Kitabı oxu: «Пока не вспыхнул свет»

Глава 1

Зеркало в гардеробной Алисы было подсвечено по периметру мягкими лампочками, которые делали её похожей на витрину. Она смотрела на своё отражение и видела не себя, а образ, который собирали последние два часа: платье цвета шампань с открытой спиной, волосы, уложенные в крупные волны, макияж, который делал глаза больше, а губы – чувственнее. Всё правильно. Всё безупречно. Всё не её.

Она провела пальцами по гладкой ткани платья, чувствуя под пальцами прохладный шёлк. Это платье выбрала мать. Как и все платья в её гардеробе. Как причёску. Как украшения. Как жизнь, которую она вела уже двадцать восемь лет. Каждый элемент её внешности сегодня вечером был продиктован не её желанием, а требованиями момента, статусом семьи Городцовых, ожиданиями гостей, которые через час заполнят большой зал.

В зеркале напротив висела фотография, сделанная на её выпускном из университета: она в белом платье, с дипломом в руках, мать и отец по бокам. На отце – дорогой костюм и усталая улыбка. На матери – идеальная причёска и взгляд победительницы. Алиса на том снимке улыбалась. Та же улыбка, что и сейчас. Губы растянуты в правильную дугу, глаза чуть прищурены, но если присмотреться – в них нет ни радости, ни гордости, ни даже облегчения. Только пустота.

Она помнила тот день. Помнила, как мать поправила её перед выходом на сцену: «Улыбайся шире, на тебя смотрят». Помнила, как отец шепнул на ухо: «Я горжусь тобой», – но в его голосе не было уверенности. Помнила, как потом, на банкете в честь выпускного, она сидела за столом среди чужих людей, которые поздравляли её так, будто она сдала не государственный экзамен, а какой-то важный деловой отчёт. Никто не спросил, нравится ли ей то, что она изучала. Никто не спросил, хочет ли она работать по специальности. Все просто знали: дочь Городцовых окончила экономический факультет, теперь будет работать в семейной компании, потом выйдет замуж за достойного человека, родит детей, продолжит династию.

Всё было предопределено задолго до её рождения.

Алиса перевела взгляд на своё отражение. Ей было двадцать восемь лет, и она чувствовала себя музейным экспонатом, который раз в неделю вынимают из витрины, чтобы показать публике. Её жизнь состояла из субботних вечеров – бесконечной череды приёмов, банкетов, ужинов, на которых она должна была улыбаться, поддерживать разговор, запоминать имена, делать вид, что ей интересны истории про яхты, инвестиции и детей, которые поступили в Гарвард.

Она ненавидела эти вечера. Ненавидела с такой глубиной, что иногда, стоя в центре зала с бокалом шампанского, она чувствовала, как её тело становится чужим – руки двигаются сами, губы произносят нужные слова, лицо принимает нужное выражение, а она сама где-то далеко, запертая в стеклянной клетке собственного тела.

Но она никогда не говорила об этом вслух. Никогда.

– Алиса, ты слышала меня? – голос матери снова раздался из динамика, на этот раз с оттенком раздражения.

– Да, мам. Спускаюсь.

Она взяла клатч – маленькую сумочку из матовой кожи, внутри которой лежали помада, телефон и запасная заколка для волос. Всё, что могло понадобиться для безупречного вечера. Поправила серьгу – бриллиант сверкнул в свете лампочек – и вышла из гардеробной.

Коридор второго этажа был длинным и широким, с высоким потолком, украшенным лепниной. Стены – в тёплых бежевых тонах, картины в тяжёлых рамах. Алиса знала каждую из них с детства: вот пейзаж, который мать купила на аукционе в Лондоне, вот портрет, доставшийся от бабушки, вот абстракция, которую мать ненавидит, но держит, потому что «это хорошая инвестиция». Алиса ни разу не видела, чтобы кто-то из домашних подолгу смотрел на эти картины. Они висели здесь как напоминание о статусе, о достатке, о том, что в этом доме всё – включая искусство – подчинено логике выгоды.

Она шла по мягкому ковру, заглушавшему шаги, и думала о том, что в этом доме всё всегда было подчинено логике выгоды. Даже она.

Лестница вниз вела прямо в большой зал, где уже играла приглушённая музыка, а официанты в чёрных жилетах расставляли бокалы на длинных столах. Алиса притормозила на последней ступеньке, делая глубокий вдох. Она знала этот ритуал наизусть: спуститься с улыбкой, сделать вид, что ты рада каждому гостю, держать спину прямой, не пить больше двух бокалов, ни с кем не говорить дольше десяти минут, чтобы никто не почувствовал себя обделённым вниманием. Вдох. Выдох. Маска.

Мать встретила её у подножия лестницы – такая же высокая, такая же прямая, только волосы серебряные, а взгляд оценивающий. На ней было чёрное платье с закрытыми плечами и жемчужное ожерелье, которое Алиса помнила с детства. Мать носила его на все важные мероприятия, и Алиса всегда думала, что это дань традиции. Только потом поняла: мать просто знала, что чёрный цвет и жемчуг – это беспроигрышная комбинация, которая не требует риска.

– Хорошо, – сказала мать, осмотрев её с ног до головы. Взгляд задержался на платье, на причёске, на серьгах. – Только улыбайся живее. У тебя вид, будто ты на похоронах.

– Я просто устала, – ответила Алиса. Это было правдой, но не всей правдой. Она уставала не от работы – работы у неё, по сути, не было. Она уставала от необходимости быть не собой.

– Усталость – это роскошь, которую мы не можем себе позволить, – мать поправила у неё на плече невидимую соринку. – Ты знаешь, сегодня приезжают Кравцовы. Их сын Дмитрий недавно вернулся из Лондона. Очень перспективный молодой человек.

Алиса внутренне напряглась. Кравцовы. Она слышала это имя достаточно часто за последние месяцы. Партнёры отца, владельцы сети ресторанов, люди с деньгами и связями. И Дмитрий – их сын, о котором мать говорила так, будто он был не человеком, а выгодным предложением.

– Мам, мы это уже обсуждали.

– Мы это не обсуждали, мы это отметили как факт. – Мать говорила тихо, но отчётливо, как диктор, зачитывающий условия договора. – Он умный, воспитанный, из хорошей семьи. Тебе скоро двадцать девять.

– Мне двадцать восемь.

– В следующем месяце будет двадцать девять. Не будем цепляться к цифрам.

Алиса хотела ответить, что двадцать восемь и двадцать девять – это не просто цифры, это её жизнь. Хотела сказать, что она не хочет знакомиться с Дмитрием Кравцовым, не хочет, чтобы её оценивали как товар на ярмарке невест, не хочет очередного вечера, который закончится тем, что мать будет обсуждать «перспективы» за закрытыми дверями. Но она не сказала. Потому что знала: это бесполезно.

В этот момент дверь открылась, и в зал вошли первые гости. Мать мгновенно преобразилась – на лице расцвела улыбка, голос стал тёплым и звонким. Она шагнула навстречу вошедшим, протягивая руки для объятий, и Алиса осталась на ступеньке, наблюдая этот мгновенный переключатель. Она видела его с детства и до сих пор не могла привыкнуть. Её мать была как хамелеон, только вместо цвета меняла интонации, выражение лица, манеру держаться.

Алиса сделала шаг вниз, и её встретил знакомый гул голосов, запах цветов и дорогих духов, блеск люстр и хрусталя. Она вошла в зал, и всё закружилось, как всегда.

Следующие два часа прошли по привычному сценарию. Алиса улыбалась, целовала щёки незнакомым женщинам, пожимала руки мужчинам, которые смотрели на неё с вежливым любопытством, оценивая, как скаковую лошадь. Она слышала обрывки разговоров: кто-то купил яхту, кто-то продал сеть ресторанов, чьи-то дети поступили в Гарвард, а чьи-то – развелись. Всё это звучало как белый шум, сквозь который иногда пробивались знакомые голоса, но Алиса отвечала на автомате, не вникая в смысл.

– Алиса, дорогая, как ты похорошела! – сказала ей женщина в ярко-синем платье, которую Алиса видела в последний раз год назад и не могла вспомнить её имени.

– Спасибо, вы очень добры, – ответила Алиса, улыбаясь.

– А вы слышали, что дочка Ирины Викторовны вышла замуж за итальянца? Говорят, у него вилла в Тоскане…

– Да, я слышала, замечательная пара, – сказала Алиса, хотя слышала об этом впервые.

Она двигалась по залу, как по навигатору, зная, где нужно остановиться, кому улыбнуться, с кем обменяться парой фраз. Это был танец, который она выучила наизусть много лет назад. И каждый раз он требовал от неё всё больше сил.

Она заметила его только один раз – краем глаза, когда разговаривала с женой отцовского партнёра. Он стоял у дальней стены, почти сливаясь с тёмными панелями, и смотрел в её сторону. Не на её платье, не на её ноги, не на декольте – а именно в её сторону, как будто пытался разглядеть что-то за маской. Алиса не успела рассмотреть его лицо – женщина что-то спросила, и ей пришлось переключить внимание. А когда она снова бросила взгляд туда, его уже не было.

«Показалось», – подумала она.

Но что-то в этом мимолётном взгляде зацепило её. Что-то, чего она не могла объяснить. Может быть, то, что он смотрел не оценивающе, а как-то иначе. Как будто видел не украшение вечера, а человека.

К десяти вечера зал наполнился до отказа. Воздух стал тяжёлым от духов, сигарного дыма и шампанского. Алиса почувствовала, как начинает болеть голова – привычная боль, которая приходила ровно в тот момент, когда её организм решал, что доза притворства превысила допустимую норму. Сначала лёгкое давление в висках, потом пульсация, потом тупая, ноющая боль, которая расползалась по затылку.

Она незаметно выскользнула из зала, прошла мимо официантов, которые разносили десерт, и свернула в коридор, ведущий в старую часть дома. Здесь когда-то была библиотека деда – просторная комната с высокими потолками, окнами во всю стену и запахом старой бумаги и дерева. Дед умер, когда Алисе было двенадцать, и после его смерти библиотеку почти не открывали. Мать говорила, что это «непрактично» – держать комнату, которая не приносит дохода. Но Алиса любила это место. Любила за тишину, за полумрак, за то, что здесь никто не ждал от неё улыбок.

Она шла по тёмному коридору, слыша, как музыка за спиной становится всё тише, а её собственные шаги на паркете – всё громче. Она знала этот путь наизусть: мимо двух дверей, мимо старинного комода, который никто не открывал годами, поворот налево, и вот она, дверь в библиотеку.

Она не ожидала, что кто-то будет здесь.

Но он стоял у самого окна, повернувшись спиной к коридору. Свет с улицы падал на его плечи, вырисовывая силуэт, но лица было не разглядеть. Он был высоким – выше неё, – широкие плечи, тёмная одежда. В руке он держал чашку – наверное, кофе. Он не обернулся на её шаги, и Алиса на секунду замерла, решая, развернуться или пройти мимо.

Она выбрала второе, сделав вид, что не заметила его. Прошла к двери библиотеки, положила руку на ручку.

– Вы тоже устали притворяться?

Его голос прозвучал тихо, но в тишине коридора – как выстрел. Алиса остановилась. Она могла бы проигнорировать, могла бы сделать вид, что не расслышала, могла бы открыть дверь и войти в библиотеку, закрыв за собой. Но что-то в его интонации – не насмешка, не фамильярность, а скорее усталая констатация факта – заставило её замереть.

Она медленно обернулась.

– Простите?

Он повернулся к ней, но в полумраке она всё равно не видела его лица – только очертания. Он сделал шаг в её сторону, и теперь она могла разглядеть больше: тёмные волосы, резкие черты, которые оставались в тени, глаза, которых она не видела, но чувствовала на себе.

– Я сказал: вы тоже устали притворяться? – повторил он спокойно. – Я наблюдал за вами в зале. У вас улыбка, которая не доходит до глаз.

Алиса почувствовала, как внутри что-то кольнуло – то ли раздражение, то ли узнавание. Она привыкла к комплиментам, к лести, к дежурным фразам. Но чтобы кто-то при светском мероприятии сказал ей в лицо, что её улыбка фальшива… Это было или безумно смело, или безумно глупо.

– Вы здесь гость или работаете? – спросила она, не скрывая колючести.

– А это имеет значение?

– Имеет. Гости обычно не прячутся в тёмных коридорах.

Он усмехнулся – тихо, скорее выдох, чем смех. Она заметила, что его руки – большие, с длинными пальцами – спокойно лежат на чашке.

– Тогда, наверное, я работаю, – сказал он.

Алиса не знала, что ответить. В другой ситуации она развернулась бы и ушла, оставив этого нахала в темноте. Но сегодня вечером – может быть, из-за головной боли, может быть, из-за матери с её намёками на Дмитрия Кравцова, может быть, из-за усталости, которая копилась годами – ей не хотелось возвращаться в зал.

Она прислонилась спиной к стене, скрестив руки на груди.

– И что же вы здесь делаете, если вы работаете?

– Дышу, – ответил он просто. – Там слишком душно. И слишком громко. Я не люблю места, где все говорят, но никто не слушает.

Алиса задержала дыхание. Он только что описал каждую субботу её жизни за последние три года. Каждый приём, каждый банкет, каждый ужин, где десятки людей говорили одновременно, но ни один не слышал другого.

– Вы всегда говорите то, что думаете? – спросила она.

– Только в темноте. – В его голосе снова проскользнула усмешка. – На свету я прилично молчу.

Она хотела спросить его имя, но почему-то не стала. В темноте это казалось неправильным – как будто имя разрушит ту странную прозрачность, которая возникла между ними за три минуты разговора. Имя – это ярлык. А ей сейчас не хотелось навешивать ярлыки. Она хотела просто быть здесь, в тишине, с человеком, который не ждал от неё улыбки.

– А вы? – спросил он. – Вы всегда убегаете в тёмные коридоры?

– Только когда задыхаюсь, – ответила она честно.

Повисла тишина. Алиса слышала его дыхание – ровное, спокойное. Она чувствовала его присутствие как физическую вещь: тяжёлую, плотную, но не пугающую. Он стоял достаточно далеко, чтобы не нарушать границ, но достаточно близко, чтобы она могла различить запах – что-то древесное, с едва уловимой горчинкой.

– Вам нужно возвращаться, – сказал он наконец. – Ваша мать, наверное, уже ищет вас.

– Откуда вы знаете?

– Потому что вы – главное украшение этого вечера. А украшения не должны пропадать.

Алиса услышала в его словах не комплимент, а констатацию. Именно так мать говорила о ней: «украшение», «лицо», «витрина». И почему-то именно от этого незнакомца в тёмном коридоре эти слова не вызвали привычного отвращения. Может быть, потому что он произнёс их с той же усталостью, с какой она их слушала.

Она оттолкнулась от стены, готовая идти.

– Я не узнала ваше имя, – сказала она, уже делая шаг в сторону зала.

– Я его и не называл.

– Вы назовёте в следующий раз?

Вопрос вырвался раньше, чем она успела его обдумать. Алиса мысленно выругалась – она никогда не позволяла себе таких опрометчивых слов. Никогда не назначала встреч в тёмных коридорах с незнакомцами. Никогда не показывала, что ей нужно что-то ещё, кроме того, что у неё есть.

Он молчал несколько секунд. Она чувствовала, как он смотрит на неё, хотя не видела его глаз.

– Если вы придёте сюда снова – я скажу, – ответил он.

Она не ответила. Развернулась и пошла обратно по коридору, чувствуя на спине его взгляд. Музыка становилась громче, свет – ярче, и к тому моменту, когда она вышла в зал, её лицо снова приобрело нужное выражение: спокойное, чуть отстранённое, безупречное.

Мать смотрела на неё с другого конца зала с лёгким неодобрением. Алиса сделала вид, что не замечает. Она взяла бокал шампанского с подноса проходящего официанта, сделала глоток и улыбнулась подошедшей женщине, которая что-то рассказывала про свою собаку.

Но внутри у неё билась одна мысль, которую она никак не могла проглотить вместе с шампанским:

«Я приду. Я обязательно приду».

Она не знала, зачем ей это. Не знала, что будет делать в тёмном коридоре с человеком, чьего лица даже не разглядела. Не знала, что скажет ему, если придёт. Но она знала одно: впервые за долгое время ей захотелось сделать что-то, что не было запланировано, не было одобрено, не было правильным.

Впервые за долгое время ей захотелось быть живой.

Глава 2

Утро воскресенья в доме Городцовых пахло кофе и тишиной. Алиса проснулась позже обычного – солнце уже заливало комнату ярким светом, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и прокручивала в голове события вчерашнего вечера.

Тёмный коридор. Его голос. Слова, которые она не могла забыть: «Вы тоже устали притворяться?»

Она провела рукой по лицу, пытаясь стереть остатки сна. Вчерашний разговор казался ей теперь полуреальным – как сцена из фильма, который она посмотрела перед сном. Может быть, ей всё приснилось? Может быть, никакого мужчины в коридоре не было, а была только её усталость и желание услышать что-то, что выбьет её из привычной колеи?

Но она помнила его голос. Слишком отчётливо помнила. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. И запах – древесный, с горчинкой. И то, как он сказал: «У вас улыбка, которая не доходит до глаз».

Никто никогда не говорил ей этого раньше. Никто.

Она села в кровати, откинув одеяло. Ноги коснулись прохладного пола, и она поёжилась. Комната была большой – слишком большой для одного человека. Мебель из светлого дерева, тяжёлые шторы, картины в золочёных рамах. Всё это было подобрано матерью, когда Алисе исполнилось шестнадцать и она переехала из детской в «взрослую» спальню. Алиса тогда хотела поклеить обои с принтом, повесить яркие шторы, поставить удобное кресло, в котором можно было бы читать. Мать сказала: «Это несерьёзно. Ты уже не ребёнок».

И Алиса послушалась. Как всегда.

Она подошла к окну, раздвинула шторы. За окном был виден задний двор – ухоженный газон, кусты роз, которые мать высадила пять лет назад, и небольшая беседка, где они с отцом иногда пили чай летними вечерами. Сейчас двор выглядел пустым и каким-то сиротливым. Наверное, потому, что Алиса смотрела на него не как на часть дома, а как на декорацию – красивую, правильную, но ненастоящую.

Она отошла от окна и направилась в ванную. Умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Без макияжа, с растрёпанными волосами, она выглядела моложе. И более… живой, что ли. Ей захотелось остаться такой на весь день – без укладки, без платья, без маски. Но она знала, что мать уже ждёт её внизу. Воскресный завтрак был семейной традицией, и пропустить его означало вызвать вопросы, которые она не хотела слышать.

Она надела джинсы – те, что носила дома, когда никого не было, – и простую белую футболку. Волосы собрала в хвост. Посмотрела в зеркало ещё раз и решила, что так и спустится. Пусть мать видит. Пусть привыкает.

Кухня находилась на первом этаже, в конце длинного коридора. Это было самое уютное место в доме – большая комната с деревянным столом, который помнил ещё её деда, с мягкими стульями, на которых можно было сидеть часами, с огромным окном, выходившим в сад. Здесь всегда пахло выпечкой и кофе, и здесь Алиса чувствовала себя почти счастливой.

Мать сидела за столом с чашкой чая и планшетом в руках. На ней был домашний костюм – шёлковые брюки и блуза, – но даже в таком виде она выглядела так, будто собирается на деловую встречу. Отец сидел напротив, углубившись в телефон. Он поднял голову, когда Алиса вошла, и улыбнулся.

– Доброе утро, – сказал он.

– Доброе, – ответила Алиса, садясь рядом.

Мать подняла глаза от планшета и окинула её взглядом. Алиса заметила, как взгляд матери задержался на её джинсах, на хвосте, на отсутствии макияжа.

– Ты сегодня… не при параде, – сказала мать.

– Воскресенье, – ответила Алиса, наливая себе кофе. – Домашний день.

– Домашний день – не значит неряшливый вид, – заметила мать, но в её голосе не было привычной резкости. Скорее удивление.

Алиса не стала отвечать. Она отпила кофе и взяла с тарелки кусочек хлеба.

– Как прошёл вечер? – спросил отец, откладывая телефон. – Я видел, ты рано ушла.

– Голова разболелась, – сказала Алиса. – Я вышла подышать.

– И как? Помогло?

– Да, – сказала она и почувствовала, как щёки слегка порозовели. Она не умела врать отцу. Или, может быть, не хотела.

Мать отложила планшет.

– Кстати, о вечере. Ты заметила Дмитрия Кравцова? Он подходил к тебе, но ты как раз ушла.

Алиса внутренне напряглась.

– Нет, не заметила.

– Жаль. Он хотел с тобой познакомиться. Очень воспитанный молодой человек. Спрашивал о тебе у меня.

– Мам, – сказала Алиса, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я же говорила. Я не хочу знакомиться с ним.

– Ты не хочешь знакомиться с человеком, которого не знаешь? – Мать подняла бровь. – Это нелогично.

– Я не хочу знакомиться с человеком, потому что ты решила, что он мне подходит.

Повисла тишина. Отец опустил глаза в телефон, делая вид, что не слышит. Мать смотрела на Алису с выражением, которое трудно было прочитать.

– Алиса, я хочу для тебя лучшего, – сказала мать после паузы. – Дмитрий – умный, образованный, из приличной семьи. Что в этом плохого?

– Ничего плохого, – ответила Алиса. – Но я не хочу, чтобы мою жизнь выбирали за меня.

– Твою жизнь? – Мать усмехнулась, но в усмешке не было веселья. – А что, у тебя есть планы на жизнь? Ты хочешь чего-то другого?

Алиса открыла рот, чтобы ответить, и закрыла. Она не знала, чего хочет. Она никогда не позволяла себе думать об этом.

– Видишь? – сказала мать. – Ты сама не знаешь, чего хочешь. А я знаю. Я хочу, чтобы у тебя было надёжное будущее. Чтобы ты не мучилась, как мы с отцом, когда бизнес трещит по швам.

Алиса посмотрела на отца. Тот по-прежнему не поднимал глаз.

– Бизнес трещит по швам? – переспросила она.

Мать вздохнула.

– Не сейчас, Алиса. Не за завтраком.

– А когда? Когда ты решишь, что время пришло? Когда мы потеряем всё?

– Ничего мы не потеряем, – твёрдо сказала мать. – Потому что я принимаю правильные решения.

Алиса хотела спросить, какие именно решения имеет в виду мать, но поняла, что ответ ей не понравится. Она допила кофе, встала.

– Я пойду к себе.

– Алиса, – окликнула её мать. – Дмитрий приглашает тебя в театр в субботу. Я сказала, что ты согласна.

Алиса замерла.

– Ты не имела права.

– Я имею право заботиться о твоём будущем. Ты пойдёшь.

Это был не вопрос. Это было распоряжение. Алиса чувствовала, как внутри поднимается глухое, тяжёлое раздражение. Она сжала кулаки, чтобы не сказать того, о чём потом пожалеет.

– Я подумаю, – сказала она и вышла из кухни.

На лестнице она столкнулась с отцом. Он вышел за ней следом.

– Алиса, – тихо сказал он. – Не злись на мать. Она правда хочет как лучше.

– Для кого лучше? Для меня или для бизнеса?

Отец помолчал.

– Она не видит разницы.

– А ты?

Отец посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах Алиса увидела то, что видела часто, но никогда не могла назвать: усталость, смирение, что-то ещё, похожее на сожаление.

– Я вижу, – сказал он. – Но я не знаю, как это изменить.

– А ты пробовал?

Отец не ответил. Он развернулся и ушёл в свой кабинет, оставив Алису одну на лестнице.

Она поднялась к себе, закрыла дверь и села на кровать. Внутри всё кипело. Она была зла на мать – за то, что та решает за неё, за то, что не спрашивает, за то, что превратила её жизнь в сделку. Но больше всего она была зла на себя. За то, что не может сказать «нет». За то, что годы молчания сделали её голос слабым, едва слышным. За то, что она даже не знает, чего хочет.

Она взяла телефон, открыла чат с Катей. Подруга была единственным человеком, перед которым она могла быть собой – или, по крайней мере, той версией себя, которая была ближе к настоящей.

– Привет. Ты занята?

Ответ пришёл через минуту:

– Для тебя всегда свободна. Что случилось?

– Мать опять устраивает мне жениха. Дмитрий Кравцов. Сын партнёров.

– О, я слышала про Кравцовых. Богатые. Что за человек?

– Понятия не имею. Мать сказала, что я пойду с ним в театр в субботу. Даже не спросила.

– А ты пойдёшь?

Алиса задумалась. Она не хотела идти. Но она не знала, как отказаться. Мать уже всё решила.

– Не знаю. Наверное, пойду. Чтобы не скандалить.

– Алиса… когда ты уже начнёшь жить своей жизнью?

Алиса смотрела на экран, и слова Кати отдавались болью где-то в груди. Когда она начнёт жить своей жизнью? Она не знала. Она даже не была уверена, что у неё есть своя жизнь.

Она не ответила на сообщение. Отложила телефон, легла на кровать и закрыла глаза.

В голове всплыл голос из вчерашнего вечера: «Вы тоже устали притворяться?»

Да, устала. Очень устала. Но что она может с этим сделать?