний трон. На нём возвышался Золотой Император.

Сегодня он был кроликом. Тот, кто сидел на троне, когда-то носил другое имя.

Не высокий. Шоколадного цвета. С шерстью, отливавшей тёмным медом. Львиная грива была густой и безупречной. Уши гордо подняты. Чёрные глаза смотрели вперёд. Так далеко, что человеческий взгляд не смог бы за ними последовать.

Бронзовая курильница в форме дракона посылала в зал тонкую струйку благовоний. Дым поднимался, смешивался с туманными языками неба и исчезал.

Император хранил молчание. Он оставался одинок, хотя ждал многих.

Наконец он поднял лапу и трижды ударил ею по подлокотнику.

Тогда из тумана начали появляться те, чьи имена ещё не были записаны в человеческих книгах памяти.

Первой вышла женщина высокого рода.

Одетая в чёрный шёлк, где по ткани извивались серебряные драконы. В руке она держала веер из чёрных перьев. Лицо её было сурово. Взгляд — упрям.

Она остановилась перед троном и склонилась в поклоне. С достоинством. Так кланяются те, кто привык спорить с судьбой.

Император наблюдал за ней.

Лицо его менялось. Мгновение он был стариком. Потом юношей. Затем снова стал тем, кого нельзя назвать ни старым, ни молодым.

Женщина не поднимала глаз. Потому что тот, кто однажды посмотрел в глаза Императору, уже не мог сказать, что не сделал своего выбора.

Император знал о её семи годах. О доме, где накрывали стол на двоих.

Сердце человека способно ждать дольше, чем разум считает возможным. Любовь не умеет считать время.

Следом из тумана вышел морской воин. На плечах его блестела чешуя. Его рука сжимала старый гарпун. Лицо было обветрено морскими ветрами. В глазах отражалась пугающая глубина.

Воин остановился перед троном и склонил голову.

Император не спрашивал имени. Ибо имя можно назвать лишь тому, кто вернулся. А этот человек был ещё в пути. Никто не знал, кем он вернётся. И вернется ли.

Раздался тихий всплеск. Нефритовый пол разошёлся. Под ним двигалась вода.

Чёрная. Глубокая. Из неё медленно поднялась огромная голова. Тёмно-серая кожа. Длинные усы. Застывшие глаза.

Император покачал головой. Тот, кто знает тайны глубины, не спешит говорить. Иногда молчание сохраняет больше правды, чем слова.

Все замерло. Даже капля застыла над чёрной гладью.

Император поднялся с трона. Лицо его снова изменилось. Теперь в нём было что-то очень человеческое. Печаль.

— Разве можно остановить воду? Или одолеть любовь? — тихо спросил он.

Капля всё ещё висела в воздухе.

— Не нам решать, кто победит. Кому суждено остаться в памяти, а кому — исчезнуть без следа. Мы лишь капли, которые однажды встретятся с большой водой.

Золотые иероглифы на стенах снова начали двигаться. На этот раз они сложились в одну-единственную фразу.

Вернуть своё тело можно лишь прожив чужую жизнь как свою.

Капля упала в воду.

Нефритовые колонны сомкнулись. Туман поглотил трон. Золотой Дворец снова стал тем, чем был всегда. Местом, которого не существовало.

Глава 1. ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ

Утро всегда начиналось одинаково. Трамваи на маршруте №3 скрипели на поворотах. Где-то в Свердловском районе лаяла собака. А две сороки орали и ссорились из-за конфетного фантика прямо у нас во дворе. На улице Берёзовой, дом 14. Известно, что самые лучшие новости – это отсутствие новостей.

Пятый этаж. Наша трёхкомнатная квартира. Пахло кофе и ирисками.

Я проснулся ровно в шесть. Как всегда. Кроличьи биологические часы не знали выходных, праздников и человеческих отговорок. Вроде «ещё пять минуточек». Открыл глаза. Потолок. Белый. С трещиной в углу, напоминающей карту Китая. Я смотрел на неё каждое утро и думал: «Если бы я был Императором Нефритового Дворца, эта трещина была бы золотой». Но я не был Императором. Я был Львиноголовым Императорским Кроликом. И это тоже неплохо. Золотой ошейник с гравировкой грел мне душу. Не каждому кролику выпадает честь носить титул, который не помещается на табличке клетки.

Сел. Аккуратно. И как зевнул! Во весь рот! Испуганно огляделся. Фух! Никто не видел. Отлично. Итак. Сначала — задние лапы. Потом — передние. Затем вытягиваем спину. И вуаля! Львиная грива легла идеально. Ни один волосок не смел торчать в сторону. Умывался. Лапками, лапками. Старался, совершая практически ритуальное деяние. Провёл лапой по шёрстке еще раз. Убедился, что всё на месте. Встал. Выпрямил спину и величественно огляделся.

Клетка была произведением искусства. Моей гордостью. Миска с кормом стояла под углом ровно сорок пять градусов. Опилки выровнены. Так, что можно было играть в бильярд. Колесо для бега отполировано до блеска. Теперь я бегал в нём каждое утро по двадцать минут, не меньше. Маруся настояла. А я, как почетный кардиолог, не мог не прислушаться к мнению коллеги. Звание «почетный» мне вручили у Маруси на работе. В знак признательности. Что ж. Было приятно. Так, поилка — чистая, без единого пузырька воздуха. Деликатный уголок туалета — в самом дальнем углу. Справа. Фэн-шуй, восьмая триграмма. Обошёл клетку по периметру. Проверил. Идеально. Кивнул сам себе. Даже Золотой Император остался бы доволен.

За стеной послышались шаги босых ног. Жорик шёл на кухню. Я слышал, как он зевал. Прошел мимо меня с закрытыми глазами. Звук открывающегося холодильника. Потом — звук закрывающегося. И опять — звук открывающегося холодильника. Жорик всегда что-то искал. Если бы люди умели ставить вещи на место, мир был бы совершенен. Но нет. Мир полон хаоса. И мой любимый человек — его главный источник.

— Шик, ты не видел мои ключи? — вспомнил обо мне Жорик.

Я посмотрел на него. Ключи лежали на столе. Рядом с вазой. Он положил их туда вчера. Я видел. Но я не собирался подсказывать. Пусть вспоминает. Нужно тренировать память, что за безобразие опять началось.

— А, вот они, — Жорик схватил ключи. — Доброе утро, Шик.

Я фыркнул. «Доброе утро». Как будто утро могло быть добрым, когда ты живёшь с людьми.

Жорик убежал. Я остался в клетке. Сел у решётки и посмотрел в окно. Берёзы во дворе пожелтели. Осень была красивой. Люблю. Жёлтые листья падали на асфальт. Бабушки на лавочках обсуждали пенсии. Дети шли в школу. Я всегда любил порядок. Когда всё на своих местах. А уж после того безумного обмена с Жориком — ценил порядок ещё больше. Я снова был собой. Это такое наслаждение! А сено! Ах!

Дверь комнаты открылась. Прибежала Арина. Двенадцать лет. Хвостик на голове. А на резиночке то для волос – морковки! В руке — телефон со стразами. Моя девочка!

— Доброе утро, Шик, — она подошла к клетке.

Я посмотрел на неё. Хорошо, что Арина была нормальная. Не такая, как Жорик. Она — умная. Даже вела «Дневник наблюдений». Разработала для себя таблицу, и заполняла. Ежедневно. Все что я делал. Очень поучительно. Будет для многих служить примером. Можно конечно считать это нарушением приватности. Но что поделаешь! Терпел. Мир должен знать подробности о своих любимцах. Арина открыла клетку. Я не двинулся. Лишь лицезрел. Прогресс.

Арина протянула руку. Я наклонил голову. С достоинством. Она погладила меня по голове. Один раз. Два. Три. На четвёртый я отстранился. Арина знала правило. Три раза — максимум. Четвёртый — кусь. Она не нарушала, уважала границы. Я это ценил.

— Ты сегодня такой красивый, Шик, — похвалила она меня. — Просто император.

Я фыркнул. Ну вот. Докатились. От сиятельства до императора. Но было приятно. Чуть-чуть. Совсем немного.

Арина оставила клетку открытой. Ушла. Интересно, а где Алина? Обычно близнецы не ходят по одному. Сел у решётки, смотрел на дверь. Люди — странные существа. Гладят кроликов. Кормят кроликов. Разговаривают с кроликами. Я не понимал этого. Но привык. Эх. Ко всему привыкаешь. Буквально, ко всему.

Быстрым шагом пришла Маруся.

-- Привет, дорогой! Как спалось? Зайка мой, салатик?

-- Да!— откликнулись мы вместе с Жориком. Меня аж передернуло от возмущения. Вот ведь нахал! Он-то с чего?! Она со мной разговаривает. Ну не с ним же.

Получил великолепнейший листочек салатика. Мм. Хрустященький! Я тоже тебя люблю, дорогая!

Жорик с Марусей завтракали и болтали. Я прислушался.

— Жор, ты опять носки разбросал, — сурово выговаривала Маруся.

— Я не разбросал. А стратегически разместил, — хихикал непутевый Жорик.

— Стратегически. В ванной. Под раковиной. Жор, это не стратегия. А свинарник.

— Марусь, ну я же устал. Работа, дети, носки...

— Носки — это не работа. Носки — это одежда. Её надо снимать и класть в корзину. В корзину для белья, Жорик. Не под раковину. И уж точно, не запихивать, за раковину.

Я усмехнулся. Люди. Спорят о носках. Как будто носки важны. Хотя, если подумать, носки — единственное, что стоит между человеком и хаосом. Может, они и правы.

Я степенно выбрался из клетки. Ну да, попой вперед. Типично. Прыгнул на пол. Никто не обратил внимания. Жорик стоял у стола. Пил кофе. Маруся собирала близнецов в школу. Алина уже была готова. Арина — нет. Красилась. В двенадцать лет. Не понимаю я этого. Зачем краситься в двенадцать? Кролики не красились. Слишком красивы от природы. Ну что ж. Не всем так повезло.

Я обошёл кухню. Под столом лежал носок. Серый. С дыркой на большом пальце. Жорик! Ничему-то тебя жизнь не учит. Кухня, носок. Хочешь морковки, Жорик? Посмотрел на него. Три месяца назад фыркнул бы и ушёл. Сейчас — нет. Подтолкнул носок носиком. Подкатил к корзине для грязного белья. Носок упал в корзину. Кивнул. Прогресс.

Жорик увидел. Почему-то обрадовался.

— Шик, ты опять моим носком играешь? — улыбнулся он. — Видишь? Марусь, ему даже не противно!

Я фыркнул. Это не игра, а порядок. Носки должны быть в корзине. Не под столом. В корзине, голова ты, садовая. Два уха.

— Он тебе помогает, пап, — Алина засмеялась. — Шик — наш домовой.

— Домовой, — Жорик покачал головой. — Кролик-домовой. Вот это я понимаю! Молодец, дружище! Уважаю.

Прыгнул в клетку. Сел у решётки. Люди странные. Но они — мои люди. Привык. Даже к Жорику с его носками и глупостями.

На кухне Маруся открыла ноутбук. Маруся по-прежнему работала врачом. Но утром всегда открывала ноутбук и смотрела в папку «Аномалия-1». Я знал, что в этой папке. Записи обо мне. О том, как я менялся телами с Жориком три месяца назад. Маруся записала все. Температуру. Давление. Рефлексы. Она была медицинским работником. Верила в данные. Не верила в магию. Но себе доверяла. Тому, что видела. А видела она, как кролик стал человеком. А человек стал кроликом.

Маруся быстро что-то печатала. Явно писала обо мне. Фыркнул. Люди. Всё записывают. Как будто если записать, то поймёшь. А вот кролики не записывали. Просто помнили.

Жорик сел за компьютер. Он теперь еще и был администратором чата «Питомцы среди нас». Чат маленький. Пятнадцать человек. И ещё больше питомцев. Но Жорик не знал, что питомцы тоже читали чат. Я знал. Был подписан и читал. А как же!

В чате писали разное. Кто-то жаловался, что кот стал слишком умным. Кто-то писал, что собака начала понимать команды с первого раза. Спрашивали, нормально ли, что попугай выучил матерные слова. Жорик отвечал всем. Был добрым. Я это признавал. Но Жорик не знал главного. В чате были не просто люди с умными питомцами. Были и те, кто поменялся телами. Как мы с Жорик. Мурзик был администратором до Жорика. Вот, делегировал рутину. Хитрый-хитрый Мурзик.

После всех наших историй я не доверял Мурзику. Коты хитрые. А против природы не попрешь. Но признавал: Мурзик полезный. Знал про обмены больше, чем кто-либо. Правила, «точки глубины», амулеты и способы перекидывания -- опыт, помноженный на знания. Приходилось его терпеть. И слушать.

Близнецы собрались в школу. Арина поцеловала меня через решётку клетки. Алина махнула рукой. Жорик закрылся в комнате. Удаленщик. Маруся в свой Кардиоцентр. Квартира опустела.

Наконец-то наступила тишина и покой.

Сел у окна. Осматривал берёзы, лавочку во дворе, гаражи. Всё на своих местах. Порядок восстановлен. Все как обычно. Я, как существо благородное, предпочитал, чтобы новостей не было вовсе.

Три месяца назад я был Жориком. В человеческом теле. Ужасно. Никогда бы не согласился добровольно. Люди грязные. Шумные. Эмоциональные. Ели три раза в день. Спали по восемь часов. Разговаривали постоянно. Не выдержал бы ещё один день в человеческом теле. Но выдержал. И многому научился. Люди не просто грязные и шумные. Они... другие. Любят. Заботятся. Делают глупости. Но от сердца. Не понимал этого сразу. Теперь — понимал. Чуть-чуть. Совсем немного.

Где-то за стеной кто-то плакал. Стараясь не шуметь.

Но я услышал. Уши дёрнулись. Кроличье сердце заколотилось быстрей. Не от страха. От чего-то другого. Чему у кроликов не было названия. Открыл глаза. За стеной — тетя Клава. Соседка. Старшая по подъезду и частный детектив. Вредная и сварливая. Орала вечно на всех. А по ночам — плакала.

Фыркнул. Не моё дело. Я кролик. Делал свое дело. Сидел в клетке, хрустел сеном. Закрыл глаза снова. Но плач за стеной не прекратился.

Вечером все мои люди опять собрались на кухне. Жорик вернулся из магазина. Принёс пакет. Там — кефир, хлеб, яблоки. Пошёл к соседке. К Клаве. Я услышал всё через стену.

— Клава Васильевна, я вам принёс... — лебезил перед ней Жорик.

— Ты чего, кривой, опять не то купил?! Я тебе сказала — кефир 2.5%, а ты принёс 3.2%! — сердилась тетя Клава.

— Клава Васильевна, я не заметил...

— Не заметил! Глаза-то есть? Или ты их дома забыл?! Вон отсюда!

Дверь хлопнула. Жорик вернулся.

— Она опять орала, — пожаловался он Марусе. — Я уже не могу больше. Буду оставлять ей продукты на пороге. И убегать. Пусть вслед кричит.

— Очень рискованное предложение, Георгий! Жор, может, вызовем соцслужбу? — хихикала Маруся помешивая суп в кастрюльке на плите.

— Она меня убьёт, если я кого-то вызову. Она в прошлый раз санитарку из поликлиники метлой гоняла. Ой, ну за что мне все это! Вот был бы Вася…

Маруся шикнула на него. И осторожно огляделась. Столкнулась со мной глазами и приложила палец к губам. Ш-ш, тихо. Вася – это табу. Мы его не обсуждаем. Ни звука. Бережем Клаву.

Я слушал. Фыркал. Клава — монстр. Абсолютный монстр. Но Жорик вздыхал, переживал за нее. А Маруся, когда думала, что никто не слышит, говорила: «Бедная женщина. Одна. Ей всего-то пятьдесят восемь. Так страшно потеряла мужа. Любимого, между прочим. И больше замуж не вышла. Семь лет прошло». Не понимал. Монстр — он и есть монстр. Разве монстров жалеют?

Но ночью — когда все спали — снова услышал поскуливание. Тихое. Монотонное. Я не спал. Лежал в клетке. Смотрел в потолок. На трещину, что напоминала карту Китая. Думал о Клаве. Как она там.

Одна.

Глава 2. ЗВУКИ ЗА СТЕНОЙ

В одиннадцать я всегда засыпал. Кролики должны спать 14 часов в сутки. Это не просто. Кроличий организм — штука точная. Не то что человеческий. Люди могут ложиться в разное время, вставать в разное, есть в разное. Хаос.

Поэтому, в одиннадцать я уже спал. А в одиннадцать и одну минуту — просыпался. От звука.

Тонкий. Тихий. Такой жалобный, что зубы сводило. Как будто кто-то очень старался не плакать. Но получалось плохо. Уши встали сами. Сердце заколотилось — часто-часто. Кролики не переносят таких звуков. У нас, чутких владельцев ушей и хвостов, нет им названия. Но туда, где есть эти звуки всегда приходит беда.

За стеной почти не слышно плакала тетя Клава. Я знал это. Кролики вообще много чего знали в этой жизни. Часто – напрасно. Моя особенность — отличный слух. Не просто отличный. Императорский. Я слышал, как Жорик храпел через две комнаты. Маруся иногда вздыхала в ванной, когда смотрела на себя в зеркало. Близнецы секретничали под одеялом. Наглые сороки за окном делили конфетный фантик.

Я знал всех соседей по голосам. Всех. И людей, и животных. Кот с третьего этапа, наглый перс Барсик, каждую ночь требовал у хозяйки колбасу. Собака с первого, такса Зина, видела сны про сосиски и скулила. Даже тараканы — и те, казалось, шуршали в каком-то своём ритме. Но! Это страшный секрет. Потому что, у нас нет тараканов. Иначе, будет объявлено таракнье сафари!

Но плач Клавы был особенный. Он пробирался сквозь стены, подушку, опилки в клетке. Он был въедливый. Проникал глубоко в голову и сердце. Как заноза.

Я зарылся глубже в опилки. Закрыл глаза. Даже прижал веки лапками. И медитировал. «Не моё дело. Я кролик. Кролик спит. Кролику всё равно. Я не хочу терять свою прекрасную жизнь. Кролик засыпа…»

Но кролику было не всё равно. Мне было больно. И очень жалко. Практически незнакомого человека. Даже и не симпатичного! Вот это меня и злило.

Днём Клава пришла к нам. Теперь она часто приходила. После того безумного обмена с Жориком, семья решила, что раз уж мы знаем про такие штуки, надо помогать тем, кто в них попал. Маруся называла это «социальной ответственностью». Жорик — «благотворительностью». А Клава — «безобразием, которое они творят. Вы-тво-ря-ют!».

Но все равно приходила. Каждую неделю. И участвовала в безобразиях.

Сегодня она вошла, как всегда. Со стуком, но таким, будто дверь была виновата перед ней лично.

И ответит за это.

— Ну что тут у вас опять стряслось, а?! — рявкнула с порога. — Опять этот ваш кот в компьютере сидит? Он мне прошлый раз всю клавиатуру шерстью засыпал!

Это она про Мурзика. Точнее, про его тело — лысеющего программиста Андрей. Но внутри — кота. Да, да! Мурзик опять всех удивил. Слухи о том, что он теперь натуральный кот, оказались очень сильно преувеличенными. Как и о его загадочной жене-кошке. Которую, вообще-то никто никогда и не видел. В общем, где коты и кошки, забудьте все дорожки, отдайте свои плошки. Так вот. Маруся ругалась, что Мурзик постоянно сидит у Жорика за компьютером и оставляет шерсть на клавиатуре. Клава ругалась ещё громче. И пару раз Мурзик получил от нее щеткой по спине. Ничего, пусть вспомнит молодость. Наглый тип.

— Клава Васильевна, это не кот. Это Мурзик, — терпеливо объяснял Жорик. — Он в теле человека.

— Мне всё равно, кто он в теле! Кот есть кот. А у меня аллергия на кошачьих. Меня не обманешь! Пусть убирает за собой! Я из-за него уже три раза чихала!

Я сидел в клетке и делал вид, что меня нет. Клава меня не замечала. Или делала вид, что не замечала. Она вообще со мной не разговаривала. Может, потому что я был кроликом. А может, потому что кроликов она к себе подпускала только в виде рагу. Б-р-р. Ужас какой!

У Клавы не было домашних животных. Вообще. Ни кошки, ни собаки, даже рыбок. Жорик как-то предложил ей хомячка. И даже принес! Она посмотрела на него так, что Жорик три дня после этого заикался. А хомяку вызывали неотложную ветеринарную помощь.

— Мне никого не надо. — отрезала она тогда. — Хватит с меня одного. Дурака. Больше не надо. Никого. Все—предатели.

Клава села на кухне. Маруся поставила чайник. Жорик принёс сушки — Клава их обожала. Она вообще любила простые вещи. Сушки. Сериалы про любовь. Детективы с любовной линией. Только обязательно со счастливым концом. Хэппи энд, знаете ли. Сплошной социалистический реализм.

— А если с открытым финалом? — спросила как-то Арина.

— Значит, режиссёр — дурак. И сценарист — идиот. А я отказываюсь это смотреть. Дрянь такую.

Арина записала это в «Дневник наблюдений». Под заголовком «Клава Васильевна о мировом киноискусстве в целом».

Вечером, когда близнецы ушли делать уроки, а Маруся — в свою комнату читать медицинские журналы, мы остались втроём. Я, Жорик и Клава.

Свет приглушили. Жорик заварил чай — крепкий, с чабрецом. Клава любила такой. Она сказала однажды: «Чай должен быть как мужик. Крепкий. И чтобы от него тепло было» Мы с Жориком сразу начали надуваться, чтобы казаться крепкими. Хотелось в ее глазах походить на мужиков.

Сидели на кухне. Я — в клетке на столе. Клава — на стуле. Жорик — то там, то сям.

— А расскажите ещё, — попросила Клава. — Про ту женщину, что с попугаем поменялась.

Жорик вздохнул. Он уже третий раз рассказывал эту историю. Но Клава любила слушать. Как страшные сказки.

— Ну, она проснулась, а у неё хвост. И крылья. И хочет семечек. Много-много. И чтобы с белыми полосками. А других не хочет.

— Ужас! — Клава прижала руку к груди. — И что она делала?

— Летала по кухне. Орала матом. А до этого преподавала фортепиано в детской музыкальной школе. Попугай же матерящийся был.

— Бедная женщина.

— А потом она научилась хорошо летать. И даже маневрировать. Улетела в парк. Там её нашли через три дня. На ветке. С орехом.

— Счастливая женщина!

Жорик посмотрел на неё странно.

— Клава Васильевна, вы чего?

— Ничего. Просто завидую немного.

— Чему?

— Что можно улететь.

Жорик замолчал. Я тоже. Мы оба знали, о чём она. О том, что улететь нельзя. Потому что нет крыльев. И нет того, к кому можно было бы улететь. Даже мысленно.

Потом Жорик рассказал про мужчину, который поменялся с черепахой. О женщине, которая поменялась с таксой. И старике, поменявшемся с голубем.

Клава слушала. Глаза её блестели. Но не от слёз.

— А вы думаете, — тихо спросила она, — они потом снова стали собой?

— Почти все. — осторожно отозвался Жорик. Очень осторожно. — Почти.

— А те, кто не стал?

— Те... остались.

— Где?

— В чужих телах. Навсегда.

Клава долго молчала. Потом взяла сушку. Откусила. Прожевала.

— А Василий... — начала она. И остановилась.

Жорик посмотрел на меня. Я посмотрел на Жорика. Мы оба знали: про Василия говорить нельзя. Маруся запретила. «Бережём Клаву, — говорила она очень строго. — И себя. Что тоже важно».

Но Клава сама продолжила.

— Василий был водолазом. — начала она. — Работал на озере Глубокое. Такое название. Глубокое. Смешно, да?

Жорик молчал. А мне было совсем не смешно. Абсолютно.

— Он любил воду. С детства. Говорил, что там, на дне, хрустальная тишина. Что вода — как покрывало. Защищает и убаюкивает. Все говорили, что он под водой – свой. Будто там и родился.

Она улыбнулась. Только вот улыбка была странная. Рассеянная и не веселая.

— Он не должен был ехать. Но, сменщик заболел. Или просто—не приехал. И Василий вздохнул: «Ну что же делать, наядка моя». Это я была – наядка. И поехал. Погружаться в озеро Глубокое. Как и положено высококлассному водолазу. Сказал: «Клав, я скоро». Оказалось, в последний раз. Больше не поднялся.

Она ещё откусила сушку.

— Искали. Долго. Два месяца. Водолазы, собаки, лодки. Ничего не нашли. Ни тела. Ни вещей. Ничего.

— Клава Васильевна... — Жорик хотел что-то сказать.

— Не надо. — остановила она его. — Я знаю, что вы скажете. Что он просто утонул. Или его унесло подводным течением. Ну или его съели сомы.

Мы с Жориком в ужасе кинулись друг к другу. Я не помню, как оказался у него на коленях. А он крепко-крепко прижал меня к себе.

А тетя Клава смотрела в окно.

— А я не верю.

— Почему? — тихо спросил Жорик.

— Потому что я бы почувствовала.

Она положила руку на грудь.

— Вот здесь. Я бы почувствовала, если бы он умер. А я не чувствую. Я думаю, что он живой. Просто, не хочет ко мне возвращаться. Ему там лкчше. Где-то там, на дне. Или не на дне. Но лучше. Без меня.

Мы с Жориком переглянулись. Оба думали одно: «Она сумасшедшая.» Но говорить об этом, было нельзя. Опасно. Для жизни.

— Клава Васильевна, — осторожно предложил Жорик, — может, вам к врачу?

— А я сейчас по-твоему, где? Я и так у врача. У Маруси. Она говорит, что у меня «посттравматическое отрицание». А я говорю, что у неё диплом. А у меня — муж. На дне. Глубокого озера. И не хочет вылезать. Хоть ты тресни. Лишь бы только меня не видеть.

Жорик не нашёлся, что ответить.

— Он звал меня наядушка. — вдруг сказала Клава. — Ты моя, говорил, наядушка.

— Это от слова «наяда»? — переспросил Жорик.

— От слова «русалка». Я же красивая была. До всего этого.

Она замолчала. Потом встала.

— Пойду я. Поздно уже.

— Клава Васильевна, может, проводить? — предложил Жорик.

— Не надо. Я сама. Я все давно сама.

Она ушла. Дверь тихо закрылась.

Позднее, я лежал в клетке и думал.

Она сумасшедшая. Это точно. Сумасшедшая баба, которая семь лет разговаривает с фотографией. Готовит ужин на двоих. Ждёт. Неизвестно кого и чего. Со дна озера. Глубокого. Б-р-р.

Но я слышал её плач. Каждую ночь. Значит, она не притворялась. И не пыталась обмануть нас. Ей действительно было очень плохо. Ей казалось, что ее предали. Тот, кому она верила больше, чем себе. А это было по-настоящему печально.

Я посмотрел на свои лапки. Мягкие. Шоколадные. Идеальные. На мисочку с кормом и отполированное колесо для бега. На клетку — мой дом, мою крепость, мой Нефритовый Дворец.

О, как я был счастлив здесь. Всё это мне нравилось. Очень. Я любил свои лапки и свой милый хвостик. Очаровательную гриву истинного львиноголова. Я был подлинный Императорский Кролик. Аристократ от рождения. То есть, я был собой. И не хотел это терять. Ни за что.

Вот только жалобные звуки за стеной не прекращались.

На следующий день Клава снова пришла. Она принесла пирожки. С капустой.

— Это вам. — сказала она Марусе. — А то вы худая какая-то.

Никогда еще у Маруси я не видел такого счастливого лица. Она просто расцвела на наших глазах. Хотя Маруся удивилась. Клава никогда ничего не приносила. Кроме сушек.

— Клава Васильевна, спасибо.

— Не благодарите. Мне не трудно.

Она на кухне включила телевизионный сериал. Где все было как по заказу. Детектив с любовной линией и счастливым концом.

— О, — воскликнула Клава, — наконец-то нормальное кино.

Мы все сели смотреть. Я — в клетке на столе. Жорик — на диване. Маруся — в кресле. Близнецы — на полу.

Клава смотрела и комментировала.

— Ну конечно, он её любит. Это сразу видно.

— А эта — дура. Надо было за другого выходить.

— Ой, сейчас убьют кого-то. Смотрите.

И действительно, через минуту убили. Почему-то мы все вздрогнули. Кроме тети Клавы.

— Я же говорила. — Клава кивнула. — Чуйка у меня.

Жорик засмеялся. Клава посмотрела на него строго.

— Чего ржёшь? У меня чуйка. Я всегда все знаю.

И с гордостью осмотрела нас всех.

Наступил вечер. Домашние разбрелись по комнатам, только Клава смотрела свои сериалы. А я остался на подоконнике. Любил сидеть на подоконнике. Оттуда было видно двор. Берёзы. Лавочку. Гаражи. Смотрел в окно и думал о Клаве. О том, как она сказала: «У меня чуйка. И я знаю, что он жив»

Она странная. Почти сумасшедшая.

Я повернул голову. Посмотрел на улицу. Внизу, у подъезда, стоял дядя Толя. Сосед. Курил. Смотрел в небо. Дядя Толя был тоже странный. Алкоголик. Но с золотыми руками. Он мог из карандаша, моторчика от машинки и листа бумаги сделать самолёт. Настоящий. Который летает. Сам не знал, как. Просто делал.

Он посмотрел наверх. Увидел меня. Помахал рукой.

— Привет, Шик. — крикнул он. — Эх, тьму таракань, замутить-перегрустить.

Такая была его поговорка. Он говорил её всегда. К месту и не к месту.

— Ты чего тут сидишь? — спросил он. — Тебе что, дома плохо?

Я фыркнул. Дома мне было отлично. На подоконнике — тоже неплохо.

Дядя Толя засмеялся.

— Понимаю. Иногда хочется посидеть. Посмотреть. Подумать. Эх, тьму таракань...

Он докурил сигарету. Бросил окурок. Потушил ногой. Пошёл домой.

Я смотрел ему вслед. И думал о Клаве. А может, она права? Вдруг, он правда жив?

Но я же кролик. Сижу в клетке. Живу в квартире. У меня лапки! И я посмотрел на свои чудесные лапки. На мисочку. На колесо. И всё это мне нравилось. Очень.

От наплыва чувств я переступил с лапки на лапку, и сделал маленький шажок назад. И… не понял, что произошло. Я только понял, что падаю. И не могу остановиться. Сделал несколько судорожных движений, но пол приближался быстрее.

Оп! Я очутился в цветастом подоле юбки. Пахнущей сушками и немного слезами. Надо мной склонилась тетя Клава. Только очень странная. Добрая.

-- Не ушибся, малыш?! – вдруг спросила она необычным голосом. Приятным. — Испугался?

Признаюсь, я растерялся. Не часто меня, такого именитого кролика ловят просто в юбку. Совершенно посторонняя женщина. Хоть и живущая по соседству. А ведь я мог здорово расшибиться. Фу, как стыдно! А если бы меня увидели близнецы! Как я грохнулся бы! И мог к стати, стукнуться носом. А это плохо для кроликов.

Тетя Клава донесла меня в юбке к клетке и просто вытряхнула туда. Я шлепнулся на пузико. И стремительно начал приводить себя в порядок. О, какой стыд. Теперь Жорик будет надо мной смеяться!

Потом она встала. Вытерла лицо. Налила чай. Села. Посмотрела на меня.

— Чего смотришь? — еще раз спросила она. — Не ушибся? Давай, никому не скажем?

Я фыркнул. Не ответил. Но кивнул головой и повернул к ней одно ухо. И это значило –да.

— Вот и сиди в клетке. Целее будешь. — проговорила она уже своим, тети Клавиным неприятным голосом. — Нечего на людей таращиться. Падают они! Куда попало. Страх смотреть.

Допила чай и ушла. А я остался в клетке. И опять думал. Неистово расчесывая и вылизывая мою прекрасную шерстку.

Я — почётный кардиоконсультант. Почти психолог. А у этой женщины — разбитое сердце.

И если мы ей поможем... Мы все немного дольше проживём. Рядом с ней-то.

Я смотрел в окно. Знал, что оно где-то там. Глубокое. Озеро, которого не было видно.

Но оно там было. И я знал — что-то придётся делать. Безотлагательно. У кроликов на такие дела – чуйка.

Глава 3. СВАРЛИВАЯ СОСЕДКА

Утро началось с того, что я проснулся раньше Жорика. Это само по себе было достижение. Обычно Жорик просыпался первым — потому что будильник. А я просыпался сам — потому что кроличьи биологические часы. Но в это конкретное утро я проснулся ещё до будильника. Даже до солнца. И уж точно до сорок, которые обычно начинали свои разборки в шесть пятнадцать.

Лежал в клетке и слушал.

Тишина. Настоящая, осенняя тишина. Где-то далеко гудел трамвай на маршруте №11. Визгливо лаяла собака. Кажется, такса Зина с первого этажа видела очередной сон про сосиски. А в квартире на шестом этаже — тишина.

Неужели тетя Клава ещё спала.

Я вздохнул с облегчением. Значит, сегодня ночью она плакала меньше. Или не плакала вовсе. Может, сериал с хэппи эндом помог? Или сушки? Я не знал, что помогает от горя. Но я знал, что тишина — это хорошо. Динамика положительная. Как говорят мои коллеги, кардиологи.

Выбрался из клетки. Жорик опять забыл закрыть защёлку. Типично. Но я уже не злился. Прогресс. Прыгнул на пол. Прошёл по комнате. Вышел на балкон.

Балкон был мой личный наблюдательный пункт. Отсюда я видел весь двор. Берёзы, которые уже почти пожелтели. Лавочку, где бабушки обсуждали пенсии и сериалы. Гаражи, которые Жорик называл «раковой опухолью двора». Детскую площадку, где качели скрипели так, что у меня дёргалось ухо и отдавало в верхний резец.

Я уселся. Аккуратно. С достоинством. И стал смотреть.

Моё утреннее занятие. Кроме бега в колесе, конечно. И умывания. Проверки клетки. Но наблюдение за двором было отдельным удовольствием. Я чувствовал себя как Император, который смотрит на свои владения. Только владения были маленькими. И вместо подданных — бабушки, дети и бродячие коты. О, коты были отвратительными личностями!

Сегодня подданных было немного. Бабушка Зина с седьмого этажа выгуливала своего шпица Арчи. Арчи был пушистым, как облако. И глупым, как пробка. Он гавкал на всё — на листья, ветер и на свои собственные лапы. Бабушка Зина его не слушала. Она обсуждала по телефону, кто кому что должен. Выходило, что все должны ей. Кто бы сомневался.

Дядя Толя сидел на лавочке, что ремонтировал и курил. Он всегда так делал. Утром, днём, вечером. Я подозревал, что он что-то чинил даже ночью. Просто мы не видели. Иногда он смотрел в небо и что-то бормотал. Я не слышал, что именно — слишком далеко. Но я знал его поговорку. «Эх, тьму таракань, замутить-перегрустить.» Он говорил её всегда. К месту и не к месту. Иногда мне казалось, что он сам не знает, что это значит. Но звучало красиво. И было достойно императорского слуха.

Я смотрел на двор и думал о вчерашнем. О Клаве. Она сумасшедшая. Точно. Но я не мог перестать думать о ней.

В восемь утра во двор вошёл почтальон.

Я его знал. Молодой парень, лет двадцати пяти. Худой, в очках, с рюкзаком, который был больше его самого. На груди — значок «Лучший почтальон месяца». Но месяц был прошлый. В этом месяце он ещё не был лучшим. Потому что в этом месяце он столкнулся с Клавой. И судьба его была предрешена.

Почтальон шёл к подъезду. Оглядывался. Как солдат на минном поле. Я его понимал. Клава была страшнее любого минера. Поднялся на крыльцо. Остановился. Посмотрел на дверь подъезда. Потом на окно шестого этажа. Потом снова на дверь.

— Давай, Славка, не трусь, — шептал он сам себе. А я слышал! — Это просто старушка. Обычная бабулька. Только с придурью!

Я фыркнул. Обычная старушка. Он что, не знал, что Клава в прошлый раз гоняла санитарку метлой? Где она взяла настоящую метлу на шестом этаже, скажите вы мне пожалуйста. Летала она на ней, что ли?!

Почтальон проскользнул в подъезд. Я слышал, как он поднимается по лестнице. Практически, как нинзя. Бойся тени своей! Вот он останавливается у двери Клавы. Долго дышит перед тем, как позвонить. И вот…

Дзынь.

Дверь распахнулась мгновенно. Как будто Клава стояла за ней с момента, как он вошёл во двор. И чуяла его запах!

— Чего тебе?! — завопила она с порога.

— Клава Васильевна, здравствуйте. Вам пенсия и...

— Пенсия — это издевательство! — перебила его Клава. — Я тебе не верю. У меня должно быть больше! Где деньги, лишенец?!

— Клава Васильевна, я принёс всё, что начислили...

— А ты проверил?! А ты посмотрел, сколько там?! Может, ты себе половину оставил?!

— Что вы, Клава Васильевна! Да я...

— А вот я пойду на почту! К начальнику! Я напишу Президенту! И в Почту России! Сектанты!

Почтальон стоял бледный. Рюкзак на его спине казался ещё больше. Значок «Лучший почтальон месяца» предательски блестел.

— Клава Васильевна, я... может, я оставлю вам конверт, и вы сами...

— Ага! Чтобы ты передал сведения о моей пенсии мошенникам! Не дождешься! Давай сюда!

Почтальон протянул конверт дрожащей рукой. Клава выхватила его. Посмотрела на свет. Потрясла.

— Пустой! — закричала она. — Как твоя совесть!

— Клава Васильевна, там деньги...

— А я говорю — пустой! Я чувствую! У меня чуйка на ваши махинации! Грабители и сатанисты!

Почтальон внутренне взвыл, и увидел меня. То есть балкон пятого этажа, где я сидел. Я смотрел на него с сочувствием. Мне было его жалко. Чуть-чуть. Суровая производственная необходимость.

— Клава Васильевна, я пойду. Мне ещё в другие дома...

— Вали отсюда! — махала рукой тетя Клава. — И скажите своему начальнику, что я приду! Я ему покажу устраивать бордель на территории Почты России! Я знаю, чем он там занимается, с посылками из Алиэкспресса! Я все знаю! Либералы!

Дверь хлопнула. Почтальон стоял на лестничной клетке. Дышал. Потом посмотрел на значок на своей груди. Снял его. Сунул в карман. Пошёл вниз.

Я слышал, как он бормотал: «Больше я сюда не приду. Никогда. Лучше в Антарктиду. Там пингвины. Они милые»

Я фыркнул. Пингвины! Хорошая мысль. Порассказал бы я ему про пингвинов, очень скабрезные птицы. Не знает, а говорит.

В десять утра из магазина пришёл Жорик.

Он нёс пакет. В пакете — кефир, хлеб, яблоки, сушки (для Клавы). Продукты Клаве по договорённости с Марусей. Маруся сказала: «Надо помогать. Она одна» Жорик сказал: «Она меня убьёт». Маруся сказала: «Терпи. Я тебя вылечу. Потом. Может быть»

Жорик терпел.

Он неохотно поднялся на шестой этаж. Остановился у двери Клавы. Посмотрел на пакет. Проверил — всё ли есть. Вздохнул. И мне показалось, перекрестился. Потом позвонил.

Дверь открылась.

— Ты чего, кривой, опять не то купил?! — с порога заорала соседка, но без ярости. Почти любя.

Жорик моргнул.

— Клава Васильевна, я...

— Я тебе сказала — кефир 2.5%, а ты принёс ряженку! — Клава выхватила пакет. — Ты читать умеешь?!

— Клава Васильевна, я не заметил...

— Не заметил! Глаза-то есть?! Или ты их дома забыл?! Как ключи?!

Жорик покраснел. Он действительно забыл ключи утром. Я это знал. Потому что видел, как он их искал.

— Клава Васильевна, я...

— Что «я»?! Ты думай, когда покупаешь! Ты головой думай! А не тем, что у тебя ниже!

Я сидел на балконе и слушал. Мне было смешно. И жалко Жорика. И немного страшно. Потому что если Клава так орёт на Жорика, который ей продукты носит, то что она сделает с тем, кто ей не нравится? Страшно представить.

— Ладно, — буркнула наконец Клава. — Иди уже. Урочище.

— Клава Васильевна, может, вам помочь? Может, я...

— Иди уже! Глаза бы мои на тебя не смотрели! — и хлопнула дверью.

Жорик мрачно стоял на лестничной площадке. Смотрел на закрытую дверь. Потом на пакет, который он нёс. И снова на дверь.

— Ну вот, — пробормотал он сам себе. — Опять досталось.

И побрел вниз. Я слышал, как он вздыхал на каждом этаже.

Но что-то внутри меня — маленькая, крошечная часть — жалело Клаву. Сам не знаю почему.

Днём Клава пришла к нам. Как всегда, без стука.

— Ну что тут у вас опять?! — рявкнула с порога. — Опять этот ваш кот в компьютере сидел?!

— Клава Васильевна, это Мурзик, — терпеливо объяснял Жорик. — Он в теле человека.

— Мне всё равно, кто он в теле! Пусть убирает за собой!

Она вошла. Села на кухне. Маруся поставила чайник. Жорик принёс сушки.

— А что это вы тут делаете? — спросила Клава.

— Расследуем, — сказала Арина. — У нас новый случай. Женщина поменялась с попугаем.

— О! — оживилась Клава. — Рассказывайте.

Жорик начал рассказывать. Клава слушала. Глаза её блестели. Она любила такие истории. Увлекалась и даже немного добрела.

Потом она замолчала. Увидела фотографию, которая висела у нас на стене. Фотография нашей семьи — я, Жорик, Маруся, близнецы. Мы все улыбались.

— А вы, — начала тетя Клава. — Все вместе.

— Да, — подтвердила Маруся.

Клава сразу поднялась, кивнула.

— Пойду я. Поздно уже.

— Клава Васильевна, — вдруг сказал Жорик. — А можно вас спросить?

— Что ещё?!

— Я как-то видел у вас картину. Портрет. Русалка. В народном стиле. Это вы?

Клава замерла.

— А тебе какое дело?!

— Просто интересно. Там удивительная женщина. С длинными волосами. И лицо... ну, как у вас. Очень похоже.

Клава покраснела. Я сразу заметил, по дыханию.

— Не твоё дело! — рыкнула было она, но тут же притихла. — Это Вася рисовал.

— Василий? — тихо спросила Маруся.

— Да. Он. — Клава смотрела на пол. И немного водила носком тапка туда-сюда, — Он рисовал меня. Как русалку. Наядушку, говорил.

Она замолчала. Потом резко развернулась.

— Всё. Я пошла.

— Клава Васильевна, — осторожно спросил Жорик- камикадзе. — А вы раньше добрая были.

Клава остановилась в дверях.

— Что?

— Ну... я помню. Когда мы только переехали. Вы нам пирожки принесли. С капустой. И оладьи с вареньем. Вы тогда улыбались.

Клава молчала.

— Это было давно, — хрипло ответила она наконец. — До истории с Васей.

— А потом?

— А потом все закончилось. — Она глянула на Жорика изподлобья. — Понимаешь? Я закрылась. А если не закрыться — то как жить?

Она ушла. Дверь закрылась тихо. На этот раз.

Мы все молчали.

— Бедная женщина, — прошептала Маруся.

— Она не бедная, — отозвался Жорик. — Сильная. Просто... устала.

Я сидел в клетке и слушал. Думал о портрете. О том, как Вася рисовал Клаву русалкой. Страшненько. Аляповато. Но для неё — это был самый лучший портрет.

Я посмотрел на сено в сеннике, на поилку с идеальной водой. На милые моему кроличьему сердцу игрушки в клетке. Всё это мне нравилось. Очень. И я не собирался ничего менять. Отчего же так было грустно и тянуло внутри. Как перед большой потерей.

Я чувствовал. Что-то приближается. И мы все в этом будем жить. Уже совсем скоро.

Вечером я снова сидел на балконе. Смотрел во двор. Дядя Толя мастерил что-то на лавочке. А еще он курил и смотрел в небо. Увидел меня.

— Привет, кролик, — крикнул он. — Эх, тьму таракань, замутить-перегрустить.

Я фыркнул. Опять его поговорка.

Дядя Толя засмеялся.

А тетя Клава снова орала. На этот раз — на дядю Толю.

— Ты чего тут расселся, как фараон?! — кричала она из окна. — Вон отсюда! Курить негде?!

— Клава Васильевна, — спокойно отвечал дядя Толя. — Эх, тьму таракань...

— Не таракань мне тут! Вон! Иди туда и таракань там!

Дядя Толя вздохнул. Пошёл к подъезду. Но на ходу обернулся.

— Клава Васильевна, — сказал он. — А не орите вы так. Сердце не казённое.

— Моё сердце — и дело моё!

— Ну-ну, — покачал головой дядя Толя. — Эх, тьму таракань...

Он ушёл. А Клава закрыла окно. Мне показалось, с разочарованием. Чего-то ей все-таки сегодня не хватило. Или я не услышал. Дело кроликов не в анализе происходящего, а в созерцании и запоминании всего сущего. То, что видит и слышит кролик, он уже никогда не забудет.

Потому что кролики — это серьёзно.

Имейте это ввиду.

Глава 4. СООБЩЕНИЕ ОТ МУРЗИКА

Утром сороки опять дрались за фантик. Они орали и трещали так, что у меня, спящего разболелась голова. Трещина-Китай. Всё на месте. Сел. Потянулся. Умылся. Причёсал гриву. Обошёл клетку. Проверил. Идеально. Прогресс.

Прыгнул на подоконник. Посмотрел во двор.

Сороки — дрались. Бабушка Зина — выгуливала Арчи. Тот гавкал на собственный хвост. Дядя Толя чинил чей-то утюг. Всё как обычно. Утро. Серое, туманное, с запахом кофе из соседней пекарни и свежих плюшек с корицей.

Я зевнул. Во весь рот. Испуганно огляделся. Фух, никто не видел. Неловко как-то. Императорский кролик — и вдруг зевает, как мужик на остановке.

Зашумели. Жорик бежал за кофе. Маруся — за халатом, который опять забыла в ванной. Близнецы с телефонами, которые опять разрядились ночью. Обычный человеческий хаос.

Кролики любят порядок. Мы — существа благородные. Нам хаос противопоказан. От хаоса уши вянут. А мои уши — моя гордость.

Жорик сел за стол. Открыл ноутбук. Потянулся за кофе. Пролил. Вытер рукавом. Типично.

Я сидел на подоконнике и делал вид, что меня нет. На самом деле я наблюдал. Это сегодня была моя работа. Почётный кардиоконсультант, он же почётный наблюдатель.

Жорик открыл чат «Питомцы среди нас».

Я этот чат знал. Даже лучше, чем Жорик. Потому что Жорик читал его урывками — между работой, носками и кофе. А я читал его целиком. От корки до корки. От первого сообщения до последнего.

Чат был — сборище. Ещё то сборище. Пятнадцать человек и куча питомцев. Каждый норовил рассказать свою историю, пожаловаться, спросить совета. Когда у нас был в гостях Мурзик, он всегда предоставлял мне право ответить на самые заковыристые вопросы. А то. С моим-то опытом и красотой.

Вот, например, @Ольга_С :

«Мой Барсик опять сел на ноутбук. Третий раз за неделю. Я уже думаю, он специально. Исследует»

Ей отвечают умные люди:

«Не специально. Это коты. Они так любят»

«Попробуйте поставить рядом коробку. Коты любят коробки»

«У меня кот сел на принтер. И напечатал три страницы иероглифов. Я до сих пор не знаю, что это было»

Я фыркнул. Коты. Они везде коты. Даже в чате.

Вот ещё. @Сергей_К:

«Люди, помогите! Мой попугай Жора выучил новые слова. Теперь он орёт: «Где деньги, Зин?!» Жена в шоке. Я в шоке. Соседи в шоке. Что делать?»

Ему отвечают:

«Отучать. Пока не поздно»

«А мне нравится. Пусть орёт. Жена у меня тоже Зина»

«А где деньги-то?! Спросите там, у Зины!»

«Мой хомяк научился открывать клетку. Теперь он бегает по кухне по ночам. Я не сплю третью неделю. Бегаю за хомяком. Как поймать хомяка?!»

Я фыркнул ещё раз. Люди. Они такие забавные. Жалуются на своих питомцев. А питомцы — на них. Если бы питомцы умели писать в чат.

А я — умел. Я был подписан. Под ником @Шик_Император. Жорик думал, что это он меня подписал. А на самом деле — я сам. Ночью, когда все спали. Взял телефон лапкой. Ввёл ник. Готово. Императорский кролик должен быть в курсе.

Я читал всё. Каждое сообщение. Жалобу и совет. И я знал — в чате были не просто люди с умными питомцами. В чате были и те, кто поменялся телами. Как мы с Жориком. И Мурзик.

Мурзик.

Вот это был разговор.

Мурзик в чат писал редко. Но метко.

Он был @MurrAdmin. Администратор. Когда-то он завёл этот чат. Потом делегировал рутину Жорику. Сам остался в тени. Как настоящий кот. Коты любят тень. Особенно те, кто пятнадцать лет живут в чужом теле. А потом, рассказывают всем про жену-кошку, которая помогла им перевоплотиться, но что-то пошло не так.. и тд. И тп. Врет, конечно.

Я Мурзика не любил. И не доверял ему. Было за что. В прежней истории. Коты хитрые. А этот — особенно. Но признавал — он полезный. Знал про обмены больше, чем кто-либо. Правила, «точки глубины», амулеты, способы перекидывания — опыт, помноженный на знания. Приходилось его терпеть. И слушать.

Сегодня утром Мурзик написал.

Я увидел уведомление на телефоне Жорика. Экран мигнул. Я подошёл. Понюхал телефон. Фыркнул. Люди и их гаджеты. Вечно светятся. Искрят, нагреваются там, где не надо!

Посмотрел на экран. Сообщение было от @MurrAdmin.

ВНИМАНИЕ. В районе ул. Берёзовой, д. 14 зафиксирована нестабильная аномалия обмена. Уровень — «Глубина 2». Рекомендую всем питомцам избегать контактов с эмоционально заряженными людьми в радиусе 50 метров. Особенно ночью. Особенно в полнолуние. Шик, это касается тебя. Не ходи к соседке.

Я перечитал. Потом ещё раз. Сел на задние лапы и задумался.

«Глубина 2». Что это? Я слышал про «точки глубины» от Мурзика. Но он никогда не упоминал уровни. Раньше была просто «глубина». А теперь — «Глубина 2». Как в игре. Или в подземелье. Откуда он знает про второй уровень? И вообще, про уровни. Вы еще Данте вспомните. И круги ада подключите к международным понятиям уровней и глубины.

«Эмоционально заряженные люди». Это кто? Клава? Она эмоционально заряжена? Ещё бы. Семь лет плача — это вам не хухры-мухры. У нее эмоциональный заряд, как на электростанции.

«Радиус 50 метров». Это как он измерил? У него что, лазерная рулетка? Или он сам сидит где-то в кустах и с линейкой бегает? Из-ме-ря-ет!

«Особенно ночью. Особенно в полнолуние». Сегодня полнолуние? Я посмотрел в окно. Луна была полная. Серебристая. Красивая. Но при чём тут полнолуние? Раньше Мурзик про это не говорил. Гроза—да, молнии –да, конечно. Мы это проходили. Но про полнолуние он никогда ничего не говорил!

И главное — «Шик, это касается тебя. НЕ ХОДИ К СОСЕДКЕ.»

Почему это касается меня? Почему именно мне нельзя ходить к соседке? Что я, маленький? Что я, не могу сам решать, куда ходить? Я — Львиноголовый Императорский Кролик. Я сам решаю. Слышишь, Мурзик? Сам.

Фыркнул. И еще раз.

Даже и не собирался ходить к соседке. Я не благотворительный фонд вместе с Красным Крестом. И не «Спасение утопающих». Я — кролик. Сижу в клетке, бегаю в колесе. Ем корм из красивой мисочки. Я — породистый грызун. И очень этим горжусь.

Но сообщение мне категорически не понравилось. Было в нем что-то мутное. Как будто нас немножечко обманывали. И таким образом рассказывали не все. Вот совсем не все! Странно все это. Слишком конкретно. Мурзик знал что-то, чего не знал никто. А он таки видел будущее. Или подсматривал за тем, кто его, будущее, видел. Что тоже предполагала некоторые сомнения в его деятельности.

Жорик наконец заметил сообщение.

— Ого, — обрадовался он. — Мурзик пишет. Дружище!

— Что он пишет? — Маруся вошла в кухню. Волосы растрёпаны. В руке — зубная щётка. Типичное утро Маруси.

— Смотри. — Жорик показал ей телефон.

Маруся прочитала. Нахмурилась. Зубную щётку отложила.

— «Глубина 2»? — сказала она. — Что это значит?

— Не знаю, — пожал плечами Жорик. — Мурзик не объясняет.

— Он всегда что-то скрывает. — Маруся села за стол. — Он всегда знает больше, чем говорит. Неприятный тип.

— Да ладно тебе. Ну, он же пятнадцать лет в этом деле, — возразил Жорик. — Он же кот в теле человека. Он же...

— Именно, — перебила его Маруся. — Он кот. Коты хитрые. А этот — особенно. Пятнадцать лет в чужом теле — это не шутки. К тому же мне категорически не нравится, что он постоянно путается в показаниях. То в бабку он перевоплощался, она умерла. То сейчас что-то о программисте бормочет. То вдруг нарисовалась какая-то его жена – кошка, которая ему помогала. Я не люблю, когда крутят. Накладывает отпечаток.

— Какой отпечаток?

— Отпечаток обиды, Жорик. Он обижен на весь мир. На людей. На то, что он не кот. Пятнадцать лет. Ты представляешь? Пятнадцать лет не чувствовать своих кошачьих усов.

Жорик задумался.

— А я и не думал об этом, — признался он. — Я думал, он просто... мудрый. Как Йода.

— Но он, не Йода. Совсем. Никак. Йода не манипулировал бы людьми, — возразила Маруся. — Йода бы сказал прямо: «Делай или не делай. Не надо пытаться или надо пытаться»

— А Мурзик?

— Мурзик говорит: «Не ходи к соседке». Но не говорит — почему. И чем это может грозить.

Я сидел и слушал. Маруся была права. Мурзик был хитрый. Очень. Но полезный. Приходилось терпеть и приспосабливаться.

В это время в чате началось оживление.

@Ольга_С:

«А что значит "Глубина 2"? У нас что, подземелье?»

@Сергей_К:

«Может, это как в играх? Первый уровень — лёгкий, второй — сложный?»

@Анна_М:

«У меня попугай опять орёт "Где деньги, Зин?!" Мне что, тоже в подземелье идти?»

@Дмитрий_В:

@MurrAdmin, объясните, пожалуйста. Что за «Глубина 2»?

Мурзик не отвечал.

Тогда @Ольга_С написала:

«Мурзик, ты тут? Мы ждём»

Мурзик ответил через десять минут.

@MurrAdmin: Не моё дело — объяснять. Моё дело — предупредить. Питомцы — в клетки. Люди — подальше от окон. Ночью — не выходить. Всё.

@Сергей_К:

«А че будет-то? Если мы не послушаем?»

@MurrAdmin: Пеняйте на себя.

Чат затих. Но я видел — люди переговаривались. Ну, в смысле, печатали. Возмущались. Обсуждали.

А я сидел и думал.

Мурзик не просто предупредил. Он напугал. А напуганные люди — они делают глупости. Либо прячутся под одеяло. Либо лезут туда, куда не надо.

Я — кролик. В случае опасности прячусь под одеяло. То есть в опилки. Это моя стратегия.

И я совсем не герой. Совершенно.

Днём близнецы устроили совещание.

Они сидели на полу в своей комнате. Арина открыла «Дневник наблюдений». Алина — ноутбук. На столе — чай, печенье и два телефона.

— Так, — доложила Арина. — Новый случай. Мурзик пишет про «Глубину 2». Что это?

— Никто не знает, — ответила Алина и нахмурилась. — Но давайте расследуем.

— Я предлагаю начать с гугла.

— Ага, сейчас. «Глубина 2, обмен телами». Найди мне такой гугл.

Они начали гуглить. «Глубина 2», «точки обмена», «аномалия обмена», «Мурзик кот программист». Ничего не нашли. Потому что это не гуглится. Магия. А это вам не гугл в помощь.

— Может, спросим прямо у Мурзика? — предложила Алина.

— Ага, — фыркнула Арина. — Он нам расскажет. Как же. Он уже всем ответил: «Не моё дело — объяснять» И все.

— Тогда давай наблюдать, — не сдавалась Алина. — Запишем всё, что происходит. Может, потом поймём.

Они открыли новую страницу в «Дневнике наблюдений». Заголовок: «Кто такой Мурзик на самом деле?» Почему-то, когда этот заголовок вспыхнул на экране, холодок пробежал по моему позвоночнику.

Под заголовком — список розыскных мероприятий:

1. Мурзик — кот в теле программиста Андрея.

2. Пятнадцать лет в чужом теле.

3. Администратор чата «Питомцы среди нас»(много лет).

4. Знает про обмены больше всех.

5. Что-то скрывает.

6. Предупредил про «Глубину 2». Но не объяснил.

7. Почему?

Я сидел в дверях и слушал. Близнецы вели расследование. Как настоящие детективы. Как Чип и Дейл, только лучше. Потому что Чип и Дейл — это из мультика. А Арина и Алина — из жизни.

Мне это нравилось. И хотелось к ним на ручки. Чуть-чуть. Совсем немного.

Ночью я не спал. Я лежал в клетке. Думал о сообщении Мурзика: «Не ходи к соседке».

Почему? Что будет, если я пойду? Что он знает?

Я вспомнил, как Мурзик писал в чат в прошлый раз. Когда я менялся с Жориком. Он тогда тоже был загадочный. Говорил намёками. Как будто знал всё наперёд. И сколько раз он нас путал и бросал на половине пути.

Я вспомнил, как это Мурзик сказал мне однажды: «Кролики — это серьёзно. Но ты ещё не знаешь, насколько»

Что он имел в виду?

Я перевернулся на другой бок. Посмотрел на свои лапки. Мягкие. Шоколадные. Идеальные. Изумительные. С аккуратненькими ноготками – жемчужинками. Я не хотел это терять. Ни за что. Никогда в жизни ни за какие богатства я не расстанусь со своей чудной кроличьей внешностью.

Но сообщение Мурзика не выходило из головы.

«Не ходи к соседке».

Сердито фыркнул. Я не идиот. И не пойду к сварливой бабе, которая орёт на почтальона. Я не пойду к женщине, от которой пахнет слезами. Я не пойду к...

Остановился. Кого я так сосредоточенно ругаю и чуть ли не кляну? Женщину, которая ждёт мужа. Семь лет. Которая готовит ужин на двоих. И верит, что он жив. Только, предал ее.

Я закрыл глаза. Моё кроличье сердце колотилось. Часто-часто. Уши встали. Нос дёргался. Зарылся глубже в опилки. И зажмурился так крепко, что векам стало больно.

«Не моё дело. Я кролик. Кролик спит. Кролику всё равно. Шику, все равно»

Но все это было совершенной неправдой. Злись не злись.

Но кот в теле программиста — так себе шутки. Мурзик хотел привлечь именно мое внимание к данной истории. Почему-то это было ему интересно. Моих знаний не хватало, чтобы распутать клубок неизвестностей. Но… Я мог многое чувствовать. И слышать.

И у меня не было повода не любить людей. У меня среди людей была семья. И самым краешком той пестрой юбки, которой тетя Клава поймала меня и не дала разбить нос, она и сама теперь была привязана к нашей семье. А это значило только одно.

Ее слезы теперь были и моим делом. И «Глубина 2», как любая другая, не смели угрожать моим близким. Даже если они были далеки от идеала. Как, собственно, и все вокруг.

Я – Львиноголовый Императорский кролик. А кролики – это серьезно.

Я со всей мочи топнул задней лапой. Клетка подпрыгнула на своем месте.

Неожиданно. Но никто из моей семьи не будет плакать в одиночестве.

Ожидаемо.

Я сказал.