Kitabı oxu: «Встреча специального назначения»
Отпусти
Первым, что я увидела, открыв глаза от звука будильника, был Лёша. Он тепло улыбался, глядя на меня. И, как в минуты сильного душевного волнения, прикасался указательным пальцем к переносице.
В детстве у него было плохое зрение. Лёша исправил его регулярными упражнениями. Очки снял, а привычка их поправлять осталась. И это было удивительно трогательно видеть такого сильного парня смущённым.
Я протянула руку и коснулась холодного стекла фоторамки. Провела своими пальцами по его запястью. Лёша смотрел на меня серыми глазами, и я хотела дотронуться до русых, коротко стриженных по уставу волос.
Его взгляд из-под чётко очерченной ровной линии бровей утащил меня в тот вечер, когда мы компанией гуляли в парке. Я фотографировала заснеженные деревья. Повернулась к Лёше, а тот сказал:
– Давай встречаться!
Рука дрогнула, и появился этот снимок. Всё, что осталось от Лёши.
Пока всё!
На электронных часах горело 5:30 утра, и дата – десятое июля. Снова десятое. У меня всё в жизни происходило в эту дату. Сегодня было ровно 6 месяцев, как уехал Лёша. Полгода, как от него не было ни единой весточки.
В глазах защипало. Но, услышав шелест бабулиного одеяла, я моментально подобралась. Вскочила с кровати, собрала с хвост длинные кудри, и, не ища тапочки, кинулась в соседнюю комнату, пока ба не натворила чего-нибудь, пытаясь мне помочь.
– Бегу!
– Фу, ты, заполошная! Я и сама всё могу.
– Бабуля, всё уметь и всё делать самой – не одно и то же. Почувствуй себя королевой. Отдай работу челяди!
Обычно мы так пикировались, когда я приходила между дежурствами домой и ещё не падала от усталости. Но сегодня бабуля шутить не собиралась. Она решительно приподнялась на локтях и посмотрела на меня сурово.
– Будильник? Опять взяла подработку?
Я достала перчатки и салфетки из тумбочки. Делая вид, что сильно занята, на бабулю не смотрела.
– Лето. Все в отпусках. Работать и так-то некому. А сейчас вообще жуть. Вчера в детской я была одна на весь этаж.
Бабушка сердито мотнула головой, и её седые волосы, уже прилично отросшие с последней стрижки, рассыпались по плечам. Но не безвольно, а в порыве. Вместе со взглядом, которым она осаживала возмущённых в поликлинике, выдавал в ней валькирию.
– Ты мне, Полина, зубы не заговаривай. Убить себя решила? График сутки через трое не просто так придумали. А ты что решила? Упасть на ступенях детской больницы после очередного дежурства? Из-за памперсов для меня?
И снова я шустро стучала выдвижными ящиками, имитируя занятость. Этот разговор был не первым и не сто двадцатым. Я знала все его вариации и сегодня готовилась к худшему.
– Баб, при чём здесь памперсы? Я же говорю – все в отпусках. Вот Тамара и попросила помочь. Я же не собираюсь так всю жизнь работать. Только сейчас поддежурю, и опять выйду в сутки через трое.
Но бабулю успокоить не удалось. Она подтянула к себе дополнительную подушку и, морщась от боли, подоткнула её со спины. Теперь бабушка полусидела, глядя на меня осуждающе.
– С этим надо что-то решать, Полина.
Я вздохнула. Любой проверенный мной ответ в этой ситуации ничего не менял. Я знала, что Лариса Петровна, как звали её когда-то пациенты терапевтического участка, на этом не остановится.
Разумеется, угадала. Но под испепеляющим взглядом бабули продолжала процедуры ухода за лежачим пациентом, ещё быстрее.
– Полина, ты можешь молчать. Делать вид, что не слышишь меня. Но реальность от этого не изменится. Надо заканчивать госпиталь на дому.
Мои движения рефлекторно ускорились. Но в полемику я вступать не собиралась. Бабушке хватало и своего запала.
– Сдай меня в хоспис, Полина.
Да что же такое! Даже в очередной раз это было больно.
Я попыталась отшутиться:
– Бабуль, тебе 87. За тебя, как за стеклотару, много не дадут. Поэтому останешься тут, пока твоя рыночная стоимость не увеличится.
– Пока? – Идеальные брови взлетели вверх. – Полина, я уже год в постели. Как неоперабельный пациент, я никогда не встану на ноги. Ты гробишь на меня свои силы, тратишь время и молодость.
Я торопилась обработать опрелость на левом бедре. Но зная, что Лариса Петровна успеет высказать мне всё из своего убойного репертуара, крепче стиснула зубы.
– Ты слишком мягкосердечная. Надо уже научиться удалять из своей жизни ненужное. Если ты будешь жить одна, выйдешь замуж и нарожаешь мне на радость детей.
– Бабуль, так не за кого. Никто не сватается.
Глаза старушки потемнели. Она резко обмякла. Стала тонкой, почти прозрачной, болезненно бледной и хрупкой. Коснулась моей руки своими тонкими узловатыми пальцами и со слезами в голосе прошептала:
– Потому что ты цепляешься за Лёшу, а его нет. Совсем нет, Полинушка. Понимаешь? Не надо цепляться за воспоминания. Отпусти его, Полина. Забудь.
Меня словно кипятком окатило. Я вскочила на ноги, выронив звякнувший о поднос пинцет. Руки ходили ходуном. Сердце дробно билось в груди, но я не сдалась. Посмотрела бабушке прямо в глаза и отчеканила:
– Нет. Он жив. Я буду ждать.
Заново
Бабуля вывела меня из себя. Я делала утренние процедуры так быстро, словно сдавала норматив в колледже на лучшего по профессии. Потом запрыгнула в автобус и поехала к госпиталю.
Быстро шла по дорожке к центральному входу, старалась сбросить напряжение. И чтобы не терять времени, набрала Лёшину сестру. Трубку взяли почти мгновенно. Но ещё до того, как я успела что-то сказать, услышала детский плач.
– Да! – ответила трубка.
– Аня, привет. Я вас разбудила?
– Нет! Зубы у нас, Поля. Только верхние резцы проорали, теперь нижние. Когда всё это кончится-то?
– Годам к двум с половиной.
– Да знаю я! – сердито ответила трубка. – В одном с тобой колледже учились. Хотя в декрете я уже всё позабывала. Только и думаю, как Ярик ест, спит, гуляет. И когда, блин, у него уже прорежутся все зубы, и он будет спать?
На фоне снова раздался детский плач. Но теперь уже больше капризный, чем жалостливый. Трубка зашуршала и стало тихо.
– Говори, Поль. Этот хитрован залез мне на руки и теперь у нас есть немного тишины. Ты что хотела?
– Да я про Лёшу спросить. Я знаю, что ты тут же мне бы позвонила. Но вдруг хоть что-то есть? Может его кто-то видел или ещё как-то пересекались? Может написал или смс отправил?
Я услышала тяжёлый протяжный вздох. А потом подруга заговорила устало и зло:
– Нет, Поль. Не написал, не позвонил и не отправил. Если бы что-то было, я бы сообщила. А пока – ничего. Новостей нет.
Мне стало неловко. У подруги малыш с бессонными ночами, а тут ещё я с глупыми вопросами.
– Ань, ты прости. Я не хотела тебя дёргать. Просто подумала, что может всё уже известно, и только я не в теме. Прости. Я не буду больше звонить.
Теперь мне хотелось поскорее закончить разговор, чтобы успеть прийти в себя перед дежурством. Но Аня не дала. Ещё до того, как я начала прощаться, перебила:
– Погоди, Поль. Не клади трубку. Я тебе кое-что хочу сказать.
И от того, каким тоном это произнесла подруга, я поняла, что хорошего ничего не будет. Но и отключить связь у меня не хватило духа. Как кукла переставляла механически ноги и прижимала телефон к уху.
– Поль, надо с этим заканчивать.
Под ложечкой начало жалобно ныть. Они что, все сговорились что ли? Я сразу поняла, куда клонит подруга, но остановить её не получилось. Она продолжила с тем же напором, с которым со мной сегодня разговаривала бабушка:
– Поль, Лёша ушёл уже месяцев пять назад.
– Шесть. Сегодня десятое. Ровно полгода назад.
– Уже? – удивилась Аня. – Я и не заметила. Точно. Ярику же как раз исполнилось Шесть месяцев. Лёша его покрестил и ушёл.
– Да, через неделю.
– Тем более, – продолжила с напором Аня. Шесть месяцев прошло. Шесть!
Внутренности стали скручиваться узлом. Захотелось кричать в ответ. А ещё лучше – расколошматить телефон и не слышать болезненных слов. Но я продолжала отвечать так, словно говорила с пациентом:
– Я знаю, Аня. Я умею считать. Шесть месяцев. Лёша в командировке. Я жду. Ничего нового.
– Да всё новое! – рассердилась подруга. – Ты знаешь, что никто из его сослуживцев больше чем на четыре месяца не уезжал?
– И что?
– Да то! – Аня уже почти кричала. – Он не вернётся, Полин, понимаешь? Не вернётся уже! Прекращай ждать, и задавать эти вопросы тоже переставай. Убирай рамку с фотографией с тумбочки у кровати. Заканчивай изматывать себя бесконечными дежурствами. Начинай жить без Лёши. Он ушёл. Его нет.
По лицу потекли слёзы. Я не всхлипывала. Только голос стал чужим, хриплым.
– Я тебя не понимаю, Аня.
– А что тут понимать? Я не могу смотреть, как ты убиваешься. Надо начать жить заново. Встречаться с кем-то. Хоть с Ильёй. Хороший парень и без девушки. Там, может и замуж позовёт. Родишь кого-нибудь себе сладкого.
Она звучно чмокнула сына в щёку, а я не выдержала. Заговорила с отчаяньем, накопившимся за месяцы ожидания Лёши:
– Какого сладкого? – рявкнула я.
– Да хоть какого! Хоть сына, хоть дочь. И думать про Лёшу забудешь.
– Ты же его сестра! Ты должна мне говорить, чтобы я потерпела. Что скоро, буквально вот-вот, чуточку, и он вернётся. Что надо только немного потерпеть. А ты что? Ты же его вычёркиваешь из жизни. Ты это понимаешь? Он может быть жив, а ты его хоронишь!
– Да ты ничего не понимаешь! – Аню тоже резало по живому. – Лучше разом похоронить и жить как человек! Ты ему даже не жена. Не невеста беременная. Да лучше начать сейчас новую жизнь, чем потом кусать локти. Лучше сейчас отрезать по живому, чем потерять время. Ты меня обвиняешь, что я его хороню, а сама живьём себя замуровываешь. А ты не думала, что будет, если он придёт через три года? А если калека?
Голос Ани сорвался. Она билась в омуте отчаянья. Быстро дышала, вот-вот собираясь перейти на плач. Шуршала трубкой и тихо всхлипывала с ребёнком на руках. А я, наоборот, успокоилась.
– Ладно, Ань. Я поняла, что нет новостей. Звонить больше не буду. Но если Лёша появится, позвони мне, пожалуйста.
– Да, ёлы-палы, Поля. Ты меня вообще слушала?
Я не стала продолжать разговор и нажала отбой вызова. Потому, что даже мёртвого надо дождаться. Я дождусь.
Он
Старшая медсестра неврологического отделения была суховатой, но очень грамотной. Это я ещё по нашей больнице помнила. Она меня принимала в хирургический блок после колледжа. И сейчас тоже вводила в курс дела очень профессионально.
– Полина, в отделении внимательно, – говорила Тамара Викторовна. – У вас в детской уже перешли на электронные документы, а у нас ещё и бумажные остались. Они в верхнем ящике стола.
Я открыла журналы. Стандартные графы, понятный учёт. Можно приступать.
– Листы назначений сейчас заполнены частично. После обхода внесут изменения. Пока готовь системы для утренних назначений. Потом пойдут на инъекции по графику. Понятно?
– Да, Тамара Викторовна. Что-то ещё?
Старшая посмотрела внимательно и вздохнула.
– Давай начистоту. Я тебя давно знаю, Полина. Звала, понимая, что к работе ты относишься серьёзно. Но, прежде чем пойдёшь по палатам, хочу предупредить. Контингент здесь специфический. Работать и держаться надо очень профессионально.
Я пожала плечами.
– В детской больнице с медицинской этикой строго. А у нас в отделении – тем более. Вы же знаете Черданцева. У него только выдержка, профессионализм и порядок.
Но старшая медсестра не сдавалась. Она поджала губы и продолжила:
– Здесь нужно не просто здороваться, разговаривать уважительно и быть сдержанной. Надо понимать, что в отделении лежат мужчины, которые были очень крепкими физически. Они привыкли ежедневно полагаться на свою силу. И теперь ничего не могут сделать. Как те, кого они жалели, а, может быть, и презирали.
– Как и все пациенты?
Мне казалось, что Тамара Викторовна слишком перестраховывается. Но старшая упорно продолжала гнуть свою линию.
– Эти мужчины страдают от нарушения функций значительно больше. У некоторых из них не просто что-то болит. У них рухнула карьера или трещит по швам семья. Особенно у спинальных больных, колясочников. Их нарушения касаются органов таза и промежности. Сама понимаешь, что это значит.
В груди шевельнулось сострадание, а потом я вспомнила сегодняшнее утро.
– Вы думаете, что я не справлюсь с лежачими? Да у меня бабушка больше года лежачая. Я всё умею: и обрабатывать, и разговаривать, и держаться невозмутимо. Я справлюсь, Тамара Викторовна.
– А я не об этом тебе говорю, Полина. Парни в отделении переживают болезни по-разному. И тому, что они говорят или делают, верить не надо. Одни пытаются закрыться от болезни напускной весёлостью, другие флиртом с медперсоналом, третьи ведут себя агрессивно. Важно понимать, что все они пациенты. И что всё это только защита от болезни. Ни комплименты, ни угрозы всерьёз не воспринимай. Поняла?
– Конечно. Это просто. Это я умею. Тем более, что у меня есть парень. Мне другие не интересны.
– Эти сильные, – не унималась старшая. – У военных особенный тестостерон. Пока не увидишь – не поймёшь.
– Мой парень тоже в погонах.
– А вот это очень хорошо!
Лицо Тамары Викторовны смягчилось. Она поправила халат. Ещё раз оглядела мою гриву шоколадных, как говорил Лёша волос, утрамбованную под шапочку. Одобрительно кивнула.
– Тогда приступай к работе. Если будут вопросы – я у себя. Не переживай. У тебя хороший опыт и руки на месте. И умненькая – справишься.
Тамара Викторовна вручила мне листы назначения и вышла из процедурного кабинета. А я начала подписывать флаконы и пакеты с растворами, группируя их по палатам. Автоматически отметила, что в отделении много однофамильцев.
Ивановых я насчитала троих. Удивительно, но одновременно госпитализировались двое Васильевых. Один даже был Дмитрием, как мой одноклассник. И Смирновых было тоже двое.
И оба Алексеи: один Владимирович, а второй, как мой Лёша, Андреевич. В груди сжалось. Ну и что расквасилась? Настроения нет? Так и тут люди не на экскурсии. Соберись, Поля, делай, что должна. Например, будь внимательнее.
Я ещё раз перепроверила инициалы в назначениях и на флаконах. Подготовила первые системы для внутривенных вливаний и покатила столик в дальнюю палату. Несмотря на предупреждения старшей медсестры всё было обычно.
Мужчины разного возраста вели себя так же, как дети. Один улыбнулся, второй просто поздоровался. Третий и вовсе издал обиженный звук и пробурчал:
– В такую рань, а уже с капельницами. Надоели.
Но я не реагировала. Делала своё дело, торопясь успеть в процедурный кабинет, ко времени инъекций. Возвращаясь за флаконами для последней палаты, едва не столкнулась с инвалидным креслом.
Пациент даже не поднял на меня глаза. А вот его сопровождающий старший лейтенант, одетый в камуфляж, с неприлично голубыми глазами и ямочками на щеках, улыбнулся:
– Куда спешишь, новенькая?
Приходя в себя от едва не случившегося столкновения, буркнула:
– Вы тоже не похожи на старенького.
Парень улыбнулся сильнее.
– Да я тут, можно сказать, старожил. Я в госпиталь привожу больных из нашей части. А вот вас не видел ни разу. Значит, новенькая. Будем знакомы: Денис Давыдов.
– Как герой войны двенадцатого года? – не унималась я.
– Так точно. Как герой.
– Всего вам хорошего, «как герой».
– Ещё увидимся, – не сдался парень.
Много желающих. Так я подумала, но вслух ничего не сказала. Этика. Помню, знаю, соблюдаю. Я обогнула его вместе с манипуляционным столиком и вернулась в процедурный кабинет. Уложила последние системы и торопливо пошла выполнять назначения.
Открыв двери в палату, увидела Дениса. Он пересадил своего пациента на кровать у окна и помогал ему на ней удобно расположиться. На соседней койке сидел белобрысый парень. Он разговаривал с Давыдовым, как со знакомым, значит, и правда часто тут бывает.
Я решила начать инфузионную терапию с пациентов у противоположной стены. Развернулась к ним и застыла. На одной из кроватей, опираясь локтем на инвалидное кресло, сидел Лёша.
Не может быть!
Чувствуя себя, как человек с разлёту столкнувшийся со стеклянной дверью, я застыла, не в силах сказать ни слова. Серые глаза. Колкий ёжик волос. Осунувшееся бледное лицо. Он или кажется?
Этого не может быть! Лёша или только похож? Он или нет? Нет! Не может быть!
Но ещё до того, как мой мозг смог найти способ удостовериться в том, что передо мной мой Лёша, парень на кровати скривился, как от боли, и прикоснулся указательным пальцем к переносице. Он!
А потом стиснул зубы и отвернулся к стене.
Мои колени подогнулись, и я начала оседать на пол.
Наберут по объявлению
Упасть мне не дали. Денис подскочил сбоку. Он перехватил меня за талию и усадил на ближайший стул. Я не могла отвести взгляд от Лёши и махала руками, пытаясь отогнать Давыдова.
Лёша. Меня. Оттолкнул.
Он узнал, точно узнал меня. И отвернулся. Значит, это всё неслучайно. Значит, мне он не сообщал специально. Был жив, но не выходил на связь. Как же так? Почему? Что я ему сделала плохого?
По моему лицу скользнула мокрая ткань, и я отпрянула.
– Что ж ты студентка, раскисла! Раненых не видела?
Я не могла оторвать взгляда от торчащих на затылке Лёши, похожих на серебристые иглы, волос. До боли прикусила нижнюю губу, чтобы не завыть. Молча мотала головой. Пыталась оттолкнуть руку Дениса, который продолжал растирать моё лицо мокрым платком.
– У Серёги на бинтах не так уж много крови, а ты раскисла, – продолжал он сердито. – Сразу после колледжа что ли? Наберут по объявлению, а нам потом возись и с нашими, и с медсёстрами. Полный бардак!
– Не надо возиться, – еле слышно прошелестела я.
– Ага! «Комиссар, брось меня, ползи один»? Не выйдет, студентка. Сейчас оклемаешься, будем вместе ставить капельницы. Не сомневайся! Я в этом деле уже почти сам медбрат.
Голова кружилась. Сидеть рядом с Лёшей и понимать, что он от меня отказался втихую, бросил даже без смс, было невыносимо.
– Денис, простите. Я сейчас.
Оттолкнув наконец его руку с платком, я встала на ноги. Покачнулась на нетвёрдых ногах. Денис тут же подхватил меня под руку. У него было озабоченное лицо.
– Ага. Все такие самостоятельные, аж жуть. А потом хлопнешься в коридоре и голову разобьёшь. И что тогда? Тебя рядом с Серёгой укладывать? Так там места нет.
Я снова попыталась оттолкнуть руку Давыдова. В предбаннике, из которого был выход в туалет, остановилась. Если увидят, что меня в первый же день под ручку по коридору ведут, сразу вылечу с подработки. А мне ещё с Лёшей разобраться надо.
– Денис, давайте я сама.
Он оглядел меня, озабоченно хмуря брови. Потом кивнул.
– Упорная. Молодец. Авторитет надо зарабатывать. Давай я рядом пойду. Если начнёшь слабеть – подай сигнал, подхвачу. Только не геройствуй. Иди медленно.
Он дождался моего кивка и отступил на шаг.
– Гриш, присмотри за имуществом медсестры. Я скоро вернусь, – сказал он новенькому пациенту.
– Так точно, – ответил тот.
И только после этого Давыдов сказал:
– Идём.
Я ещё несколько секунд прислушивалась к шорохам в палате. Надеялась, что Лёша окликнет. Позовёт. Но там только шуршали пакетами и скрипели кроватями. Я кивнула и шагнула в коридор.
Шла на негнущихся ногах. Чувствовала, как леденеют внутренности. Как же так? Он жив. Жив, и не со мной.
– А я раз в неделю сюда кого-то вожу. То на обследование, то экстренных.
Скосив взгляд в сторону Дениса, я поняла, что он обеспечивает алиби. Объясняет без слов причину моей с ним прогулки. Кивнула. И он понял, что я поняла. Улыбнулся. Но так, без задора.
– Сейчас вы Мартынову дадите нашатырь, я отнесу. А то он ещё не привык. Ему в транспорте три раза плохо становилось.
Лёша в семнадцатой палате. Он жив. Колясочник. И не хочет со мной общаться. Надо успокоиться. Выполнить назначения. Потом пойти к нему и поговорить. Спокойно. Без криков. Чтобы не оттолкнуть. Хотя, куда уж дальше? Он ко мне спиной повернулся.
– Его здесь обследуют, а потом я снова приеду забирать. У меня такая общественная нагрузка. Да и госпиталь я уже изучил, как будто работаю в нём. Даже пациенты уже примелькались. В этой палате всех знаю: и Серёгу, и Алексея. Я уже второй раз за неделю сюда мотаюсь.
Пропуская мимо ушей слова Дениса, я дошла до процедурного кабинета. Ледяными руками я нащупала в кармане ключ. В замочную скважину попала не сразу. Несколько раз ткнулась кончиком ключа мимо замочной скважины.
Денис встал полубоком, заслонив мои попытки открыть дверь. Сам с вечным мужским «дай я» не лез. Я глубоко вдохнула, медленно выдохнула и вставила ключ. Два поворота и створка открылась настежь.
Я рванулась к кушетке, и едва не рухнула мимо, но Денис помог.
– Тише ты! Спокойно! Что ж тебя так размотало? Вроде и не совсем зелёная. Хотя по виду именно зелёная, – попробовал пошутить Денис.
Я сложилась пополам, пытаясь увеличить давление. При Давыдове не ляжешь, тем более, не задерёшь ноги вверх.
– Ты может больная, а? Может врача надо позвать?
– Здоровая. Не надо никого звать. И к крови я привычная. В детской хирургии работа, насмотрелась. Спасибо, что помогли. Вы мне прикатите, пожалуйста, столик с системами. Я уколы сделаю и вернусь.
Давыдов посмотрел на меня настороженно. На несколько секунд замер. Потом двинулся к двери, размышляя вслух:
– Может ты на Алексея обиделась, что он отвернулся? Так он не со зла. Обычно и поздоровается, и пошутит. И ребятам помогает. Может не в настроении сегодня или с лечением что-то не то.
А у меня внутри словно взорвалась бомба. Не в настроении? А я все эти месяцы была в настроении?
– Понял. Иду в палату. – Денис поднял вверх руки в знак капитуляции. – За столиком присмотрю. Подожду пока ты освободишься.
Я хотела возразить, но в процедурный кабинет постучали, и Денис ушёл. Следующий час я делала уколы. Постепенно собралась с силами. Держалась только на мысли, что закончу и поговорю с Лёшей. Даже придумала, позвать его в процедурный кабинет, чтобы без свидетелей.
А когда напротив последнего пациента поставила галочку выполненной инъекции, едва ли не бегом кинулась в Лёшину палату. Рванула на себя дверь. Та распахнулась совершенно без сопротивления.
Денис, сидящий на стуле, резко поднял голову. Остальные лежали, отвернувшись к стене. И только Лёшина постель была пустой. Инвалидного кресла рядом тоже не было. А с кровати были сняты наволочки и простынки.
Его выбор
Я стиснула зубы, удерживая стон разочарования. Денис Встал и помог выкатить манипуляционный столик в коридор. Он озабоченно рассматривал мои подрагивающие на ручке тележки пальцы.
Но до того, как он успел что-то сказать, я спросила, уже зная ответ:
– А где Смирнов?
Дениса вопрос удивил. Он оглянулся на пустую кровать и ответил:
– Выписался как-то внезапно. Он только на этой неделе госпитализировался. Но долечиваться не стал. Пока ты в себя приходила, он уже написал заявление и вещи собрал.
– Он ещё здесь? – цепляясь за последнюю надежду, спросила я.
– Уехал минут сорок назад. Торопился, словно спасался бегством. Я помог ему добраться до транспорта. Здесь всюду пандусы, но на улице переход от них к асфальту достаточно резкий. Колясочникам, особенно со свежими ртавмами, может быть невыносимо больно. Вот мы и страхуем. Я имею ввиду ходячих.
Я открыла процедурный кабинет. Закатила тележку внутрь. Без сил опустилась на кушетку. У меня в голове не укладывалось, что Лёша исчез. Он не сбежал. Смирнов не был трусом ни на заданиях, ни в жизни.
Он просто не захотел меня видеть. Разговаривать. Слышать голос. Он от меня отказался. Бросил меня. И это было невыносимо больно. Как спуск с пандуса на асфапльт. А может и сильнее. И чтобы заглушить отчаянье спросила у Дениса, вошедшего следом:
– А вы знакомы?
– С кем? С Лёхой? Да пересекались несколько раз. Он тут уже месяца три периодически лечится. Но не друзья, а так, знакомые. Он хороший парень. Настоящий. Нашим новичкам сильно помогает. Тут мужики с ума сходят. Наши с гражданки ещё ничего. А с ленточки – просто кошмар. От депрессии до агрессии все варианты.
Значит, три месяца в городе. Или даже больше. И ни слова, ни звука, ни записочки, что жив. Не писал бы что вернулся. Но что жив! Почему так жестоко? За что? Он думал что? Я истерику закачу?
Давыдов смотрел на меня настороженно.
– Значит, Денис, знакомы неблизко.
Это я сказала, просто так. Не ожидая какой-то реакции.
– А вы? – неожиданно спросил Давыдов.
И у меня в груди аж до слёз запекло.
– И мы, Денис. Тоже неблизко, получается. Шапошно.
В глазах защипало, и я отвернулась к окну.
– Да ты не раскисай, сестричка. Лёха крепкий. Он не сдастся. Он когда сюда поступил, даже сидеть не мог. А сегодня аж бегом в коляску сиганул. Значит, помогает ему лечение. И с реабилитацией он справляется. Так что не жалей парня. Мы этого не любим.
Это прозвучало до того обидно, что выть захотелось. Словно это из-за моей реакции он не появлялся. И сбежал потому, что я могла себя как-то слишком жалостливо повести. Могла. Вполне могла. Но не сделала же!
– Умные вы больно, – взвилась я. – Этого не любите, того не выносите. Это девочки должны капризничать. А от парней всё же, выдержка нужна и сила духа. А у нас, как в песне, «женщины упрямы, мужчины капризны». Вот и крутимся, как белки, а потом ещё и за самостоятельность получаем.
Давыдов уставился на меня с недоверчивой улыбкой.
– Ты что, рассердилась? Эй! Сестричка, это я так сказал, для поддержания разговора. Делай что хочешь. Таким симпатичным всё можно. Хочешь жалей, а нет настроения – не жалей. Мы крепкие, мы справимся. Но всё-таки, – его глаза стали хитрыми. – В ласке нуждаемся больше, чем в пирожных. Это я тебе выдаю главный мужской секрет.
Это была такая пустая болтовня. Но мне стало легче. Я хоть вздохнуть смогла глубже. А до этого, словно воздух экономила. Повернула голову к Денису. Тот моментально среагировал открытой улыбкой.
– Ну, вот! Другой разговор. А то и бледная, и неживая. А так посмотрела – всё. Можно хоть в штабель укладываться, хоть следом бежать на привязи. Не робей, сестричка! Прорвёмся!
– И не собиралась. – Я встала на ноги. Посмотрела Денису в глаза. – Спасибо за помощь. Без тебя бы я уже перепугала и персонал, и пациентов. А так – ничего. Нормальное начало дежурства. Ещё раз – спасибо.
Я двинулась в сторону двери. Денис, правильно поняв, что я не хочу продолжать разговор и вежливо пытаюсь его выдворить наружу.
– Понял. Ухожу. – Денис шагнул к выходу. – Увидимся завтра.
Я не успела возразить. Давыдов вышел из процедурного кабинета и плотно, но мягко закрыл за собой дверь. А я, словно получив новую батарейку, рванула к старшей сестре. Та была не в духе, поэтому пришлось спрашивать про Лёшу, как про пациента.
– Выписался. Не успела поставить ему капельницу? Уже не надо. – Она хмуро отложила стопку документов. – Такой хороший парень. И обходительный, и внимательный. И поможет всегда, и улыбнётся. Сколько раз госпитализировался – всё по часам. А сегодня, словно с цепи сорвался: выпишите прямо сейчас, и всё тут.
– Может так и хотел?
– Куда там! – Старшая сердито мотнула головой. – Выскочил, как ошпаренный. Ни транспорта не подготовили, ни санитара в помощь. Хорошо, что сопровождающие с поступившими были крепкими. Хоть выписали нормально. И что с ним такое? Может случилось что?
Тамара Викторовна печально пожала плечами.
– Может быть и случилось. У него подготовка к операции. Всё понимает. Вылечиться хочет маниакально. Может дома какая-то беда? А может, – она печально развела руками, – и у него психика дала сбой. Как я тебе говорила, это не исключено.
Старшая снова покачала головой. Протянула мне стопку подписанных листов.
– Это Александру Александровичу на стол. Пусть сам разбирается.
Тамара Викторовна протянула мне документы. Верхний был документом, объясняющим экстренную выписку Смирнова. У меня ёкнуло сердце. Я скользнула взглядом по строчкам и увидела адрес Лёши. Адрес его сестры Ани.
Только один раз
Сутки я работала, как машина. Опыт с детьми помогал не вступать в перепалки с пациентами, с первого раза попадать в вены, следить за назначениями. И всё это не приходя в себя. Как кукла с автозаводом.
В голове была только одна мысль: увидеть Лёшу. Найти, поговорить, всё выяснить и решить. Плохо было то, что я видела его черты во всех окружающих. Так уже было. Не думала, что всё повторится сначала.
Весной, когда от Лёши не было ни единой весточки, я начала видеть его в толпе. У одного парня была его улыбка. Другой так же поворачивал голову. Третий легко, как Лёша, перемахнул через забор в парке.
И так каждую секунду. У каждого прохожего была частичка моего парня. И я пыталась не выть в голос, чтобы не кидаться к каждому из проходящих. Чтобы во сне не пытаться собрать из них Лёшу.
И вот сейчас я снова горела в этом огне. Корчилась от боли, но старалась улыбаться. Была обходительной и приветливой. И только часы наматывали мой поводок стрелками сильнее.
До окончания дежурства осталось 11 часов… 5 часов… 32 минуты. Последние тянулись невыносимо долго. А когда я сдала дежурство, едва могла сдержаться, чтобы не выбежать из отделения.
Нельзя. Медработник должен идти шагом. Даже если что-то случилось, пациентам надо видеть уверенность и стабильность в человеке, на котором белый халат. Но вот на улице я могла делать что угодно.
Приготовилась сорваться на бег сразу от крыльца госпиталя. Повесила сумку на плечо, распахнула дверь, шагнула на улицу. И услышала радостное:
– Полина, доброе утро!
У меня аж челюсти свело от того, как Денис был невовремя.
– Привет. Прости, я тороплюсь.
Пытаясь обойти Давыдова, я шагнула к стене. Старалась пройти между Денисом и госпиталем. Но он выставил руку вперёд, словно шлагбаумом перегородив дорогу. В его ладони был зажат небольшой букет.
– Это тебе. С первым дежурством в госпитале. Так сказать, с боевым крещением.
В голосе Давыдова было столько радости, что хотелось на него накричать. Только он был не виноват, ни в том, что Лёша ранен, ни, тем более в том, что он не сообщил мне о возвращении в город. Поэтому я вздохнула и постаралась спокойно ответить:
– Не надо. Я не ищу отношений.
И снова я попыталась обойти Давыдова, но теперь уже с другой стороны. Он шагнул синхронно со мной. Раскинул руки в стороны, словно пытаясь меня поймать. При этом лицо у офицера в камуфляже было сосредоточенное.
– И не ищи. Они тебя сами найдут.
– Мне и те, кто ищут сами не нужны. Извини, Денис, но давай не будем устраивать сцен на пороге госпиталя. На нас уже люди косятся.
Всё так и было. Суетящиеся у входа пациенты и персонал, уходящий с суток, смотрели в нашу сторону с любопытством. Хоть какое-то событие в рутине операций и назначений.
– Возьми цветы и пойдём отсюда. Они перестанут смотреть.
– Но я не хочу!
Денис улыбнулся. Но не высокомерно или соблазнительно, а тепло, по-доброму.
– Полин, они тебя ни к чему не обяжут. Я хотел, чтобы твоё первое дежурство не только обмороком запомнилось, но и чем-то приятным. Возьми. Я от чистого сердца их выбирал.
Я колебалась несколько секунд. Денис не отступал.
– Да ты погляди. Там шалфея много. Не нравится букет – возьми, как заготовку для чая.
Я посмотрела на волевой подбородок и поняла, что этот просто так не сдастся. Вздохнула. Взяла букет.
– Ладно. Только этот шалфей нелекарственный.
Я шагнула навстречу, и Денис не стал препятствовать. Пристроился рядом и зашагал по наклонному пандусу со мной в ногу.
– Они что, бывают разные?
На лице Давыдова отразилось такое изумление, что я рассмеялась.
– Конечно. Есть декоративные, есть дикие. Но даже те, которые ты видишь на лугу, не все одинаково полезны. Некоторые могут быть даже опасными. Не прямо до смертельных исходов, но ощущения могут вызвать неприятные. Это я тебе, как специалист говорю.
Денис несколько раз провёл рукой по волосам взад-вперёд, словно пытаясь сильнее взъерошить свой и без того короткий ёжик тёмных волос. Удивлённо посмотрел на меня.
– Это чем же мы тогда простуженных поили?
У него было такое ошарашенное лицо, что я рассмеялась:
– А это науке – неизвестно.
Денис тоже улыбнулся. Снова душевно и с ямочками.
– Ну, все выжили, уже хорошо. В следующий раз, никаких полевых цветов в чай. Обойдутся без живительных сборов, способных свести в могилу. А вот ты без моего железного коня не обойдёшься.
Он кивнул в сторону припаркованной почти у самого поворота буханки с чёрными военными номерами.
– Это ещё почему? Рейсовая пятнашка мой конь. На нём и доскачу.
– А вот это без вариантов, – весело ответил Денис. – У нижнего прорвало трубу. Движение перегородили. Так что никакая пятнашка сюда не доскачет, даже по рельсам. Это я тебе как специалист говорю.
Я остановилась, прикидывая, как выбираться отсюда. И кроме пешего похода вверх по проезжей части до пересечения с проспектом, никаких вариантов не видела. Но сделать окончательный выбор не могла.
– Да, не сомневайся, Полина. У меня водительский стаж с десяти лет. Отец на дачах меня так гонял, что экзаменаторы, выдающие права думали, что я уже с опытом. Довезу, как принцессу. Тем более, я и сам заинтересован в твоей безопасности. Если попаду в ДТП, узнают, что подвозил гражданскую. А это серьёзное нарушение.
Снова прикинув путь до ближайшей остановки на проспекте, прикусила губу.
– Ладно. Но только один раз и без обязательств. Я не буду с тобой встречаться.
Денис просиял.
– Идёт!
Он кинулся к буханке, открыл её ключом. Распахнул передо мной дверь и помог забраться внутрь. А потом, сияя ямочками на щеках, рванул с места. Я вцепилась в ручку над дверью, но не завизжала, хотя и хотела.
Фух! Не придётся топать в горку. Шалфей пах домом и чем-то родным. Я улыбнулась, перебирая мягкие шершавые соцветия. Денис говорил о том, что ловко выбил поездку в госпиталь за вчерашними документами.
На повороте он резко объехал ямку, и я успела краем глаза увидеть сидящего в инвалидном кресле парня. Его было трудно рассмотреть в тени корпуса. Но грудь пронзило болью.
Парень был похож на Лёшу. Моего Лёшу.
И я чуть не выскочила на полном ходу из машины.
Лучше, чем колясочник
Денис улыбнулся со своими фирменными ямочками и залихватски выехал из ворот госпиталя.
– Тебе куда?
– На Советскую.
– Живёшь там?
– Нет. Год назад переехала. А до этого жила. У меня там родители остались и брат.
В машине трясло. Даже на почти ровной дороге её подбрасывало на каждой кочке, как на трамплине. Но даже так ехать было гораздо быстрее. Поэтому я повисла на верхней ручке и радовалась, что не пришлось топать.
– А у меня – сестрёнка. Младшая. Лерка. Заноза такая, ух. Родителям головная боль. Мать говорит, что маленькие дети не дают спать, а с большими и сам не уснёшь.
Я вспомнила Аню с сыном и улыбнулась.
– А ты, значит, беспроблемный.
– Выходит так. А что обо мне переживать? Высшее артиллерийское училище с отличием. Учился рядом, служу под боком. Самостоятельный, спокойный, целеустремлённый. А у Лерки ветер в голове. Хорошо, что ещё только в ней. Настоящая оторва. Твой брательник такой же?
– Да нет. Никитка серьёзный. У него только самолёты на уме. Бредит небом.
– Сколько ему?
– Двенадцать.
– Самое время. Я в его возрасте бредил морем. Корабли собирал, читал про устройства парусников и военных линкоров.
– А потом что?
– Потом вырос. Начал бредить другим. Но тоже приятным.
– Девушками что ли? – с интересом уточнила я.
И подумать успела, что если сейчас начнёт хвастаться победами, то надо бежать от него подальше. Пустой человек. Но Денис посмотрел на меня, как на умалишённую.
– Какими девушками? Зачем девушками? Артиллерией! Вот где сила и мощь ударных установок! – И мягко улыбнулся. – А девушек много не надо. Надо одну, но хорошую. Как ты.
И снова посмотрел так серьёзно, что я поёжилась. Мне стало неловко. Получилось, что я навязывалась на комплимент. А я и не хотела, и про Лёшу думала, а не про Дениса. Отвернулась к окну и воскликнула:
– Мы не туда едем! Мне на проспекте надо на троллейбус до Путиловской. А там на автобус. Ты не там свернул!
Денис мотнул головой.
– Там. Я тебя прямо к Советской довезу. Не надо скакать с пересадками. Высажу, где скажешь. Похищать не собираюсь. Слово офицера.
Он это сказал так серьёзно, что мне даже стыдно стало. Словно я обидела хорошего человека, подумав о нём плохо. А я в нём не сомневалась. Просто растерялась и испугалась, что он перепутал улицы.
Как выкручиваться, не знала.
– Ну, если только слово офицера, тогда ладно. Тогда поверю, куда деваться.
Денис улыбнулся. Но было видно, что его не обрадовала моя реакция. Давыдов начал активнее вертеть головой перед поворотами и внимательнее смотреть на дорогу. Перед очередным светофором спросил с показным безразличием:
– А раз поверила, может и адрес скажешь?
Упираться было и обидно, и глупо. Если уж везёт до дома, почему не сказать? Тем более, что я там не живу.
– Советская тринадцать.
Денис повеселел. Улыбнулся шире, с ямочками. Шумно выдохнул. Но ответил спокойно, словно ничего особенного не произошло:
– По нечётной стороне. Это даже лучше. Не придётся разворачиваться на кольце.
И снова на меня посмотрел, словно передавал мне слово. Ждал отклика. И я подхватила с благодарностью. Человек мне помогает, надо с радостью такое принимать, а не воротить физиономию.
– Да. Тут ещё немного через дворы можно будет срезать. Я потом покажу где. Только надо будет повернуть влево до пересечения с Машкова.
– Поверну. Только заранее предупреди, чтобы я в третий ряд перестроился.
– Не любишь нарушать?
– Нет. Не вижу в этом смысла. Сам поступаешь как идиот, другим жизнь усложняешь. Какой в этом толк? Никакого. Так что предупреждай, будем искать короткие пути.
Дальше ехали молча. Только и переговаривались о том, куда повернуть и на что ориентироваться. Денис уверенно вёл машину. Внимательно смотрел на дорогу. А когда поворачивал голову ко мне улыбался уголками рта. И у меня потеплело на душе.
Давыдов припарковался у подъезда. Открыл мне дверь. Подал руку и помог выбраться на улицу. Как Лёша, когда мы встречались. Сердце сжалось от боли. Я торопливо поблагодарила за помощь и заторопилась к двери.
– Ещё увидимся. До встречи, Полина.
– Пока.
Денис ждал, пока я нашла ключи. И только когда я скрылась в подъезде, услышала шум отъезжающей машины. Медленно поднялась по ступеням. На лестничном пролёте между первым и вторым этажом увидела маму.
Она просто лучилась счастьем. Я давно не видела её такой довольной. И я тоже вернулась в тепло детства. Мы рванулись друг другу навстречу. Обнялись так крепко, словно после длительной разлуки.
Мама погладила меня по спине. Она всегда так делала, когда я болела или была расстроена или боялась. Даже в лоб поцеловала, расчувствовавшись.
– Ну, и хорошо, Полиночка! – приговаривала мама, – Хороший парень! Да любой хороший! Лучше, чем колясочник!
Меня обдало кипятком. Я замерла. Хороший? Лучше, чем колясочник? Чем кто? Я медленно отстранилась. Посмотрела прямо в её такие родные глаза. Выбралась из объятий и спросила тихим, пробирающим до костей шёпотом:
– Ты что? Знала, про Лёшу?
Мамины губы дрогнули.
– Знала, что Лёша ранен?
Мама потянулась ко мне, но я отступила, не давая взять себя за руку.
– Ты знала, что он вернулся и ничего мне не сказала?
Лицо мамы стало виноватым. Она снова потянулась ко мне.
– Полиночка…
А во мне бушевал ураган.
– Ты знала, – сказала я резко. – Знала. Видела, как я схожу с ума. Но ничего мне не сказала.
Я смотрела на её бледное лицо. Видела, как дрожат губы и взгляд мечется по моему лицу. Мама безмолвно открывает и закрывает рот, не находя подходящих слов.
И с ледяной ясностью я поняла: опереться мне больше не на кого.
Дай поговорить
На четвёртый этаж я поднималась не оборачиваясь. Мама буркнула «прости» и ушла домой. А я успела сунуть ей в руки букет Дениса и пошла на четвёртый. А я понимала, что сейчас или узнаю всё, или устрою скандал и узнаю правду после него.
Во мне словно умерла вся жалость и сострадание. Я была промороженной до самого сердца. И только там, незатухающей лавой горела жажда узнать правду и увидеть Лёшу. Идти пешком и босиком, но добраться для него.
Я трижды стукнула в Анину дверь. Раздельно. Одиночными, как бы сказал Лёша. И услышала за железной створкой с номером 15 торопливые шаги. Они стали медленными у самой двери, а потом и вовсе стихли.
– Открывай, Ань, – чётко сказала я.
– А ты с миром? – глухо спросила подруга из квартиры.
– Нет. Но тебе лучше открыть, – решительно ответила я.
У меня даже голос изменился. Он стал сухим и свистящим. Почти механическим. Может потому, что от меня осталась только оболочка. Остальное выгорело сначала от ожидания Лёши. А потом, от понимания, что все знали, но не говорили именно мне.
И вот сейчас я была готова устраивать погром с вышибанием двери в квартиру лучшей подруги. Бывшей. Разумеется, лучшей бывшей подруги. И она почувствовала мой настрой. Ведь не зря мы столько лет вместе общались.
Замок щёлкнул, ещё раз. Дверь дрогнула. Медленно, словно опасаясь моей реакции, приоткрылась. Створка дошла до середины. Потом, замерев на несколько секунд, распахнулась до упора.
Мне даже жалко стало, что Аня открыла. Хотелось закатить скандал от души. Хотя… Какой скандал, если и души не осталось? Так, склоку. А пока я шагнула в тёмную прихожую и аккуратно закрыла за собой дверь. Остановилась, тяжело привалившись к ней спиной.
– Проходи, – тихо пригласила Аня.
Мне хотелось поскорее узнать правду и убраться из дома, который я считала чуть ли не своим. Приходила в любое время. Думала, что тут меня любят и понимают. Ошибалась. Но Аня пошла на кухню, и я, сбросив мокасины, двинулась за ней.
Села за стол и замерла. Подруга металась по кухне. Наливала воду, кипятила чайник. Доставала моё любимое ленинградское печенье. Ярика не было ни слышно, ни видно. Но желание спрашивать о нём не появилось, как я ни старалась быть вежливой.
Я заговорила первой:
– Какого он вернулся.
Аня встрепенулась.
– Какого числа или хрена? – попробовала пошутить она.
А я не поддержала. Они меня не поддерживали. Видели, как я корчусь, и говорили, что вестей нет. Просто ни одной. И сейчас я смотрела молча на её осунувшееся лицо, русые волосы, собранные на затылке в хвост. Ждала.
– В апреле. Позвонил сам. Сказал, что в госпитале. И не говорить никому, даже маме с отцом.
И снова я не ответила. Аня зыркнула на меня сердито. Заговорила зло, словно выплёвывая слова:
– Ты думаешь, что я какая-то интриганка. Спрятала от тебя твоего парня. А я хлебала там в одно лицо. Полной ложкой. Спать не могла. Молоко почти полностью пропало. Ярик орал голодный. А мне и пискнуть было нельзя. Да и кому? Сашка взвалил на себя Ярика, родители не знали.
– У тебя была я.
– Да не было! – выкрикнула Аня, протестующе вскинув голову.
А потом снова обмякла. Стала серой, бесцветной. Но жалости во мне не было. Не дрожало ничего внутри. Нечему было дрожать. Всё сгорело.
– Он сказал мне: если скажешь Поле – нет у меня больше сестры. И я молчала. Потому что ты вообще ничего не понимаешь! Ты бы видела, какой он вернулся!
Из Аниных глаз брызнули слёзы.
– А я и хотела видеть. Но мне никто не дал.
– Ты просто не понимаешь! Я встретила окровавленный нерв, а не брата. Лёха даже говорить не мог. Скрипел зубами и всё. Ни лежать, ни сидеть – ничего!
Она металась на стуле. Чуть не свалила вазочку с конфетами, но даже не заметила этого. Смотрела внутрь себя.
– А потом одна операция, потом вторая. Теперь нужна третья. Но вместо подготовки, он увидел тебя и выписался! Рада? Ты этого хотела? Увидела? Довольна?
Я видела её гнев и желание побольнее уколоть. Но я пришла не обижаться. И даже не за правдой. Мне надо было понять, в какой вселенной существует Лёша. И когда он в ней появился.
– А когда моя мама узнала?
Аня приоткрыла рот от удивления. Сначала отвернулась. Но когда посмотрела на меня снова, я всё так же смотрела на неё неподвижным взглядом.
– Да сразу же почти! После первой операции он сутки был у нас. Когда его ребята поднимали на носилках, тётя Лена вышла на площадку. Лёша зубы сжимал, чтобы не кричать от боли. Но когда твою маму увидел, сказал, чтобы тебе ничего не говорила. Вот она и молчала, Поль.
Значит, три месяца. Понятно.
– Ну что ты на меня так смотришь? Ну чем я перед тобой виновата? Что ты лишние три месяца представляла его здоровым?
– Мёртвым. Я представляла его мёртвым.
Аня вздрогнула. Она обхватила себя руками, словно пытаясь обнять. А я взяла правой рукой себя за запястье левой. И вздрогнула от прикосновения. Меня так брал за руку Лёша, если я была растеряна. Не ждал, что отвечу. Просто вёл, куда надо.
И меня это добило окончательно. Прошибло грудь волной боли. У меня появилось ощущение, что её пробило ударом невиданной силы. Но я почему-то выжила, хотя и не стремилась к этому.
Отчаянье, затопившее меня по самую макушку, не давало отключиться прямо тут. Я встала и двинулась к выходу.
– Я поняла, Ань. Ты сохранила брата, но потеряла подругу. Я не смогу тебе доверять. Ты видела, как я схожу с ума, но выбрала молчать.
– Да я не могла!
– Могла. Не суть. Важно, что теперь я знаю, что за меня решали, не ставили в известность и не принимали всерьёз. Но чтобы закончить этот ад, я требую дать мне поговорить с Лёшей. Если он не захочет, я устрою круглосуточное дежурство у подъезда и дождусь. Ты мой характер знаешь. Дай нам поговорить. Потом делайте, что хотите.
Не дожидаясь, пока Аня мне ответит, я двинулась в прихожую. Судорожно пыталась надеть мокасины, но край заворачивался. Я присела на одно колено, чтобы помочь себе руками. Услышав скрип, подняла голову, и села на пятую точку.
В проёме двери в инвалидном кресле сидел Лёша. И я забыла, как дышать.
Pulsuz fraqment bitdi.