Kitabı oxu: «Путешествие на Марс»

I

Николай Александрович Краснов вскочил ночью с постели как ужаленный и немедленно зажег лампу: он решил наконец свою задачу. Целых три года мучил его этот проклятый интеграл, не поддаваясь никаким его усилиям; но что это достижимо, в том Николай Александрович был убежден. Студенты-математики, которым он предлагал решить задачу, после бесплодных попыток все категорически ему заявляли, что интеграл в конечном виде не берется; лучший профессор математики местного университета подтвердил то же самое, чтобы поддержать свое достоинство, так как все его попытки решить задачу ни к чему не повели. Но Краснов им не верил: ни студенты, ни профессор не знали, какое великое применение получит этот интеграл, если его удастся взять; все думали, что это лишь искусственно подобранная функция для упражнений в интегральном исчислении, и, когда задача показалась им не в меру трудной, спокойно ее оставили. Как они ошибались! Да, Краснов строго хранил свою тайну и до поры до времени не доверял ее даже своему другу, студенту Шведову. Интеграл Краснова был продуктом его долголетнего труда по механике: только он один тормозил его открытие – великое, мировое открытие, не поддаваясь никаким комбинациям и вычислениям, и тем закрывал таинственную, поразительную по своему значению, истину.

Со страхом Краснов взял лист бумаги и принялся за проверку решения, осенившего его в постели. Неужели же это опять окажется самообманом, и интеграл снова ускользнет, а вместе с тем и его замечательное изобретение не осуществится? Но нет, вычисления вполне согласуются с его мыслями: интеграл, как и думал Краснов, распадается на три части, и каждая из них берется самым естественным образом. Раз, два, три раза проверяет он свои вычисления – ошибки не находится. Восторгу его нет конца: он осуществит свою идею, над которою трудится целых семь лет. Задача решена окончательно, и он – властелин мира. Да, властелин, такой же могучий, как сказочные герои Жюля Верна, совершающие с помощью своих изобретений чудеса! Но теперь перед ним не фантастический герой; он сам, никто другой, как Николай Александрович Краснов, – виновник открытия, которое станет выше открытия Стефенсона и Эдисона. Теоретически вопрос решен окончательно, а практически осуществить его идею – сущая безделица. Правительство не пожалеет средств, сознав, какие выгоды оно само здесь выручит. Да, он непременно предоставит свою работу правительству; он – не сухой эгоист, чтобы, подобно капитану Немо, погрузить свой «Наутилус» в морских волнах, а отдаст свой труд на благо человечеству, оставив себе только честь изобретения!..

Но если он снова ошибся, и интеграл все-таки не берется? Сомнение охватывает его, и он снова проверяет с начала до конца все вычисления. Нет, все верно, а тревога все-таки растет да растет. Наконец беспокойство овладело Красновым до того, что он поспешно оделся и, взяв шляпу, вышел из комнаты. Часы пробили три пополуночи.

– Куда ты, Коля? – спросила старушка-мать.

– Мама! Я взял свой интеграл! – крикнул Краснов, хлопнув дверью и чуть не бегом выходя на улицу.

– Бедный! Он совсем скоро сойдет с ума, – проговорила старушка и скоро опять заснула.

Краснов был математиком недюжинным, хотя не только не получил высшего образования, но даже не окончил курса гимназии. Он служил маленьким чиновником в одном учреждении и тем поддерживал существование свое и матери. Но все свободные часы он нераздельно отдавал науке. Знакомств у него не было. Сослуживцы считали его тронутым, студенты-математики, с которыми Краснов был бы не прочь сойтись, – педантом.

Один только человек любил и понимал Краснова, это – студент Шведов; но это тоже был человек, не совсем нормальный, по отзывам его знакомых. Шведов был очень способный юноша, которому факультет единогласно предсказывал скорую профессуру. Он, как и все ученые, настолько зарылся в свои занятия, что совершенно забыл об остальных людях. Краснов благоговел перед Шведовым.

Через полчаса быстрой ходьбы Краснов повернул во двор одного дома и по черной лестнице поднялся в четвертый этаж. Длинный коридор тускло освещался фонарем. Краснов подошел к одной из дверей, на которой была прибита визитная карточка с надписью: «Петр Петрович Шведов, студент-математик», и постучал. Встревоженный стуком, Шведов в одном белье подбежал к двери.

– Кто там?

– Это я, Петр Петрович, я – Краснов. Отворите.

– С чем вас черт принес ночью? – сказал студент, отворяя дверь.

– Замечательная вещь! Зажгите-ка поскорей лампу.

Пока Шведов добывал огонь, Краснов разделся и разложил свои бумаги.

– Смотрите сюда. Берется этот интеграл в конечном виде?

– Да ведь мы с вами сто раз пробовали его взять, и ничего не выходило!

– А ну-ка, следите за мной повнимательней, не делаю ли я где ошибки.

И Краснов стал быстро делать вычисления. Шведов внимательно следил за ними.

– А ведь, в самом деле, выходит! Дайте-ка я попробую.

Он взял бумагу и начал сам вычислять. Ошибки не было.

– А знаете ли, Петр Петрович, почему я так интересовался этим интегралом?

– Почему?

– Дайте мне слово никому не выдавать тайны, которую я вам сейчас открою.

– Даю честное слово. Вы можете мне верить.

– Верю, верю. Ну, слушайте.

Краснов стал излагать свое открытие. С каждым его словом Шведов заинтересовывался все больше и больше. Он вскакивал со стула, садился на стол и не знал, чем выразить свой восторг и удивление. Наконец Краснов кончил.

– Да вы – Георг Стефенсон, Николай Александрович! Больше, вы – Ньютон, настоящий Ньютон!..

Краснов самодовольно улыбался.

– Как же вы теперь поступите с вашим открытием?

Краснов стал излагать Шведову свой план предоставления открытия правительству. Шведов мрачно слушал, не отрывая глаз от бумаги с вычислениями. Краснов спросил:

– Что же, одобряете вы мои намерения?

Шведов отвечал не сразу. Наконец он проговорил, как бы про себя:

– Я на вашем месте так не поступил бы ни в каком случае.

– А что же делать?

– Что делать? Досадно, право! Взрослый человек, великий геометр, механик и астроном, спрашивает, как ребенок, что ему делать с своим гениальным открытием! Неужели вы не понимаете, что вы губите собственное дело, которое может или совсем заглохнуть в чиновничьих руках или, что еще досаднее, попасть в руки каких-нибудь спекулянтов! Нет, вы не имеете нравственного права этого делать! Вы должны довести дело до конца. Владея вашим могущественным средством, вы должны делать открытия за открытиями и, только умирая, сделать наследницей своих ученых сокровищ Россию. Если вам нужен помощник, то я готов бросить все и следовать за вами на край света.

– В самом деле? А ваша будущая профессура?

– К черту профессуру! С вами я больше принесу пользы, чем на университетской кафедре!

– Отлично! – воскликнул Краснов. – Но все-таки, Петр Петрович, мы с вами не осуществим моего изобретения.

– Почему?

– У нас нет денег.

– Ах, черт возьми! А ведь действительно, правда. Без денег ничего не сделаешь! Деньги необходимы, а денег-то у нас нет…

Шведов задумался.

– Чепуха! – сказал он через минуту. – Денег нам дадут.

– Кто?

– Есть один богатый человек, который отдаст на наше дело свое состояние.

– Да кто же?

– Виктор Павлович.

– Виктор Павлович? Русаков?

– Ну, да! Он очень богат, я знаю наверное. Необходимо лишь пригласить его в нашу компанию – и он пойдет с нами непременно.

– Профессор? Чтобы он бросил свои лекции для нашего предприятия? Этому я не поверю.

– Я же в этом убежден. Он все отдаст для того, чтобы сделать что-нибудь замечательное и превзойти Лессинга, а здесь представляется бесконечное поле для его деятельности. Идем сейчас к нему!

– Ночью? Неловко…

– Пустяки! Одевайтесь.

Математики оделись и вышли.

Виктор Павлович Русаков был известным математиком. Он уж больше двадцати лет читал лекции по высшей математике в университете, напечатал несколько выдающихся сочинений и сделал немало научных открытий. По внешнему же виду он, как и все замечательные математики, казался человеком необыкновенно странным. Если Краснова и Шведова считали за людей не совсем нормальных, то профессора Русакова всякий с первого взгляда признал бы помешанным. Трудно было встретить более неряшливого или более рассеянного человека. Он читал своим слушателям прекрасные по содержанию, но безобразные по внешней отделке лекции: говорил неправильно, часто даже обрывал речь, не окончив слова. Однако студенты высоко ценили его лекции, привыкнув Русакова не слушать, а смотреть на то, что он писал на доске; изложение всевозможных частей высшей математики Русаковым было оригинальное, необыкновенно точное и увлекательное. Студенты гордились им и охотно извиняли ему его странности. Математика поглотила все мысли профессора, и он, кроме нее, ничего не видел, ничего не знал и ничем не интересовался.

Единственный человек останавливал на себе его внимание и даже несколько его беспокоил, это – профессор физики того же университета, Лессинг. Профессор Лессинг тоже был небезызвестным ученым, но в противоположность Русакову был необыкновенно приличен, аккуратен, внимателен и точен, порой даже изящен. Он постоянно трунил над Виктором Павловичем и его рассеянностью, а равно и над его односторонней ученостью. За это Русаков терпеть не мог Лессинга и считал его своим заклятым врагом. Когда на заседаниях физико-математического общества его председателю, Лессингу, случалось в докладе сделать какую-либо ошибку, восторгу Русакова не было конца. Но это происходило редко; по большей же части такие ошибки встречались в докладе самого Русакова, и он задыхался от гнева, замечая иронические улыбки председателя. Он готов быль отдать все свое состояние, чтобы придавить, оскандалить ненавистного профессора. Злоба его росла, а Лессинг приобретал все больше и больше известности в ученом мире.

Светало, когда наши друзья подошли к квартире Русакова и позвонили. Долго пришлось им ждать, пока заспанная горничная отворила дверь.

– Что вам нужно?

– Виктор Павлович спит? – спросил Шведов.

– Ну да, конечно.

– Разбудите его. Скажите, что есть важное и неотложное дело к нему.

Горничная стала было возражать, но Шведов настоял на своем, и через четверть часа к ним вышел профессор.

– Какое важное дело? Какое дело?..

– Виктор Павлович, – начал Шведов, – извините; слишком уж важные обстоятельства заставили нас беспокоить вас в это время. Прежде всего позвольте вам представить моего друга, Николая Александровича Краснова, гениального математика, как вы сейчас убедитесь. Видите, в чем дело. Как взять этот интеграл?

– Да ведь я вам доказывал в университете, что он в конечном виде не берется.

– Да, но ваши доказательства оказались софизмами.

– Как софизмами? Как софизмами? Так не годится говорить.

– А вот посмотрите.

И Шведов решил ему задачу. Недоумению профессора не было границ.

– Но это еще не все, Виктор Павлович? Расскажите-ка вы сами, Николай Александрович, о вашем открытии.

Краснов еще раз изложил то, о чем только что говорил в квартире Шведова. Русаков был поражен.

– Это, это… удивительно!

– Теперь вот в чем дело, Виктор Павлович, – начал опять Шведов. – Сообщать о сделанном открытии правительству правда не стоит?

– Не стоит, конечно, не стоит.

– Значить, нужно работать самостоятельно?

– Самостоятельно, непременно самостоятельно.

– Но у нас нет денег.

– Нет денег? Это не годится. Деньги необходимы, необходимы.

– Вот мы и хотим предложить вам… У вас есть деньги…

– В банке лежат.

– Так возьмите их и примите участие в нашей кампании.

– То есть дать вам их взаймы? Как же это?.. Нет, это не того… Не годится… деньги того…

– Нет, мы предлагаем вам принять непосредственное участие в нашем предприятии.

– Как, а лекции бросить?

– Так что же? Да вы с нами гораздо больше сделаете для науки, чем в университете. А как удивится профессор Лессинг, когда узнает о нашем открытии!..

Глаза Русакова загорелись от радости.

– Это верно! Лессинг повесится с досады. Но все-таки, как же деньги… Я не знаю…

– Как вам угодно, Виктор Павлович! Мы сочли своим долгом предложить вам. В случае же вашего отказа мы имели в виду обратиться к профессору Лессингу. Он, наверное, согласится. Как вы думаете, когда его можно застать дома?

– Нет, нет, этого не нужно, этого не нужно. Я согласен, согласен. Сегодня же подам в отставку.

– Ну вот и отлично! Теперь нужно решить, куда нам следует отправиться, чтобы заняться предварительными приготовлениями.

– На необитаемый остров нужно, – поспешно проговорил Русаков.

– Но, господин профессор, – заметил Краснов, – теперь ведь нет необитаемых островов.

– Как нет? Должны быть, должны быть!..

Через несколько дней весь физико-математический факультет как громом поразило известие, что профессор Русаков вышел в отставку, а известный студент Шведов уволился из университета. Профессор Лессинг не знал, что и подумать, и даже немного тревожился, замечая, с каким многозначительным и торжествующим видом поглядывал на него бывший профессор Русаков, коварно улыбавшийся при всякой с ним встрече. Страдающим же лицом в этой истории явилась жена профессора Русакова. Она убедилась в том, что ее ученый супруг окончательно спятил с ума. Кроме непонятной отставки, лишившей их постоянного дохода, в поведении профессора стало проявляться еще более странностей, чем прежде. Он по целым дням вырезывал из картона какие-то фигурки, клеил их, кричал: «нет, не годится» и разрывал на части; затем снова клеил и так далее. Наконец профессор взял из банка почти все свои деньги и сказал жене, что завтра едет, но куда, зачем, об этом упорно молчал. Русаков, обещал писать жене, но добавил, чтобы она ему не отвечала, так как он ни под каким видом не может дать своего адреса.

На другой день профессор действительно уехал. Профессорша выпросила себе право хоть проводить его до вокзала железной дороги. Там она увидела, что ее муж сел в вагон не один, а с двумя какими-то субъектами, показавшимися разгневанной и опечаленной женщине крайне подозрительными. В одном из них она признала студента, нередко навещавшего ее мужа и написавшего какое-то сочинение о наибольших и наименьших величинах функций, с которым профессор долго носился. Другой же с реденькой бородкой, в пенсне, был ей положительно неизвестен. Наконец пробил третий звонок. Профессор окончательно попрощался с женой, посоветовав ей в заключение остерегаться Лессинга, и поезд тронулся, увозя профессора и его товарищей неизвестно куда.

С тех пор прошло несколько лет, а о профессоре Русакове, студенте Шведове и чиновнике Краснове не было ни слуху ни духу. Они словно провалились сквозь землю.

II

В вагоне железной дороги между Лондоном и Ливерпулем сидело четыре господина и одна дама. Двое, по-видимому, были иностранцами. Одному из них было на вид лет тридцать с небольшим, другой был еще юноша; одеты они были оба хотя прилично, но довольно небрежно. Они держались все время отдельно, не желая завязывать дорожных разговоров и дорожных знакомств. Двое других были чистокровными англичанами, безукоризненно одетыми. Старшему из них можно было дать лет пятьдесят, младшему – лет тридцать пять. Они вели между собою оживленный разговор по поводу вышедшего недавно астрономического сочинения одного из французских ученых. Что касается дамы, то это была еще совсем молодая особа, лет двадцати, очень красивая, вся в трауре. Она сидела в углу и безучастно смотрела в окно. Младший иностранец часто на нее посматривал и, видимо, сочувствовал горю своей случайной спутницы; по крайней мере, его лицо часто также принимало грустное выражение.

– Я лично безусловно согласен с автором, – говорил младший англичанин, – что смена светлых точек на Марсе – явление не случайное, а есть не что иное, как сигналы, которые жители планеты дают нам. Очевидно, они вызывают нас на разговор. Заметьте, что расположение этих светлых пятен всегда имело строго правильную геометрическую форму: сначала три пятна в виде правильного треугольника, затем три пятна по вертикальной прямой и, наконец, одно пятно в центре диска. Вот если бы на земле обратили на это должное внимание, то могли бы с успехом разговаривать с Марсом.

– Но каким же образом?

– Очень просто. Стоит лишь повторить те же самые сигналы и в том же порядке – и жители Марса увидят, что их сигналы поняты. С помощью же электричества вполне возможно устроить соответствующую группу пятен в различных пунктах земной поверхности, и это будет стоить даже не особенно дорого. Для того чтобы образовать, например, треугольник, следует устроить одновременно свечение в Сахаре, Гималайских горах и на Балканском полуострове; для вертикальной прямой можно избрать ту же Сахару, мыс Доброй Надежды и Апеннинский полуостров и так далее.

– Хорошо. Предположим, что нашлись на земле предприимчивые люди, которые повторили по порядку все сигналы Марса: допустим даже, что на Марсе поняли нас и наши работы по устройству световых эффектов не пропали даром: скажите же, сэр, какой практический смысл в этих действиях? Чтобы убедиться в том, что на Марсе есть жизнь и жители, нет нужды меняться сигналами: это можно решить чисто теоретическим путем. Кто же из образованных людей нашего времени сомневается в том, что на Марсе есть люди и цивилизация? Все научные данные доказывают это ясно как день. К чему же нужна такая трудная проверка?

– В том-то и дело, сэр, – отвечал младший англичанин, – что значение этих световых сигналов более серьезно, чем вы думаете. Начало – половина дела. Если бы успешно завязались переговоры, то они скоро бы развились и у нас возникли бы более близкие сношения. Важно заключить только, так сказать, союз между двумя планетами.

– Не думаете ли вы, что между Землей и Марсом установится телеграф?

– Весьма возможно.

– Вы договоритесь, пожалуй, до того, что со временем найден будет способ пересылать на Марс не только предметы, но и живых людей.

– Это очень возможно.

– Нет, невозможно. Уже потому невозможно, что не найдется такого сумасброда, который согласился бы полететь в ядре на неизвестную планету.

– Вы думаете?

– Я в этом уверен.

– А я, в свою очередь, уверен в том, что, если доказать вполне точным, логически-научным образом возможность долететь до Марса, то охотников совершить полет найдется такое множество, что придется отказать за недостатком места девяноста девяти из ста.

– Я с вами согласна, сэр, – вмешалась вдруг в разговор дама в трауре. – На Земле слишком много горя и страданий, и немало найдется обездоленных судьбой, которые готовы даже на смерть, а не только на жизнь в другом мире, лишь бы оставить ненавистную Землю. Да вот я, например. Я бы отдала все свое немалое состояние, если бы могла покинуть Землю. Я с радостью улетела бы и на Луну, и на Марс, если бы только было можно вырваться из этого мира. Но, к несчастию, о таком путешествии можно только мечтать.

– Мало завидного представляет неизвестный мир, где, может быть, вас ожидает немедленная смерть, – сказал старший англичанин.

– А здесь разве нет смерти? – с горечью возразила дама. – Я убеждена, что в другом мире смерть не так зла и несправедлива, как на Земле.

– Осмелюсь спросить, мисс, – сказал второй иностранец – юноша, до сих пор не принимавший никакого участия в разговоре. – Вы, вероятно, перенесли тяжелое горе?

– Да, сэр: я могу вам его поведать. Я потеряла любимого человека за несколько дней до нашей свадьбы. Он утонул в море, и с ним погибло все дорогое для меня на Земле. Я говорю серьезно, что готова была бы улететь хоть на Марс, куда бы то ни было, чтобы только уйти от моего горя, которое всюду меня преследует. Я уже давно покинула дом и, как Агасфер, еду, еду, сама не зная куда и зачем, еду без цели, без интереса.

– Но разве на Земле у вас нет других привязанностей, мисс?

– Нет. Я круглая сирота: ни отца, ни матери, ни близких родных у меня нет. Мой Эдуард составлял для меня все, и это все потеряно навеки. Я ни в чем не вижу отрады для себя в будущем, хотя мне все сулят счастье, так как я – очень богатая девушка. Вы, вероятно, слышали имя моего покойного отца, Томаса Эдвардса в Ливерпуле?

– Томаса Эдвардса? – спросили в один голос англичане. – Кто же не знал Томаса Эдвардса? Значит, мы имеем честь видеть его дочь, мисс Мэри Эдвардс, наследницу его миллионов?

– Да, господа, я – Мэри Эдвардс, несчастная миллионерша. О, с какой радостью я отдала бы свои миллионы, лишь бы мне возвратить мое счастье или, по крайней мере, скрыться на другую планету от моего горя! Что может быть ужаснее, как чувствовать себя одинокой во всем мире! Да, только на Марсе я бы возвратила себе свой душевный покой.

Через несколько минут поезд примчался к лондонскому дебаркадеру и остановился. Оба англичанина немедленно вышли на платформу, а мисс Эдвардс стала приводить в порядок свои картонки. Юный иностранец подошел к ней и проговорил вполголоса:

– Мисс! Вы действительно согласились бы отправиться на Марс?

– Да, сэр, но это невозможно.

– Нет, возможно. Если вы хотите проверить мои слова, будьте завтра в Лондоне на Риджент-стрит в доме доктора Гаукинса: там вам докажут, что это возможно, самым строгим научным образом.

Глаза мисс Мэри заблестели от радости.

– Я вам верю, сэр. Так если это возможно, я с охотой полечу. Как я вам благодарна, если бы вы знали! Надеюсь, что вы сами будете моим попутчиком?

– Да, и не я один, а еще несколько моих друзей. Но только, мисс, моя законная к вам просьба: храните эту тайну.

– Конечно. Даю вам честное слово.

– Благодарю. Так пока до свидания. Не забудьте адреса.

– О, нет, как можно! Завтра в двенадцать часов я буду на Риджент-стрит в доме доктора Гаукинса. Я вам очень, очень благодарна, сэр. До свидания.

Она вышла из вагона. Старший иностранец безмолвно слушал этот короткий разговор с широко раскрытыми от удивления и ужаса глазами и, лишь только мисс Мэри скрылась, набросился на своего товарища с бранью и упреками.

III

Доктор Гаукинс, поселившийся незадолго перед этим в Лондоне, был иностранец. Он прибыл в Англию из Нью-Йорка и окружил свою жизнь непонятной таинственностью. Гаукинс купил себе на Риджент-стрит огромное пустое пространство земли, занимавшее почти целый квартал города, построил здесь маленький домик и поселился в нем совершенно одиноко, даже без прислуги, за исключением необходимого привратника, которому была отведена отдельная будка у ворот. На вид Гаукинсу было лет пятьдесят. В два часа ежедневно он ходил обедать в одну из ближайших гостиниц. Остальное время он сидел дома, за редкими исключениями. Он сам покупал все необходимое и не принимал у себя никакого человека. Никто из посетителей гостиницы, где обедал Гаукинс, не мог никогда добиться от него ни одного слова; лишь только кто-нибудь пробовал с ним заговорить, Гаукинс бормотал себе под нос что-то бессвязное. Такая подозрительная таинственность сначала было обратила на себя внимание полиции, но так как Гаукинс ничего предосудительного не совершал, то власти скоро успокоились и решили, что это ни больше, ни меньше как полупомешанный чудак, совершенно безвредный. Соседи говорили, что это какой-то известный ученый, помешавшийся на одной идее. Все знали, что Гаукинс был очень образованный человек, доктор каких-то наук, кажется, математики, и даже, как утверждали некоторые, бывший профессор. По вечерам соседи видели в доме доктора огонь до поздней ночи, но что он делал, об этом никто не имел никакого понятия.

Вскоре доктор Гаукинс стал ходатайствовать о том, чтобы ему было дано разрешение устроить в собственной усадьбе электрический завод для приготовления искусственных дождевых облаков из морских волн и направлять их в те местности Европы, которые в данное время страдают от засухи. Как ни нелепо было такое предприятие, формальных препятствий к нему не было, и доктор Гаукинс получил требуемое разрешение на устройство дождевого завода. Затем к нему стали доставлять из Шеффилда и Бирмингема разные непонятные машины, которыми скоро уставилась огромная площадь в усадьбе чудака. Каждый день он откуда-то получал письма и телеграммы, и в усадьбе молчаливого иностранца закипела жизнь, а вместо прежней тишины началась шумная работа. В доме поселилось еще несколько лиц. Целый день сновали взад и вперед по Риджент-стрит к дому Гаукинса разные люди, и сам Гаукинс совершенно изменился. Теперь его можно было встретить во всевозможных публичных местах, в театрах, на гуляньях, в обществе молодых джентльменов. Он весь сиял, и по всему было видно, что в его жизни произошла какая-то счастливая перемена.

Постройка знаменитого дождевого завода, над которым смеялись лондонские электротехники, подвигалась тем временем быстро вперед. Никто из рабочих не понимал, для чего будет служить та или иная часть гигантских сооружений, и все только слепо исполняли данные приказания. Работами непосредственно заведовал инженер, еще довольно молодой человек, тоже иностранец, пользовавшийся, заметно, полным доверием Гаукинса.

Мало-помалу все привыкли к работам доктора и перестали ими интересоваться, работы между тем продолжались и продолжались, и скоро делу было суждено разъясниться самым неожиданным образом.

Вечером того же дня, в который произошел описанный в предыдущей главе разговор в вагоне о планете Марс, оба иностранца имели продолжительную беседу с доктором Гаукинсом.

– Ну, вот, Виктор Павлович, – говорил инженер, – наши работы и кончены. Теперь дело осталось только за мелочами. Через месяц Марс будет в положении, когда нам как раз и нужно будет махнуть на него.

– Все это хорошо, хорошо, а только не годится так делать, как Шведов. За каким чертом ему понадобилась эта женщина? Чтобы разболтала всем?

– Во-первых, Виктор Павлович, – отвечал помощник инженера, – это – не женщина, а молодая девушка, во-вторых, она никому ничего не скажет уже потому, что сама полетит с нами.

– Да на что она нам нужна? Куда лучше бы было полететь втроем! А то поднимет визг, поразвесит по всему судну свои юбки, а там еще окажется в интересном положении… Возись тогда с нею!

– Виктор Павлович! Побойтесь Бога! Она еще барышня.

– Барышня, барышня! Все они такие! В гимназии до квадратных уравнений еще не дойдет, а уж заведет альбом с любовными стихами!..

– Ну, перестаньте ворчать, Виктор Павлович, – сказал инженер. – Что сделано, того не воротишь. Я думаю, что нам опасаться не следует: лицо этой англичанки такое симпатичное, что невольно внушает доверие.

– Да пусть летит, мне все равно! Я боюсь только одного, как бы она не разболтала по всему Лондону прежде, чем мы тронемся с места. А Лессинг и явится тут как тут и все дело погубит.

– Виктор Павлович! Когда вы перестанете наконец бояться Лессинга? – спросил помощник инженера. – Ведь целых четыре года прошло с тех пор, как вы оставили университет. Лессинг о вас и думать забыл.

– Как же, забыл! Это животное все сделает, лишь бы мне навредить… Он у меня ни на минуту не выходит из головы. Еще бы мне не бояться! С тех пор как мы прочитали в газетах, что Лессинг командирован с научною целью в Англию, я и спать спокойно не могу. Боюсь, что мы не улетим благополучно.

– Да откуда же он может знать, что доктор Гаукинс из Нью-Йорка и Виктор Павлович Русаков – одно и то же лицо? Вы так хорошо скрыли свое имя, что этого никто никогда не узнает!

– Лессинг может узнать. Это – хитрая бестия, а все через вашу девчонку – она разболтает.

– Да не разболтает, я в том порукой. Не понимаю, почему вы так предубеждены против нее. Каким вы сделались ненавистником женщин!

– Ну да что там толковать! – сказал профессор. – Пусть едет! Теперь ничего не поделаешь. Дорогой научим ее в винт играть; все лучше, чем с болваном.

– Вот видите, – сказал Шведов, – вам же будет лучше. Да, теперь все готово… А, право, как подумаешь, что через несколько дней предстоит такое путешествие, страшно становится.

– Да, времени у нас осталось всего лишь один месяц, – сказал Русаков, – надо усиленно готовиться.

– Да ведь все готово, – заметил Шведов. – А зарядить цилиндры следует не раньше как девятого сентября. Теперь нужно только меблировать корабль.

– В этом уж мы положимся на вкус Эдвардс. Но вы напрасно думаете, Петр Петрович, что нам делать больше уж нечего, – заметил Краснов. – Работы много. А закупить все необходимое по составленному списку, а запаковать и привинтить все? Это потребует немало времени. Вы ведь знаете, что если для нас безразлично расположение предметов в дороге, то в момент толчка много значит правильная установка. Если окажется заметная фальшь в равновесии, то мы не попадем на Марс; а если равновесие и не будет нарушено, но вещи будут плохо упакованы, то многое может разбиться, поломаться от внезапного толчка, который нарушит общую инерцию. А нужно, чтобы ни того ни другого не было. Подождем барышню и завтра же примемся за покупки.

– Не забудьте купить карты, – сказал профессор.

– Хорошо, – отвечал Краснов и сделал отметку в своей записной книжечке.

IV

На другой день, часов около двенадцати утра, к дому доктора Гаукинса подъехала карета, из которой вышла мисс Эдвардс и позвонила. Доктор сам отворил ей дверь.

– Имею удовольствие видеть доктора Гаукинса?

– Он самый, он самый. А вы – мисс Эдвардс? Очень рад, очень рад. Едем, едем на Марс. Дорогой будем играть в карты. Вы играете?

– Играю. Но разве вы думаете дорогою взяться за карты?

– А что же мы будем делать 206 дней, пока не долетим до планеты?

– Хорошо, – засмеялась Мэри, – но будет ли это удобно?

– Уж не думаете ли вы, что мы отправимся на каком-нибудь аэростате? Нет, сударыня, мы летим на большом корабле, в котором будет общая зала и у каждого пассажира по отдельной комнате.

– Где же мои вчерашние знакомые?

– А, мои инженеры! В машинном отделении. Пойдемте туда.

Они направились к машинному отделению. Инженеры заметили их приближение и поспешили им навстречу.

– Здравствуйте, друзья, – сказала мисс Мэри. – Покажите же мне ваше диковинное изобретение.

Все вместе вступили под навес машинного отделения.

– Честь этого изобретения, – заговорил Русаков, – принадлежит Краснову. Принцип его состоит в том, что совершенно закупоренное судно, в котором мы все четверо поместимся, получит настолько сильный толчок, что благодаря ему оно приобретет огромную скорость, достаточную для того, чтобы в течение 206 дней долететь до Марса. Здесь вы видите, мисс, два отделения. Первое представляет тот механизм, который выбросит нас в пространство; а там, наверху, видите, находится вторая наша постройка, наше будущее жилище, уже положенное на место и приспособленное должным образом. Начнем осмотр по порядку с первого.

– О, нет, нет! – возразила Мэри. – Что я тут разберу? Понять такой сложный механизм свыше моих сил. Здесь без конца колеса, цилиндры, рычаги, ремни!.. Оставим это и пойдемте лучше смотреть корабль. Но скажите, господа, по секрету, – кто вы такие? Ведь мы теперь – свои люди.

– Я – бывший профессор математики в русском университете, Гаукинс, то есть, собственно говоря, моя фамилия не Гаукинс, а Русаков.

– Ах, это вы. Я хорошо помню, как три или четыре года тому назад газеты много писали о загадочном исчезновении знаменитого русского математика Русакова. Так вот чем объясняется ваше исчезновение! Это вы тот знаменитый профессор?

– Да, это я…

– Что же мне сомневаться в успехе поездки, если за него ручается такое светило ученого мира! А вы, господа, тоже профессора?

– Нет, мисс, – сказал Шведов, – я всего только бывший студент-математик, ученик Виктора Павловича…

– И лучший ученик, – перебил Русаков. – А вот Краснов так совсем самоучка-математик, но такой ученый, что перед ним сам Ньютон – только мальчишка и щенок. Если бы вы знали, как он остроумно интегрирует!..

– Вот как! Как же после этого мне не радоваться поездке на Марс, которая сводит меня с такими выдающимися людьми! Идемте же посмотреть наше будущее помещение.

Все поднялись по лестницам вверх. Корабль инженера Краснова представлял почти правильный конус, сделанный из какого-то неизвестного металла. Посредине было небольшое круглое отверстие, которое изнутри легко можно было закупорить так, что судно закрывалось герметически. Стены были очень толстые и состояли, по словам Краснова, из нескольких перегородок, между которыми находилось не что иное, как обыкновенная вода, что требовалось для оказания необходимого сопротивления первоначальному толчку. Через весь корабль по боковой стене проходила витая лестница, достигавшая почти самой вершины конуса. Войдя внутрь, Мэри увидела, что корабль состоит из трех этажей. Первый этаж был предназначен для дорожных запасов пищи и воды, продуктов для добывания искусственного воздуха и поглощения углекислоты и для склада прочих необходимых в путешествии вещей. Почти весь первый этаж состоял из многочисленных шкапов с мягкими стенками, устроенными для того, чтобы защитить от первоначального толчка хранящиеся в шкапах предметы. Весь корабль был выложен изнутри с тою же целью эластичной обивкой. В этом же этаже находились различные приборы и машины, а также резервуар для поглощения разных нечистот. Второй этаж занимала большая общая зала, а верхний был разделен на четыре квадрата, из которых каждый представлял отдельную комнату для одного из пассажиров корабля.

– Как же называется ваше судно? – спросила Мэри.

– Ах, об этом мы еще не подумали, – отвечал профессор. – В самом деле, как нам его назвать?

– Нужно подумать, – промолвил Шведов.

– Я предлагаю назвать его «Галилеем», – сказал Краснов. – Галилей первый проник умственным взором в небесные тайны; пусть же и теперь «Галилей» первый посетит другую планету!

– Отлично, отлично! – воскликнула Мэри. – Я в восторге. Так вы все согласны, господа, чтобы наш корабль назывался «Галилеем»?

Профессор и Шведов не протестовали.

– Ну, как вам нравится, мисс, наш «Галилей»? – спросил Краснов.

– Судно прелестное! Я уверена, что дорога отнюдь не будет нам тягостна.

– Тягостна! – воскликнул Русаков. – Не повторяйте больше этого наивного выражения! Дорога будет очень интересная и веселая, а не тягостная. Эти 206 дней промелькнут, как одна неделя. У нас будет порядочная библиотека, будут различные игры и развлечения… Будем играть в винт, я вам буду читать лекции, будем дифференцировать, интегрировать…

– Нет, merci, я отказываюсь от вашей математики, – сказала Мэри.

– Как! Вы не хотите слушать лекции?

– Да, конечно, не хочу. Я уже забыла алгебру с геометрией, а вы навязываетесь с вашими интегралами!

– Я вам сначала прочту повторительный курс элементарной математики.

– Не хочу я вовсе вашей математики: я ее терпеть не могу.

– Как же это!.. Не знать математики!.. Это, это… Пусть лучше на Земле остается, чем едет на Марс, не зная дифференциального и интегрального исчислений. Я не хочу, чтобы жители Марса смеялись над нею…

– Да они даже и арифметики, может быть, толком не знают! – заметила Мэри. – Вы мне лучше скажите, почему я не вижу окон? Неужели мы весь путь и будем сидеть, как в тюрьме, не видя, что вокруг нас делается? Это электрическое освещение ведь надоест до крайности.

– Окна у нас имеются со всех сторон корабля, не беспокойтесь, – отвечал Краснов. – Только они теперь пока закрыты, чтобы не разбились от толчка. А когда мы вылетим в пространство, солнечный свет заменит нам электрический, который нам будет светить только сначала. Электричество – это бесподобная вещь: оно будет нас и освещать, и согревать, и обед нам готовить.

– Не нужны ли вам, господа, деньги? – спросила Мэри. – Пожалуйста, говорите, пока не поздно. У меня их, кажется, очень много, более миллиона, и они мне теперь, как жительнице Марса, совсем не нужны.

– Очень благодарны! – отвечал Русаков. – Глубоко ценим ваше предложение, но должны от него отказаться только потому, что нам также деньги будут уже бесполезны: все необходимое в дороге у нас будет, а без роскоши мы обойдемся.

– Напрасно отказываетесь; вы этим меня сильно огорчаете. Зачем отказываться от роскоши и комфорта, если они нам доступны!

– Ну, хорошо. Мы поручаем вам меблировать корабль и приобрести необходимый дорожный инвентарь.

– Охотно принимаю это почетное поручение и постараюсь не ударить лицом в грязь. Земля не должна вызвать порицания на Марсе.

– Но предупреждаю, что вам будет очень много работы. Видите, корабль совершенно пустой. А нужно все закупить и покончить все дела к десятому сентября.

– Тем лучше, что много дела: я, следовательно, не буду скучать. Чтобы не тратить напрасно времени, я отправляюсь сейчас по делам. Вечером я буду снова у вас. Вы же приготовьте мне список нужных вещей, и завтра я начну ездить по магазинам. До свидания!

– Не смеем удерживать, – сказал профессор. – Смотрите же, вечером приезжайте снова, мы так рады будем вам.

Мэри уехала.

– Какая симпатичная девушка! – заметил Русаков. – Я очень рад, очень рад, что она едет с нами.

Но если кто был этому особенно рад, так это Петр Петрович Шведов. Юный математик сразу влюбился по уши в хорошенькую англичанку. Она целый день не выходила у него из головы, как он ни старался увлечься работой; он с нетерпением ждал вечера. Наконец он не выдержал, оставил работу и пошел погулять по городу, чтобы немного освежиться. Но в городе его ожидал сюрприз, который совершенно испортил его настроение духа. На одной из больших улиц Шведов чуть не столкнулся с господином средних лет. Подняв голову, он с ужасом увидел, что это был не кто иной, как профессор физики Лессинг. Под влиянием постоянных речей Русакова о зловредности Лессинга Шведов и сам привык считать Лессинга самым опасным для них человеком. Профессор, конечно, не узнал Шведова, так как последний значительно изменился за четыре года; но зато Шведов узнал Лессинга с первого взгляда. Это событие так взволновало юношу, что он немедленно возвратился домой. Он решил никому не говорить о своей встрече, чтобы не тревожить друзей, особенно Русакова.

Вечером он успокоился, так как к ним снова приехала мисс Эдвардс, которая провела с ними весь вечер. Они долго разговаривали о предстоящем путешествии, пили чай, играли в карты. Мэри уехала только в два часа ночи, успев очаровать всех троих математиков.

Наступило 11 сентября. Мэри в течение месяца проводила целые дни на Риджент-стрит, занимаясь меблировкой «Галилея». Корабль был отделан на славу. Мэри с честью выполнила возложенное на нее поручение. «Галилей» блистал ценными и дорогими предметами, установленными необыкновенно уютно и прочно. В своей маленькой каюте наверху каждый из четырех пассажиров «Галилея» мог найти все, что только пришло бы в голову самому прихотливому человеку. В каждой комнатке были койка, письменный стол со всеми необходимыми принадлежностями, туалетный столик, шкап для платья и белья, кресло и по два стула. Здесь же были электрическая лампа для освещения и электрическая печь на случай холода. Каждая комнатка имела по одному окну, которые пока были наглухо закрыты. В общей зале около стены стояли два шкапа с дорожной библиотекой. Здесь же была и столовая «Галилея». Среди комнаты находился круглый стол; у стен стояли две кушетки, ряд кресел, пианино, изящные столики и прочая мебель. Окна и здесь пока были закрыты. Кладовые были переполнены съестными припасами. Посуды, а также белья и платья был взят достаточный запас. Путешественники взяли с собою для сведения жителей Марса много предметов, наглядно свидетельствующих о земной цивилизации, например, фотографический аппарат, фонограф, стереоскоп и проч. Все это также находилось в общей зале. 10 сентября все было окончательно установлено, проверено по списку и накрепко упаковано.