Kitabı oxu: «Две стороны тишины»

Глава

Предупреждение о содержании

В романе затрагиваются темы сексуализированного насилия над детьми, семейного молчания, тяжёлой болезни и смерти. Сцены насилия не описываются натуралистически; внимание сосредоточено на последствиях для взрослых героинь.

Пролог. Семь секунд

После половины второго в голосах слушателей появлялось то, чего Ника не слышала днём. Люди переставали представляться, проверять связь, объяснять, из какого города звонят. Они говорили так, словно долго стояли перед закрытой дверью и наконец заметили под ней свет.

До полуночи ещё можно было спросить, хорошо ли тебя слышно. Позже спрашивали о другом: почему сын больше не звонит; как прожить воскресенье, если муж ушёл; куда девать фразу, сказанную двадцать лет назад, когда всё, что её окружало, давно исчезло. Ника узнавала себя в этих чужих ночах и потому редко смотрела на часы. За неё смотрел Антон.

Он сидел за стеклом, держа карандаш между двумя пальцами. Над дверью горела красная лампа, на мониторе двигались полосы звука. В стекле отражалась и сама Ника: тёмный свитер, убранные волосы, ободок наушников. Она поправила его и подалась к микрофону.

— У нас осталось восемь минут, — сказала она. — Какой звук вы сохранили бы, если бы можно было оставить только один?

Пожилой мужчина выбрал голос жены, умершей прошлой зимой. Женщина из Тулы — скрип калитки в родительском доме. Кто-то вспомнил утренний лифт: двери раскрывались, и за ними стоял отец, уже одетый, пахнущий морозом и готовый ехать на работу. Молодой слушатель назвал хлопок пробки от шампанского, а потом смутился и объяснил, что у них в семье бутылку открывали только в хорошие дни. Хороших дней давно не было.

Антон поднял палец. Последний звонок.

— Доброй ночи. Как вас зовут?

В наушниках слышалось дыхание и мелкий, неровный стук. Ника подождала, прежде чем напомнить:

— Вы в эфире.

— Я знаю.

Женский голос был низким, чуть осипшим; так говорят, когда весь день берегут слова и к вечеру не знают, с какого начать.

— Вы выбрали звук?

— Я скоро перестану слышать.

Карандаш в пальцах Антона замер.

— Что говорят врачи?

— «Вероятнее всего». У них всё вероятнее всего. Можно сказать человеку что угодно и всё-таки оставить себе выход.

— А вы что делаете?

Женщина усмехнулась. Смех почти не отличался от выдоха.

— Звоню незнакомой женщине среди ночи. Вы же предложили выбрать один звук.

— Да.

— Тогда скажите: если я оглохну, я забуду голос человека, которого боялась?

Ника опустила взгляд на стол. Там лежал лист с планом программы; на полях она машинально обвела чужую фамилию, и теперь кружок казался неуместным.

— Этот человек ещё рядом?

— Его уже нет. Голос остался.

— Что вы слышите?

— Что я всё придумала.

Антон показал ладонь: меньше минуты до отбивки. Ника уже набрала воздух для привычной заключительной фразы и вдруг поняла, что не сможет её произнести.

Ника молчала.

Потом Антон покажет ей запись: семь секунд, два дыхания, лёгкое шипение линии. На шестой он потянулся к заставке, и Ника остановила его поднятой рукой. Сама она времени не заметила. Пока женщина оставалась на линии, торопить было некуда.

— Я не знаю, можно ли забыть голос, — сказала она наконец. — Но вы не обязаны верить тому, что он говорит.

— Даже если больше никто не поверил мне?

— Даже тогда.

Вопрос прозвучал без просьбы о жалости. Женщина словно проверяла, насколько глубоко Ника готова войти вслед за собственными словами.