Kitabı oxu: «Клинч. Ниже пояса»

Глава

Оглавление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Глава 1

Ремень сумки резал плечо. Я перекинула ее на другое, и легче не стало.

Холод в коридоре был бетонный, из семидесятых, тут его никто не прогревал и не собирается. Зато из-под двери в конце тянуло теплом. Чужой пот, хлорка из душевых. За восемь лет не поменяли даже хлорку.

Восемь лет, а если считать точно от того ноября – без малого восемь. Я считаю от того ноября.

На вахте сидела женщина и разгадывала сканворд. Меня она не спросила ни о чем. Меня тут вообще никогда ни о чем не спрашивали, и я почему-то всегда считала, что это уважение.

Дверь была приоткрыта, и я вошла не постучав. В зал не стучат. Кто стучит в зал, тот не понимает, куда пришел.

Их в зале было двое, и оба меня не увидели.

Тот, что помоложе, работал по лапам, бил зло, с придыханием, будто лапы ему задолжали. Второй держал и молчал. Только смещал их: на два пальца вправо, потом на ладонь ниже, потом опять вправо. Парень мазал, мазал, мазал и уже начинал злиться на себя, а это последнее дело, злиться на себя в зале.

Потом он опустил лапы.

– Ты бьешь туда, где я был.

Парень выпрямился, дыша ртом.

– А надо?

– Надо туда, где я буду.

И тогда он повернулся, и стало понятно, что слышал он меня давно. От двери. Может, и от лестницы.

Восемь лет – это, оказывается, ничего. Восемь лет – это короче волосы, тяжелее челюсть и белая полоска над бровью, которой раньше не было.

Он вытер лицо полотенцем и бросил его на канат.

– Заблудилась?

– Здравствуй, Клим.

– Иди в душ, – сказал он парню, не глядя на меня.

Парень ушел не оглядываясь. Дверь чмокнула резиной и встала на место.

Я держала папку двумя руками, как первоклассница дневник, и заставила себя опустить одну.

– Я от Ситникова.

– Знаю.

– Он сказал, что предупредит.

– Он предупредил.

Клим подошел к краю ринга и сел на него, свесив руки между колен. Так он оказался ниже меня на голову, и вот это было хуже всего. Он сел, зная, что станет ниже, и все равно смотрел так, будто это я стою у него на приеме.

– Он не сказал, кого пришлет. – Клим взял бутылку, отпил и поставил обратно. – Сказал: приедет человек, который умеет закрывать.

Где-то за стеной капало. Я слышала каждую каплю, и это было совсем некстати, потому что означало, что больше я не слышу ничего.

– Я приехала подготовить клуб к продаже.

– Это называется закрывать, Ира.

Он назвал меня по имени, и отозвалось не там, где надо. Не в горле и не в груди. Ниже и слева, под ребром, тупо и коротко, будто там сорвалось что-то с крепления.

– У тебя два месяца, – сказала я.

– У меня два месяца до боя. – Он встал. – А у тебя, выходит, столько же, чтобы объяснить, зачем ты уехала.

Я не ответила.

Я вообще редко отвечаю сразу, за это меня на работе считают то ли умной, то ли тупой, тут мнения разошлись. Мужчины в переговорной не выносят тишины дольше четырех секунд. Они начинают говорить, и через полторы минуты ты знаешь про их бизнес все, включая то, чего они говорить не собирались.

Клим тишину выносил. Он всегда ее выносил. Это было первое, что я в нем когда-то заметила, раньше рук, раньше плеч, раньше всего.

– Мне нужен доступ к бухгалтерии, – сказала я наконец. – За четыре года. И договоры аренды.

– Валя даст.

– Валя это кто?

– Валя это Валя. – Он поднял с пола скакалку, смотал ее в кольцо и повесил на крюк. – У нее сканворд.

Женщина с вахты. Значит, она тут не вахтер. Значит, тут вообще нет вахтера, а есть Валя, и она заодно бухгалтерия, и я поняла, что смотреть в этих документах, скорее всего, будет не на что.

Он прошел мимо меня к выходу, и я почувствовала, как от него идет жар. Не запах. Именно жар, как от печки, мимо которой прошел в темноте.

Я стояла на месте.

– Клим.

Он остановился в дверях, не оборачиваясь.

– Клуб убыточен третий год.

– Я в курсе, у меня же тут все свои. Валя со сканвордом.

– Ситников купил ваш долг. Не часть. Весь.

– И это знаю.

– Тогда ты знаешь, что вариантов у тебя нет.

Вот тут он обернулся. И улыбнулся, и лучше бы не улыбался.

– Ир, у меня вариантов не было в двадцать три, когда я жрал гречку восьмой день и понимал, что мне ее еще жрать. Сейчас у меня есть зал, есть парни и есть ты в дверях с папочкой. Это, знаешь, не то чтобы дно.

– Я не в дверях. Ты в дверях.

– Вот. – Он кивнул, будто я подтвердила что-то важное. – Уже разговариваем.

И ушел.

Я осталась в зале одна, и первое, что сделала, – села на тот же край ринга, где сидел он. Просто чтобы не стоять. Брезент был теплый там, где он сидел, и я пересела на десять сантиметров левее, на холодное.

Тридцать лет. Кризис-менеджер с четырехлетним стажем у Ситникова, до этого консалтинг, до этого экономфак, красный диплом, который никто ни разу не попросил показать. Четыре закрытых актива, ни одного проваленного. Меня зовут, когда надо не спасать, а разбирать.

Я умею разбирать.

Я приехала разобрать зал, в котором в двадцать два впервые в жизни сказала мужчине, что люблю его, и он ответил не сразу, а сначала домотал бинт до конца, потому что бинт нельзя бросать на середине.

Из душевых пошла вода. Трубы завыли по всему зданию, как они выли всегда, восемь лет назад тоже.

Я достала телефон. Одиннадцать пропущенных от Ситникова за два часа, и это при том, что он знал: я в дороге.

Я не стала перезванивать.

Вместо этого я открыла папку, вынула лист с планировкой и стала смотреть на него так, будто в нем что-то есть. Второй этаж, тренерская, две раздевалки, подсобка, комната отдыха восемь квадратов.

Восемь квадратов. Там раньше стоял диван, и мы на нем.

Я закрыла папку.

Вода в душевых стихла. Стало слышно, как в кабинете за стенкой Валя двигает стул.

Я вышла в коридор и пошла к ней, и по дороге у меня было ровно одно связное соображение, и оно было идиотское. Что у меня в сумке нет ничего, кроме ноутбука, зарядки и двух блузок. Что я приехала на два месяца с двумя блузками.

Валя оторвалась от сканворда и посмотрела на меня поверх очков.

– Вы Ирина?

– Да.

– Ключ вам дать сразу или потом?

– Какой ключ?

Она поморгала.

– От комнаты. Дейнега сказал, вы наверху жить будете. Гостиница у нас с апреля на ремонте, а до Полянки тридцать восемь километров, и автобус два раза в день.

Глава 2

Ступеньки на второй этаж были железные, и каждая отзывалась по-своему. Третья гудела. Седьмая щелкала. Я поднялась по ним, наверное, тысячу раз, и тело помнило, где щелкает, а голова не помнила ничего.

Комната была восемь квадратов, как в плане.

Дивана не было. Стояла кровать, узкая, армейская, с новым матрасом в полиэтилене, и полиэтилен был разрезан ровно посередине, как будто резали ножом и торопились.

Значит, кровать поставили сегодня.

Я села на нее прямо в пальто и просидела так минут семь. За окном был пустырь, за пустырем труба котельной, за трубой ничего. Городок на сорок тысяч, две улицы вдоль реки, и все, кто мог, отсюда уехали, включая меня.

В дверь стукнули один раз и вошли, не дожидаясь.

– Замок работает, – сказал Клим. – Изнутри. Если что.

– Если что?

– Если ты боишься.

– Я не боюсь.

– Жаль.

Он стоял в проеме, уже переодетый, в толстовке с оторванным шнурком, и держал в руке кружку, от которой шел пар.

– Чай. Валин. Я его пить не могу, он у нее с чабрецом, а чабрец на вкус как половая тряпка, но ты, может, чабрец любишь. Ты вообще много странного любила.

Я взяла кружку. Пальцы у него были горячие, у меня ледяные, и когда мы менялись кружкой, я коснулась его костяшек, и костяшки были плоские, как разбитый асфальт.

– Спасибо.

– Не за что. Валя старалась.

Он не уходил. Прислонился к косяку и смотрел, как я держу кружку, и от этого держать ее стало тяжело.

– Я тебе комнату дал не по доброте, – сказал он. – Я тебе ее дал, чтобы ты тут жила и видела.

– Что видела?

– Все.

Он развернулся уходить.

– Клим.

– Ну.

– Восемь лет назад тут был диван.

Он остановился. Не обернулся. Постоял, взявшись рукой за косяк, и я видела, как под кожей на предплечье что-то раз – и легло обратно.

– Я его сжег, – сказал он. – В марте. Ничего личного, он был драный.

И вышел.

Я сидела с чаем, и чабрец действительно был как половая тряпка.

Вот что я про себя знаю. Я не плачу. Не потому что сильная, а потому что где-то на двадцать третьем году механизм заело, и слезы теперь стоят где-то на уровне ключиц и не идут ни вверх, ни вниз. Врач сказал: соматика. Я сказала: спасибо. Он выписал магний.

Магний не помог. Я его до сих пор пью, восемьдесят рублей упаковка, беру сразу три.

Я допила чай, поставила кружку на подоконник и открыла ноутбук.

Через сорок минут я знала про клуб «Норд» больше, чем знал про него Клим.

Выручка падала третий год ровно, без скачков, как падает то, чем перестали заниматься. Три тренера, из них один на четверть ставки. Секций пять, платят по-честному две. Аренда здания у города, договор до августа, и в договоре есть пункт, из-за которого я села ровнее.

Пункт был про то, что при продаже бизнеса аренда не наследуется. То есть Ситников покупает долг, забирает клуб и получает голые стены без права в них находиться.

Он это знал?

Я перечитала три раза. Потом посмотрела дату договора. Потом посмотрела, кто подписывал со стороны города, и фамилия мне ничего не сказала, но я ее записала, потому что я всегда записываю фамилии.

Значит, Ситникову нужен не клуб.

Ему нужно здание. А здание он получит, только если клуб сдохнет сам и город выставит помещение на торги.

Я закрыла ноутбук и минуты две смотрела в стену.

Он прислал меня не продавать. Он прислал меня душить.

Телефон завибрировал в третий раз за вечер, и я в третий раз не взяла.

Внизу, под полом, кто-то ударил по мешку. Один раз, потом еще. Потом пошла серия, и мешок отзывался глухо, а цепь наверху звенела тонко, и звук цепи шел прямо в пол подо мной, в кровать, в меня.

Половина второго ночи.

Я лежала одетая поверх покрывала и слушала, как внизу работает человек, которому в понедельник исполнилось тридцать пять и который мне восемь лет назад сказал: уедешь – не ищи. И я не искала. Я честно не искала, я даже соцсети его не открывала, ни разу, ни одного раза, кроме тех четырех, о которых никто не знает.

Мешок стих.

Потом заскрипела железная лестница. Третья ступенька загудела, седьмая щелкнула.

Шаги дошли до моей двери и остановились.

Я не дышала. Не потому что решила не дышать. Оно само перестало.

Он стоял там долго. Секунд двадцать. Достаточно, чтобы решить.

Потом ступеньки пошли обратно вниз, и внизу хлопнула дверь на улицу, и я услышала, как заводится машина.

Я лежала и смотрела в потолок, и в голове у меня было пусто, и одновременно там орал целый рынок.

Пусть уезжает.

Хорошо, что уехал.

Плохо, что уехал.

Замок изнутри работает, он сказал. Значит, он думал про то, чтобы прийти.

Значит, он думал.

Я встала, подошла к двери и опустила щеколду. Потом постояла. Потом подняла обратно.