Kitabı oxu: «Сказка о Фоме-хохломе и девице Забавушке»

Сказка о Фоме-хохломе и девице Забавушке

За речкой быстрою, за лугами раздольными стояла Деревня мастеров. Жили в ней люди умелые, разными талантами одарённые. Кузнецы в кузне из металла цветы небывалой красоты ковали, кружевницы плели нежное кружево из тонких нитей, белошвейки платья шили, да такие, что из самой столицы за ними барышни приезжали. Славилась та деревня и узорниками. Были они всяко-разными, одна роспись краше другой.

Жил в той деревне Фома–хохлома. Парень, хоть куда: собою ладный, кудри золотые, руки умелые. А Хохломой прозвали за то, что расписывал семейной Хохломской росписью чашки да ложки, кувшины да подносы, блюда да солонки. Горела его посуда золотом. А по золоту–то: птицы сказочные, гроздья рябины алые, листья да цветы дивные.

Только цветы да птиц многие в Деревне мастеров рисовать умели. У Фомы же секрет семейный был. Хранила тот секрет семья, из уст в уста старики молодым передавали. Чтобы золотою стала посуда, покрывали прежде её особым порошком серебряным. После расписывали и в печи закаляли. Золотой становилась посуда, выйдя из горячей печи. Цветы да узоры – яркими. А вот отчего не сгорала она в печке да как серебро золотом становилось – никто не ведал.

Лишь тремя цветами расписывал Фома изделия: золотым, чёрным да красным. Кажется, что в них особенного? Ан нет. Сила сокрыта в них великая. Потому как чёрный – цвет русской Земли–матушки и плодородия. Алый – цвет жизни и красоты. А золотой – солнца свет да процветания. Каждому хотелось дивную расписную посуду, а вместе с ней и защиту в доме иметь. С радостью люди посуду Фомы–хохломы покупали.

Поехал однажды Фома на базар товар свой продавать. Расставил Хохломские чашки да миски, разложил ложки от малой до великой, подносы да блюда разные. Стоит, покупателей зазывает. А тех и звать не надо – сами к нему спешат, рады–радёшеньки, что Фома–хохлома с товаром приехал. Обступили торговую лавку, дивятся небывалой красоте. Те, кто не только поглазеть пришёл, поскорей за кошельками потянулись, не то прозеваешь – уйдёшь несолоно хлебавши.

Пошла у Фомы бойкая торговля. По сторонам зевать некогда. Успевает он и товар нахвалить, и скупых пожурить, и продать с выгодой.

И вот в самый разгар торговли пробился к его лавке купец заморский. Вокруг головы на восточный манер чёрная чалма накручена, усы да борода клином, будто углём нарисованы. Не кафтан на нём – халат парчовый. На ногах туфли с носами загнутыми. Увидел он посуду да подносы Фомы–хохломы, от красоты такой языком зацокал. То чашку в руки возьмёт, то кувшин, то подносом залюбуется. На свет посмотрит, так и эдак повернёт – золотом горит на них роспись. Заприметил его мастер, да и спрашивает:

– Что, купец заморский, вижу нравится тебе роспись хохломская? Наглядеться не можешь?

– Хороша посуда! Не простому люду – лишь султану из такой есть да пить.

– Твоя правда. Товар у меня знатный. Нигде такой не сыщешь. Отовсюду к моей лавке покупатели едут.

– Отчего ж рисунок на ней золотом горит? Отчего птицы да цветы будто живые?

– Живые, говоришь? Что ж, может и так. А всё потому, что секрет семейный у моей росписи, – улыбнулся парень в ответ.

Услыхал купец про секрет. Разгорелись его глаза недобрым огнём.

– Поехали со мной, – говорит. – На меня работать станешь. В золоте жить будешь, о нужде и голоде позабудешь, на какую девушку укажешь – твоей будет.

Нахмурился Фома–хохлома, забрал из рук чужестранца кувшин да так молвил:

– Уж не знаю, из каких краёв ты к нам в Деревню мастеров пожаловал. А только ступай-ка подобру–по здорову. Ни к чему мне твои посулы. А что до девиц, так краше наших русских не сыскать во всём белом свете.

А лучше Забавушки мне и не надобно.

Сказал так Фома и к простому доброму люду, что у лавки толпился, повернулся, торговать принялся да о росписи хохломской рассказывать.

– Что ж, не желаешь добром, неволей заставлю, – затаив злобу на сердце, пробормотал заморский купец.

Сказал так, да на молодого мастера глядючи, колдовское заклинание шептать принялся. Не заметил того Фома, не почуял беду неминучую. Как и прежде бойко шла у него торговля. Да только стали вдруг у него силы уходить. Казалось, только что улыбался, балагурил да девицам подмигивал. А теперь навалилась усталость тяжким бременем, по рукам-ногам сковала. Мороком голову затуманило, стали мысли его путаться. Закрыл он торговую лавку, погрузил на телегу товары и уехал. Только не добрался до дому Фома. Приключилась с ним беда.