Kitabı oxu: ««…Сохрани мою печальную историю…» Блокадный дневник Лены Мухиной»

Подготовка дневника к публикации и комментарии:д. и. н. В. М. Ковальчук, д. и. н. А. И. Рупасов, д. и. н. А. Н. Чистиков

Автор вступительной статьи:д. и. н. профессор С. В. Яров

Расшифровка дневника и компьютерный набор:М. Н. Румынская

Рецензенты:д. и. н. профессор В. Л. Пянкевич, д. и. н. Е. М. Балашов

В издании использованы фотографии из семейного архива Т. С. Мусиной

© В. М. Ковальчук (наследник), А. И. Рупасов, А. Н. Чистиков, комментарии, 2011

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство КоЛибри^®

Лена Мухина на границах времен

Блокадный дневник ленинградской школьницы Лены Мухиной – документ, необычный во многих отношениях. Кажется, что перед нами роман – с завязкой и сюжетом. Этому тексту присущи, как классической трагедии, единство времени, места и действия. И развязка, горькая и предсказуемая.

Первая запись в дневнике сделана Леной 22 мая 1941 года. Ничто еще не предвещало беды. Наступало лето, занятия в школе заканчивались. Впереди были экзамены, но она чаще думала не об учебе, а о своем однокласснике Вове. Пересказ девичьих тайн, размышления о том, кто из одноклассников и почему ей нравится, – основное содержание довоенной части дневника.

И сразу, с первых страниц, ощущается особая интонация, присущая записям Мухиной. Она не только рассказывает о событиях собственной жизни, больших и малых, но и постоянно всматривается в себя, переосмысляет свои впечатления, пытается разобраться в своих чувствах. И самое главное – стремится выразить это художественным языком, хотя порой и неумелым. Этот нарождающийся «собственный стиль» ощутим уже в «мирных» записях мая—июня. Но «смертное время» придало ее письму драматическую тональность, сделало более устойчивыми художественные импульсы.

День 22 июня навсегда перечеркнул ее жизнь, но знать этого она не могла. Строки, посвященные первым дням войны, отмечены накалом патетики, и, увлеченная всеобщим порывом, она почти целиком передает в дневнике сводки Информбюро. Язык записей тех дней тоже заимствован из официозных сообщений, но отклик Лены непосредственен и искренен. Она словно «достраивает» газетные тексты, используя тот же набор пафосных «взрослых» слов, мало свойственных подростку: «Идут мобилизованные, их провожают жены, дети, любимые девушки». Она захвачена общим порывом, ей трудно сдержать себя, ее записи похожи на крик: «За нами победа, товарищи!»

Спустя недели этот пафос ослабевает. Человек не может жить только экзальтацией, повседневные заботы одолевают его, притупляя остроту ощущений. Враг где-то далеко, сообщения с фронтов уклончивые и смутные, нет еще ни налетов, ни обстрелов, голод пока не ощущается. У школьницы Мухиной свои интересы и увлечения, их не заслоняет даже война. Ей хочется писать о привычном, о том, что ближе, лирические зарисовки в июле—августе еще преобладают в дневнике.

Все резко меняется в сентябре 1941 года. Чем дальше, тем страшнее оказывается блокадная жизнь. Неутешительны вести с фронта, уже нет надежды на быстрое окончание войны. Неудержимо хочется есть, все время «сосет под ложечкой», неистощимы разговоры о прошлом, «сытом», времени. «О Господи Боже мой, что с нами делают…» – этим криком она пытается передать ужас перед бездной, в которую погружался город.

«Лешенька, несчастные мы с тобой!» – скажет перед смертью мама Лена, ее приемная мать. Мрачные, пропитанные безнадежностью записи января—февраля подтверждают горечь этих слов.

Весной 1942 года дневник все чаще превращается в приходо-расходную книгу. Текст приобретает несвойственную ему ранее монотонность. Записи здесь об одном и том же: об эвакуации, о том, что было съедено сегодня и что предстоит съесть завтра, об «отоваривании» продовольственных «карточек». Эмоциональные взрывы, столь частые у Лены прежде, теперь случаются более редко, меньше заносится в дневник собственных стихов, «рассказов-фантазий». Ничто ей не интересно, ничто не волнует: прошлое обжигает, будущее выглядит несбыточным. Так, тягостными предчувствиями заканчивается ее дневник.

Уникальным этот документ делает личность его автора – человека исключительно эмоционального, нервного, бурно отзывающегося на все вокруг. Лене свойственны резкие перепады настроения даже в течение нескольких часов. Одна запись в дневнике – «тоска, тоска меня грызет и гложет» – почти соседствует с другой: «Сейчас мне хочется петь и смеяться. Мне так хорошо, что прямо чудо».

Ее привлекают яркие сцены. Самые драматические эпизоды описаны подробно, а «бледные», невыразительные – быстро, сжато, порой невнятно. «…Вдруг обхватил меня ладонями за виски, порывисто прижал меня к себе и поцеловал меня в лоб… так нежно, нежно поцеловал» – она с замиранием сердца слушает рассказ подруги о прощании с возлюбленным и тщательно записывает ее признание. Она ищет такие истории, непременно отмечает их, расспрашивает о них. Все, вызывающее сильные эмоции – особенно смешные детские стишки, лирические и сентиментальные романсы, «блатные» песенки, удачные загадки, «красивые» цитаты из книг и, конечно, собственные стихотворения, – обязательно помещается ею в дневник. Все яркое, только яркое, всегда яркое. Даже весной 1942 года, когда апатия и усталость все прочнее овладевают ею, Лене хочется новых встреч, новых людей, новых впечатлений, новой жизни.

Наблюдательность – ее отличительная черта. Она пристально вглядывается в каждую деталь блокадного быта, с волнением переживает любой эпизод. Вследствие этого блокадные зарисовки в ее дневнике становятся пластичными, а изображение картин повседневности – предельно выпуклым. В бомбоубежище, где иной очевидец замечал лишь перепуганную толпу, она обращает внимание на то, как выглядит сидящий рядом подросток, и подробно пишет о цвете его глаз, о выражении лица, о невинной, извиняющейся, смущенной улыбке… Жесты, слова, ситуации, портреты людей, близких и чужих, – все заносится в дневник с почти педантичной скрупулезностью. О блокадной «елке» рассказывали многие ленинградцы – обычно скороговоркой, отмечая только праздничные подарки. Не так у Лены. Иногда кажется, будто это мы стоим на лестнице, ждем своей очереди, ловим слухи о меню обеда, придирчиво оцениваем содержимое тарелок, украдкой перекладывая «гущу» в стеклянную банку для матери. В рассказе о «елке» нет ни одной фальшивой ноты, нет и намека на театральность поступков, нет пафосных восклицаний. Какая уж тут патетика: «Воспользовавшись темнотой, вылизала пальцами начисто весь горшок».

Чувственные, многословные, извилистые, картинные описания требовали и нового языка. Не того, каким пишутся школьные сочинения, правильного и простого, а языка сложного, красочного, подчас афористичного. Грамматику и орфографию Лена знала не очень хорошо. Многие слова, особенно непривычные, она явно воспринимала на слух, из радиопередач и житейских разговоров. О «двойке», поставленной преподавателем за сочинение, Мухина сообщает и в дневнике. Ей нравится писать красиво, а как это сделать, готовя письменную работу на тему об угнетении народа при царизме?

Но писать красиво, поэтично, небанально она пытается, и это расширяет ее словарь: нельзя ведь одними и теми же фразами передать оттенки лица, чувств, настроений. «Широкая, спокойная гладь реки серебрилась под спокойным лунным блеском», – пробует она себя в роли литератора, запечатлевая в дневнике эпизоды окопных работ в деревне Тарковичи. Даже по этой краткой записи видно, как трудно ей даются отход от беллетристических трафаретов и попытка обновить свой, пока небогатый лексикон. Заметно, что «литературное» все же чаще рождалось у нее стихийно, под влиянием внезапно нахлынувших чувств, а не в силу обдуманности замысла.

Возникает своеобразная «чересполосица» языка, возвышенные метафоры смешиваются с просторечиями. С романтического языка Лена часто переходит на язык советский, с его характерными штампами: «Послевоенная жизнь будет легка, радостна и плодотворна для советских граждан» – такова одна из записей ее дневника. Ростки особого, живописного языка трудно пробиваются у нее сквозь броню бесчисленных клише – политических и бытовых. Да и как это сделать в условиях блокады? Не одно претендующее на художественность описание прерывалось в дневнике прозаичными размышлениями о хлебе, «карточках», пайках, гробах – как тут подбирать «красивые» выражения. О повседневности лучше и понятнее говорить разговорным языком – он и преобладает в записях декабря 1941 – февраля 1942 года.

Политический язык дневника неустойчив. Политическая риторика занимает заметное место в текстах июля—сентября 1941 года и постепенно исчезает из дневника к ноябрю—декабрю. Особенно показательна сделанная в начале января 1942 года запись о том, как «жрут в Кремле» – не случайно, наверное, учительница упрекнула ее как-то за то, что она «одна из наиболее антисоветски настроенных» в классе.

«Правильный» советский язык вновь начинает проскальзывать у нее с конца января 1942 года, иногда это проявление благодарственного отклика на повышение норм пайков. Но в целом дневник остается аполитичным. Это и понятно – нужно было необычное усилие, чтобы после ужасов блокадной зимы наполнить его страницы пафосными строками.

Первой и очень отчетливой попыткой придать дневниковому тексту художественный оттенок следует счесть использование в нем диалогов. Особенно это характерно для записей лета 1941 года – позднее Лена к этому приему прибегает редко. Легче, конечно, неискушенному писателю дать стенограмму разговоров, чем попробовать отшлифовать их, нарочито оборвать с целью создания художественного эффекта, оттенить, подчеркнуть, выдвинуть на первый план самые живописные детали. Диалоги для Лены, наверное, это наилучший способ сохранить свежесть пережитого.

Другой вид Лениных беллетристических опытов – «рассказы-фантазии» о том, каким светлым станет ее будущее. На них нужно остановиться подробнее. Надо отметить, что дневник является одним из способов вытеснения из сознания блокадной травмы, приемом своеобразного «замещения». В дневнике есть все то, чего не хватало Лене и о чем она мечтала в те страшные дни. Удивительно, но самые страшные приметы блокады – трупы, брошенные на улицах, оскверненные и ограбленные, драки у булочных из-за сахара и масла, воровство продовольственных «карточек», крысы, вши, нескончаемая череда «пеленашек» (завернутых в простыни покойников, которых везут на кладбище), залитые нечистотами лестницы и дворы – либо вовсе отсутствуют в ее записях, либо не получили здесь столь же подробного освещения, как в других блокадных дневниках. Она, может быть подсознательно, оберегает себя от всего жестокого. Сколько теплых слов было припасено ею для одноклассника, который ей нравился, – особенно это проявлялось в записях лета 1941 года. Но вот он встретился ей после пережитой катастрофы, в мае 1942-го – совсем «высохший», ужасно истощенный, пытавшийся подкормиться в стационаре. Ни ярких красок, ни бурных чувств – описание сразу заканчивается, едва только началось.

Чаще Лене хочется писать о чем-нибудь хорошем, о том, как удалось выгодно обменять вещи на продукты, какую интересную профессию приобретет в будущем, какие красивые открытки посчастливилось купить на рынке. Обратим внимание на то, как часто в дневнике перечисляются продукты – те, какие получили сегодня, и те, которые надеются получить завтра. Помещенный Леной в дневниковой записи 16 ноября 1941 года рассказ о том, как она будет питаться после окончания блокады, вырастает именно из этих перечней, но увеличивает их чуть ли не в геометрической прогрессии. Перечисление продуктов как способ «замещения» недостающей еды характерно почти для всех авторов блокадных дневников, но в рассказе Лены это приобретает едва ли не гиперболическое выражение.

На пиршественном столе, который она соорудит после войны, мы видим обилие яств, способное поразить любое воображение. Чувство голода она пытается приглушить не просто картинами скудного довоенного быта, а именно чрезмерностью блюд, разнообразных и обильных. Только этой чрезмерной насыщенностью приметами цивилизованной жизни и удавалось вытеснить кошмар блокадной повседневности.

«Рассказ-фантазия» о будущей поездке по стране строится на тех же приемах «замещения». Лене невыносимо видеть грязь разбитых бомбами домов – и в вагоне для путешественников должно быть чисто и светло. Там тепло, там нет стужи промерзших ленинградских квартир. Там уютно – на окнах голубые занавески, на столике чай с вкусным печеньем, за окном – красивые виды природы. С каким-то исступлением тянется она из блокадного ада к доброму и прекрасному: «от избытка сердца говорят уста».

Рассказ о том, как умерла ее приемная мать и как она пережила эту трагедию, – не «фантазия», но как и тут характерны приемы ее «психологической» самозащиты. К чему она только не прибегает, чтобы смягчить горе! Она уверяет себя, что живет теперь сытно, что довольна жизнью, но боль не проходит. Она готова поверить в то, что мать не погибла, только ушла из дому, но вернется, – и это не помогает. Она передает разговор с матерью за несколько часов до ее смерти. Вот ее живой голос, неловкие движения: она продолжает по-прежнему жить с ней, – нет, так не бывает.

Натуралистических описаний гибели родных в блокадной литературе много, но взгляд Лены отмечает не только агонию матери. Прежде всего она стремится оттенить ее стойкость и, главное, достоинство умирания. Нет у матери жадности, не унижает она себя чрезмерными просьбами, не раздражается, не попрекает никого: «Мамуля, ты умерла, слабела с каждым днем, но ни одной слезинки, ни жалоб, ни стонов, ты старалась ободрить меня, даже шутила».

«Я решила теперь писать свой дневник в новой форме, от 3-го лица, в виде повести. Такой дневник можно будет читать как книгу», – пишет Лена 30 апреля 1942 года. Возможно, здесь есть и желание игры, отрывающей от рутины опостылевшей блокадной жизни, есть и предчувствие чего-то нового, интересного и необычного – Лена тянулась к нему всегда. Все это так, но, наверное, тут есть и что-то потаенное, может быть, неясное и для нее самой. Куда заведет эта игра?

Нельзя не видеть, что рассказ от третьего лица – это тоже способ оградиться от кошмара, сказать себе, что это произошло ведь не с ней, а с другой девушкой, – и тем самым отделить себя от человека, перенесшего столько бед, потерь, изнемогшего под тяжестью чудовищных ударов… Раздвоение здесь не только художественный прием, за этим чувствуется человеческая драма – невысказанная, но определяющая характер многих поступков.

Слишком поздно Лена начала сочинять свою повесть. Попытка писать в третьем лице мало изменила содержание дневника. Теперь текст выглядит даже менее художественным, чем ее прежние «рассказы-фантазии», – все отгорело, сил ни на что не осталось, одного ей хочется – быстрее вырваться из города.

Лена стремилась создать нечто художественное, а это и не нужно было. Сам ее дневник естественно, без всяких ухищрений стал романом – грандиозной фреской малого мира одинокого человека, фреской, которая помогает понять большой мир блокадного сообщества. Ее дневник многомерен. Это и рассказ о ежедневной борьбе за выживание – с перечнем «карточек», талонов, граммов, бесчисленных «мен». Это и запись ощущений – тьмы, безысходности, несправедливости. Это и свидетельство о стойкости людей, не бросивших родных и друзей в трудную минуту.

Но не только об этом ее дневник. Перед нами стенограмма распада нравственных норм, и мы видим, как блокада ломала людей, вытравляла у них чувство сострадания, делала безразличными, жестокими и корыстными. Каждый мечтал выжить – и менялись представления о чести и порядочности, и возникала мысль о том, что жить было бы лучше и сытнее, если не делиться с родственниками-иждивенцами. Лена боится в этом признаться даже самой себе, но голод терпеть трудно, а искушения возникают все чаще и чаще.

И одна из самых горьких и стыдных для Лены записей – строки об ожидании смерти Аки, близкой подруги ее приемной матери, жившей в их семье. «…Это будет лучше и для нее…» – пишет Лена. И тут же ужасается самой себе: «Я сама не знаю, как я могу писать такие строки».

Лена Мухина оказалась на границах времен – войны и мира, детства и юности. Без всяких переходов она шагнула в жизнь страшную и беспощадную – оглушенная ею, не успев оглянуться и проститься со своим прошлым, не умея смягчить наступившего ужаса. Она хотела изучить «до атома» всю природу. И создать книгу о первой любви и дружбе. И поехать в горы, на море. И иметь альбом с красивыми фотографиями. И купить килограмм черного хлеба и пряников, обильно полить их маслом. И испечь пирожков с картошкой, мясом, капустой, морковью. Как ребенку, ей всего хотелось – и ничего не удалось. Она осталась на границах времен – по-детски непосредственная, не признающая авторитетов, не терпящая несправедливости, стремящаяся к чувственному, красочному, необычному.

«И будет тебе, барышня, в жизни твоей через мужа твоего разлюбезного счастье тебе превеликое. И будешь жить припеваючи. Злых дней не ведаючи» – так нагадала ей цыганка. Не сбылось. Ни мужа, ни детей у нее не было. Перебивалась случайными заработками. Часто болела. Многие годы не могла уехать из общежития.

Остался ее дневник – драгоценное свидетельство о Ленинградской блокаде, где «злых» дней было не перечесть. Есть высшая справедливость в том, что ее голос не утерян и его слышим мы, живущие в другое время и в другом мире. Ничего ведь и не было у нее в бесприютном одиночестве, кроме этого дневника. И не могла она знать, прочтут ли его, или будет он затерян навсегда. Но книги, как и люди, имеют свою судьбу, – и будем благодарны Елене Мухиной за то, что она сохранила эти строки о великой народной беде.

Сергей Яров

Блокадный дневник Лены Мухиной

Считай потерянным для себя тот день, когда ты не узнал ничего нового, не научился ничему полезному!

Каждый может стать ловким, сильным, мужественным. Для этого нужно только одно – воля!

Воля побеждает.

Волевой человек – это человек настойчивый, упорный.

Человек не рождается смелым, сильным, ловким. Этому он учится настойчиво, упорно, как и грамоте.

Сегодня 22 мая¹

Я легла спать в 5 часов утра, всю ночь учила литературу. Сегодня встала в 10 часов и до без¹/₄ 1-ого зубрила опять поганую литературу. В без ¹/₄ 1 пошла в школу.

У подъезда вижу – стоят наши Эмма, Тамара, Роза и Миша Ильяшев, уже сдали и счастливые такие. Желают нам счастливого пути. Я поздоровалась с Люсей Карповой и с Вовой. Звонка на урок еще не было, мы ожидали в зале. В нашей группе все наши мальчики, кроме Вовки Клячко. Я спросила Вову, успел ли он все повторить. Он сказал, что не все, я бы хотела еще что-нибудь ему сказать, но он пошел к своим мальчишкам.

Прозвонил звонок, мы поднялись по лестнице и вошли в класс. Все очень волновались, я же была спокойна, так как была уверена в том, что провалюсь: биографии все перепутались, даты тоже. Кроме того, я не успела даже прочесть некоторое. Надо отдать справедливость, что я за себя меньше волновалась, чем за других.

Мы сели с Люсей за предпоследнюю парту. А перед нами сели Леня, Яня, а в середине Вовка. Начали вызывать. А я больше думала о Вовке, чем о испытаниях. И не то что я за него волновалась, нет, даже хотела б, чтоб он провалился. Нет, мне хотелось с ним общаться, с ним разговаривать, чувствовать на себе его взгляд и вообще как можно ближе быть к нему. Если б он провалился, то он был бы грустный и печальный, а я так люблю видеть его таким. Когда он печален, мне кажется, что он так близок, хочется положить ему руку на плечо, утешить его, чтоб он посмотрел в глаза и ласково, признательно улыбнулся. И сейчас он был так близко, вот немного протянешь руку и дотронешься до его локтя, который он положил на нашу парту. Но нет, мне не решиться на это, он так далек, сзади сидят девочки, они поймают мое движение, рядом с ним сидят его товарищи. Они заметят, что-нибудь подумают, и тогда это будет не то, не то. Что не то? Сама не знаю. Я сидела, подпершись руками, и так, чтобы никто не видел, следила за Вовой. Нет, не следила, а так просто смотрела на него. Мне доставляет удовольствие и большое удовлетворение смотреть на его спину, на волосы, на уши, на нос, на выражение лица. Вова сидел вполуоборот, смотрел на отвечающего Димку и изредка переговаривался то с Яней, то с Леней. Хоть бы раз ко мне оглянулся. Почему с Янькой и Леней переговаривается и переглядывается, а со мной как будто меня нет. Но нет, куда мне до них: Вова не девочка, я не мальчик. И потом, разве я исключение, ведь с другими девочками он же тоже не переглядывается. Я на минуту забылась, уткнув голову в парту. Но когда опять взглянула на него, нет, не могу, чего я боя[ла]сь, он, дорогой Вовка, совсем такой, как тогда в театре, и в том же костюме, и улыбка та же. Мою робость как рукой сняло, и вот его-то я люблю больше всех других, подумала я, нисколько не смутилась от таких мыслей. Я подвинула к себе Люсину тетрадь с программой по литературе и написала на обложке: «Желаю тебе сдать на отлично». Толкнув его за локоть, я придвинула к нему написанное. Он сразу же обернулся, и, вероятно, ему это было приятно, он весь просиял и пожелал мне того же. Я издала что-то нечленораздельное и мотнула как-то головой, я этим хотела показать ему, что уверена, что провалюсь.

Потом меня вызвали, я села на вторую парту, ни разу не обернувшись на ребят, так что не видела Вовку и не знаю, интересовался ли он моей участью. Я сидела и знала, что за мной сидят еще не вызванные ребята и Вовка. Мне так хотелось бы, чтобы Вова в это время думал бы обо мне, беспокоился. Может быть, это так и было. Право, не знаю. Вскоре вызвали и его, он сел передо мной.

Мне попался жуткий билет, и я ни первый, ни второй пункты не знала. Я решила подождать немного и переменить билет. Мне ничего другого не оставалось делать. Вова сидел, согнувшись в три погибели, и, вероятно, нервничал. Листок, который он только что исписал, он рвал и теребил в своих руках. Потом начал лохматить свои волосы, потом задумался и начал снова писать. Раза два-три он обернулся, и в один из них мы встретились глазами. Он как-то беспомощно, я вопросительно. Знаешь? Он неопределенно мотнул головой. Потом он снова стал что-то писать…

Я взяла другой билет и сразу, взглянув на него, поняла, что еще не все погибло:

1) Мотивы лирики Пушкина.

2) Сентиментализм.

3) Композиция «Героя нашего времени».

Второе я знала хорошо, третье тоже, а первое надо было вспомнить. Но я уже знала, что литературу сдала. Вова уже подготовился и сидел на самом краю парты, он часто оглядывался. Я на него не смотрела. Я мучительно старалась вспомнить лирику Пушкина. Но я видела, что Вова за меня беспокоится. Он, наверно, не пропустил мимо своих ушей, что я сижу над вторым билетом, да еще и вид у меня был такой печальный. Но вот что ужасно. Когда я добиваюсь того, чего хочу, и на меня кто-нибудь начинает обращать внимание, я стараюсь всеми силами стать незаметной, так как боюсь, что окружающие что-нибудь заметят. Не правда ли, как глупо! Но это так. Вова добился того, что спросил, глядя мне в глаза (он всегда, когда разговаривает, смотрит прямо в глаза, что часто не могу сделать я), знаю ли я. Я кивнула утвердительно головой, и он успокоился.

Потом, после Гришки, он отвечал. Он говорил четко, ясно, быстро. Ему не давали договаривать и, не спросив ничего дополнительно, отпустили. Пошла отвечать я. Вова вышел из класса. Тут я о нем забыла, не знаю, быть может, он поинтересовался и через дверь видел, как я отвечаю. А может, от радости и забыл обо мне. Пошел искать своих ребят. Ведь не век же ему обо мне думать.

Так. 2 испытания с плеч долой.

Сегодня. Весь день баклуши била. Успокоилась моя душа. 3 дня еще впереди, успею. Так всегда бывает, стоит мне решить немножко отдохнуть, трудно взять себя обратно в руки. И как незаметно день проходит. Слушала [по] радио «Немецкие баллады», а я баллады очень люблю. После передачи взяла я Пушкина и прочитала все баллады подряд. А все же хорошо, что нет на свете никаких нечистых душ. А то они бы житья нам не давали.

Сейчас около 10 часов. А я маме обещала в 9 лечь. Она каждую минуту может придти. И выйдет, что я слово не сдержала. А это удар по моему самолюбию. Да и просто совест[но]. Но никак не кончить. Расписалась.

Я теперь решила аккуратней вести свой дневник. Потом же самой будет интересно. Боже, Ака² в комнату пришла, а я еще не в кровати. «Ты же обещала, нужно лежать³». «Да, да, да, – говорю я. – Сейчас». А сама пишу (Ака ушла из комнаты). Я хочу писать в своем дневнике все свои переживания, все, все, как Печорин это делал. Ведь как интересно читать его дневник. Но я такое преступление сделала. Пишу-то я на маминой записной книжке, она может рассердиться. Ну ладно, как-нибудь уговорю ее, а пока положу-ка я все на место.

23/V

Черт подери, меня никто не разбудил. Проснулась в 10 часов. Опять не сделала зарядки. Слушала передачу для детей «Юность Амунсона»⁴. Какой был упорный человек. Он захотел, и он добился. Если б я была мальчишкой, то, наверно бы, подражала Роальду. Но я ни разу не читала, чтобы девочка так над собой работала. А страшно самой начать.

Я бы хотела, чтоб Вова мечтал бы быть полярником, исследователем, альпинистом. Но он, кажется, не увлекается этим, не желает «ломать» свою голову в ледниковых трещинах. А впрочем, надо будет его спросить. Но только когда спросишь. Вот, может быть, я поеду к нему в гости на дачу, и тогда мы с ним поговорим. И о делах 9-ого класса, и о его будущности, и о моей. Если, конечно, он захочет со мной разговаривать. А может быть, я ошибаюсь, может быть, я ему совсем не нравлюсь. Нет, не может быть. Хоть немножко, вот столечко, а я ему нравлюсь.

Ну, пора за книги. Зубрить немецкий.

Уже 10 часов вечера. Возвращаюсь за перо. Была у Люси Карповой. И узнала итоги испытаний. Вова, Гриша, Миша Ильяшев, Лева, Леня, Яня, Эмма, Тамара, Люся, Беба, Зоя, Роза – сдали на отлично. Димка, Миша Цыпкин – хор[ошо] и еще несколько человек. А остальные – пос[редственно]: Кира, я, Люся, Лида Клементьева, Лида Соловьева, Яся Баркан…

За сегодняшний день я очень мало сделала. Вечером только взялась как следует. Выучила 4 §. Мы с Люсей ходили сегодня гулять в садик⁵. Ребят – масса. Как в муравейнике. Вики – нет.

Мне все чего-то не хватает. Ощущаю пустоту. Вот с Люсей ходила гулять, была у ней, и все не то. Нет, Люся меня не удовлетворяет. А больше никого у меня нет. Это особенно ощущается сейчас, в дни подготовки. Мне лучше готовиться вдвоем. Особенно по немецкому. Люся хочет готовиться одна. Да и вообще, Люся мне не пара, я это давно знаю. Я глубоко завидую нашим ребятам. Эмма с Тамарой занимается, Роза с Бебой, Люся тоже с кем-то. И другие девочки тоже как-то устроились. Наши же мальчики все время поддерживают друг с другом связь. Вот Вовка занимается один, так он сам хочет, а надоест быть одному, так он сейчас же окружен товарищами. Да и не только Вовка, все они так же. А я совершенно одна, у меня нет хорошей подруги, ни товарища.

Мама иногда хочет, чтоб я ее поцеловала, ласкается ко мне, а я хожу грустная, потому что невеселые думы у меня в голове. Так хочется расплакаться, раскричаться. Но я себя внешне сдерживаю, а внутренне никак не могу. Все время чувствую, что чего-то недостает. Когда мамы нет дома, я хочу, чтоб она пришла, когда она дома, я жажду ее не видеть, не слушать. Мне они надоели. И мама, и Ака.

Я хочу новых лиц, новых встреч, нового. Чего-нибудь нового. А его нет – и я не могу. Мне хочется сейчас убежать куда-нибудь далеко-далеко, что[бы] никого не видеть, не слышать. Ни одного человека. Нет. Я хочу, хочу пойти к своей закадычной подруге, которая меня любит, и рассказать ей свои печали. Все, все. И тогда мне будет легче.

Но у меня никого нет, я одинока. И никому об этом нельзя сказать. Маме сказать. Она поцелует, поласкает, скажет: «Что ж делать». Она думает, что у меня нет подруг, потому что я лучше, а они все хуже меня. Глупая, она не понимает многого. Очень многого. Я совсем обыкновенная, я ничем от них не отличаюсь. Разве мыслей у меня в голове больше. Так ведь это не преимущество, а порок. То, что я все время думаю, а главное, то, что я каждый свой шаг анализирую, разбираю по косточкам, – разве это не порок? Если я хоть немножко б меньше думала, была бы беспечна, мне бы легче жилось на свете.

Ну, пора спать.

28 мая

Прошла испытания по-немецки. Все благополучно. Мы получили 13 отл[ично]. Вова получил хор[ошо]. Не знаю почему. Он отвечал еле-еле на пос[редственно]. А у него был очень легкий билет. Завтра буду сдавать алгебру. Скоро, скоро я буду свободна. У меня есть много планов.

Мы не поедем в этом году на дачу. Нет денег. Ну и не надо, даже очень хорошо, я давно лето не проводила в городе. Буду обязательно работать. И куплю себе какую-нибудь одежду. А то мне уже 16 лет, а я не имею ничего приличного, «модного». Кроме того, я каждый день, начиная с 7-ого июня, буду заниматься по-немецки, чтобы в 9-ом классе быть хорошей ученицей и не слышать слова «слабенькая». Потом, мне стыдно ползти по химии на пос[редственно]. Я так часто видела (нрзб.) Анну Никифоровну, и ее Адька…⁶ Нет, я должна в 9 кл[ассе] учиться по химии на отлично. 9-ый класс сдает экзамены по химии. И я должна весь год проучиться хорошо по химии и сдать испытания на отл[ично]. А для этого⁷

30 мая

Погода хорошая. На сердце ноет. Сегодня у мамы день рождения, а ничего нет. Мама поехала работать и добывать деньги. Правда, мы не голодаем, но в этом мало радости. Мы все это время живем на чужие деньги. Мама все занимает и занимает. Стыдно показаться на глаза в квартире, всем мы должны. Еще никогда мы так не жили.

Вчера сдавали алгебру. У Вовы хор[ошо], у меня – отл[ично], у Люси – пос[редственно]. Об остальных ничего не знаю. 28[-ого] я весь вечер провела у Вовки. Мы: Вова, я и Дима решали задачи и примеры по алгебре, но больше трепались. Вовка очень остроумно умеет трепаться. Отношения у нас с ним лучше, чем зимой. Он всегда теперь здоровается со мной как с хорошим товарищем. И мне это очень приятно. И вообще, чем больше я бываю с ним, т. е. у него, тем меньше я думаю о любви к нему. Но стоит мне долго его не видеть, я снова его начинаю любить. А хотели этим летом как-нибудь собраться и поехать к нему погостить денек. Но теперь раздумали, это излишне, не надо, лучше я все лето не увижусь с ним. А осенью, когда мы встретимся, поздороваюсь с ним как со старым знакомым и этим еще более сближусь с ним. Надо обязательно перед тем, как расстаться на лето, попросить его сняться крупным форматом, а осенью, как только мы встретимся, опять попросить его сняться, это будет интересно и для меня, и для него, ведь интересно, как он изменится за целое лето. Еще мне хотелось бы получить карточку от Димки, ведь он мне обещал, и от Миши Ильяшева, а также от Эммы, Люси Ивановой, Тамары Артемьевой и Бебы, но эти карточки достать труднее.

Завтра у меня геометрия. И потом останутся только два испытания. Анатомия и физика. Анатомии я не боюсь, а физику боюсь очень. На физику только 2 дня. Это очень мало. И еще что плохо – на физику нашей группе приходить к 9-ти часам утра. Физик тогда совсем свежий и очень требователен. А II гр[уппе] лучше. Он уже устает и дремлет. Отвечать тогда легко.

А Вовка хороший мальчишка, ей-Богу, хороший. Если б он был председателем в 9-ом классе. Но нет, это только мечты. Он, наверно, теперь и думать не хочет об этом. Ну, да его дело.

Вот где я чувствую себя как рыба в воде. Это в Вовкиной семье, всегда, после того, как я побываю у них, я чувствую себя так бодро, так хорошо, и жизненный поток для меня – ручеек по колено.

Когда кончилась консультация по алгебре, ребята столпились вокруг Веры Никитичны. Вова и другие мальчишки стояли у окна. Я подошла к доске, прислонилась, окликнула Вову, он живо обернулся и подошел ко мне, с ним и Леня.

– Ты решал задачи по алгебре?

– Нет, не решал, не хочется.

– Слушай, давай порешаем немножко.

– Ой, Лена, мне так не хочется.

– Знаешь, Вова, – говорю я, пачкая мелом доску, – я совсем забыла, как решаются некоторые задачи. Я завтра могу срезаться на этом.

– Ну что ты, завтра же будут легкие задачи.

– Ну, все-таки. Я сейчас пойду к тебе. Хорошо?

Он кивнул головой:

– Ленька, пошли ко мне. Я эти искусственные приемы не знаю. Решим парочку?

– Нет, Вовка, сейчас никак не могу…

Мальчишки все вместе вышли из школы. Я шла рядом с Вовой, а потом с Яней. Я говорю: «Вовка, почему ты так неважно немецкий отвечал». Вова ничего не ответил. Яня за него: «Разве он плохо отвечал. Он же хор[ошо] получил».

– Дело не в отметке, а отвечал он неважно.

– А ты разве хорошо отвечала?

– Это уже другой вопрос. Ведь в данном случае я говорю не о себе, а о Вовке.

– Леночка, ты бы так не говорила, если б видела его перед испытаниями. Вовка тогда был умирающим Гамлетом.

Сейчас ходила в садик. По дороге встретила Геню Николаева. Поздоровались мы с ним. Немного поговорили. Но я, как всегда, была дурой и осталась ею же. Я бы могла его о многом расспросить. Я же, вот дура, два-три слова с ним сказала и уже – до свидания. А он широко улыбается и спрашивает:

– Ну, а вообще как дела. Отметки какие?

Я, вот дура, быстро оттараторила ответ. И даже за руку не простилась, бегом от него и даже не оглянулась. А он, наверно, оглянулся и подумал: «Какая смешная». Какая я дура, просто идиотка. Встретилась с Геной и не могла хорошенько поговорить. Нет, если я с ним в другой раз где-нибудь встречусь, я извинюсь за свою неловкость и расспрошу его, как он живет, как собирается провести время летом. О многом можно его расспросить. И наконец, попросить у него его карточку.

31 мая

Сегодня последний день мая. Завтра уже июнь – лето. Сдала геометрию на хор[ошо]. Правда, мне везет, все такие легкие билеты вытягиваю. Теперь остались только анатомия и физика.

По правде говоря, я геометрию только 3 часа учила. 2 часа – вчера и сегодня утром час. Но провалиться на геометрии было невозможно. Лида Соловьева ничего не знала, ни 1-ый билет, ни 2-ой билет, и ее все-таки вытянули на пос[редственно]. Если я была бы на ее месте, то на сообразительность взяла. А она ничего не соображала.

Теперь я уже не могу итти к Вовке – нет предлога. Неудобно. Я бы ему так и сказала: «Знаешь, Вова, жаль, что я не мальчишка. А то я бы к тебе часто приходила. В твоей семье я себя очень хорошо чувствую. Когда я к тебе раньше приходила, у меня был предлог заниматься алгеброй или геометрией. А без предлога мне неудобно». Только я боюсь, что он рассердится и скажет: «Какая ты „умная“. А для меня нет особенной разницы между мальчиками и девочками». Или что-нибудь в таком роде.

Ну ладно, иду учить анатомию.

2 июня⁸

Сдала анатомию на отл[ично]. Почти все сдали на отл[ично].

Сегодня ужасная погода. Шел град, а потом снег большими хлопьями. Холодный ветер пронизывает насквозь. Время от времени появляется солнце и снова исчезает.

Осталось сдать только физику. Время летит незаметно. Скоро начнется лето. Много дел ждет меня впереди. Это лето ни на атом не должно быть похоже на прошлое. Прошлое лето – это потерянное время. Это лето будет не таким, в этом я даю честное слово Советского Школьника. И это совсем не трудно. Только ни на минуту нельзя себя распустить. Дело в том, что в то время, когда школьник сдает испытания, он переживает большой нравственный подъем: он сознает, что должен учиться и отвечать, когда же последний экзамен сдан, школьник ощущает какую-то пустоту, ему кажется, что все кончилось, что впереди пустота. И вот тут-то и попадаются некоторые, они сдаются и… и тогда все идет как по маслу. Шатание по улицам, кино, раз в месяц книга, вставанье по утрам в 10 часов, ложенье в 12 часов. Так и проходит все лето. Однообразно тянутся дни, неожиданно подкрадывается день явки в школу.

Но совсем по-другому пойдет летнее время, если не сдаться и пересилить лень. Лень, что такое лень? Лень – это недостойное качество Советского школьника. Значит, лень необходимо побороть.

Я буду жить так.

В 7 часов вставать. Делать под радио зарядку.

Первое время. Я буду ездить с мамой в Пушкино⁹, там буду работать. В перерыв пойду погулять. В 5 часов я буду оттуда уезжать. В 7 часов я уж обязательно буду дома. С ¹/₂ 8-ого до ¹/₂ 9-ого я буду заниматься немецким, а потом пить чай, слушать радио или читать. ¹/₂ [11]-ого я пойду мыться, сделаю зарядку и в 11 ложусь спать, закрывая радио на самом интересном.

Когда потом, после того как мама кончит работать в Пушкино и мы вместе займемся чертежами, я так распределю время: в 7 часов вставать. Делать зарядку под радио. В 9 часов начну работать. В 4 часа кончу. Пойду гулять. Когда приду, выпью чаю. 1 час буду с Акой заниматься по-немецки. Потом читать, слушать радио.

4 июня

Завтра испытания по физике. Я иду в первую смену. Следовательно, на утро надеяться нечего, а я так распускаюсь, выставляя напоказ свое малодушие. Стыдно признаться, что я не могу взять себя в руки. Ведь последний экзамен. Еще одно, последнее усилие, и я буду свободна. Неужели под конец я сдамся. Раскисну. Нет, нет, этому не бывать. Я сейчас же буду учиться и пусть проучусь до часу, но завтра сдам. Ведь если я завтра не сдам, ведь это смешно, значит, зря я напрягала свои последние силы.

Это же последний экзамен. Напряги же остаток своих сил, Лена, и завтра, завтра ты свободна. Свободна, понимаешь, свободна.

Да, я не малодушна. Я сдам завтра физику!..

5 июня

Вот я и свободна. Сдала физику на хор[ошо]. Недаром я всю ночь сидела над книгой. Итак, впереди заслуженный отдых. Каникулы начались. Здравствуй, свобода.

6 июня

Я проснулась в 10 часов. Меня пожалели и не будили. Ака дала мне в кровать чай. Я только хотела пить, вдруг два звонка. Мама пошла открывать. Слышу голоса: мамин и мужской какой-то. У меня в голове мелькнуло, наверно, маме что-нибудь принесли, подмакетник¹⁰ или еще что-нибудь. Я быстро потушила свет, сняла очки и завернулась в одеяло. Мама кому-то говорит: «Подождите минутку». Потом вошла в комнату и говорит мне: «Вова пришел за книгами, можно ему войти».

– Вова, конечно, пусть войдет.

– Извините, что так рано, мне нужны книги.

– Мама, дай ему книги, они здесь на полке. А я как раз хотела к тебе придти, отнести книги.

– Ну вот, видишь, я тебя опередил, – сказал он, сдержанно смеясь.

Мама стала рыться на полке.

– Вова, вот это она уже прочла, – и показывает ему книгу «Левине»¹¹.

– Да нет, мне не эти книги, мне учебные.

Тут я только вспомнила. Ведь Вова назначен ответственным по сдаче учебников в школу.

Мама стала собирать книги. «Вова, садись», – говорила она поминутно.

– Нет, ничего, я постою. Меня там ребята ждут.

Мама еще спросила его, куда он едет. Он сказал, что еще не знает.

– Вова, поедемте с нами на Волгу. Копите деньги.

– Где же столько денег достать.

А я ему говорю: «Слушай, Вова, приходи как-нибудь в эти дни. Поговорим о девятом классе и вообще».

Он не сразу ответил: «Хорошо, зайду как-нибудь».

Когда он уходил, я еще раз сказала: «Вова, заходи, пожалуйста». Он промолчал.

– Ты что, Вова, решил по домам ходить и собирать книги?

– Да.

– А у кого ты уже был?

– Ни у кого, я с тебя начал.

– Почему с меня, а Роза, Люся.

Он спросил Люси телефон, сказал, что пойдет к Розе.

Потом я узнала, он был у Розы, а Люсе позвонил.

В час, как Вова сказал, я пошла в школу за деньгами. В классе, где происходила сдача книг, от потолка до пола возвышались кипы. Здесь были наши ребята. Вова, Яня, Миша Ильяшев, Ася, Тамара, Роза, Люся Иванова.

Из школы мы вышли все вместе. Сперва девочки: Роза пошла с Тамарой в ту сторону, потом я и позднее мальчики. Девочки со мной не простились, как будто чужие. Я уже отошла на несколько шагов от школы и не могла не обернуться. Мальчики как раз в это время вышли, и Вова мне поклонился, вернее, не поклонился, но сделал прощальный жест такой. Нет, он, наверно, не придет. Я же к нему не пойду. 9-ого на поклассном мы встретимся, и я его спрошу, почему он не пришел, и попрошу его придти. А может, не надо? Посмотрим.

7 июня

Сегодня начала день по-настоящему. В¹/₄ 8-ого встала, сделала под радио зарядку, умылась, причесалась, постелила постель и пошла в садик. Там еще никого не было. Сердитый сторож доканчивал уборку садика. В садике очень хорошо. Поют птицы, перелетывают с куста на куст.

После садика пришла домой, слушаю по радио о подводниках. Какой сложной и серьезной [является] учеба и жизнь наших советских подводников. Они, например, учатся обслуживать корабль в темноте, на ощупь. Жизнь всей лодки зависит от каждого учащегося в отдельности. Обязанности так распределены, что даже кок не только готовит пищу, но в часы боевой тревоги он бежит на свой пост в оружейный расчет. Изо дня в день так тренируются бойцы со своими командирами, и, когда враги нападут на нас, а этого не миновать, рано или поздно война будет, мы будем твердо уверены в победе. У нас есть что защищать, чем защищать, кого защищать.

Однажды бойцы: летчики и подводники – устроили товарищескую встречу. И стали говорить друг другу о своих специальностях. Летчики говорят, опускаться в глубины на дно морское, нет, это страшно. То ли дело летать в небесах. А подводники отвечают: летать над землей и морем, нет, это слишком страшно, то ли дело под водой¹² – плаваешь как рыба.

Вчера я купила две литературы для 9-ого класса. И, увидев, какая обширная программа, решила начать читать сейчас же. Начала с Тургенева, благо он у меня есть.

Сейчас я читаю «Рудин».

Вот выписки оттуда:

«Нет ничего тягостнее сознания только что сделанной глупости».

«Ведь это тоже своего рода расчет: надел на себя человек маску равнодушия и лени, авось, мол, кто-нибудь подумает, вот человек, сколько талантов в себе погубил. А поглядеть попристальнее – и талантов-то в нем никаких нет».

«Отрицайте все, и вы легко можете прослыть за умницу».

8 июня¹³

Сегодня вдруг решила, позвонила и пошла к Тамаре. Я шла и думала, о чем бы мне с ней говорить. Но все обошлось благополучно. Тамара во многом похожа на меня. У меня мало времени, чтобы все рассказать подробно, уже двенадцатый час.

Но скажу только то, что я ей много говорила о Вове и предложила ей: «Пойдем завтра вместе к Вове». Я бы, кроме Тамары, никому этого не предложила, пойти к Вове. Ведь Вова не особенно любит наших девочек, но Тамара исключение, он к ней очень хорошо относится. Когда я Тамаре предложила это, я сразу поняла, что она пойдет, хотя я об этом не могла даже думать, пока шла к ней.

Сперва Тамара говорила, что очень неудобно без всякого повода итти к нему. Но я ее стала горячо убеждать, что Вова очень хороший мальчик, что дома он совсем другой… и т. д. И она согласилась.

Мы решили, что не можем мириться с такой несправедливостью, что мальчики и девочки так далеки друг от друга, не ходят к друг другу домой, как настоящие товарищи. Мы решили пойти к Вове. А предлог выбрали. Тамара спросит у него какие-нибудь книги, а я отнесу его две книги. Да, это очень интересно, как это все будет. Может быть, перед нами раскроется что-нибудь иное. Может быть, мы втроем [п]одружимся и будем близки друг другу. Это все еще не известно. Но я воспрянула духом. Опять новые стремления, новые надежды, новые мечты. Может, мы не сблизимся все трое, но, откуда знать, это поможет сдружиться нам с Тамарой. А вот Тамара для меня действительно то, что я хочу. Вот она могла бы быть мне настоящей подругой.

Да, впереди еще много неизвестного.

9 июня

Сегодня произошли такие события, что я [не] могу о них умолчать. Постараюсь описать все очень кратко.

После поклассного собрания, которое происходило в помещении учительской и на котором мы получили табели, мы решили пойти домой. Наши мальчики ушли раньше девочек. Девочки где-то задержались, и я решила, что пойду без них, одна, домой. В раздевалке я встретила наших мальчиков, они уже оделись и вскоре ушли, попрощавшись со мной и Тамарой, которая тоже решила итти домой. Мы с ней оделись и решили подняться наверх и узнать, начались ли там танцы и каковы намерения наших девочек. Мы их встретили на лестнице. Мы вышли из школы, остановились у подъезда. Эмма говорит: «Ой, девочки, как не хочется итти домой. Я хочу танцевать». Вскоре все девочки, а их было немало: Тамара, Беба, Эмма, Роза, Зоя, Надя, Дыся, почувствовали, что они до безумия хотят танцевать, и не в школе, и не одни, а именно у кого-нибудь в квартире, с мальчиками. Начались проклятия – черти проклятые, негодяи, нахалы – это все по адресу мальчиков, они удрали, а мы должны здесь страдать. Кто-то высказал ту мысль, что если бы мальчикам сейчас сказать, что мы хотим танцевать, они бы без разговоров согласились бы. Тогда кто-то предложил: «Девочки, давайте проучим их хорошенько». И сразу созрел план. Кто-нибудь из нас позвонит или Димке, или Мишке, или Гришке и скажет, что у нас есть блестящая идея, чтоб через 5 минут они пришли бы к школе. А мы сами спрячемся в парадном¹⁴ напротив школы и вдоволь насмеемся над ними. Мы решили тут же привести свой заговор в исполнение.

Мы отправились на почту, намереваясь оттуда позвонить. На почте было много народа. Надя и Зоя отправились звонить, а мы остались их ждать под сенью строительных лесов. Вскоре они пришли. Гришки и Мишки нет дома, Димка разговаривать не пожелал и повесил трубку. Итак, наша затея окончилась неудачей.

Мы долго стояли и думали, что нам теперь делать. Вот когда нам нужны были наши мальчишки, как путнику в пустыне вода. Мы напрасно вглядывались в каждого парня, напрасно смотрели по сторонам. Мы чуть ли не умирали от досады, от злобы, от обиды, но мальчики наши не думали итти. Мы считали себя самыми несчастными существами на свете, и чем больше продолжалось наше томление, тем жарче разгорались мы страстью видеть их.

И мы решили итти куда глаза глядят, и итти до тех пор, пока [не] наткнемся на них. Что они гуляют где-нибудь, в этом мы были уверены. Одним словом, мы решили умереть, но найти наших мальчиков именно сегодня. Мы двинулись в путь, как вдруг кто-то из девочек крикнул: «Вот они». Все обернулись, куда указывала Надя, и увидели их, наших долгожданных мальчиков. Они тоже увидели нас, остановились, всплеснули руками и дружно перешли через дорогу. Мы начали разговаривать, и я сразу заметила, что горящие желанием видеть мальчиков сразу стали холодными и равнодушными. Так нашим девочкам казалось, что они держат себя с достоинством. Не долго мы разговаривали. Вскоре мы разошлись в разные стороны. Но когда мальчики порядочно отошли от нас, мы поняли, что сделали глупость.

– Девочки, что же мы делаем. Зачем мы расстались. Ведь мы же хотим танцевать… с ними.

– Пошли!

– Куда?

– За ними.

– Пошли.

Мы все повернулись и пошли за мальчиками. Все быстрее и быстрее, а потом просто побежали. Мы сами не давали себе отчет в том, что мы делаем и что нам от мальчиков хочется. Мы только хотели их догнать, не выпускать их опять из виду.

Расстояние между нами и ними быстро уменьшалось. Мы хохотали, не в силах сдержаться. Расстояние стало так мало, шагов 10, что мальчики не могли не слышать нас, они, оборачиваясь, ускорили шаг. Вот и почта. Вдруг наши мальчики заворачивают в подъезд почты и, давясь от смеха, скрываются там. Мы пролетаем мимо, сворачиваем на Разъезжую и идем, идем. Дошли до Мишкиного дома, решили, что надо наконец повернуть обратно. «Девочки, если мы их встретим, делайте вид, что не замечаем». Мы повернулись и пошли. Дошли до дома Веры Прокофьевой и видим, наши мальчики идут по той стороне. Они нас увидели, раскланялись, а Миша Ильяшев ножкой расшаркался. Мы прошли еще немного и остановились, смотрим на них, они стоят, переговариваются, пересмеиваются и смотрят на нас. Потом они ушли к Кире Крутикову. Тут только девочки опомнились. Что мы наделали, мы теперь сгорим от стыда, они нам жить не дадут (но оказалось, мальчики наши были настолько воспитанны, что на другой день ни намека, как будто ничего не было).

Началась жестокая битва между мной и девочками. Я защищала мальчиков, они их разоблачали. Постепенно я начала сдавать. Сраженье выиграли они. Я признала все, только в одном пункте я не сдалась. Я не согласилась с тем, что Вова хуже всех мальчишек, вместе взятых. Хотя на этом фронте они больше всех меня атаковали, особенно Роза. Она расписала мне Вову так, что я не знала, что и сказать. «Самолюбивый, самомнительный, кроме себя всех считает за ничтожество! Заставляет плясать под свою дудочку всех ребят, смотрит на всех свысока. Задает тон всем мальчишкам. Кто первый начал ухаживать? Вовка! Кто первый начал играть в глупую игру, чтобы спрашивать, кого ты любишь, кто тебе нравится? Вовка! Кто первый завел манеру подавать пальто девочкам? Вовка. А ты, Лена, уверяешь, что он хороший. Да я уверена, – продолжала Роза, – что когда Мишка Ильяшев издевался над тобой перед всеми мальчиками, Вовка недалеко ушел от него».

– Ты думаешь, – спросила я, – что он тоже издевался надо мной?

– Конечно. А неужели ж нет, – уверенно ответила Роза.

Я замолчала, что мне с ней спорить. Она же так уверена в правоте¹⁵ своих слов. А мне же все-таки смешно это слышать, потому что я ясно представляю себе Вову и дома, и в школе, и на вечеринке… – и ничего общего.

Да Вова даже не знает, что притягивает к себе мальчиков. Он просто не сознает этого. Ему кажется, что так и должно быть. Нет, нет, нет и еще раз нет. Роза врет. Она просто его не знает. Или она хочет отбить его от меня. Ей, наверно, кажется, что он влюбился в меня и забыл ее. Все это ерунда.

22 июня 1941 г.

В 12 часов 15 минут вся страна слышала выступление тов. Молотова¹⁶.

Он сообщил, что сегодня в 4 часа утра германские войска без объявления войны начали наступление по всей западной границе. Их самолеты бомбардировали Киев, Житомир, Одессу, Каунас и др. города. Погибло 200 чел.¹⁷

В 5 часов германский консул¹⁸ объявил от имени своего правительства о начале войны, т. е. что Германия пошла на нас войной. Итак, самое ужасное из всего, что можно было ожидать, совершилось.

Мы победим, но победа эта будет нелегкая, это тебе не Финляндия. Война эта будет дикая, ожесточенная.

Если в теперешней войне химические вещества еще не применялись, но, в этом нет сомнения, на нас нападать¹⁹.

Уже 11 часов 30 мин. вечера, а сводки все нет. Почти без перерыва по радио звучат боевые песни, стихи и объявления о военном положении, о мобилизации. А самолеты летают, кружат над городом, и хотя знаешь, что там, за штурвалом, наши советские летчики, а все-таки не по себе.

Ведь так же будут реветь моторы вражеских бомбардировщиков. Это ужасно. Неужели не скажут сводки. Если б мы одержали хоть небольшую победу, то об этом известили, но, наверно, победы еще нет. Да, там, на фронте, идут сражения.

Те, которые приходят с улицы, говорят, что там с песнями идут мобилизованные²⁰. Их провожают жены, дети, любимые девушки.

За нами победа, товарищи!

В 2 часа ночи меня разбудил заунывный вой сирены. Мы с мамой быстро оделись, пошли на кухню, было очень тихо, самолетов слышно не было. Потом послышались глухие, отдаленные удары. Мы прижались к друг другу и подумали: «Бомбы!» Но самолетов не слышно, а удары немного приблизились и больше не приближались. Это наши зенитки. Мы прислушались: зенитки били, били ожесточенно. На дворе завыла сирена, не смолкала канонада зениток, а облака равнодушно плыли по бледному небу, и звезды сверкали местами между ними. Было очень страшно. Через¹/₂ часа был дан отбой. Мы с мамой, не раздеваясь, легли в кровать и заснули.

23 июня 1941 года

Утром сказали долгожданную сводку.

С 4-ех часов утра 22-ого июня 1941 года регулярные войска Гитлера перешли нашу границу и стали углубляться на нашу территорию. Крупные соединения германских бомбардировщиков сбросили бомбы на мирные города и села нашей страны; но уже в 6 часов германцы столкнулись с регулярными частями Красной Армии. В продолжение всего 22 июня происходили ожесточенные, кровопролитные бои, в результате которых германские войска на протяжении всего фронта отступили, неся тяжелые потери. Только в некоторых пунктах гитлеровцы продвинулись и захватили небольшие города и селения в 30–40 километрах от границы.

Германские бомбардировщики совершили налеты на города и села нашей родины, но везде их встретили наши истребители и огонь зениток. Сбито по всему фронту 65 германских бомбардировщиков.

Английское командование и генерал Черчилль заявили, что сделают все возможное, чтобы помочь русским, а им помогут США. Гитлер просчитался, он думает, что до наступления зимы он справится с Советским Союзом и тогда расправится²¹ с Западной Европой окончательно. Гитлер думает, что его враги на Зап[адном] полушарии ослабли и не смогут помешать ему, пока он будет осуществлять свои дальнейшие планы. Но он просчитался, мы будем бить врага и днем и ночью с умноженной силой. Мы сделаем все, чтобы помочь русской стране. Мы все сделаем, чтобы спасти человечество от тирании. С самого утра у нас на дворе и на чердаке началась работа. На дворе строят спешно газоубежище, которое будет занимать все помещение подвала. На чердаке разрушают все перегородки, клетушки. Ведь они деревянные, и если на чердаке будет пожар от бомбы, то эти клетушки будут прекрасным горючим материалом.

Иван Иванович недавно только приехал. Он всю ночь с 70 подчиненными рыл в Удельном траншеи. Он не видел вражеских самолетов: они летели очень высоко, чтобы их не доставал огонь зениток. Но он слышал их гул, слышал и видел огонь зениток. Про бомбы он ничего не знает. Дворник как будто говорил, что другая группа самолетов прорвалась и сбросила бомбы на завод «Большевик»²². Не знаю, насколько это верно, но не думаю, чтобы дворник распространял ложные слухи, дворник более нас осведомлен.

Но, если сказать правду, мы, наша квартира, не готовы к случаю нападения: мы не знаем где мед. пункт, обмывочный пункт, где бомбоубежище, где штаб ПВО²³. Что нам делать при попадании фугасной, зажигательной бомбы. Я знаю, что надо засыпать их песком, но песка у нас в квартире нет. По-моему, надо (как показывали в кино) наклеить бумажные пакеты, заполнить их песком и сложить их небольшими кучками у дверей каждой комнаты, в коридоре.

Мы с мамой были на Марсовом поле. Там на центральной площадке стоят 6 зенитных орудий, здесь же стоят друг на друге тяжелые ящики со снарядами. К орудиям близко не подпускают.

Только с сегодняшнего дня город начал преображаться.

24 июня

В ночь на 24 спали спокойно.

Днем пошла гулять по улицам. Около Чернышева моста²⁴ в круглом садике во всю его длину расположился серебристый, похожий на лежащую на боку рыбу аэростат. Его удерживают тросы. Рядом лежит груда баллонов с газом. В саду на площади Островского, в саду Дворца пионеров спешно роют глубокие траншеи глубиной в человеческий рост, шириной в метр. Среди работающих много интеллигенции.

Во всех почти дворах навалено строительного материала, постройка газоубежищ. Во многих дворах привезен песок.

Сегодня мне из школы сообщили, чтоб я в 5 часов немедленно пришла.

В 5 часов я была в школе, в голубом зале. Пришли человек 60–69. Большинство девочек. Директор кратко сообщил нам, что наши силы будут нужны. Из нашего класса были Миша Ильяшев, Яня, Вова Клячко, Тамара, Белла Кацман, Галя Вирок, Соловьева Лида, Зоя Белкина.

Мы, все присутствующие, быстро разбились на бригады. Две бригады мальчиков, пять бригад девочек. Мы все попали в одну бригаду. Бригадир наш – Чеботарева Мая. Мы будем выполнять все поручения штаба.

Ложусь спать. Неизвестно какая будет сегодня ночь!

25 июня

Ночь прошла спокойно. Днем два раза была В. Т.²⁵ Во время воздушной тревоги я вместе с другими девочками находилась в школьном бомбоубежище. Дело в том, что утром мне позвонила Мая и сообщила о том, что надо оклеить окна в школе. Вот мы и работали. Нас было человек 20 девочек. Из наших: Мая, Тамара, Лида Соловьева, Нина Александрова. После отбоя второй тревоги я пошла домой, сказав, что поем и снова приду. Но я больше не пришла. Клеить осталось очень мало. 2–3 класса, не больше. И я решила, что они и без меня справятся, и я нашла себе другую работу, более нужную. Я с бригадой женщин нашего дома таскала доски с чердака в подвал. Мы работали 40 минут без передышки, работали конвейером, очень быстро. Потом я пошла отдыхать, а в 6 часов снова принялась за работу. Работа очень трудная. Под стать здоровым мужикам. Но мы, женщины, справились, тяжелые доски поднимали вдвоем.

В 8 часов вечера в жакте²⁶ состоялось собрание жильцов нашего дома. После доклада агитатора из райкома обсуждались все важные вопросы. Моя мама записалась в санитарную дружину нашего дома. В дружине всего 6 человек.

Завтра опять горячий день. А сейчас надо проверить квартиру и ложиться спать.

Какая будет ночь?

25²⁷ июня

С утра меня вызвали в школу. Нас там разделили по командам. Я записалась в пожарную. Потом мы таскали песок на чердак. Потом я пошла домой, так как совсем обессилела. Я, наверно, вчера надорвалась.

Каждый день в 6 часов утра передается новая сводка Информбюро. На фронте все время идут ожесточенные бои. Перевес на нашей стороне. Немецкие солдаты идут в бой пьяными. В тылу румынских солдат установлена фашистская артиллерия. И все же солдаты врага при первой же возможности сдаются нам в плен. Экономическое положение Германии с каждым днем ухудшается. Чтобы хоть как-нибудь обеспечить армию и промышленных рабочих в самой Германии, фашисты выгребают последние запасы продовольствия из оккупированных ими стран. В Голландии, Бельгии, Югославии, Болгарии, Франции, Румынии, Норвегии, Дании и др. растет и ширится недовольство, скапливается ненависть против этих кровавых извергов. И, несмотря на ужасающий террор, несмотря на то что за каждое слово, за каждую подозрительную улыбку тюрьма, расстрел, концентрационный лагерь, несмотря на все это, все чаще порабощенные нации выражают открыто свою ненависть. В тылу у немцев более опасный противник, чем на фронтах, – голодные, доведенные до крайности фашистским режимом народные массы. И фашисты это прекрасно сознают. Нападение на Советский Союз – это отчаянная попытка тонущего ухватиться за что-нибудь, это отчаянная попытка человека, которому не хватает воздуха, глотнуть этого живительного газа.

Нападая на Советский Союз, фашисты, заблужденные в том, что их армия непобедима, хотели попытаться поправить свою экономику, захватив Украину, Белоруссию и др. районы нашей родины. Но враги просчитались, если даже их армия была бы во много раз лучше вооружена, чем наша, то даже и тогда бы мы победили бы, ибо в фашистской армии нет единства, солдат насильственно гонят воевать, солдаты устали, солдаты беспокоятся за своих родных, солдаты не хотят воевать с Советским Союзом. Не только простые солдаты, но и фашистские летчики, танкисты и другие стремятся попасть в плен. Силы этих людей, физические и нравственные, истощены.

В воздушных боях, когда встречаются лицом к лицу два самолета, оба новейшей конструкции, оба с одинаковыми летными качествами, побеждает всегда тот самолет, который ведет наш летчик. И только потому, что расшатанные нервы вражеского летчика первые не выдерживают, и достаточно одно мгновение неуверенности, чтобы хозяином воздуха стал тот самолет, которым управляет летчик, нервы которого выдержали, а таким летчиком является почти всегда советский летчик, ибо он защищает свою родину, своих родных, друзей, ибо он уверен в победе и в своих товарищах, которые, как он знает, все как один в трудную минуту бросятся ему на помощь. В то время как вражеский летчик не уверен в успешном исходе боя, не уверен в победе, не уверен в своих «товарищах», ибо он знает, что в опасную минуту каждый будет спасать себя, свой самолет, свою жизнь. Он не уверен в победе, ибо летит нападать, часто не зная для чего.

Только закоренелые летчики-фашисты ведут бой более уверенней, нанося нам потери, но и те не могут долго устоять против выдержанных, хладнокровных людей, между которыми царит героизм, единство, способность пожертвовать своей жизнью в любую минуту и вместе с тем первоклассная выучка, закаленные многочисленными тренировками мускулы и нервы, здравый расчет, отнюдь не безумный риск, находчивость, уверенность.

Врага побеждает наш советский лозунг: «Один за всех, и все за одного!!»

28 июня

В 4 часа утра был дан сигнал В. Т. Пошли в подвал. Но весь почти дом не пошел, а остался на месте. В 5 часов был дан отбой. Мы вышли на улицу, косые яркие лучи солнца мощным потоком били из-за Владимирской колокольни. Ярко горели на солнце многочисленные аэростаты воздушного заграждения. Было так красиво, что не хотелось итти домой. Проехал грузовой трамвай, нагруженный бидонами с молоком и ящиками с бутылками с молоком. Так хорошо, так радостно на душе. Так спокойно.

1 июля

Уже 3 дня, как идет эвакуация детей²⁸. Каждое утро из жактов, из очагов²⁹, из детских организаций едут в автобусах на вокзал дети от 1 года до 3 лет и старше. Одни на Витебский, другие на Октябрьский³⁰. Всем очень тяжело. На сто человек прикрепляются 1 руководитель и 1 нянька. Сегодня уезжают Грета, Ира и Женя. Ревек[к]е Григорьевне посчастливилось, она уезжает в качестве руководителя. Налетов не было уже два дня. По радио рассказывают боевые эпизоды, говорят о бдительности, о борьбе с болтливостью, часто напоминают о том, что город Ленинград находится на военном положении, учат, как себя надо вести во время налета, как тушить зажигательные бомбы и зажигательные листочки³¹.

По всему городу заканчивается строительство бомбоубежищ, траншей, щелей. Вышли указы об обязательной трудовой повинности, об обязательной сдаче населением всех радиопередающих установок³², чтобы ими не мог воспользоваться враг. А врагов у нас в тылу достаточно. Воздушные десанты являются излюбленным приемом врага. Он сбрасывает их в огромном количестве, но благодаря бдительности советских граждан, колхозников, трудящихся большинство их уничтожается в момент приземления. Остальные же вылавливаются нашими специальными истребительными отрядами работников НКВД совместно с трудящимися. Но много еще их не выловлено. Они разгуливают по нашим городам в форме работников милиции или в штатском. Задание этим парашютистам-диверсантам: найти нужные сведения, взорвать важнейшие пункты, поджечь колхозы, распустить ложные слухи, устроить панику, завербовать новых агентов, повредить радиосеть, телеграф, телефон.

Среди них имеются и женщины. По поводу этих шпионов по городу бродят различные нелепые слухи, толки вроде таких, что на Невском недавно приземлились два самолета противника…

Но совсем закрывать на это глаза нельзя. Среди задержанных работниками милиции было немало «посторонних».

На фронте продолжается ожесточенная борьба. Каждый боец – герой родины. Враг коварен и хитер. Например, их пулеметчики пробовали подкрадываться к нашим за коровой, обыкновенной живой коровой. В другом месте противник укрылся за группой солдат, переодетых в женщин. Наши бойцы отвечают на это дикой храбростью, героизмом. Враг не любит драться открыто, он хитрит, он устраивает коварные ловушки.

Уже три Ю-88 перелетели к нам. Много солдат перешли на нашу сторону. И еще будут переходить.

2 июля³³

На всех фронтах идут ожесточенные бои. Наши защитники во многих местах путем дикой храбрости задерживают или ослабляют продвижение численно превосходящих сил противника. Враг вооружен до зубов. Враг прекрасно обучен и оснащен. Фашистское командование не останавливается ни перед какими жертвами для достижения своих целей. Фашисты имеют свой план, свою тактику. Это очень опасный пока враг. Но что бы ни было, мы победим.

Только что уехали Грета, Ира, Женя. Ира и Женя в восторге, что совершится что-то необыкновенное.

Наши войска оставили Львов.

5 июля

Немцы подходят к Смоленску, несмотря на то что несут тяжелые потери. В Москве и Ленинграде создается народное ополчение³⁴. Недавно по радио выступал Сталин³⁵. По улицам проходят отряды добровольцев.

Вчера была у Вовы. Какой он хороший, молодой, здоровый, жизнерадостный. Мечтает перебраться на Карельский перешеек. Без конца острит. Как я его люблю.

Сегодня 3 часа (с 12 до 3) разгружала баржу с кирпичом. Это трудовая повинность. Работа нетрудная. Только обидно, что работаешь бесплатно.

Скоро поступлю куда-нибудь работать. Пора. Надо помогать маме.

За границей растут ненависть к фашизму и симпатия к нам, к моей великой родине.

Эх, Вовка! Я бы все отдала, чтобы видеть тебя каждый день, все время. Строки не могут изобразить то чувство, которое я к нему питаю.

Не выразить словами. А выразить так хочется.

Только сердце может это выразить!!!!..

11 июля

За протекшее время было одиннадцать В. Т.

7 – 4 В. Т.

8 – 3 В. Т.

10 – 3 В. Т.

11 – пока 1 В. Т.

Город превращается в военный лагерь. И в сторону Невского, и в обратную сторону мчатся автомашины с бойцами и снаряжением, с боеприпасами, едут цистерны с горючим, походные кухни, по утрам орудия, танки, бронемашины. Все они замаскированы зеленью так, что бойцы в некоторых машинах находятся как в настоящем лесу.

9-ого 4 часа рыла траншеи на Обводном.

17 июля

12 июля мне сказали, чтобы я пошла в жакт. Мама пошла узнать, в чем дело. Ведь по последнему приказу школьники не относятся к жакту. Скоро мама вернулась очень взволнованная.

– Ну, Лена, собирайся, вы едете куда-то на 3 дня. Сказали, что надо взять с собой побольше хлеба, сахара и другой провизии.

К 12-ти часам я пошла в жакт. В одной руке портфель, в другой – сверток с одеялом и подушкой. Кроме меня, жакт отправил 5 человек: 2 девочки – Аля и Зоя, им недавно исполнилось 16 лет, и 3 мальчика – Юра Беккер, Петя и Ахмед.

Мы все пошли в Дом хлебопекарной промышленности³⁶ на улицу Правды, отсюда мы пошли на Витебский вокзал и сели в поезд. Это был состав из пассажирских пригородных вагонов. Я села у открытого окна. Мы ехали 5 часов и приехали на станцию Тарковичи³⁷. Было 10 часов вечера. Солнце зашло за лес. Нам сказали: разбейтесь на бригады и расположитесь пока здесь, в кустарнике. Костры не разжигайте, каждую минуту может быть налет. Мы не заставили себя долго ждать, разбрелись по кустам и стали закусывать. Мы – наш жакт соединился с другим жактом и примкнули к работникам фабрики Главтабак³⁸. Уже стемнело, когда мы пошли дальше. Итти было тяжело, очень мешала лопата, без нее я бы в каждой руке имела по свертку, а так лопата целиком занимала руку. Мы двигались быстро (так меньше кусали комары).

Пройдя большой рабочий поселок, мы пересекли глубокий, трудный овраг и вышли на линию железной дороги. Перейдя железнодорожное полотно, мы углубились в лес. Дорога, извиваясь как змея, то поднималась, то опускалась, и не видно было конца этому мучению. Начался постепенный, но утомительный подъем в гору. От усталости шатаешься, ноги вязнут в сыпучем придорожном песке, люди идут небольшими группами и в одиночку, идут, стараясь не шуметь, тишина кругом. Нервы напряжены до крайности. Все знают о воздушных десантах, а что, если в этом лесу скрывается враг. Вот сейчас застрочит пулемет и ночная тишина огласится стонами и криками. А кто нам здесь поможет, в этой глуши.

Дорога еще раз повернула, и перед нами раскинулась такая картина. Мы стояли на гребне холма, отлого спускавшегося к реке. Широкая, спокойная гладь реки серебрилась под спокойным лунным блеском. Вдруг послышался шум моторов и из темноты вынырнул черный силуэт самолета. Мы переглянулись: у всех один вопрос: их или наш? Самолет летел над самой рекой, не очень высоко. Стало страшно³⁹. Вот он пролетел почти над нами. Это был двухмоторный самолет, по-видимому легкий бомбардировщик. Самолет стал удаляться. Вдруг на его крыле и хвосте начали мигать белая и желтая лампочки. И долго мы стояли и вглядывались в эти мигающие огоньки.

Затих шум мотора, и мы поплелись дальше. Вниз, вверх, влево, вправо тащимся мы по дороге. Нет сил итти больше. Лопату свою я кому-то отдала. Мы уже стали опасаться, что нас нарочно таскают, чтобы вымотать и бросить, когда мы увидели вдали силуэты изб. Сейчас мы очутимся в тепле, выпьем горячего чаю и ляжем спать. Но напрасны были наши надежды. Вот мы вошли на главную деревенскую улицу. Под заборами в ряд, во дворах, везде, как трупы, лежали люди; мы поняли, что нас ждет та же участь. Нам сказали, что в деревне нам деваться некуда, идите за деревню, там и устраивайтесь спать. Мы пошли по деревне. Но сколько мы ни шли, а конца деревни нет и нет. Улица завернула, и снова потянулись бесконечные избы, и везде лежали вповалку люди. Нам сказали, что в деревне уже находится 8000 ленинградцев. Наконец последняя изба, сарай, и деревня кончилась. Мы побрели в сторону и стали распаковывать свои пожитки и укладываться на траву, трава мокрая, но ничего не поделаешь. Вдруг в стороне вижу что-то белеет. Оказывается, это старая дранчатая крыша, лежащая на земле. На ней я и улеглась, все же суше, чем на мокрой траве. Завернувшись в одеяло с головой, я с наслаждением вытянулась и заснула. Спала как убитая. Проснулась. Только взошло солнце. На его первых лучах искрилась на солнце трава, птицы пели вовсю. Вскоре мы узнали, что до 6 часов вечера мы свободны.

Я очутилась в большой деревне, стоящей на высоком берегу реки Оредеж. Какое там красивое место. Небольшой песчаный пляж. Мы купались, загорали. Мы узнали, что еды здесь никакой нет, но скоро будет.

В 6 часов наш бригадир собрал свою бригаду, и мы пошли на работу.

Работали мы с 6 часов вечера до 6 часов утра. 50 минут работы – 10 минут отдыха, с 12 до 1 часу обеденный перерыв.

Однажды в перерыве (это было часов 9 вечера) я услышала знакомый маль…⁴⁰

25 августа

Снова я дома. Только что приехала.

_______________________________

Неля Кленочевская. Красноармейская АТС 2-16-42.

_______________________________

Кира Замышляева. Подольская, дом 23, кв. 20

_______________________________

Витя Рохман: Красноармейская АТС 2-34-63

_______________________________

Наша школа и другие школы копали под Дудергофом.

Мы: я, Наталья Алексеевна, Валя Коробкова, Лева Либман, Юра Церековский и др. приехали на электричке в Дудергоф к 12-ти часам. По дороге мы нагнали Тамару с мамой. Наконец пришли в школу. Через час мы были уже на трассе. Так началась моя жизнь в деревне Ли-ли-Демяги. Это небольшаяфинская деревня, там кругом финны, расположенная на одном из холмов. Прожила я в этой деревне ровно 18 дней. Первое время было все спокойно. Мы вставали в 7 часов утра и в 8 часов были уже на трассе. Работали мы 50 минут, 10 минут отдыхали. Во время отдыха мы шли под огромный стог сена и ложились в тень. В 12 часов нам дневальный приносил обед. Потом мы работали до 6 часов вечера. В ¹/₄ 7-ого мы были уже дома. Наша школа, где мы жили, видна была издалека. Этот большой довольно, одноэтажный деревянный дом стоял на самом гребне холма. Перед домом находился узкий котлован, окаймленный со всех сторон невысокими отлогими холмами. Посередине котлован пересекала проселочная дорога. От трассы до дома было не больше ¹/₂ км. Помещение школы состояло из 2-ух классов, коридора и передней. Сперва было так: одна комната для девочек, другая для мальчиков. Первое время в нашей комнате жили девочки из 15-ой школы, в соседней какие-то чужие мальчики. Из девочек из 15-ой школы мне больше всего понравились две: Зоя и Валя. Зое уже исполнилось 16 лет, на вид ей 13–14 лет. Совсем детское невинное лицо. Маленькая, стройная, две светло-коричневых косички. Зоя лицом очень хорошенькая. Овальное личико, высокий лобик, серые глазки, брови стрелками, красивый носик и немного широкий некрасивый рот. Этот рот придавал всему лицу какое-то невинное, нетронутое, слегка грустное выражение.

Валя – девочка высокого роста, стройная, тонкая, с высоко подстриженными темно-коричневыми волосами, с карими смеющимися, лукавыми глазами. Лицо широкое, скуластое, глаза слегка раскосы.

Лицо отнюдь не красиво, но имеет какое-то притягивающее, многообещающее выражение. Как-то вечером мы собрались в одну кучу и они рассказали нам про их любовные похождения. Оказалось, что Зоя совсем не невинный младенец, как это кажется с первого взгляда, а даже наоборот, весьма «испорченная» девица. Она рассказала, что в ее жизни ее любили многие мальчики и она любила шутя, и ее целовали 3 раза. В лобик, в затылок и в щеку.

«Вот я в прошлом году была в Крыму в санатории, – рассказывала Зоя, – и там в меня влюбился один парнишка, Сережей звали, так он меня так любил, так любил, прямо ужас. Я его тоже полюбила. И вот я однажды заболела, и меня перевели в изолятор. И вот этот Сережа прямо не отходил от меня. У меня была большая температура. Я лежала в полузабытьи, вот открою глаза, а он сидит все около меня на стуле такой грустный, в белом халате и смотрит на меня так ласково…»

Зоя на минуту закрывает глаза, потом сердито ворочается.

– И знаете, девочки, мне другой раз так неудобно было, прямо ужас, мне, например, хочется в одно место, и так неудобно… – Зоя смущенно улыбнулась.

– А потом как-то… я уже выздоровела, а там в санатории девочки живут в отдельном доме от мальчиков… Вот один раз я была в комнате. Вдруг меня девочки зовут:

– Зоя, иди, тебя Сережа зовет.

Я выбежала на веранду, а он мне навстречу.

– Я пришел с тобой проститься, Зоя. Мне надо уезжать. Больше мы, наверно, не увидимся. Прощай!

Он постоял секунду молча, потом вдруг обхватил меня ладонями за виски, порывисто прижал меня к себе и поцеловал меня в лоб. Знаете, девочки, так прижал и так нежно, нежно поцеловал… А потом вдруг повернулся и убежал. Больше я его не видела…»

Через несколько дней эти девочки уехали. Потом на 3 дня приехали Вова, Миша, Яня и Кира Крутяков⁴¹. Я мало их видела. С Вовой совсем не удавалось поговорить. Я трусила, не решалась сама подойти к ним, а они ко мне тоже не подходили. Так что с Вовой мы были как чужие. Перед его отъездом я встретила его в коридоре, попросила его зайти к нам домой и рассказать поподробней, как я здесь живу, и передать открытку маме. Здесь опять промелькнул передо мной хороший, честный товарищ. Мы пожали друг другу крепко руку, он пожелал мне всего наилучшего и уехал. Я пошла на трассу, а вечером, когда вернулась и вошла в свою комнату, я ничего не узнала: комната была наполнена здоровенными парнями, причем все они курили и шум стоял такой, что ужас.

Так началось мое знакомство с 15-ой школой. Их приехало 16 человек: один учитель, 13 мальчишек и 2 девочки. Одна из девочек оказалась моей старой знакомой. Неля Кленочевская раньше училась в нашей школе, в нашем классе, потом она переехала и теперь учится в 15-ой школе. Другая девочка – ее подруга Кира Замышляева. И уже в этот вечер, хотя было совсем темно, я, поприглядевшись и прислушавшись, обратила внимание на одного мальчишку, который резко выделялся среди других.

Его товарищи были похожи на 17–18-летних парней, все они говорили басом, а он, его звали Андрей, был среднего роста, ниже всех остальных, с задорными мальчишескими манерами, с высоким мальчишечьим голосом. Андрей напоминал мальчишку не больше 15 лет. Я еще подумала, что вот уже вступит в действие закон о мобилизации 15-тилетних на спец. работы.

Мальчишки один за другим закурили. Андрей сидел на своем месте и изредка переговаривался с соседом. Я подумала: ну хорошо хоть, что этот мальчишка не курит. И как раз в это время Андрей встал, вытащил из кармана пальто плоский предмет, сунул в рот папиросу, ловким движением чиркнул спичкой о подошву ботинка, закурил. Здесь впервые я увидела его лицо, мне он очень понравился.

– Андрюха, кинь спички, – он кинул и немного вразвалку прошел по комнате, и направился к двери.

– Ах!

– Черт, ты же ошпарить меня мог!

– Ах! Как вас зовут, прекрасная красотка!

– Потом узнаешь, видишь, кипяток несу.

Так произошло знакомство Андрея с Валей Коробковой. Попив чаю, все мальчишки ушли на улицу. Мы, девочки, собрались уже спать, когда в комнату вошли двое: Андрей и Зоря. Вошли и закурили.

– Мальчики, не курите в комнате, ведь душно, – попросила Валя.

– Могу ли я осведомиться, кто это там пищит? – произнес Зоря.

– Не пищит, а говорит, не унижай мое достоинство, – ответила Валя.

Кто-то шагнул к Вале, нагнулся над ней и перед самым носом у Вали чиркнул спичкой и осветил ее лицо.

Валя дунула и потушила.

– Ах, это вот кто, – сказал Андрей.

Потом он чиркнул спичкой перед моим носом.

Я:

– Дальше наши девчонки спят.

– Андрей! Дурак, зачем ты спички жжешь! Потуши!

– А мы с девушками знакомились, – ответил Зорька.

– Хорошо знакомство. Вы, девушки, простите его. Это уж известный нахал.

– А ты, Сашка, не разоряйся, – ответил Андрей. – Теперь все в порядке, а то мы не знали, какие тут девчонки. Еще зарежут во сне.

Кто-то шумно ворвался в комнату.

– А я тебе, <…> говорю, этот город мы отбили.

– Стоп на бане, дамы едут, – голос Андрея. – Тише, ребята, не ругайтесь хоть, ведь девушки здесь.

– Девки уж спят, наверно, без задних ног.

– Девушки, вы не спите?

Тишина.

– Де-ву-шки, вы спите?..

Мы молчим. Чиркнула спичка, осветила помещение.

– Спят.

Так мы и жили. Весело. Шумно. Бурно.

На другой день Андрей и Валя остались дневалить. К приходу всех у них уже и кипяток был, и комната убрана, и посуда вымыта. Все стали наперебой хвалить дневальных.

Андрей сказал: «У меня Валька не девчонка, а золото».

– Такую жену иметь – пальчики оближешь.

– Женить их, женить их, – закричали все.

– Правда, об чем, ребята, разговор. Жених согласен.

– А у невесты вы согласие получили?

– Вот еще, еще невест спрашивать, – голос Андрея.

– Да что там, ребята. Она от радости не знает, что и сказать.

Валька отбивалась от наседавших на нее мальчишек как могла.

– Пошли вы все к черту. Что вы, обалдели все, что ли.

– Отойдите все от нее, – приказал Андрей. – Вы не знаете, как надо с женщинами обращаться. К женщинам нужен особый подход.

Валя давится от смеха. Все тоже.

– Валя – умная девочка, вы не думайте, – говорит Андрей и обращается к Вале, берет ее за руку. – Ты теперь моя жена навеки. Да? Да?

– Да! Да! Да! Да! Отвяжитесь только. Измучили прямо.

– Она признала. Она признала, – завопили все. – Поздравляем, Андрюша, с новым приобретением.

Андрей смеется: «Спасибо, спасибо, кушайте на здоровье».

Мальчишки вываливаются из комнаты. Валя бухается на одеяло. Раскрасневшаяся, смеющаяся, счастливыми глазами обводит нас, девочек:

– Вот черти. Прямо измучили.

Потом поворачивается к нам спиной и лежит, уткнув лицо в подушки.

На пороге появился Андрей.

– Валька, иди скорей. Без тебя ничего не выходит.

Валя даже не пошевелилась.

Андрей подходит к ней. Валя закрыла лицо руками. Андрей смотрит на нее, присаживается на корточки.

– Валя, ты что, что с тобой?

Придвигается к ней. Я слышу его шепот.

– Валя, ты что – обиделась? Валечка, мы же только шутили. Мы тебя обидели? Да? Валя? Ответь. Прости нас, мы грубо пошутили. Ты простишь нас? Мы больше не будем.

– Андрей, отстань от меня!

Андрей сразу выпрямился, встал во весь рост.

– У-у, презренная! Ну и шут с тобой. Ломается, с ней и пошутить нельзя.

Андрей отходит к двери.

– Валя, последний раз спрашиваю, пойдешь нам помогать?

Валя живо поднимает голову.

– А что вам помогать?

Андрей озабоченно: «Да мы вот, понимаешь, кофе хотим сварить».

– Так ведь это пара пустяков. А вы что, не умеете?

– Да куда уж нам, – отвечает Андрей.

– Вот бестолковые.

Валя быстро вскакивает.

– Так бы и давно. А то ломается, терпеть не могу, когда девчонки ломаются… – и прибавляет, с усмешкой прибавляет: – А еще жена моя.

– Ну, ты насчет жены потише.

Убегает.

Андрей берет с подоконника кружку и тоже уходит, напевая: «Будем мы с тобой жениться, радость моя».

Я почти все свободное время проводила с Тамарой. Заберемся мы с ней на холм, что напротив школы, и начинаем петь песни, какие только в голову придут. Или размышляем, что такое любовь, как объяснить иными словами слово наивность.

Однажды после работы я лежала на склоне холма одна и думала о разных вещах и о разных людях. Было около 7 часов. Погода была хорошая, тепло, ласково грело солнце. Мимо меня в моем воображении проплывали лица людей, каких я когда-либо знала. Вдруг в моем воображении явственно прозвучали слова: «Будем мы с тобой жениться, радость моя!» Перед моим воображением стоял Андрей во весь рост. Бесстрашное, почти дерзкое выражение лица. Стройный, красивый, волнистая прядь волос ниспадает на высокий лоб. Боже мой, почему Вовка не похож на него, и сразу перед воображением встал Вовка. Вот он – высокий, стройный, такой хороший. Почему он меня не любит, как бы я хотела, чтоб он меня полюбил, как Сережа Зою. Чем я хуже Зои.

Вот театр. Мы сидим рядом. Мы смотрим «Стакан воды»⁴². Я украдкой взглядываю на него. Вот он, совсем рядом, такой близкий и такой чужой, мне так хочется положить свою руку на его. Но ему не до меня. Он поглощен сценой.

Вот он с потертой тюбетейкой на спутанных волосах. Он лежит на животе, подперев ладонями щеки, и задумчиво смотрит куда-то. А поезд все мчится. Грохочут большие товарные вагоны. Мы едем в город. Мне хорошо лежать на боку на втором ярусе на дощатых полках. Через соседа лежит Вовка, рядом с ним спит Миша Ильяшев.

Вот он поворачивается ко мне. И его задумчивое лицо начинает расплываться в улыбку. Счастливая детская улыбка. Он ничего мне не говорит, он смотрит на меня и широко, дружески улыбается. Так может только улыбаться товарищ, когда хочет показать своему другу, что сейчас испытывает его душа. Я смотрела в его счастливые горящие глаза и также счастливо улыбалась. Редко бывает Вова в таком расположении духа, в каком он сейчас. И мы долго еще смотрим друг на друга и без слов понимаем один другого.

Вот он стоит на углу улицы со своими товарищами. Весь в белом, стоит и сосет эскимо. Такой спокойный, равнодушный ко всему, как будто никакая в мире сила не может его взволновать.

А вот бывший кабинет директора в школе. Я стою у печки, Вова сидит на диване рядом с моей мамой. И мы смотрим друг на друга, и он опять улыбается той самой знакомой улыбкой, и неизвестно, что он хочет ею выразить. Или он опять счастлив, или обрадовался, увидев «старую знакомую», или еще от чего-нибудь…

Гул самолетов прерывает мои размышления. Я возвращаюсь к действительности. С соседнего холма спускаются шумной гурьбой ребята из 15-ой. Они поют какую-то песню, припевая все время «топай, то-па-ай!». Они направляются к подошве холма, на котором я сижу. Теперь я расслышиваю слова этой песни. Грубая, похабная песня. Можно подумать, что собрались какие-то хулиганы с бывшей Лиговки⁴³. Потом они запели другую песню. Получше. Мне даже она понравилась. Я запомнила следующее:

 
Плыви ты, наша лодочка блатная! Ха-ха!⁴⁴
Куда тебя течение несет?
Воровская жизнь такая! Ха-ха!
С ней никто никогда не пропадет.
 
 
. . . . .
 
 
А урка никогда не станет прачкой! Ха-ха!
Воровка не наймется в повара.
Грязной тачкой руки пачкать! Ха-ха!
Это дело, это дело не вора.
 
 
Живем мы не под крышей, а на лодке! Ха-ха!
И с нею нас течение несет.
Деньги, девушки и водка! Ха-ха!
Вот чему у нас везде почет!
 
 
. . . . .
 
 
Воровка никогда не станет прачкой! Ха-ха!
Не выберем себе иной мы путь!
Грязной тачкой руки пачкать! Ха-ха!
Это дело перекурим как-нибудь.
 

Здесь были все: Сашка, Зорька, Андрей, Женька, Надер, Игорь, Левка.

Между прочим, о Надере. Надер – это не прозвище, это действительно его настоящее имя. Зовут его Надер, а фамилия его Авшар. По национальности он перс. На вид ему [можно] дать 18, даже 19 лет, а ему, оказывается, только недавно исполнилось 16. Высокий, мускулистый, хорошо сложенный. Смуглое костистое лицо с крупным, с небольшой горбинкой, восточным носом. Черные восточные глаза, черные вьющиеся волосы. Надер почти всегда носит берет, и он ему очень идет, как никому. Вообще, Надер очень красивый парень. Он очень похож на испанца. А от Нели я потом узнала, они в одном классе, что Надер исключительно хороший, честный мальчишка. Иногда он бывает груб с товарищами. Но это иногда только.

Раздались крики, мальчишки расступились, началась борьба. Сцепились Зорька и Женька. Два слова о Зорьке. Высокий, стройный, довольно красивый еврей. Нахал высшей степени. Не имеет ни стыда ни совести. Нахален и дерзок с девочками. Когда разговаривает, так все, что он хочет сказать, выпаливает как из пушки.

Мне не нравится его наглый, быстрый, прожигающий взгляд и его толстые губы. Этот Зорька потом притащил из города свой патефон и целый вечер накручивал одну пластинку за другой. Любитель джаза, он без ума был от всех этих исполнительниц, все этих Клавдиев Шульженко⁴⁵ и Эдит Утесовых. Любитель порисоваться перед девушками, он отталкивает их своей наглостью.

Они боролись здорово. Ни тот, ни оный не уступал. Они давно уже валялись по земле, перекатываясь с боку на бок. Победителем оказался Женька.

Кстати, о нем. Обыкновенный мальчишка. Ничего особенного. Довольно приятное лицо. Курносый нос. Веселый, подвижный. Любил порисоваться перед девушками, отлично танцевал, после танца расшаркивался, ловко выпускал колечками дым изо рта. Носил синий берет.

Здесь все закричали, загалдели. Потом Женька протянул Зорьке руку, помог ему встать. Андрей в это время прикатил откуда-то старую шину. Мальчишки начали играть в футбол. Андрей встал вратарем. Другим вратарем был Зорька. Андрей, хромая, отошел в сторону, снял брюки, и я увидела, что у него забинтована левая нога.

Андрей встал у шины и звонким голосом прокричал: «Э-эй. Что ж вы там. Вратарь волнуется» – и стал представлять волнующегося вратаря, это у него здорово выходило. Расставив ноги и весь сжавшись, он запрыгал из стороны в сторону, выставив вперед голову.

Игра началась. Зорька оказался плохим вратарем, он не отбил ни одного мяча. Зато Андрюша был молодцом. Он не пропустил ни одного мяча. Маленький⁴⁶, ловкий, он подкатывался под ноги играющим, вытравливал мяч и гнал его перед собой, ловко увертываясь в сторону всякий раз, когда ему ставили подножку. Но и ругался он тоже здорово. Его звонкий голос чаще всех выкрикивал ругательства. Мне надоело смотреть, я ушла.

Вечером того же дня я пошла за молоком. И вот иду обратно с бутылкой, и мне навстречу идут двое и разговаривают. Я посторонилась, чтоб их пропустить, вглядываюсь, и кто бы это был. Андрюша под ручку с Валей Коробковой. Так нарядно одет, брюки навыпуск и красивая вязаная шерстяная кофточка. Валя в белой новенькой шапочке, на плечах Андрюшин плащ. Ростом они одинаковые, идут, Андрей ей что-то неторопливо рассказывает. Идет такой спокойный, тихий. Прямо не поверить, что это тот самый Андрей, что еще недавно гонял в футбол и ругался почем зря. Острая иголочка зависти кольнула меня, я еще раз оглянулась на две удалявшиеся фигуры и побрела домой. Когда я подходила к школе, уже совсем стемнело. Но еще не было 10-ти. Валя с Андреем вернулись после 11-ти. Когда уже почти все спали. Это мне сперва все казалось странным. А потом привыкла. Валя с Андреем потом каждый вечер уходили гулять. И иногда возвращались очень поздно. Я перестала им завидовать. Им ведь по 18-ти лет, а мне только 16. Придет и мое время, нагуляюсь.

Хотя вот Зоя, ей еще 16, и она уже и гуляет, и целуется.

В этом-то и интерес в мои года вот так погулять, как Валя, на зависть своим сверстницам.

Да о чем разговор.

Пока не было еще патефона, мальчики каждый вечер устраивали нам концерты своего собственного джаза. Они довольно хорошо, стройно пели все басом, только Андрюша выделялся среди всех своим высоким, мягким голосом. Музыку они устраивали голосом, подвывали, щелкали языком, кричали петушиными голосами, и у них это здорово выходило. Любимыми их песнями были: «Танюша» и «На Кавказе есть гора». Вот они:

 
Карапет влюбился в красотку Тамару⁴⁷.
Ей душа любезный совсем не под пару.
(Далее Андрей поет очень похоже, как поет Тамара:)
Ах, отстань ты, старый Карапет!
У меня муж молодой Ахмед.
Как услышит он твои слова,
Оторвет тебе он голова.
(Все:)
На Кавказе есть гора. Самая большая.
А под ней течет Кура, мутная такая.
Если на гору залезть и с нее бросаться,
Очень много шансов есть с жизнию расстаться.
Карапет приходит под вечер к Ахмеду.
(Кто-нибудь один:)
– Ох, Ахмед, ты хочешь большую монету?
Ты отдай, конечно, за это Тамару.
Будем с нею мы жениться ехать в Тифлис.
(Все:)
Говорит Ахмед:
(Кто-нибудь один:)
– Зачем жалеть?
Женщин много, мало так монет.
Забирай жену, запьем вином.
Потерял одну, так пять найдем.
(Все:)
На Кавказе есть гора…
 
 
. . . . .
 
 
Мы весь народ кавказский,
Любим вино и ласки.
Если обманут ласки. О-о-о-о-о!
Будем мы с дурной ходить
И точить кинжалы.
А потом ее прирежем,
Чтоб не убежала.
 
 
Ничего не знаю⁴⁸
И знать я не хочу.
Лишь одно я знаю:
Что тебя люблю.
Милая, признайся,
Можешь ли понять,
 
 
Как тяжело, любя, страдать?
(С еще большим воодушевлением:)
Целый день страдаю,
По ночам не сплю.
Ничего не знаю
И знать я не хочу.
Но твоей улыбки
Мне уж не забыть.
И теперь не знаю,
Как мне быть.
 
 
Бевочка, пойми ж ты меня!
Бевочка, не мучь меня.
Бевочка, мне грустно без тебя.
Ведь ты душа моя, радость моя.
 
 
Я не стану тебя огорчать.
Пусть все это останется тайной,
Что я стал все скучать и скучать
И думать о встрече случайной.
 
 
Я живу в озвученной квартире⁴⁹,
Есть у нас рояль и саксофон,
Громкоговорителя четыре
И за каждой дверью патефон.
 
 
У меня есть тоже патефончик,
Только я его не завожу,
Потому что он меня прикончил.
Я с ума от музыки схожу.
 
 
И в кого такой я только вышел?
Прямо удивляюсь на семью.
Чуть я только песенку услышу,
Я ее тотчас же запою.
 
 
И в кого такой я уродился?
Трудно мне с характером своим.
Чуть я только в девушку влюбился,
Смотришь, а она уже с другим.
Кошмар!!
 

Бывало, вечером соберется перед школой молодежь. Весело, шумно. Играет Зорькин патефон. А мне ничего этого не хочется. Я ухожу от этого шума. Спускаюсь по тропинке с холма. Вдали замирают звуки джаза, крики, смех.

Здесь, у подножья холма, совсем тихо. Я осматриваюсь кругом, какой чудесный вечер, крупные звезды глядят на меня с высоты. Какой удивительно теплый и тихий вечер. Легкий теплый ветерок шевелит на голове волосы. Мое сердце постепенно наполняется грустью. Мне становится жалко себя. Я сажусь на теплое сено и думаю, думаю. Грустные думы приходят мне в голову. Вот я здесь одна, и никому нет до меня дела. У всех свои заботы, свои печали и радости. Андрей с Валей где-нибудь сейчас гуляют. Валя счастлива. Почему у меня нет счастья? Почему? Тамара, наверно, сейчас спит, счастливая. Да она, наверно, и не думает о таких глупостях. А может, и она об этом думает, как знать.

И почему рядом со мной нет никого. Ведь такой вечер. Прямо обидно. Зря пропадает такой вечер. Я не хочу быть одна, но и не хочу шума. Я бы хотела быть с тем, кого люблю и кто меня любит. Но меня никто не любит. Я люблю. Но что из того, что я его люблю. Только лишние страдания. Ведь он-то меня не любит и даже не знает, что я его люблю. Зачем я буду показывать ему это, когда знаю, что ответа не будет. Да, обидно, что мой 16-ый год проходит так пусто. Ну конечно, потом меня кто-нибудь да полюбит. Но что потом. Потом не уйдет. А я хочу сейчас, именно сейчас. В мои 16 лет. Я хочу почувствовать, что меня кто-то любит.

Как тоскливо одной в такой чудесный вечер. А Вова спит, наверно, в Ленинграде или нет, дежурит на чердаке. Да что мне до него. Будь же они прокляты, эти бесчувственные мальчишки.

Я медленно возвращаюсь к школе. Остановилась у патефона. С пластинки льются звуки танго. Андрей собирает пластинки. Танго кончилось. Андрей собирается закрывать патефон. К нему подбегают девушки:

– Андрей, поставь еще.

– Нет, девушки, на сегодня хватит. Хорошенького понемножку.

– Андрюша, ну только обратную сторону.

Он вытаскивает одну из пластинок.

– Андрей, какая?

– Танцуйте, девушки! Последний вальс!

Полились звуки вальса. Андрей пригласил одну из стоявших девушек. Вот он обхватил ее ловко за талию и повел плавно и нежно, покачивая из стороны в сторону, потом закружился, закружился быстро, умело, красиво… Кончилась пластинка. Андрей поблагодарил партнершу, подошел к патефону, снял пластинку, уложил ее в ящик.

– Андрей, последнюю. Ну что тебе стоит.

Андрей, вытаскивая ручку завода: «Нет, девушки, сегодня я буду неумолим».

– Ведь еще нет 11-ти.

– Все равно, девочки, всем уже пора спать. Таким маленьким вредно гулять так поздно вечером.

29-ого августа

Сегодня мне мама Лена открыла страшную истину. Сегодня она решилась сказать мне, что моей мамы нет в живых⁵⁰. Я еще не верю. До моего сознания не дошло это. Но я уже чувствую, что пустота одиночества наваливается на меня. Никакими словами невозможно передать, как мы друг друга любили. Только родные дочь и мать могут так любить друг друга.

 
Ты моя звездочка ясная!
Ты мой цветок полевой!
Вся ты такая прекрасная,
Птенчик ты мой дорогой.
Нету и слов для сравненья
Милой Ленуси моей.
Нет таких девочек в мире,
Лучше Ленуси моей.
 

Моя рука дрожит. Сердце трепещет в груди. Ее не стало еще 1-ого июля.

* * *

1-ое июля 1941 года,во время кровавой войны с немцами скончалась ты на 44 году жизни, и я даже не знаю подробностей твоей смерти.

Моя мама, моя любимая, бесценная мама. Тебя уже нет в живых. Как я могу пережить это. Сердце надрывается. Так вот он, первый удар, который наносит мне судьба. Я вся дрожу. Мне страшно. Я сейчас побегу к Тамаре.

Мне хочется бежать к Вовке. Я не хочу оставаться дома. Мне все противно.

* * *

Немцы заняли Днепропетровск⁵¹. Говорят, они подходят к Гатчине. У нас в городе строятся ДОТы⁵². Ленинград превращается в крепость.

Как бы я хотела иметь любимого, чтоб в это грозное время мы дали бы друг другу клятвы, что, если останемся живы, через несколько лет соединим свои жизни навсегда.

О, лишенько! Как мне больно. Теперь, когда нет на свете родной мамы, мне так [хочется?], чтоб меня любили.

Как мне больно. Я все трясусь. Так вот он, первый удар. Мне еще только 16 лет, и я уже получила первый удар. А что мне дальше готовит судьба. Не знаю.

Тысячи людей гибнут на фронте, и среди них есть 16-тилетние мальчики, мои ровесники.

Сегодня по новому приказу Ворошилова я ограждена от спецработ⁵³. Потому что мне 16 лет, а по новому закону на спецработы привлекаются девушки с 18-тилетнего возраста, а юноши с 16-тилетнего возраста. Сегодня ко мне пришла Тамара, мы с ней хорошо провели время. Она мне рассказала много интересного. Потом я читала вслух рассказ Тургенева «Собака».

Теперь из воспоминаний о прошлом:

Как-то раз, уже вечером, кто-то ворвался к нам в комнату и закричал:

– Ребята, смотрите, самолеты горят!

Мы, понятно, все выскочили. Смотрим, впереди, в поле, пылают три гигантских костра и густой черный дым поднимается вверх. Это действительно горели 3 самолета. Как потом оказалось, один из них – наш истребитель, 2 другие – немецкие бомбардировщики. Целую ночь пылали эти три необыкновенных костра. И еще утром слегка дымились их останки. Так кончилось наше спокойствие. А дня через 4 мы уже привыкли ко всему: над нашими головами происходили воздушные бои, как бешеные крутились самолеты, на разные лады трещали пулеметные очереди. Над нашими головами со свистом проносятся снаряды зениток, и видно, как они разрываются в вышине: сперва огненная вспышка, а потом белое легкое облачко, очень похожее на раскрытый парашют. Потом это облачко постепенно растаивает. Зенитки стреляют на разные лады: одни грохочут, другие рявкают, третьи бухают. Иногда начинается такой концерт зениток, что прямо страшно становится. Местность оглашается оглушительным громом и грохотом, это все пронизывает новый звук, высокий, пронзительный свист, это свистят снаряды. Бух, бух – фю-ють. Трах, бух – фю-ють. Бах, бух, бах – фю-ють.

И ко всему этому присоединяется едва слышный, но настойчивый и зловещий гул вражеских самолетов. Они едва видны, эти вражеские самолеты. Обыкновенно это маленькие белые точки в чистом голубом небе и черные точки на фоне облаков. Вот они, враги, 9 штук. Зенитки неистовствуют, а они летят, летят настойчиво, летят упорно, летят туда, где в голубой дымке раскинулся родной Ленинград. Неужели зенитки их не достают? Но нет. Вот девятка рассредотачивается на звенья. Они поворачивают в сторону, они забирают еще выше, они прячутся за облачка, они уходят к солнцу. Вдруг один из них стал отставать от своего звена, ясно слышно: мотор дает перебои, все ниже и ниже спускается он. Его обступили вспышки взрывов, на месте которых тотчас же появляются белые облачка. Вдруг за самолетом появилось серое облачко. Оно неотступно следует за ним.

– Загорелся, смотрите, загорелся! – кричат рядом.

– Где?

– Да вон, видишь серое облачко за ним.

– Вижу. Так это разве загорелся?

– Ну конечно.

Я опять ловлю глазами гибнущий самолет. Он спускается, хотя очень отлого, но спускается. Серое облачко увеличилось в размерах. Сейчас он плавно зайдет за холм. Но что это, он накренился и почти по вертикали исчез за холмом.

– Готово! – сказал кто-то.

* * *

Сейчас я буду писать из далекого прошлого. Когда я ездила с жактом на ст. Тарковичи, я проработала там три дня. Работали мы с 6-ти вечера до 6-ти утра. Как это было мучительно. Под конец я совершенно обессилевала. Сил хватало только-только, чтоб дотащиться домой. Мы еле держались на ногах, голова кружится. Целый день потом до 6-ти часов вечера лежали мы на голых досках совершенно обессилевшие. Мы так уставали, что не успевали набраться сил до новой работы. Да и где взять силы. Нас же почти не кормили. Первый день нам вообще ничего не дали. На второй день каждому дали по 100 гр. хлеба и часа в три котелок пшенной каши. Но что это была за каша. Хотя я была очень голодна, но я с трудом проглатывала ее, делая огромное усилие, чтобы меня не вырвало.

В этот же день к нам приплыла баржа с продуктами. И в 5 часов нам раздали по 50 гр. колбасы и по 100 гр. сыра и хлеба. На барже также продавали пирожки с мясом, консервы «горох с мясом» и большое-большое количество бутылок с лимонадом. Но это все на деньги.

Наступил 4 день моего копания. Я, как пришли с работы, улеглась на доски, завернулась в одеяло, и через минуту я уже спала мертвым сном. Потом я полупроснулась и слышу тихие голоса:

– Бригадир просил составить список 16-тилетних. Кажется, их домой собираются отсылать.

Какая-то женщина сказала: «Да, это было бы правильно. А то они совсем измучились, бедные».

Услышав это, я окончательно проснулась и приподнялась на локте. Зоя уже составляла список, в который внесли и меня. Я боялась первое время, что я сплю. Я не верила своим ушам. Я так боялась, что вдруг они раздумают отсылать нас домой. На всех нас смотрели с завистью.

– Девочки, какие вы счастливые, уезжаете, – говорили нам наперебой.

Особенно досадовала одна 17-тилетняя девушка: «Господи, почему мне не 16 лет».

– Дорогие, – говорила одна женщина, – а когда же мы увидим снова Ленинград. А может, и совсем не увидим.

Я лежала и думала. Неужели судьба надо мной смиловалась. Неужели я вырвусь из этого ада.

Пришел бригадир, никогда я его не забуду, это такой замечательный человек, так вот он к нам пришел и говорит, было уже около 6-ти:

– Вы, девочки, собирайте свои вещи и идите вот с этим списком к штабу, я потом к вам приду. А мы, – обратился он к остальным, – пойдем с вами, товарищи, на работу.

– Когда же мы-то поедем?

– Не знаю, ничего не знаю, товарищи. Только знаю одно, чем мы скорей сделаем, тем скорей и поедем.

Мы быстро собрались, простились со всеми. Как нам завидовали, трудно сказать.

Пришли к штабу. Там уже много было народу. Оказывается, это все больные. Мы расположились в сторонке. Вскоре к нам пристали цыгане. Потом они все ушли, а к нам подошла цыганка, девочка наших лет, и предложила нам погадать. Мы стали отказываться. Но она так приставала, что мы наконец согласились. Она всем гадала на сахар. Я тоже соблазнилась.

– А тебе вот что писано⁵⁴, барышня моя разлюбезная. Будет тебе с королем твоим в скором времени свидание. И будет то свидание нежданно-негаданно, и через то получишь ты радость несказанную сердцу своему.

Она говорила быстро, нараспев, поглядывая то на меня, то в зеркальце.

– А впереди ждет тебя дорога счастливая. Будет через ту дорогу тебе радость развеликая через короля твоего разлюбезного беленького.

– А откуда ты знаешь, – спросила я, – что у меня король беленький, а не черненький.

– А то, моя барышня дорогая, разлюбезная, в моем самом зеркальце показано.

– Да врешь ты все, – сказал кто-то. – Зеркало-то у тебя самое обыкновенное.

– Коли было обыкновенное, так через то другой разговор пошел, – сказала она, гневно сверкнув глазами, а потом, сразу же слащаво улыбаясь, продолжала.

Но я ее спросила: «А скажи мне, пожалуйста, если твое зеркало необыкновенное, как зовут моего короля?» Она посмотрела на меня как-то обиженно и злобно.

– Да, да, вот это интересно, – подхватили окружающие.

– Володя, – буркнула она и с необыкновенным жаром снова запела: – И будет тебе, барышня, в жизни твоей через мужа твоего разлюбезного счастье тебе превеликое. И будешь ты жить припеваючи. Злых дней не ведуючи.

Так нагадала мне цыганка. А через 1¹/₂ часа я действительно неожиданно увидела Вовку. И единственно через него дорога в Ленинград была для меня счастливой.

Какие интересные случайности бывают в жизни.

2-го сентября

«Враг у ворот Ленинграда. В непосредственной близости от Ленинграда сражаются мужественные воины Красной Армии..!!» Так сказала диктор по радио.

Я спала, но говорят, что этой ночью ясней, чем раньше, была слышна артиллерийская канонада.

С сегодняшнего дня уменьшена норма на карточки. Теперь мы получаем только 1 кг хлеба в день⁵⁵.

Сейчас прошла по улице. Заходила в магазины. Как уныло и пусто везде. В Росконде⁵⁶, где всегда все было дорого, но зато имелось в изобилии, теперь прилавки пусты: ни одного пирожного, ни торта. Все окна магазинов заколочены досками. Проехали два грузовика. Первый с прицепом, на нем исковерканное туловище истребителя без винта, с поломанным хвостовым оперением, покрыто брезентом. А на другом грузовике везут отдельно крылья, тоже поломанные, с красными звездами. И так печально на душе стало.

Мне воочию приходится переживать то, что до сих пор я знала по радио, по книгам, по рассказам родных. Но сейчас еще что, сейчас не звенят стены от канонады, не зияют пробоины в стенах.