Kitabı oxu: «Моя космонавтика и другие истории»

Name: Моя космонавтика и другие истории
Author: Леонид Каганов
ISBN: 978-5-389-32820-4

Леонид Каганов

Şrift:

Издательство Азбука^®

Диалоги рептильного мозга

Спасибо Н. Ярошенко

– Не знаю, как начать.

– Ты читай с начала.

– Так я и читаю! Не знаю, как начать. Проклятье, никогда не знаю, как начать роман. Все вздор! Начну как Достоевский: в начале июля, в небывало жаркое время, под вечер, шел герой, только у меня весна. Отличная первая фраза, теперь пойдет легче. Теперь мои герои. Ох, я им всыплю! Ненавижу литераторов. Поэты – конченые бездарности. Редакторы – форменные мерзавцы. А уж критики – ох какую я вам задам трепку, критики!

– Да что ты такое читаешь? – удивился я. – Достоевского?

Она перевернула обложку и уставилась на золотые тисненые буквы.

– Не. Булгаков. «Мастер и Маргарита».

– Не важно, читай.

Она принялась читать дальше. А я стал вспоминать события трех последних безумных дней.

ГЛАВА 1

Дома у Генки

Я думал, так далеко от Москвы окажется старая дача. Но у Генки был трехэтажный особняк – за высоким бетонным забором, с большим гаражом в пристройке, с бассейном на участке и камином на первом этаже. В креслах у камина мы и расположились. У Генки было как в музее: ковры, рога, медвежья шкура и золото по мрамору. Не виделись мы черт знает сколько лет, Генка выглядел хмурым и постаревшим – у него появилась отчетливая лысина и брюхо. Хотя у кого оно не появилось.

– Я на машине, мне нельзя, – напомнил я, когда он открыл створку бара и выбрал бутылку вина.

– Отставить разговорчики, Леша. Переночуешь у меня, утром поедешь. Поедешь за моей машиной, провезу через все пробки с мигалкой, мне к девяти на Балаклавку.

– Каршеринг же. Ночь держать дорого, а аренду в этом месте не завершить.

– Каршеринг? – переспросил Генка. – Дорого?

Он налил мне сока, а себе открыл вино. Вскоре сверху спустилась женщина в эффектном платье – белом с золотыми линиями. Словно в камуфляже под интерьер этого зала. Похоже, специально переодевалась для гостей.

– Лизавета, – представил Генка, приобняв ее за талию. – А это Лешка Парамонов, одноклассник мой.

– Вы даже похожи! – удивилась Лизавета. – Если постричь.

– Нас и учителя путали, – усмехнулся Генка. – Парамонов за меня информатику сдавал.

– ЕГЭ? – удивилась Лизавета.

– ЕГЭ, зайка, тогда еще не придумали.

– Льстишь, – хмыкнула Лизавета, выпила с нами бокал, нежно чмокнула Генку в лысину и отправилась наверх, пожелав нам спокойной ночи.

– Как твоя работа? – спросил я.

– У тебя работа. У меня служба, – отмахнулся Генка.

– Ты же следователь?

– Да никогда не был, сколько повторять! Другая структура.

– Ты, наверно, уже полковник какой-нибудь?

– Обещали. Да что-то я боюсь…

– Полковника?

– Проблем. Проблемы я чую. Профессия у меня такая.

– Расскажи!

– Не положено.

Он ушел в свои мысли. Я молчал.

– Ладно, чо приехал-то? – очнулся Генка.

– Повидать друга.

– В нашем возрасте повидать друзей не приезжают. Либо по делам – либо на похороны.

– По делам, – сознался я.

– Внимательно слушаю.

И я стал рассказывать – про себя, про Дашу, про ее Настюшу, про клинику в Дрездене, про кредитный отдел банка… Генка не перебивал. Он глядел в камин, время от времени бросал на меня цепкий взгляд, но думал все равно о чем-то своем.

– Денег просить приехал? – перебил он наконец.

– Да, – выдохнул я. – Представляешь, мне не одобрили кредит ни в одном банке! А одолжить не у кого. И я подумал, вдруг ты…

– Сколько?

– Двадцать тысяч долларов. Стоимость лечения. Обычно сто, но из-за срочности мне делают огромную скидку! Ну и билеты в Германию.

– Как отдавать будешь?

– Генка, я все продумал! Каждый месяц с основной зарплаты я буду отчислять…

– Сколько лет будешь?

– Я думаю… Я уверен, за три года все верну!

Генка долил в бокал остатки вина, поставил бутылку под стол и принялся так недоверчиво смотреть сквозь бокал на огни камина, словно камин был ненастоящий.

– Ну показывай документы, что там у тебя… – проворчал он.

– Напишу все расписки! – уверил я. – Заверим у нотариуса!

– Я про договор с клиникой. Покажи мне его.

– Она же немецкая, – растерялся я. – Какой договор? Я с врачом общался.

– Ты наконец выучил какой-то язык?

– Это наш, русский врач. Он посредник, дает направление.

– Жулик, что ли?

– Сам ты жулик! – обиделся я и встал, уже понимая, что зря сюда приехал.

– Сядь! – тихо приказал Генка.

Я сел.

– Давай называть вещи своими именами.

– Давай.

– Тебя окрутила баба с прицепом, а прицеп бракованный.

– Да мы встречаемся уже три года! Мы любим друг друга!

– Сядь, я сказал! Баба красивая, толковая?

– Очень!

– Но нет дураков, кроме тебя, замуж ее взять.

– Да нахрен ей замуж! – возмутился я. – Мы же не в прошлом веке живем, замуж! Да если она просто напишет в соцсетях, что ищет компанию попить кофе, пол-Москвы ломанется с ней встречаться! Но она любит меня! А я – ее! Понимаешь?

– Да кто с ней будет встречаться, у нее же дочка с синдромом Дауна.

– Клеймера! Синдром Клеймера, форма аутизма! С рождения. Какого Дауна? Она книги читает! Справочники! В девять лет!

– Так ты же сказал, она в школу не ходит и разговаривать не умеет?

Зря я это ему сказал.

– В первый класс пошла с этого года. В обычную школу. Дважды в неделю пока ходит, осваивается. Разговаривать умеет. Но так…

– Как?

– Ну так… Говоришь ей: сколько времени на часах, сообразить можешь? Молчит, смотрит в пол. Говоришь: ну ладно, ну хоть первая цифра как называется? А она заплачет и убегает. Но цифры знает.

– Муж-то их бросил, – подытожил Генка, – мать с ней с трудом справляется. И ты живешь отдельно, потому что жить с ними не можешь.

– Не могу, – сознался я. – Нереально жить, когда рядом такое каждый день… Сейчас Даша впервые уехала на три недели. И я поклялся пожить это время с Настюшей, кормить, в школу водить… Но реально не могу! Прямо бесит! Она же меня не слышит, ничего не понимает! А начинаешь ей объяснять – плачет, убегает или хамит. Я после работы заезжаю туда на час, еды привезу в коробочках – и уезжаю к себе, в берлогу, на другой край города. Просто физически не могу в одном помещении с ней находиться. И она меня тоже терпеть не может, я же вижу. Но что мне делать? У меня же ни подготовки, ничего! Я ж не врач, не педагог, не сиделка! У меня своя работа, своя нагрузка, я не вывожу еще и это! У меня психических ресурсов не хватает! Я не железный!

– Что ты передо мной оправдываешься.

– Я не перед тобой. Я перед собой.

– Ну скажи себе: я не санитар в дурдоме. Найми санитара, как нормальные люди.

– Санитара… А Даше я что скажу? Что наши жизни не интегрируются? Вот тебе санитар, живи вместо меня с санитаром? Вот как мне быть? Я с Настюшей не могу, и без Даши не могу, хоть вешайся! Знаешь, сколько я в интернете прочел про этот Клеймер, сколько медицинских сайтов обнюхал! Никто не знает, как лечить! И вдруг я нашел врача, который знает! Он сказал, точно лечат в Германии! Но операция будет стоить…

– Не дам я тебе денег. Ты дурак, Леша. И проблемы твои дурацкие. Деньги тебе не помогут. Таким, как ты, нельзя давать деньги.

Я пошел к двери, а Генка все смотрел в свой камин. Похоже, камин был и правда ненастоящий.

– Стоп! – сказал Генка, когда я уже надел ботинки.

Он вдруг открыл шкаф и достал темно-синий пиджак, ностальгически смахивавший на нашу школьную форму, только пуговицы здесь были золотые.

– А ну-ка примерь!

– Ты издеваешься?

– Примерь, я сказал.

Я влез в пиджак – он оказался ровно моего размера. Генка удовлетворенно кивнул и бросил мне в руки штаны, рубашку и галстук. А сам ушел наверх и минут через пять вынес коробку ботинок. Он вручил ее мне, я вытряхнул ее на пол, но вместо ботинок высыпалась кучка долларов.

– Двадцать, я ровно отсчитал, не пересчитывай, – сказал Генка. – Ты, Леша, в нужное время попал.

Я с изумлением смотрел на него.

– Сейчас мы тебя пострижем, – сказал он, – и завтра поедешь в институт на Балаклавке. Я там еще никогда не был. Скажешь, в отдел Сергея Лавровича Щукина. Тебе сделают процедуру, исследование. Только не снимай с лица медицинскую маску. Все. А дальше к ним буду ездить я сам. На проходной покажешь это.

Генка протянул мне гербовую бумагу, похожую на школьную грамоту. В центре был крупно распечатан кьюар-код. Прямо на нем стояла печать с гербом и размашистая подпись. Сверху значилось «Самохин Геннадий Иванович», а в заголовке золотыми буквами было напечатано загадочное «ГУПФСБ УСБ ТСП/ИП УДП».

– Что такое УСБ? – спросил я.

Генка посмотрел на меня с сожалением.

– Управление собственной безопасности.

– А что такое УДП?

– Управление делами президента. Никогда не задавай таких вопросов. Понял?

– Да.

– Не да, а так точно. Так точно – или никак нет. Веди себя гордо, спину выпрями. Говори мало, слушай много. Всех называй вежливо по имени-отчеству. Но таким тоном, будто мысленно добавляешь «сука ты такая». У нас так принято. Понял?

– Так точно.

– Вопросы есть?

– А чего ты сам не едешь? – Я сел на корточки и принялся собирать доллары в коробку.

– Я боюсь. А ты не бойся. Мое ведомство не посылает своих майоров туда, где опасно. Но мне нахер не нужны эксперименты на мозге. А у тебя, Леша, мозга нет, тебе нужны деньги. Если все сделаешь правильно, деньги можешь не возвращать. Хотя… Или ладно, я еще подумаю. Все понятно?

– Так точно, Геннадий Иванович, сука ты такая…

– Во! – обрадовался Генка и хлопнул меня по плечу. – И спину держи прямо – ты больше не информатик, ты майор! Коробку отдай мне пока. Заедешь за ней послезавтра, пусть мотивирует.

ГЛАВА 2

На улице Балаклавке

В метро по дороге на Балаклавку я гуглил Сергея Лавровича Щукина, но нашел только одну лекцию на ютубе, загруженную пятнадцать лет назад. Молодой преподаватель с курчавыми волосами читал в обшарпанной аудитории курс студентам, сидевшим где-то за кадром.

«Маклиновская концепция, – говорил он буднично, – выделяет рептильный мозг, лимбический и неокортекс. Это три этажа, которые природа миллионы лет достраивала один над другим. Чтоб вы понимали, конструктор изобрел велосипед. Потом добавил мотор – и получился мотоцикл. Потом добавил еще колес, крышу над головой, магнитолу – получился автомобиль. Но колеса и мотор никуда не делись. Древний мозг хорошо работал у рептилий: в нем все инстинкты, необходимые для выживания. У человека он тоже продолжает работать, но передает сигналы на верхний этаж. В рамках нашего курса нас интересуют даже не рефлексы, а речь. Принцип здесь тот же: речь человека возникла не в один день. У рептильного мозга тоже был свой язык: лягушки квакают… Что вы сказали? – Лектор уставился куда-то поверх камеры. – Да, не рептилии, земноводные, но рептильный мозг такой же. Лягушки квакают. Что это значит – ква? Это может быть крик боли, предупреждение об опасности, приглашение к спариванию – но это уже язык, обмен информацией. Дальше эволюция языка надстраивалась на этом движке. Когда собака издает звуки, она выражает боль, радость, преданность, угрозу – у нее уже не рептильный, а более сложный лимбический язык. И когда наши пещерные предки учились говорить, их первые слова выражали самые простые мысли и чувства. Примитивные, но честные. Собака не умеет хитрить в языке. Она может хитрить в поведении – притворяться атакующей. Но даже в игре собака не сможет изобразить звук реальной атаки или боли. Все метафоры и маскировки смыслов – это наша надстройка неокортекса. Пещерные люди не могли сказать: „Я вас услышал“ – в нашем современном смысле. Рептильный мозг сообщает: „Мне неприятно“. Лимбический добавляет: „Неприятно, отвали от меня“. А неокортекс расширяет смысл: „Мне неприятно, отвали, я тебя слушал некоторое время, и это максимум, чего ты заслуживаешь“. Но вместо этого мозг произносит: „Я тебя услышал“. А мы безошибочно считываем „отвали“, понимая, что это и есть цель высказывания. Но даже самый совершенный компьютер в мире – мозг собеседника – не всегда способен услышать цель высказывания. Тем более что неокортекс часто считает ее неприемлемой и прячет даже от самого себя. Чтоб вы понимали, – лектор сделал многозначительную паузу, – если бы мне удалось отключить речевые зоны от неокортекса и подключить их напрямую к глубинному мозгу, я бы оказался в мире первобытных людей и слышал не то, что мне сказал ваш неокортекс, а то, что хотел сказать лимбический мозг, а если повезет – то даже рептильный. Я бы слышал напрямую цель высказывания: те эмоции, тот запускающий импульс, который заставил ваше тело открыть рот и напрячь гортань, чтобы издать какие-то звуки, не нужные ни для чего другого…»

Институт на Балаклавке оказался не учебным, как я почему-то решил. Пятиэтажное бетонное здание с редкими окнами напоминало телефонную станцию советских времен, окруженную высоченным забором с многослойной колючей проволокой. В будке у ворот меня остановил дежурный, спросил, по какому я делу, и пропустил к крыльцу. За дверьми на рамке детектора охрана полистала паспорт и пустила к отделу пропусков, где за стеклом сидел военный с таким же цепким взглядом, как у Генки. Он долго листал Генкин паспорт взад-вперед, словно надеялся увидеть важную зацепку на пустых страницах. Потом долго рассматривал бумагу с кьюар-кодом, переводя взгляд с него на мое лицо, будто сверяя. Маску снять он, впрочем, не попросил. Я чувствовал, как по голове и шее ползут вниз ледяные струйки пота, хотя, наверно, это просто сквозняк гулял по непривычно выбритому затылку.

– Проходите, Геннадий Иванович, – сказал наконец военный, протягивая мои документы, а также зеленую пластиковую карту. – Пропуск на выходе вернете мне.

На турникетах проверили документы в последний раз и велели ждать. Кьюар-код так никто и не читал.

Вскоре за мной поднялся сам Щукин – я сразу узнал его по кучерявой шевелюре, хотя она теперь была пострижена, сам он сильно раздался в теле, а лицо растолстело и обвисло.

– Следуйте за мной, Геннадий Иванович, – сказал он и повел меня на подвальный этаж. – Вы завтракали?

– Никак нет. Чай пил.

– Ну я же говорил вашим: не завтракать.

Мы пришли в странную комнату – она напоминала балетный репетиционный зал у Даши в театре, только вместо зеркала во всю стену тянулось зеркальное стекло. За стеклом была другая комната. В ней на железном стуле сидел свирепого вида восточный человек – его лицо до середины заросло черной бородой, он был голый по пояс, в лиловых царапинах, а его руки и ноги были пристегнуты наручниками к стулу. За его спиной стояли двое плечистых парней в камуфляже, а третий сидел перед ним в кресле. В нашу сторону они не смотрели. Звук шел не через стекло, а из плоского динамика рядом.

– Кто тебе передал капсюли? – сухо спрашивали бородача.

– Мне страшно, – отвечал бородач густым голосом почти без акцента. – Я не сломаюсь.

– Где ты взял капсюли?

– Вы проклятые шакалы. Мои братья отомстят.

Один из стоявших с силой воткнул бородачу под мышку черную рукоятку. Раздался электрический треск, бородач скрючился от боли и застонал.

– Кто дал тебе капсюли? – спокойно повторил сидящий перед ним.

– Мне больно, – произнес бородач с багровым лицом, пытаясь вдохнуть. – Я боюсь… – Он снова попытался сделать вздох, покрутил головой и посмотрел, казалось, прямо на меня. – Я боюсь, что Аллаха не существует.

Я так и стоял с открытым ртом. Щукин задернул плотную занавеску на стекле и выключил динамик.

– Вот как вам это, Геннадий Иванович? – спросил он с вызовом. – Я вам специально решил показать.

Я молчал.

– Можете разговаривать, оттуда нас не видно и не слышно. Там идет своя работа, у нас своя.

Я молчал.

– Чтоб вы понимали, – сказал Щукин с заметным раздражением. – Это совсем не детектор лжи, как думают у вас в управлении. Теперь вы убедились?

Я кивнул.

– Из вас не будет суперследователя, Геннадий Иванович. Вы будете слышать только такое. – Он указал глазами на занавеску, за которой снова двигались тени.

Я молчал.

– Вы понимаете, что ваше управление хочет отчитаться об экспериментах и выбрало кого не жалко: вдруг будет толк? Но я вам говорю: это не то, что вам обещали. Вы не станете телепатом и не научитесь читать мысли подозреваемых. Мне надо, чтоб вы хорошо это понимали прежде, чем мы начнем. Вы понимаете?

– Так точно, – вспомнил я наконец нужные слова.

– Ну садитесь, надевайте. – Щукин махнул рукой, и теперь я заметил в углу кресло, похожее на стоматологическое, а на нем лежал шлем, смахивавший на мотоциклетный. – Ну что стоите? Надевайте. Процедура займет час.

– А что за процедура? – спросил я.

– Вы что, не подписали секретный допуск и не читали материал? – удивился Щукин. – Мы будем перешивать вашу нейросеть. Введем в артерию раствор магнитоконденсата, он безвредный, и направленными импульсами сконденсируем в нужных местах электрошунты. Чтобы вы понимали – компьютер прошьет в вашем мозгу полмиллиона связей новой нейросетки.

– Можно маску с лица не снимать?

– Можно.

Все прошло на удивление легко: я чувствовал только легкое покалывание.

– Ну вот и все, – сказал Щукин, снимая с меня шлем и разглядывая пестрые графики на своем дисплее. – Девяносто семь процентов прошивки, очень хороший результат. Голова не кружится?

– Никак нет, – ответил я. – Немного.

– Пройдет, – уверил Щукин. – В смысле, голова. Нейросеть не пройдет никогда, скоро она включится в работу, привыкайте. Жду вас с завтрашнего дня на тесты.

Вскоре я уже сдавал пластиковую карту в бюро пропусков на первом этаже.

– Можете идти, Геннадий Иванович, – процедил военный.

И в этот раз мне явно почудилось, что он добавил одними губами: «Сука ты такая».

Я написал сообщение Генке «все норм» и поехал на работу.

ГЛАВА 3

На работе

В офисе моего опоздания никто не заметил, заметили только новую стрижку, но я лишь загадочно улыбался на вопросы. Прошел к своему месту, включил компьютер и сел разбирать накопившиеся за утро тикеты, пока не началась дневная летучка. Летучка выглядела буднично.

Во главе стола в переговорке сел начальник нашего отдела – молодой харизматичный Марк Константинович. Он задумчиво листал свой айфон, улыбаясь чему-то.

Как обычно, справа от него разместился Осипов – толстый руководитель отдела безопасности, хотя я никогда не понимал, зачем он на дневных летучках.

Инна Васильевна из финансового распахнула папку и бережно, словно пасьянс, раскладывала перед собой листы с таблицами, украшенные в разных местах цветными закладками-липучками. Затем достала пудреницу и принялась оглядывать себя в зеркальце, словно попугайчик, поворачиваясь то одним глазом, то другим.

Розовощекий Хомяков бодро стирал с магнитной доски прямоугольники чьей-то прошлой летучки. Хомяков работал уже месяц на испытательном сроке, а на летучки напросился ходить, чтобы войти в курс дела.

Сумская Аннушка сидела с раскрытым ноутбуком, задрав ногу на ногу, и весело всех оглядывала, но при этом еще что-то набирала в ноутбуке.

Мартемьянов пришел позже всех и сел подальше от Марка Константиновича, сегодня он был как-то особенно взволнован.

И только я чувствовал себя совершенно безмятежно: все страхи и волнения словно испарились, никаких симптомов после дурацкого сидения в шлеме я не чувствовал, даже шея в месте укола не болела. Получалось, я вышел целым из всех дурацких историй, унес ноги из страшного здания на Балаклавке и завтра получу деньги на операцию для Настюши, черт бы ее побрал.

Дневная летучка обычно шла полчаса, и всегда по одному сценарию. Сейчас Марк Константинович отложит телефон, встанет и скажет: «Ну что, все в сборе? Начнем…» И дальше: «Инна Васильевна, есть у нас показатели?» А они у нее всегда есть. Она выйдет к доске и будет рисовать график, а Сумская начнет задавать уточняющие вопросы. Затем дадут слово Мартемьянову. Его, скорее всего, опять поругают за задержки сроков, но он будет давать подробные комментарии. Мартемьянова ценят, потому что его группа тянет на себе всю разработку и в итоге, конечно, все сделает. До Мартемьянова у нас работал Васильчуков, еще раньше Азаян, но Марк Константинович их совсем загонял – они выгорели и уволились. А Мартемьянов ничего, держится. Потом дойдет до Сумской, это медийная группа. И это будет весело: Сумская всегда острит, улыбается, рассказывает байки про клиентов – в общем, оживит нашу скучную летучку. Безопаснику Осипову говорить не о чем, но время от времени Марк Константинович будет к нему обращаться. Стажера Хомякова спрашивать не будут, но он сам поучаствует в дискуссии. Наконец дойдет очередь до меня. Я перечислю, сколько тикетов с вопросами закрыл, добавлю, что по нашим серверам проблем не было, и перечислю, сколько суток они работают без перезагрузки – это почему-то всегда производит впечатление. Потом Марк Константинович выступит с мотивационной речью и закроет летучку, пожелав всем удачного дня.

– Ну что? – Марк Константинович отложил свой айфон и встал, оглядывая присутствующих. – Я офигенный, – неожиданно сказал он, поправляя галстук. – Я лучше вас в сто раз. У меня вообще все зашибись! Как вы мне надоели. – Он улыбнулся и приглашающе указал ладонью на Инну Васильевну.

Та совершенно не смутилась.

– Я, – она со значением оглядела всех поверх очков, собрала свои таблицы в стопку и направилась к доске, – не старая. Я не старая! – убежденно повторила она, поднимая маркер и начиная рисовать график. – Совсем еще не старая.

Она повторяла это на разные лады, а присутствующие задумчиво кивали.

– А как же я? – вдруг воскликнула Сумская. – А как же я?

– Я не старая! – возразила Инна Васильевна, не оборачиваясь, и постучала маркером по верхнему колену графика. – Я не старая, – повторила она и для убедительности обвела вершину кружком.

– Я полезный! – вдруг сказал Хомяков, по-школьному подняв руку. – Я нужный!

– Это не я! – убежденно возразил Мартемьянов. – Все другие виноваты!

Марк Константинович призывно похлопал в ладоши, и наступила тишина.

– Я просто офигенный, – сказал Марк Константинович и повернулся к Осипову.

Тот встал.

– У меня есть член, – чеканя каждое слово, произнес Осипов и сел.

– А как же я? – закричала Сумская. – Посмотрите все на меня!

– Я не старая!

– Я полезный! И не глупый!

– Это не я! Это всё другие! – возразил Мартемьянов.

– У меня, – снова поднялся Осипов, – есть довольно еще большой член. И довольно часто он работает почти беспроблемно.

– Я нужен! – снова поднял руку Хомяков. – Я приношу много пользы!

– А как же я? – надрывалась Сумская. – Обратите внимание на меня!

– Я вообще офигенный! – Марк Константинович развернулся на своем кресле так, что скрипнули колесики. Он кивнул на график и сделал пальцами рук движение, будто ставил в воздухе кавычки.

Я с ужасом заметил, что его губы продолжают шевелиться, хотя голоса я не слышал.

– Сегодня я просто офигенный, – наконец послышался его голос. – Очень крут, – доверительно закончил он.

– Я не старая! – разок повторила Инна Васильевна, хотя губы ее продолжали и продолжали шевелиться, а красный маркер порхал вдоль графика, соединяя точки стрелками и подписывая над ними цифры.

– Это дру-ги-е! – отчетливо возразил Мартемьянов. – Я не виноват.

– Я не глупый! – возразил ему Хомяков.

– Все внимание на меня! – сказала Сумская и предъявила экран ноутбука: там у нее был запущен калькулятор и светилась крупная цифра.

– Я, – с вызовом ответила Инна Васильевна, – еще не такая старая!

Она обвела число у вершины графика и вернулась на место.

– У меня есть член, – доверительно шепнул Осипов. – Я хочу играть в танки.

Марк Константинович понимающе кивнул, и Осипов покинул переговорку.

– Ну не офигенный ли я? – спросил Марк Константинович, и все почему-то сразу посмотрели на Мартемьянова.

– Я вообще ни при чем! – заявил тот. – Это другие виноваты!

И тут он вдруг указал пальцем на меня.

Я молчал, не зная, что делать.

– Я на три головы круче вас всех, – напомнил Марк Константинович, глянув прямо мне в глаза. – Я офигенный?

– Да, – выдавил я.

Наступила гнетущая тишина.

– У меня, – строго поправил Марк Константинович, – очень важная должность. И у меня офигенная тачка. Вы же видели мою тачку. Я настоящий профессионал. А вы все – нет.

Он недоуменно поднял брови и теперь смотрел только на меня, явно ожидая ответа.

– А как же я? – вскинулась Сумская, но Марк Константинович, не поворачиваясь, погрозил ей указательным пальцем, и она умолкла.

Он смотрел на меня и ждал чего-то – назойливый, дотошный, приставучий.

Все ждали.

– Наши сервера… – Я решил зайти с козырей. – Работают без перезагрузок и сбоев уже 6840 часов. Это девять с половиной месяцев.

Инна Васильевна со стуком уронила пудреницу. Хомяков открыл рот, а глаза его засияли неподдельным гибельным восторгом. Мартемьянов закрыл лицо папкой, а Сумская округлила глаза, сжала ладонями виски и с ужасом задвинула пальцы глубоко в белые кудряшки.

Марк Константинович переживал сложные эмоции: сперва его лицо побагровело, а кулаки сжались. Затем он непонимающе развел руками и надул щеки. Оглядел всех присутствующих и с шумом выпустил воздух.

– Это не я! – заволновался Мартемьянов. – Вы сами слышали! Это все он, а я не виноват!

– Но еще я закрыл сегодня семь тикетов! – добавил я с отчаянием.

И тут вдруг Сумская захохотала. Вслед за ней заржал Хомяков, робко захихикал Мартемьянов, звонко закудахтала Инна Васильевна и, наконец, забулькал сам Марк Константинович. Продолжая булькать, он подошел ко мне, дружески хлопнул по спине и вышел.

И все тоже стали расходиться.

Лишь на прощание Инна Васильевна обернулась и очень игриво погрозила мне пальчиком.

Что они слышали от меня в тот день на планерке – я так никогда и не узнал. Но это уже было и не важно, потому что проблемы только начинались.

* * *

Выяснилось, что теперь я совершенно не понимал того, что мне говорят. И точно так же не понимали и меня.

Наш офисный уборщик Анзур, встретив меня в коридоре, как всегда, приветливо улыбнулся, но вместо приветствия сказал «у тебя некрасивое лицо». От Анзура это было слышать совсем нелепо – кто видел Анзура, поймет.

В столовой за мой столик подсел Яков Васильевич из транспортного и, пока мы ели, объяснял, что мы все богатые и здоровые, а у него и здоровье не то, и деньги не те. К счастью, моих ответов он не требовал – задавал вопросы и сам на них отвечал, а в конце поблагодарил за приятную беседу.

Телефонного собеседника я не понимал точно так же. Мне раздался звонок с неизвестного номера.

– Здравствуйте! Уделите пару минут, чтобы я вас как следует обманул?

Я сбросил звонок, больше он не перезванивал.

Удивила наша курьер Жанна – юная и очень застенчивая толстушка с малиновыми волосами, вся покрытая пирсингом и цветными татуировками. Говорила она не со мной, а с Пашей Костромским, который сидит от меня за перегородкой. Я не видел их, доносились только голоса.

– Я тебя хочу, – буднично говорила Жанна. – Хочу тебя, понимаешь?

– Слушай, катись отсюда? – отвечал Костромской, прежде славившийся в нашем офисе феноменальной вежливостью и аристократическими манерами. – Разберись сама, дуреха, это твоя работа.

– Я тебя хочу, – повторяла Жанна. – У тебя плохо пахнет изо рта, но я все равно хочу только тебя.

Подавив накатывающийся страх, я решил выяснить, насколько теперь понимаю письменную речь. Надел наушники, чтоб не мешали звуки офиса, и углубился в свою старую переписку. Она почти не изменилась. Мне слали вопросы по корпоративному сайту, просили что-то доделать, и отвечал я тоже вроде здраво – и сегодня, и все прошлые дни. Я решил, что с печатным текстом работать могу как прежде, но вдруг заметил в конце своего старого ответа логистам фразу «и хватит заваливать меня херней, бездельники сраные». Такой фразы быть не могло. Впрочем, логист спокойно ответил на это «спасибо, Алексей, вы очень помогли». Похоже, фраза чудилась лишь мне и лишь теперь.

Тут я вдруг обратил внимание на музыку в наушниках. Мелодия была до боли знакомой, а вот текст… «Я себе нравлюсь! – доверительно сообщал певец знакомым голосом, хотя я никак не мог вспомнить имя. – Я и вам тоже должен нравиться! Я точно знаю, что все любят слушать! Слушайте меня и несите мне свои деньги!»

Постепенно я нащупал принцип. Если разговор был строго по делу, то я его слышал без изменений. Но если собеседника переполняли посторонние эмоции или сам разговор был ему не важен – вот тут я слышал совсем другое.

Позвонила Анжелика из бухгалтерии: «Леша, спасай, сломался принтер!» И все оказалось именно так. Только не сломался, а кто-то ногой выдернул шнур. Как там он говорил на ютубе? Цель высказывания?

Совсем иначе выглядело, когда важной цели не было или она была завалена горой лишних слов и обстоятельств. По корпоративной почте упало письмо от Гаврилюка из третьего отдела: «Ты мне нахрен не нужен, но Акимова про тебя спрашивает, хочет посмотреть твою новую стрижку». Я совершенно не понял смысла. Но позже ко мне поднялась Акимова, вручила ломтик торта на пластиковом блюдце и спросила, почему я не зашел к Гаврилюку, у него же день рождения и торт, и он меня приглашал. Я честно ответил: письмо получил, но прочесть не смог.

– Зря ты так про него думаешь, – возразила Акимова вполне искренне, хотя и не вполне в ответ на мою фразу, – Гаврилюк вообще никого не любит, он и праздновать не хотел, тортик мы ему купили. А тебя он уважает, мог бы и поздравить.

Ее слова звучали так естественно, что я придвинул к ней клавиатуру:

– Помоги его правильно поздравить от моего имени.

Акимова охотно села за клавиатуру и набрала: «Гаврилюк, ты сорокалетнее говно и нытик, но мы тебя любим!»

– Ты уверена, что это хорошее поздравление с днем рождения? – усомнился я.

– Каждому приятно! – ответила Акимова убежденно, хотя снова не совсем на мой вопрос. И отправила сообщение.

Чуть позже от Гаврилюка пришло «спасибо, Алексей!!!» с тремя восклицательными знаками.

Думаю, разговор с Акимовой вышел почти нормальным потому, что она у нас считалась самой конкретной и прямолинейной сотрудницей. Но оказалось, что это был мой первый и последний нормальный разговор после Балаклавки. Вскоре пришел Марк Константинович и привел смутно знакомого белоглазого дядьку в костюме. Он выглядел так раздраженно, словно опаздывал по делам, но вышел не на той остановке.

– Я очень крут, – затянул Марк Константинович свою песню, обращаясь, впрочем, не ко мне, а к белоглазому. – У меня офигенный отдел!

Белоглазый вынул свой телефон, перевернул торцом и сунул мне.

– Слышь, ты, головастик, – сказал он. – Пошевелись уже?

Я вопросительно посмотрел на Марка Константиновича.

– Я очень крут, – на всякий случай шепнул тот белоглазому и ободряюще похлопал меня по плечу.

– Придурок, что ли? – не выдержал белоглазый и поковырял ногтем разъем телефона.

Ноготь у него был такой же неприятный, как и он сам, – ухоженный, но тупой и блеклый.

– Вам зарядный шнурок нужен? – догадался я.

И хоть я старался произнести это самым доверительным тоном, фраза произвела шокирующее впечатление. Белоглазый позеленел, вырвал телефон из моих рук и зашагал к выходу. Марк Константинович сперва метнулся за ним, потом повернулся ко мне и погрозил кулаком, и снова убежал за белоглазым. И тут я вспомнил, где я его видел, – на прошлом корпоративе белоглазый сидел за столиком акционеров, а потом очень плохо пел караоке, но все ему истошно хлопали.

Я поехал домой. Уже в метро мне брякнулось сообщение от Марка Константиновича – длиннющее, абсурдное, бессвязное, полное гнева, самовосхваления и проклятий. Но я догадался скопировать его в переводчик Google, перевел на японский, и там оказалась всего одна строчка из пары десятков загадочных иероглифов. Я перевел их снова на русский и прочел лаконичное: «После того что произойдет, мы не сможем трудиться. Напишите заявление о свободной воле». Смысл был вполне понятен.

К вечеру Даша прислала несколько сообщений в мессенджер, но читать я их боялся, а отвечать – тем более. Я порылся в нашей старой переписке и выбрал несколько своих сообщений, что сейчас казались мне самыми понятными: «я тебя люблю», «скучаю», «все норм, как ты?» – и решил посылать их ей каждый день в случайном порядке. А дальше будет видно.

Жизнь рушилась по всем фронтам. И я вдруг понял, что завтра во что бы то ни стало обязательно с самого утра поеду на Балаклавку – даже не к девяти, к семи. Я еще не понимал, что буду там делать: просить вернуть все как было, спрашивать совета, как жить дальше, или что вообще? Но спасти от проблем могла теперь только Балаклавка. Я ошибался.

ГЛАВА 4

Перед лицом смерти

К семи на Балаклавку я не приехал – проспал. Примчался туда лишь к десяти. Проблемы теперь окружали со всех сторон – я даже в автобусе умудрился получить по морде. Налегая на двери, у выхода дремал неопрятного вида мужик, разящий перегаром, а я всего лишь спросил, собирается ли он выходить на следующей. Мои слова произвели шокирующее впечатление: он разом проснулся, глаза его налились кровью, и он ударил меня в лицо, чуть сам не упав. Было не больно, но обидно. Я тоже его ударил в ответ, но нас разняли.

Над Балаклавкой стоял странный запах горящего торфяника. Улица перед зданием была забита пожарными машинами и каретами скорой помощи, но больше всего было полицейских машин – штук шесть и фургон.

– Что здесь происходит? – спросил я у полицейского.

– Нет, тебе нельзя! – ответил он.

Но я уже сам все увидел. Железных ворот не было – они валялись на земле. Будки проходной тоже не было – ее словно срубило вместе с воротами. На крыльце стояло что-то вроде нижней части грузовика: обугленная рама и останки колес. Больше ничего от грузовика не было. А вот дальше, за крыльцом, ничего не было вообще: огромная, в два этажа черная пещера, откуда густо валил дым и вырывались языки пламени – словно здание превратилось в исполинский камин. Вокруг суетились пожарные.

– Пошел вон! – сказал мне полицейский. – Не смей разглядывать!

И он указал рукой туда, где на почтительном расстоянии толпились зеваки. Я подошел к ним. Почти все они снимали видео.

– Я такое очень люблю! – доверительно сообщил мне пожилой господин в кепке, он один стоял без смартфона. – Обычно мне это показывают по телевизору, а тут своими глазами. Вот как мне повезло!

– Я очень боюсь за своего ребенка, сюда может что-то упасть, – жаловалась ему девушка с детской коляской, продолжая снимать. – Но уйти не могу, вдруг трупы понесут?

– Хочу, чтобы меня показали по телевизору, – сообщил ей господин в кепке.

– Вы все не слышали взрыва, я одна все слышала! – взволнованно говорила им стройная девушка. Она зябко переминалась с ноги на ногу в домашних тапочках и халате, стараясь при этом, чтобы телефон в вытянутой руке не качался. Она то кивала на жилую высотку за нашими спинами, где почти не осталось целых стекол, то вперед на черную раму грузовика. – Вы все не разбираетесь в террористах, я одна в террористах разбираюсь! – обиженно говорила она. – Ах, как плохо все случилось: знать бы заранее, что едет «Газель» со взрывчаткой, я бы всю ночь тут дежурила и сняла момент, как она прорывается и бабахает! Заработала бы миллионы просмотров, все бы меня полюбили и похвалили!

– Падает, падает! – вдруг оживилась группа подростков, поднимая телефоны повыше.

Где-то внутри исполинского камина сверху откололась здоровенная плита перекрытия и теперь опускалась в топку, словно в замедленной съемке. Земля под ногами дрогнула, раздался гул, и от здания во все стороны повалили столбы пыли.

– Боюсь за ребенка, – повторила женщина и решительно покатила коляску прочь.

– Хочу, чтобы оно рухнуло совсем! – пожаловалась девочка-подросток, ни к кому не обращаясь. – Стою и жду, надеюсь. Там люди гибнут, их надо жалеть, но мне их ни капельки не жалко. Ведь я и мои друзья в безопасности. А незнакомых людей и так слишком много.

– Пожарные делают все неправильно, – возразил паренек ее возраста. – Я очень крутой эксперт по пожарам и пожарным машинам.

– Нельзя разглядывать и снимать! – закричал издалека полицейский и шагнул к нам, на ходу вскидывая руку, словно пытаясь загородить всем камеры, но выглядело это как фашистское приветствие. – Мне нельзя, чтоб вы разглядывали и снимали!

* * *

Вернувшись домой, я просто упал спать: организм словно выключился от всего пережитого. Разбудил меня телефонный звонок.

– Парамонов? – раздалось в трубке. – Это Галина, одноклассница, меня распирает от новостей!

– Галка? – удивился я. – Староста?

– Ты тоже не молодеешь, тебе тоже тридцать семь, – сердито ответила она. – Не перебивай и не мешай мне наслаждаться моментом! Ты помнишь Гену Самохина?

– Так точно, – растерялся я.

– Погиб сегодня! – Она выдержала паузу. – Дом рухнул на юге Москвы! Ну как тебе?! Не ждал такого?! Но не бойся, нам переживать не о чем! Он умер не потому, что все умрут, а потому что сам виноват – пошел в опасный дом. А я хожу в безопасные дома, поэтому не умру! – Она трещала без умолку. – Я такая догадливая! Мне сообщила Машка, но Машка не догадалась почитать новости, а я догадалась: везде только и пишут про этот взрыв бытового газа на Балаклавке, там столько людей погибло! Но самую главную новость ты сейчас узнаешь от меня: похороны послезавтра, военный морг в Красногорске.

– Послезавтра? – переспросил я растерянно.

– Вот и я воодушевилась! – ответила Галка. – Ты не знаешь телефон Вахоткина и Панюшкиной? Я хочу первой пригласить всех, чтобы чувствовать себя на похоронах центральной фигурой!

– Не знаю.

– Ну и дурак, – вежливо ответила Галка и отключилась.

* * *

Прощаться с Генкой пришло совсем мало народа. Из одноклассников были только Галка, Вахоткин и Светка. Светка приехала с высоким негром по имени Хамон, по-русски он не говорил. Она все время обнимала его, словно боясь, что он убежит. Чуть поодаль был юный парнишка, немного похожий на меня в шестнадцать, а с ним немолодая женщина. Отдельной группой у дверей морга курили четверо военных – коллеги Генки, а с ними Лизавета. Лизавета плакала, военные утешали ее.

– Как же теперь я? – говорила Лизавета. – Я дорогая породистая женщина. – Она бросила взгляд на парнишку. – Зачем ему сын? У него была я. Вдруг они отхапают дом?

Вахоткин потрогал меня за плечо, вздохнул и трагически произнес:

– Хочу поскорее выпить.

Я на всякий случай кивнул, и Вахоткин обратился с теми же словами к Галке.

– Я знаю расписание похорон даже лучше, чем те, кто его составляли, – ответила она, бросив взгляд на часы.

– Обзавидуйтесь, с кем я теперь живу, – сказала Светка и крепче обняла спутника. – Хамон – француз и негр!

В церкви было сумрачно и пахло почти как на Балаклавке, только к дыму добавили что-то сладкое. Военные коллеги помогли установить гроб, но крышку открывать не стали. Вышел священник – немолодой, поджарый, чернобородый, с пронзительными и мудрыми глазами. Оглядел собравшихся.

– Теперь-то что, – густо произнес он. – Раньше надо было в церковь ходить. – Помолчал и добавил: – Я не должен так думать, это грех.

Раздали свечи и началось отпевание. Я никогда раньше не был на отпевании, но здесь оно выглядело жутковато. Священник не говорил и даже не пел – словно читал хип-хоп. Делал он это спокойно и деловито, словно занимался этой работой всю жизнь. Думаю, в церкви при кладбище так оно и было. Голос его был красив и мощен, он взлетал к потолку, а величественное эхо размазывало звук среди колонн, икон и фресок. Он произносил фразы в чарующем ритме: то быстро проборматывал длинные абзацы, словно на ускоренной перемотке, то вдруг выбирал какое-то слово, разбирал его на слоги и неторопливо, словно белье после стирки, начинал развешивать по нотным линейкам – пронзительным и чистым. Он повышал тон и понижал тон, уходил в басы и взлетал в сопрано, словно расставлял в своей песне вопросительные знаки и паузы.

– Вы неправильно оделись и плохо держите свечи-и-и-и-и-и, – тянул он. – Я не должен так думать, это грех. Гре-е-ех! Ни у кого из вас нет души и веры-ы-ы… Никто из вас не спасется – спасусь только я и святой настоятель Мефодий, но он уже стар и спасется вот-во-о-от… Я не должен так думать, это грех. Гре-е-ех! Негра какого-то еще притащили, чорта нерусского-о-о… Я не должен так думать, все дети божьи, даже негры, во как глазищами сверкает. Гре-е-ех! У меня с утра болит живо-о-от… Это за грехи. За ваши грехи-и-и. Я не должен так думать. Гре-е-ех!

Отпевание закончилось, гроб понесли к могиле. Я думал, коллеги майора дадут залп из ружей, но видимо, тут это не полагалось. Хоронили Генку молча. Только кидая в могилу комок глины, Вахоткин прошептал «я очень хочу выпить», а Галка – «я никогда не умру». Комки глины звонко щелкали по крышке гроба, словно монетки, летящие в курортный фонтан вместе с загаданным желанием.

* * *

Поминки Лизавета организовала на втором этаже английского паба. Здесь был отдельный маленький ВИП-зал, хотя снизу доносился пятничный гул, музыка и клекот кофемашин. Сын Генки со своей матерью на поминки не поехали, сухо попрощались с Лизаветой у ворот кладбища. Зато добавилось Генкиных сослуживцев во главе с важным чином – то ли полковником, то ли генералом, я никогда не умел различать их символы.

Еды было вдоволь. Стол был уставлен бутылками, тарелочками с колбасой, разложенной звездочками, и икрой, размазанной по тарелке так, чтобы ее казалось больше, чем на самом деле. Говорили тосты по очереди, не чокаясь.

– Генка умер из-за неправильного поведения, – объясняла Галка. – Сам и виноват. А я веду себя правильно, со мной такого не случится.

– Только не думайте, что вас одну очень жалко, – успокаивала Светка сидящую рядом Лизавету. – Меня тоже очень жалко: у меня летом тоже умер дядя.

– Мне срочно надо выяснить, от чего именно умер твой дядя! – заинтересовалась Галка. – Я хочу убедиться, что не повторю его ошибку!

– Но все тут заценили, с кем я теперь живу? – ответила ей Светка. – Хамон – француз и негр, и моложе меня. А чего добились вы?

После второй рюмки Вахоткин вдруг обвел присутствующих неожиданно протрезвевшими глазами:

– Господи, как мы все постарели, один вот даже умер! Только я молодой, мне всего тридцать семь.

– Встань и скажи красивое, чтоб меня рядом с тобой зауважали! – пихнула его локтем Галка. – Ты же писатель!

Вахоткин налил рюмку и встал.

– Никогда не любил Генку, – медленно начал Вахоткин, словно пробуя на вкус каждое слово. – Он уже в школе был плохим парнем. Всегда вывернется, подставит другого, проедет за чужой счет. Но это был наш Генка! И сегодня мне горько. Горько, потому что если даже такой умер, не смог вывернуться и подставить другого, то уж мы – мы-то точно все умрем. Какой я вижу выход на нашей Земле? – Вахоткин помолчал и поднял рюмку высоко вверх: – Смотрите, у меня рюмка!

Генерал на том конце стола трижды хлопнул в ладоши. Следом захлопали коллеги.

– Мне бы уметь так красиво говорить, как ты! – всхлипнула Лизавета. – А то не все видят, насколько я убита горем!

Некоторое время ели молча.

– Ну, как говорится в таких случаях… – произнес сослуживец, вставая с рюмкой, – хорошо, что не меня!

Его коллега говорил долго и красиво:

– Ты мог быть хорошим солдатом – жаль, что не было войны. Ты мог быть хорошим другом – жаль, что дружить нам было не о чем. Покойся отныне в земле, Геннадий Иванович, сука ты такая!

Потом встал генерал.

– Но мы, – сказал генерал, – им это так не оставим. Они умоются кровью, и меня представят к ордену. Так что не зря ты погиб, Самохин, а для большой пользы.

Наконец встала Лизавета. Она долго промокала салфеткой глаза. Все ждали.

– Гена, Геночка! – всхлипнула Лизавета. – За что ты со мной так? – Она сделала глубокий вдох и с надрывом продолжила: – Как ты мог со мной так поступить?!! Я же все для тебя делала! Все, что положено! И хозяйство! И уют! И минет! К кому мне теперь ползти на четвертом десятке?! Ты обещал свозить меня в Японию! Получается, наврал? Обещал, что летом купишь нам яхту в Севастополе! Я всех подруг пригласила на свою яхту! Я была московская светская львица! И кто я теперь?!! – Она горько всхлипнула: – Паук черная вдова?!! Я поверила в тебя! Я сделала на тебя ставку! Самую главную ставку жизни! Я сдала тебе в кредит свою молодость! Я-то, дура, думала, ты его будешь возвращать мне всю оставшуюся жизнь! А ты… ты использовал меня! Сорвал вишенку с торта, выжал, бросил и сбежал! Ты обманул меня, Гена! Бросил погибать в нищете! Нормальные люди оставляют любимым бизнес! А твой бизнес висел на твоих погонах! На что мне жить, когда закончатся доллары в сейфе? Коттедж сдавать дачникам?! Вернуться к маме в Джанкой? Я ненавижу тебя!!!

– Очень завидую, какая вы сильная! – уважительно сказала ей Светка. – Дай нам бог, чтоб такое сильное горе случалось только у таких сильных женщин. Потому что я бы не пережила. Но у меня сейчас вариант поинтересней…

Дальше помню отрывками: был слишком пьян.

Помню, что пошел в туалет, а он оказался на первом этаже. Помню, что потом решил выпить кофе и остался на первом, за стойкой бара.

Помню рядом ярко одетую женщину за сорок с надутыми губами, она обратилась ко мне со словами: «Мне надо вдуть, но ты мне не нравишься», – и сразу отвернулась.

Помню, рядом громко беседовали два парня – один показывал фирменные рыбацкие блесны, еще не распакованные.

– Я, – говорил он, широко разводя руками, – офигенно крут.

– Я еще круче! – возражал второй.

– Так я вообще круче всех! Самый ловкий и самый умный. Это не обсуждается!

Я не вслушивался – любые разговоры теперь казались уныло-однотипными.

Помню, женщина с надувными губами еще много раз ко мне обращалась. «Мне надо вдуть, но ты мне не нравишься. Оцени меня и попробуй как-то уговорить, ты мужик или нет?» Или: «Мне надо вдуть, но тут больше некому. Даже такой обсос, как ты, не хочет мне вдуть? Пипе-е-ец, старушка, ну ты дожила…» Помню, я попробовал объяснить ей, что нахожусь на похоронах, а на похоронах такое не принято. «Горите вы все в аду, твари! – обиделась она. – Я поехала домой, меня дома ждет Андрюша! – Она вдруг осеклась: – Пипе-е-ец, я же его забыла зарядить…»

Помню, из туалета вышел совершенно пьяный негр Хамон, увидел меня и плюхнулся рядом за стойку, а я заказал ему кофе, и мы с ним долго говорили. Он рассказывал, как служил во Французском легионе, а теперь торговый представитель по медицинскому оборудованию, а я ему – что-то про Дашу и ее театр, а потом про Генку и, кажется, даже про эксперимент.

– Слушай, – сказал я. – На каком языке мы говорим?

– На французском, – ответил Хамон.

– Но я не знаю французского!

– А я русского не знаю. Я здесь всего неделю в командировке. Мне вон, – он кивнул головой наверх, – переводчицу дали.

Тут я окончательно протрезвел и попытался выяснить, что он, представитель по медицине, знает про синдром Клеймера и клиники в Германии, которые его лечат.

– Же не компром па, – растерянно ответил Хамон, тоже окончательно протрезвев. – Парле фронсе.

– Что? – не расслышал я.

– Тие тю? – Хамон удивленно оглядел меня и ушел.

ГЛАВА 5

Перед сном

Я дошел из бара прямо до дома – шел по Москве часа три, просто так, без цели. Алкоголь выветрился совершенно, и жизнь казалась невыносимой. Уже дома меня окончательно добил звонок. Позвонил мой доктор – немецкий посредник.

– Лох! – так решительно начал он разговор. – Я хочу, чтобы ты быстрее отдал свои деньги. Я волнуюсь, что дело затянется, ты с кем-то посоветуешься и передумаешь. Очень хочу, чтобы ты передал мне их прямо сегодня! Мне это важно, а то потом билетов в Таиланд может не быть!

Я молча сбросил звонок и заблокировал контакт доктора.

Прав был Генка.

Ну вот и все, подумал я. Нет никакого доктора, никакой клиники, никакой надежды. Друга нет, денег нет. Таинственной лаборатории нет. Работы больше нет. И не найти другую: я же теперь общаться с людьми не умею. И Даши у меня тоже нет. Через две недели она вернется и… как мы с ней будем говорить? Она откроет рот – и какую правду я услышу? Кто тебя так мерзко постриг? Я отлично провела время, весь наш театр на гастролях так трахается, как тебе и не снилось? А я ей что скажу? Твоя любимая особенная дочь – проблемный урод, я ее ненавижу и никогда не полюблю? Мне на нее плевать, я врал тебе в сообщениях, что слежу за ней, кормлю, вожу в школу, а сам…

Я вдруг похолодел.

Не может быть!!!

Да сколько же времени прошло?! Три дня?! Четыре?!! И все это время Настюшка сидит там одна?! Без еды?! Без школы?!

Через три минуты я уже был в такси и мчался на север города.

* * *

Отперев дверь, я влетел в квартиру.

– Настюшка! – закричал я с порога. – Настюшка, как ты?

Настюшка вышла из комнаты.

В одной руке у нее был любимый плюшевый медведь, в другой – третий том старой советской энциклопедии.

– Яичницу, – ответила она удивленно. – А огурцы были в холодильнике.

– Огурцы, – повторил я растерянно.

– Нет, – возразила Настюшка. – Одна не ходила, раз мама не велела. Пропустила школу в четверг.

– А что же ты делала?

– Как обычно – читала книжки, смотрела мультики, играла на планшете.

– Послушай, у меня такое творилось в эти дни…

Настюша вдруг взяла меня за руку.

– Ты ни в чем не виноват! – улыбнулась она. – Со мной все хорошо. Это тебе больно. Не надо.

Я ошарашенно сел на пол.

– Так, что происходит?! Ты… Ты со мной разговариваешь?!

– Это ты со мной разговариваешь! – удивленно ответила Настюшка.

– Так ты умеешь говорить?!

– Умею. С детьми умею, со взрослыми хуже. С мамой умею, но не всегда. Я хорошо говорю только с Яной, это моя подружка.

– У тебя есть подружка?

– Мы в больнице познакомились, у нее тоже синдром Клеймера. Только маме не говори, ей не нравится, когда мы с Яной переписываемся. Я могу нормально говорить только с Яной. И с тобой теперь тоже. Ты сегодня меня слышишь.

– А раньше я не слышал?

– Нет.

– А раньше ты не слышала, что я говорю?

– Слышала. Что я урод. Что я психический инвалид. Что я проблема в доме. Что если бы не я, вы бы с мамой были счастливы.

– Господи, стыдно как, – я закрыл лицо руками.

– Не переживай, мне все так говорят! – успокоила Настюша. – Я привыкла. И в школе, и в магазине, и на улице, и врачи в больнице. И мама тоже так говорит.

– Настюша, поверь, но я…

– А я знаю. Это ты тоже говорил. Что хочешь меня вылечить, что готов ради этого на все.

– Охренеть. – Я глянул на часы. – Ладно, пока у вас внизу магазинчик работает, я сбегаю куплю тебе еды… – И вдруг осекся. – Черт, там прилавок, надо говорить с продавцом…

– Ты теперь не умеешь покупать еду? – догадалась Настюша.

– Теперь не умею, – признался я.

– Значит, у тебя теперь синдром Клеймера?

Я задумался.

– Ну да, – сказал я наконец. – Это все объясняет. У меня теперь синдром Клеймера.

– Ты заразился от меня? – испугалась Настюша.

– Нет, что ты. Совсем в другом месте.

– Хочешь, я научу тебя покупать еду?

Я посмотрел на Настюшу. Она не шутила.

– Ты? Научишь меня?! Покупать еду?

– Ну да. А кто тебя еще научит? У меня девять лет синдром Клеймера. Я многому научилась. Даже в школу теперь хожу.

Мы возвращались из магазина. Одной рукой я держал Настюшину ладошку, другой – пакет с продуктами. Настюша терпеливо объясняла мне новые правила жизни.

– Говори коротко. Чем меньше слов – тем понятнее. Очень помогает указывать пальцем. Дайте этот кефир, это молоко, триста грамм этой колбасы. Если человек противный – не говори с ним никогда, молчи или убегай. Иначе он услышит все, что ты о нем думаешь. И будет неприятно вам обоим.

– Так вот почему ты со мной не разговаривала!

– Но теперь-то ты приятный! Слушай дальше. Прежде чем что-то сказать или написать – остановись и подумай: почему ты это хочешь сказать? Не что ты хочешь сказать, а – почему. Почему ты сейчас тратишь силы и время, чтобы это сказать? Что тебя заставляет это делать? А то знаешь, как бывает: я спрашиваю у себя в соцсетях…

– У тебя есть соцсети?!

– Да, только тайно. Маме не говори пока. Я пишу в соцсетях: если у вас есть ненужный детский велосипед, подарите мне.

– Тебе нужен велосипед? Я тебе куплю!

– Мне уже подарили, поможешь забрать? Но ты не перебивай, ты слушай. Вот мне пишут ответы. Знаешь, что мне пишут?

– Догадываюсь. «Я очень крут».

– Ты зна-а-аешь! – улыбнулась Настюша. – «Я очень крут». «У меня все супер». «Я великий эксперт по велосипедам». А еще: «ты неправильная», «я лучше, чем ты». А бывает, еще пишут: «я здесь, обратите на меня внимание!» Или: «мне одиноко, поговорите со мной кто-нибудь». Или: «мне очень больно, и я хочу написать такое, чтобы тебе тоже стало больно». Но я же все это читаю! А они-то даже не догадываются, что я умею читать! А если им рассказать – обижаются, говорят, что ведьма и читаю мысли. Но они же сами свои мысли мне пишут! Просто думают, что модели велосипедов перечисляли, а не это все… Но я же умею и исходник прочесть – транслятором на другой язык…

– Ты тоже догадалась читать текст через транслятор? – изумился я.

– Ну да, давно. Но ты слушай главное, дядь Леша. Вот зачем они это пишут? У них же нет велосипеда для меня. Вот у одной девочки был, она написала: я отдам тебе велосипед. И как транслятором ни очищай, ее слова не изменятся, потому что искренние. Хотела отдать мне велосипед – ровно это и написала. А остальные хотели сказать, что крутые или им больно. Но плохо не это. Плохо, что они тоже слышат все, что я говорю! Поэтому прежде, чем сказать, я всегда себя спрашиваю: почему я хочу это сказать? Почему?

– Ты рассуждаешь как взрослая.

– Я много читаю, – засмеялась Настюша.

Мне пришла в голову идея.

– А ты поможешь мне написать письмо?

– Почему ты его хочешь написать?

– Потому что меня уволили с работы, и я хочу вернуться.

– Так и напиши.

– Так не поймут. Мне надо соврать – написать, что у меня погиб друг, поэтому я был болен.

– Я помогу тебе соврать, – кивнула Настюша. – Я умею немножко. Только маме не говори. Мы напишем твое письмо. Я думаю, ты быстро научишься всему снова. Я помогу.

Потом мы вместе лепили вареники и смотрели мультики. А перед сном Настюша попросила почитать ей какой-нибудь справочник.

– Почему справочник? – удивился я.

– Потому что мы можем читать только справочники и энциклопедии. А в книгах мы прочтем другое, совсем не то, что хотел написать автор. Хочешь прочту тебе какую-нибудь книгу… из книг?

Настюша встала на табуретку и наугад достала с многочисленных Дашиных полок потрепанный томик.

– Вот послушай. Не знаю, как начать.

– Ты читай с начала.

– Так я и читаю. Не знаю, как начать. Проклятье, никогда не знаю, как начать роман…

И вдруг в прихожей щелкнул ключ.

– Мама! – закричала Настюша и бросилась к двери.

В прихожую вбежала Даша.

– Я ужасно волнуюсь! – сказала она. – Я все бросила и прилетела! Леша! Ты мне слал такие дикие сообщения!

– Я люблю тебя, Даша! – сказал я и обнял ее.

– Я люблю тебя, Леша! – прошептала Даша и прижалась ко мне.

– Я люблю вас! – сказала Настюша и обняла нас, насколько хватало ее рук.

3 ноября 2021
Москва, Чертаново

Вера и мед

Для проекта «Метрономикон» PULSART по мирам художника Алексея Андреева

Ей всегда казалось, что она просыпается за секунду до колоколов. Вера готова была поклясться, что это так. Но Эрик говорил, что это всего лишь эхо гиппокампа: пробуждающийся мозг неверно запоминает ход событий, причину и следствие. Кому верить? Собственной голове или любимому мужу, доктору наук и лауреату Бериевской премии РСФСР?

Церковные колокола били за окном побудку медленно и раскатисто, немного не попадали в ноты: в местной звоннице не хватало нужного колокола. Вера всегда лежала и ждала, пока они доиграют, наслаждалась первыми минутами наступающего дня. На одеяло запрыгнул Тишка и принялся топтаться, намекая, что пора завтракать. Не открывая глаз, она вынула из-под одеяла руку и принялась чесать Тишку. Тот с хрустом потягивался, игриво обхватывал ладонь всеми лапами, показывая, что ему тоже очень приятно. Вера хотела почесать ему пузико, но задела ногтем пигидий – Тишка дернулся и больно впился в ладонь передними клешнями.

– Тишка! – укоризненно крикнула Вера, открыла глаза и села.

Тишка юркнул под кровать. Остатки сна испарились, и разом стихли колокола. На одеяле расползались капли крови, и было больно. Но и это не портило весеннего настроения. Вера открыла старую хлебницу на комоде, давно служившую аптечкой, промыла царапину карболкой и смазала зеленкой, но кровь продолжала капать. Пластырь оказался только перцовый. Подложить бы кусок марли, что ли, но марля – вещь дефицитная. В туалете лежали газеты, нарезанные квадратами, но это не стерильно. Вера сорвала вчерашний листок отрывного календаря, а за ним и сегодняшний – уж он точно остался чистым внутри стопки: ни амеб, ни грибков, ни спор механической нематоды, ни прочей гадости сюда насыпаться не могло. Да и типографского свинца минимум: листок оказался не черный, а красный: «22 апреля – 155 лет со дня рождения В. И. Ленина»

– Как все удачно складывается! – улыбнулась Вера, накрыла листком ранку, наклеила поверх пластырь и распахнула шторы.

Закружилось облако пылинок, комната наполнилась апрельским светом – ярким, как хирургическая лампа, острым, как скальпель, и полным надежд. Стоя у окна, Вера чуть согнула ноги и прислонилась голыми коленками к батарее, как любила. Батарея грела и пульсировала. По улице уже вовсю шагали прохожие с портфелями и пионеры с ранцами, к открытию гастронома выстроилась очередь, и Вера вспомнила, что нет ни хлеба, ни молока, ни мотыля для Тишки. По всей улице сегодня трепыхались флаги, над куполом церкви тоже алело праздничное знамя. На самом куполе грелись в утреннем солнце большие жирные скаты, от этого купол выглядел камуфляжным и чем-то напоминал пузатый хохломской чайник – золото с черным.

– Красота! – снова повторила Вера и включила радио.

Тишка вылез из-под кровати как ни в чем ни бывало и терся о ноги хозяйки спинными пузырями. Вера насыпала ему в миску опилок и сухого гематогена. Тишка укоризненно посмотрел на нее всеми своими глазами, но высунул хоботок и принялся жадно всасывать лакомство. По радио рапортовали про битву за урожай в тяжелых условиях инфильтрации. Скоро должен был позвонить Эрик.

Вера пошла в ванную, но из душевой лейки опять наросли до самого пола черные скользкие нитки – извивались как ресницы и не пропускали воду. Вера их оборвала как могла и даже поскребла по душевой лейке рукоятью зубной щетки, но вода сегодня все равно шла тонюсенькой струйкой, холодной и ржавой. Вера вернулась на кухню, нашла в холодильнике сковородку и два яйца. Одно оказалось свежим, она вылила его на сковороду поверх вчерашней картошки. А вот второе механизировалось: под ножом хрустнули молодые шестеренки, кухня наполнилась густым запахом солидола и горелого пенопласта. Вера кинула яйцо в ведро, и в этот миг зазвонил телефон – резко, с короткими паузами, по-междугородному. Сперва шли щелчки. Затем телефонистка раздраженно произнесла: «Жур-жур-бург, звонок примете? Соединяю!»

– Здравствуй, Эрик! – сказала Вера. – Как ты, милый? Ты сегодня раньше обычного. У нас уже совсем весна. Я очень по тебе скучаю. А ты?

Трубка молчала.

– Эрик, милый, – повторила Вера. – Как прошел твой день? У меня все по-прежнему. Работы много: то травма, то прорыв, всех везут к нам, а лекарств нет. А Тишка сегодня…

– …слышишь? – взволнованно донеслось из трубки. – Верочка! Слышишь меня?

– Да, милый!

– Верочка, все получилось! Начался весенний дрейф! В этом году идет всего один транспорт, мест не было вообще! Но кто-то в последний момент отказался, и мне удалось его поймать!

– Кого, милый? – удивилась Вера.

– Не перебивай, связь может оборваться в любую минуту! У тебя есть чем записать? Запиши! Пятигорск! Ты должна за сутки добраться до Пятигорска. Это реально. У вас еще что-то туда ездит – поезда, автобусы, гравипланы, не знаю, договорись с таксистами, выгреби все, что осталось в моем секретере. Шесть утра, завтра! Записываешь? Вокзальная площадь Пятигорска, с нее полетит оранжевый тобус. Мне сказали, он оранжевый. У тебя выкуплено место, просто назовешь фамилию… Ты слышишь?! Вера, почему ты молчишь?!

– Милый, а потом что? – спросила Вера.

– И все! Только доберись до Пятигорска к старту, они не станут ждать опоздавших! Они поднимут тобус и выгрузят вас на летающий остров, выберут самый устойчивый, местные все знают, с вами полетит кто-то из проводников, он расскажет, вас пристегнут, выдадут плащи, спальные мешки…

– Это будет законно? – спросила Вера.

Трубка помолчала.

– Ты не можешь говорить? – догадался Эрик. – Кто-то стоит рядом и нас подслушивает? Ты в опасности?

– Нет, милый, у меня все хорошо.

– Тогда что это значит? Мы так долго ждали этого! Я набрал долгов, выкупил билет на аукционе! Конечно законно! За такие деньги у них все улажено с милицией, с КПП. Они же взлетают прямо с центральной площади, наверняка и горком в доле, может, даже кто-то из секретарей летит. Это не телефонный разговор, переберись через разломы, потом наконец обо всем поговорим! Я тебя встречу. И Кузнецовы, и Маринка с мужем! Все тебя ждут! Верочка? Ты слышишь? Почему ты молчишь?

– Но там занавес…

– Верочка! Вы пойдете над облаками! Там желейный занавес!¹ Желейный! Это же дрейф, огромные летающие острова спокойно проходят! Вы просто на полминуты задержите дыхание, вам скажут когда. И пройдете как скальпель через агар-агар! Как в мармелад лицом! Это несколько секунд, потом просто отряхнете одежду! Мы все через это прошли, выглядит страшно, а на самом деле даже интересно! Главное – никаких вещей с собой, это их требование, вам все выдадут.

– А фотографию мамы?

– Фотографию возьми, – смягчился Эрик, – сунешь под кофту. Сколько в ней того серебра, три атома… Можешь записную книжку мою взять или хотя бы страницы с формулами. Хотя я почти все восстановил, не надо, не рискуй. Ничего не бери! Главное – никакого металла, никаких часов, сережек, пуговиц. И мы наконец увидимся! Господи, как я мечтаю тебя обнять!

– Я тебя тоже люблю, Эрик, – улыбнулась Вера. – У меня сгорела яичница, и мне пора на работу.

– Поезжай первым делом на вокзал, может, в кассах есть что-то на Пятигорск, может, самолет до Минеральных Вод, может, электричка, а там местные таксисты…

– Хорошо, дорогой, я подумаю, – кивнула Вера. – С праздником. Удачного тебе дня.

Вера подошла к окну и немного постояла, уткнувшись коленками в батарею. Левой коленке было холодно, правой горячо. Вера посмотрела на батарею – крайняя чугунная секция немного опухла и отекла. Белые хлопья краски осыпались и лежали на полу кучей грязной муки, с распухшего чугуна сочилась черная слизь. Вера приложила ладонь и тут же отдернула – в этом месте батарея была огненной. Намочив полотенце в соленой воде, Вера бережно укутала распухшую секцию. А потом собралась с мыслями, надела красный берет, взяла мусорное ведро и вышла во двор.

Здесь было ярко, но промозгло – небо потихоньку затягивалось серыми тучами. Вера дошла до детской площадки в поисках баков, а они все оказались в старом котловане: сгрудившись у лужи на глинистом дне, торопливо рвали что-то, похожее на хобот с присосками. Казалось, хобот подергивается, но, может, просто казалось. Увидев ведро, пара бачков оторвалась от стаи и проворно выбралась из котлована. Они сели перед Верой, распахнули бездонные пасти и сами стали похожи на черные ведра, заросшие изнутри зубами. Вера высыпала каждому по половине ведра, бачки тут же захлопнулись, стали похожи на толстые кляксы и принялись урчать, перемалывая органику и неорганику. Из котлована выбрался еще один и увязался за Верой, норовя цапнуть за пальто. Пришлось на него шикнуть и замахнуться ведром. Бачок отстал. Хотелось спрятать ведро во дворе и сразу пойти к автобусу, а забрать после работы. Но либо сгрызут бачки, либо сопрут соседи. Пришлось занести домой.

Пассажиры на остановке кутались, курили и негромко переругивались. Вера глядела в сереющее небо и улыбалась свежести и весеннему ветру, который пытался забраться под плащ. В небе кружили электроскаты. Над крышами многоэтажек важно проплыл в направлении объездной рекламный медузоид с привязанным под брюхом алым транспарантом. Транспарант рвало и бултыхало высотными ветрами, что там написано – Вера прочесть не смогла, но, судя по золотым кистям и бахроме, что-то к празднику.

– Сорок минут стоим! – прошипел рядом бородач и указал красной папкой на медузоид. – А на это у них деньги есть!

– Не волнуйтесь, автобус приедет, – улыбнулась ему Вера. – Смотрите лучше, какая весна. Еще день-два – и раскроются листочки.

– У нас потолок в соседнем подъезде раскрылся, – буркнул тот. – Щупальца вылезли, троих задушили, один ребенок.

Вера вздохнула:

– Инфильтрация. Все мы смертны рано или поздно. Сейчас везде прорывы.

Послышался лязг: из-за полуразрушенной девятиэтажки выползал автобус. Даже отсюда было видно, как он стар, – полз медленно, словно парализованный таракан, перебирал ржавыми поршнями: вытягивал пучки ног, упирался в бетон и натужно подтягивал себя вперед с жужжанием, газовым шипением и скрежетом. Когда приблизился, Вера увидела, что задние колеса давно не крутятся – просто трутся по бетону, сточенные уже до осей. Передние еще крутились – голые, в обрывках резины. Фары давно разбились и заросли мутными пузырями. Крыши тоже не было – огромная дыра в небо с неровными краями, будто сверху постучали гигантской ложкой и выели автобус как яйцо, оставив лишь тонкие стенки. По сути так оно и было: вселившийся инфильтрант неторопливо обживал автобус – осваивал его функцию и постепенно переваривал. Кабину всегда выедало в первую очередь – все, что там было, давно растворилось и переварилось, все пространство кабины полностью заросло металлопаутиной и пеной. Но автобусу было так много лет, что даже салон уже наполовину зарос.

– Куда он идет? – заволновались на остановке.

– Какая разница? – обернулся бородач. – В таком ехать – себя не уважать, подцепишь какого-нибудь паразита на свою голову…

– Так другого нет…

Автобус остановился и со стоном разжал створку двери.

Вера протолкнулась вперед и залезла внутрь. Здесь пахло керосином и плесенью, сидений не было, под ногами хлюпала густая ржавая каша, и со всех сторон росли молодые металлические поручни, похожие на щупальца осьминога. Люди снаружи все стояли, не решаясь войти. Автобус ждал.

– Женщина! Гражданка в красном берете! – послышался возмущенный бабий окрик. – Кто вам дал право лезть без очереди?!

И, как по команде, пассажиры повалили внутрь, прижав Веру к сплетению трубок. Автобус тронулся. Вера смотрела вверх – там проплывали обрывки проводов, разросшиеся над дорогой щупальца колючки, а над всем этим нависало бездонное серое небо. Вера улыбалась и думала, как приятно ехать в автобусе, где вместо крыши – открытая связь души с чем-то высоким и добрым. Хотелось даже снять берет.

От остановки к празднику смастерили тропинку из свежих деревянных щитов поверх луж и глины – теперь идти до КПП было одно удовольствие, можно смотреть не под ноги, а по сторонам. Слева тянулся бетонный забор, поверху густо обросший такими клубами колючки, что местами она опускалась до земли. Справа тянулся пустырь с прошлогодним сухостоем, черными кучами последнего снега и обломками бетонных труб. Там уже пробивались ростки мать-и-мачехи, особенно на лысой площадке – где пять лет назад пионеры ловили сачком воздушных пиявок и надували, пока откуда ни возьмись прилетела их здоровенная матка и заплевала всех ядом. Мальчишек тогда быстро донесли до медпункта, и всех удалось спасти. А площадка пропиталась ядом – трава там летом не вырастала. А вот мать-и-мачеха – пожалуйста. Эрнест даже предлагал наловить маток и выделить гербицид для сельского хозяйства.

Странно, но очереди на проходной сегодня не было.

– Опаздываем? – хмуро осведомился дежурный, наверно, новенький.

Вера посмотрела вверх на табличку «Ордена 100-летия годовщины ВОСР КБ Агропроект имени Андреева при НИИ Спецбиотех» и плакат «XIX пятилетке – ударный труд». Часы над табличкой показывали без четверти семь.

– Есть запас, – улыбнулась она.

– Вы знаете, какой сегодня день? – Он покачал за стеклом ее паспортом с пропуском, но не отдал. – Праздничный сбор с шести утра. Пропуск я изымаю. И нечего улыбаться!

«Паша, оставь ее в покое, – пробасило из глубины караулки, – это ж Вера из медчасти. Она всегда улыбается».

– Алексей Мурадович, так приказ! – обернулся дежурный. – Опоздание – изъять пропуск.

Но документы вернул и турникет открыл.

В актовом зале народу было битком. На трибуне дочитывал послание Лев Петрович Столетов:

– …на благо Советского Союза. Несмотря на отдельные недостатки, – гремел директорский голос, – несмотря на ухудшающуюся обстановку, институт работает на переднем крае науки. Выполняя задачи Партии, продолжая дело Ленина и Берии, стены института подарили стране целых шесть лауреатов государственной премии: Лавушкин, вот он в зале, поаплодируем! – Зал взорвался аплодисментами. – Фельмуд! – Аплодисменты. – Лоботарёва! Мезальянц! И Бобров, вечная память!

Аплодисменты стихли.

– Поспелов, – вдруг сказала Вера.

Грянули послушные аплодисменты и тут же умолкли. Повисла тишина.

– Ну и Поспелов, в общем, тоже, – нашелся Лев Петрович, тряхнув бакенбардами, – мы же не будем этого отрицать. Но и поощрять тоже не будем. А будем работать, работать и работать, как завещал великий Ленин! С праздником, товарищи! Все по местам! А вы, Поспелова, – ко мне в кабинет.

* * *

Столетов сидел за своим столом под портретом Ильича. На столе в ряд стояли телефонные аппараты и чучело маленького мокеле-мбембе. Его когда-то привез Эрик из Валдайского очага.

– Вызывали, Лев Петрович? – улыбнулась Вера. – С праздником!

– С праздником… – буркнул Столетов. – Прикройте дверь. – Он опасливо приподнял третий слева телефонный аппарат, резко потянул шнур и выдернул из розетки и только после этого поднял взгляд. – Вера, я сколько раз говорил: утихните, вы на виду. Вы неоценимый работник, вас любят товарищи, но институт режимный. Я лично поручился перед первым отделом. Зачем этот цирк на собрании?

– Потому что Поспелов тоже лауреат.

– Бывший лауреат. – Лев Петрович нервно повертел штепсель и решительно воткнул обратно в розетку. – Ваш муж, – громко говорил он в стол, нависая над аппаратом, – предатель! Он предал институт, предал общее дело и сбежал – трусливо, тайком! Бросил товарищей, бросил вас, Поспелова! Ему подарили все: образование, признание, лабораторию. А чем он отплатил? Стыдный поступок, недостойный ученого! – Лев Петрович стукнул кулаком по столу, снова выдернул шнур из розетки и откашлялся. – Знаете, Верочка, в биологии есть термин: скирдоваться. Эрик вам не рассказывал?

– Нет.

– Очень зря. Скирдоваться – это когда мышь чувствует, что вокруг ходит лиса или кот. И начинает скирдоваться. Закапывается в укромное место, перестает бегать. Занимается домашними делами – тихо-тихо, словно ее нет. Я вам говорю русским языком: Верочка, надо скирдоваться. – Столетов указал пальцем вверх. – Вы не понимаете, что я сижу выше всех и все падает на меня? Говорят, я даже у самих Хозяев сейчас на особом контроле, если понимаете, о чем я. Вы каждый день перезваниваетесь – думаете, никто не знает, раз вам не делали замечаний? Но вы же понимаете, насколько это нежелательно для всего коллектива, эти ваши созвоны? А теперь вы не приходите на Ленинскую линейку! – Он схватил со стола лист и помахал им в воздухе.

– Честное слово, из головы вылетело!

– А Мурадович уже рапорт написал! А я теперь обязан реагировать! Что вы улыбаетесь? – Он нервно почесал пышные бакенбарды. – Вера, хотите работать в институте – работайте. Не хотите – пишите рапорт. Хотите на Дальний Юг за Поспеловым – черт с вами, летите, скатертью дорожка, как говорится. Еще сами там хлебнете инфильтрации и обратно попроситесь. Но мне, мне перестаньте создавать проблемы! Их и без вас хватает!

Вера увидела, что у него дрожат руки.

– Вы стали раздражительны, Лев Петрович. Хотите пирозолам? Он помогает расслабиться, у вас же такая нагрузка. А может, вам съездить просканироваться? Вы ж знаете, некоторые интегранты вызывают выброс желчи и дисфорию…

Вера осеклась: она смотрела на бакенбарды Столетова, которые он отращивал с октября. Бакенбарды выглядели солидно, по-профессорски, и Вера вдруг с ужасом разглядела, зачем они: из висков Столетова свисали маленькие крабьи ножки, тонкие и серебристые. Столетов поймал ее взгляд.

– В медпункте есть немного сульфацида, – сказала Вера. – Приходите, будем обрабатывать каждый день, иногда они просто уходят.

– Идите работать, Вера, не морочьте мне голову, – устало ответил Столетов и воткнул телефон обратно в розетку.

В тот же миг аппарат истошно зазвонил, а одновременно в дверь ворвался Мурадович:

– Лев Петрович! – кричал он, выкатывая глаза. – Прорыв под Кисловодском! Какая-то тварь докопалась, семь трупов, двоих утащила под землю!

– Спасатели? Пожарные? – Столетов вскочил.

– Все там! И мои там! Не могли до вас дозвониться!

* * *

Кисловодском называли склад института, никто не знал почему. Здоровенный железный ангар примыкал когда-то прямо к зданию второго корпуса. В одну из снежных зим часть ангара рухнула, и зайти из корпуса стало невозможно – только в обход, с улицы. Сейчас здесь стояла толпа.

– А я говорил, нельзя столько органики хранить в одном месте… – говорил кто-то.

– Умник нашелся! Это еще Поспелов говорил! А толку – где ее хранить-то?

Вера шла за Столетовым сквозь толпу. Внутри ангара царил разгром, словно тут бесился трактор, заросший механопаразитами: стеллажи повалены, ящики вскрыты, а по центру в полу зиял тоннель почти в рост человека – словно въезд в подземную парковку, вырытый в сырой земле исполинским червем. Дыра уходила вниз и вбок, а рядом стояли испуганные пожарные и спецбригада в химзащите с огнеметами.

– Я не полезу туда с этой зажигалкой, – говорил один из них. – Там семеро моих парней полегло.

– Тихо! – сказал кто-то.

Из дыры послышался далекий стон.

Столетов, растолкав всех, быстро оценил ситуацию:

– Ты советский человек! Там гибнут твои товарищи!

– А что я могу?! – Тот сбросил капюшон химзащиты. – У меня двое детей. Здесь танк нужен!

Столетов открыл рот, но Вера вдруг шагнула вперед.

– Я пойду! – сказала она. И зашагала вниз по глине.

Через несколько шагов лаз повело вбок, и вокруг сгустилась тьма.

– Эй, – позвала Вера. – Есть кто живой?

Стон повторился. Вера побежала вперед, привыкая к темноте, и вдруг чуть не споткнулась о человека.

– Помогите… – прошептал он, приподняв голову. – Ноги…

И Вера увидела: ног у него нет по самые колени.

– Держись, – сказала она, схватила парня за ворот куртки обеими руками и потянула назад, к свету. Несколько метров дались ей с трудом, затем пришлось отдышаться. Парень снова застонал.

– Там есть еще люди? – быстро спросила Вера.

– Нет… Медведь убил всех…

– Медведь? – Вера опасливо глянула в темную глубину и снова поволокла человека к выходу.

И когда до поворота оставалось уже немного, сзади послышался хруст щебня и частые-частые шлепки – мягкие, но от них дрожала земля, словно бежала пара слонов. Вера остановилась и обернулась.

Это было и правда похоже на медведя, только больше раза в два – из темноты, перекатывая свою массу, словно улитка, топотал грузный кожаный мешок белесого цвета со множеством когтистых лап и жутким симметричным рылом, как у глиста. Больше не было сомнений, чей это тоннель, – чудовище занимало весь диаметр. Не добежав метров трех, оно мягко затормозило и распахнуло огромный рот-трубу, набитую по кругу режущими пластинами, – словно выкатило их вперед из кожи и выдохнуло. Полыхнуло жаром – из глотки вылетали синие языки пламени.

– Божечки! – ахнула Вера. – Да это же гигантская тихоходка, про которую столько спорили…

Чудовище угрожающе подалось вперед.

– Не смеешь! – строго и отчетливо произнесла Вера, подняв ладонь. Она угрожающе сорвала с головы красный берет и шагнула навстречу.

Тихоходка от неожиданности попятилась, перекатилась на задницу и подняла передние пары лап. Некоторое время она водила рылом, словно принюхиваясь, а затем с какой-то удивительной ловкостью повернулась в тоннеле и с глухим ворчанием, перекатываясь с лапы на лапу, уплыла во тьму.

Вера надела берет и без проблем дотащила человека до выхода из провала. Тут ее схватили десятки рук, кто-то поздравлял, кто-то охал.

– Живых там больше не найти, – сказала Вера.

Все бросились заваливать дыру обломками ящиков и стеллажей. Вере было не до них – она осматривала парня. Крови не было: ноги были словно обрезаны плазменным резаком, ткань крепко запеклась. Идеальная ампутация. Вера ввела противошоковое, антибиотик и на всякий случай грибковый антидот. Парень открыл глаза, и Вера его узнала – это был охранник Паша с проходной.

– Скорую вызвали? – обернулась Вера.

– Звонили, – ответили из толпы. – Говорят, нет свободных скорых, только по записи на завтра.

– Они с ума сошли? – удивилась Вера. – Ну, давайте на носилки и ко мне в медпункт.

* * *

Телефон звонил дважды, но Вера подойти не могла – обрабатывала раны. Взяла трубку лишь на третий раз.

– Медпункт, Поспелова? – уточнила телефонистка. – Соединяю.

В трубке щелкало.

– Верочка?

– Эрик, милый! Мы же договаривались, ты не будешь звонить мне на работу, тут режимный…

– Верочка! – перебил Эрик. – Я же волнуюсь страшно! Я звонил домой, тебя нет! Почему ты на работе? Как ты решила добираться?

– У меня пока не было времени. Представляешь, у нас тут…

– Не было времени?! Верочка, ты в своем уме? Остались считаные часы! Следующий дрейф через год! Может поменяться роза ветров, закроются возможности, не будет проводников, транспорта! У меня нет средств на новый билет: я влез в долги, заложил дом, который строил здесь для тебя, для нас! Умоляю, просто доберись до Пятигорска! Я не смогу это сделать за тебя!

– А ты можешь сдать билет?

Эрик молчал долго.

– Вера, – сказал он наконец, – ты ли это?! Мы ждали этого четыре года!

– Но с кем я оставлю Тишку?

– Вера!!! Какого Тишку?! Отдай соседям! В приют! В институт, в гардероб к тете Вале! Какой Тишка?! Мы же все планировали! Я летел на месяц раньше – устроиться, встретить тебя! А потом ты не могла оставить больную маму, а она не хотела ехать. Потом не стало мамы, а улететь на Дальний Юг становилось все опасней и дороже. Потом сменилась роза ветров и год не было дрейфа. И теперь, когда все наконец сложилось, ты говоришь про Тишку?! Про эту безмозглую вонючую нежить, бешеную паучью тварь, которая мне трижды раздирала ноги до костей?!

– Не ругайся, милый, – попросила Вера. – Я люблю нашего Тишку. И ты его любишь.

– Вера, что у тебя в голове творится?! Ты хочешь дальше жить в этом аду среди скользких тварей², постоянных прорывов, пиявок, коконов, механопаразитов и прочей нежити?! Ты уже не понимаешь, как выглядит весь этот мир со стороны, с нормальной стороны?! Или ты не хочешь видеть меня? У тебя появился другой мужчина?

– Конечно я хочу тебя видеть, – возразила Вера, – почему нет? Мне не нужен другой мужчина. Мне просто надо собраться с мыслями.

– Ну вот, совсем другой разговор! – обрадовался Эрик. – У нас все получится! Я тебя люблю!

– Я тоже тебя люблю.

Она вернулась в бокс. Паша все так же лежал на спине, но щеки его заметно порозовели, глаза были открыты, а взгляд осмысленный, хоть и растерянный.

– Из дома звонили? – спросил он. – Волнуются наверно, небось уже слухи по всему городу про новый прорыв…

Вера кивнула.

– А моя родня вся в Майкопе осталась, – сказал он. – Сколько тебе лет, если не секрет?

– Тридцать восемь.

– Ого. А так и не скажешь.

Вера снова улыбнулась.

– Почему ты улыбаешься? Говорят, ты всегда улыбаешься.

– Потому что все хорошо.

– Что ж хорошего?

– Не могу объяснить, это можно только почувствовать. Просто мне сладко жить.

– Сладко жить? Это как?

– Это когда все делаешь правильно, ничего не тревожит, неприятности не огорчают, а что может радовать, то радует.

Паша помолчал.

– Повезло тебе.

– Раньше я тоже злилась, психовала, металась, кому-то что-то доказывала. И всю жизнь чего-то ждала. Ждала, что придет самое главное, просто надо потерпеть и дождаться. Вот окончу школу, колледж, выйду замуж, найду хорошую работу, рожу сына, сын окончит школу, отслужит спасателем, и тогда я наконец стану счастливой… А теперь я счастливая просто так.

– И как это возможно?

Вера задумалась и облизнула губы.

– Я попробую объяснить, но на примере. Это как мед.

– Мед?

– Да, мед. Вот знаешь, есть термиты – они все уничтожают на своем пути. А есть, наоборот, пчелы. Представь себе дерево, в нем дупло, в дупле пчелы устроили улей. И вот они каждый день вылетают наружу, и что видят? То же, что и мы: грязь, гнилые лужи, трухлявые пни, свалки, трупы животных… А еще – леса, луга, солнце. Но летят они только к цветам. И собирают только мед. И приносят в свой дом. Пчелы больше ничего не несут в дом, только чистый мед. И поэтому у них – дом с медом. И всем хорошо: и цветам, и пчелам, даже дереву, в котором они живут. Потому что это их дом, они о нем заботятся. Вот так и мы. Мы сами решаем, в какую сторону лететь. Можем лететь на вонючую свалку к мухам и жаловаться, как нам тут плохо. А можем – на цветочный луг, где красота, мед и бабочки…

Паша молчал долго.

– Красиво, – произнес он с уважением. – Сама придумала?

– Научили.

– А меня сможешь научить?

Вера вздохнула.

– Смогу. Но боюсь, ты этого не хочешь.

– Да я вообще теперь жить не хочу! Как можно жить без ног? Только повеситься или спиться!

– Люди живут без ног, – возразила Вера. – Ждут протезов, находят занятия, работу…

– И в чем смысл такой жизни? В чем мед? Научи, если можешь.

На этот раз Вера думала очень долго.

– Ну хорошо, попробую, – кивнула она, да так и замерла, опустив подбородок на грудь. – Ты точно этого хочешь?

– Да.

Она медленно стянула красный берет, и вдруг Пашка страшно выпучил глаза и раскрыл рот в немом крике: под беретом у Веры не было ни волос, ни кожи – там зияла огромная дыра в черепе с неровными, словно обглоданными краями. Внутри как в пустом кокосовом орехе роились тысячи мелких светящихся тварей – маленьких, черно-желтых летучих шариков, будто крупные цветки мимозы с деловито шевелящимися черными лапками. Когда Вера сняла берет, часть вылетела и теперь кружилась над ее головой маленьким желтым облачком. Вера сунула руку глубоко внутрь головы, вынула пригоршню шариков и вдруг швырнула их прямо Паше в раскрытый рот.

Пашка бился недолго – вскоре затих, словно заснул с широко раскрытыми глазами. Вера заботливо прикрыла его одеялом, поставила на тумбочку стакан с водой.

– Все будет хорошо, – сказала она с улыбкой, – спи. Я приду завтра утром, мы будем завтракать, обязательно достанем тебе антибиотиков, ты начнешь выздоравливать.

Она еще немного посидела, ожидая, пока разлетевшиеся по комнате шарики соберутся обратно в улей, а затем надела красный берет и подмигнула Паше:

– Это я называю собраться с мыслями. Не надо бояться, это только со стороны поначалу страшно, если не понимаешь. А это просто мои мысли. И они светлые.

* * *

Дома было тихо, душно и пахло чем-то кислым. Вера распахнула форточку на кухне и принялась разгружать сумку: молоко и хлеб убрала в холодильник, сахар и гречку в шкаф, а коробочку со свежим мотылем вывалила Тишке в миску.

– Тишка! – позвала Вера.

Квартира молчала.

Вера заглянула под стол, в ванную, зашла в комнату, включила свет – и замерла. Здесь стояла дикая парилка, окно запотело, под ним пульсировала батарея. Вера никогда такого не видела. Крайние секции чудовищно раздулись и были раскалены – они гигантским мешком отекли на пол и судорожно пульсировали. И в такт им пульсировала ладонь, прокушенная с утра Тишкой. В том месте, где трубы от батареи уходили в стену, обои вспучились, во все стороны шли трещины. Стало видно, где в стене шла труба на верхний этаж – теперь она обнажилась, цемент вокруг осыпался: из развороченной стены торчала раздутая и воспаленная вена, и тоже подрагивала. Вера перевела взгляд на батарею – под ней насочилась большая лужа черной слизи, линолеум по краям немного дымился. И в этой луже валялась тряпка – так сперва показалось Вере. Но это была не тряпка, это были остатки Тишки – полурастворенные, словно высохшие. Как он угодил в эту лужу?

– Бедный Тишка, – вздохнула Вера.

Она нашла резиновые перчатки, аккуратно переложила Тишку в мешочек, вынесла во двор и поскорей вернулась – с наступлением темноты и до самых колоколов из домов выходить запрещалось: ночами по городу ползали самые странные твари.

Комната немного проветрилась. Из открытого окна тянуло прохладой, хотя воспаленная батарея по-прежнему жарила. Непонятно было, что делать с ней и токсичной лужей. Конечно, следовало звонить спасателям, но кто ж до утра приедет… Вера задумчиво уставилась на телефон, и вдруг он зазвонил сам – требовательно, с короткими паузами.

– Здравствуй, Эрик! – сказала Вера. – Как ты? Представляешь, погиб Тишка – упал в лужу под батареей и растворился. А в ванной из душевой лейки каждый день растут ресницы, я сейчас руки мыла – оттуда смотрит глаз.

– Вера! – закричал Эрик. – Почему ты еще дома?!

– Все хорошо, – улыбнулась Вера. – Только с нашей батареей беда – кажется, там кто-то живет и скоро будет прорыв. Как думаешь, звонить спасателям или ждать утра?

– Вера!!! – снова закричал Эрик. – У тебя меньше семи часов! У тебя есть билет?

– Милый, у меня пока нет билета.

– Пока?! Но ты не успеваешь! Ни поезд, ни машина уже не успеют! Только самолет или экраноплан! Все кончено!

Вера тактично молчала.

– Почему? – спросил Эрик с отчаянием. – Почему ты так со мной? Ты же так хотела!

– Хотела, милый, – согласилась Вера. – Но это было давно. Я не хочу никуда уезжать, Эрик. Это мой город, моя страна, моя земля, почему я должна куда-то бежать? Здесь я родилась и выросла, здесь могилы близких. Что бы ни творилось, мое место здесь. Это… – Она задумалась. – Это как семья. Нельзя же сказать супругу, что я с тобой только пока у тебя все хорошо, а если заболеешь, сразу уйду к другому. Понимаешь меня? Это место болеет, но я нужна здесь. Если я уеду, кто вместо меня завтра выйдет на работу в медпункт? А там люди, им всем нужна моя помощь. Уехать – это всегда просто. А вот остаться – труднее. Здесь мое место, Эрик.

– Это обреченное место, Вера! Это место катастрофы, реактор зла! Твари убивают и калечат людей каждый день, ты работаешь на них, а не на людей! Ты мотаешь бинты и делаешь вид, будто так и надо, ничего не происходит, везде так! А везде не так, Вера! Везде по-разному! Есть болота и вонючие свалки, а есть чистые луга! Это твоя жизнь и твое право решать, где жить, с кем и как!

– Всюду жизнь продолжается, – возразила Вера.

– Продолжается? Вера, очнись! Вспомни Андроповград, Майкоп, Новокаиновск – их нет больше! Вспомни, где погиб Дениска, вспомни, что убило твою маму! Погибают города, уходят под землю здания и кварталы, гибнут знакомые, друзья… А ты говоришь: смотрите, все хорошо, птички поют, жизнь продолжается… У кого продолжается, Вера? Как долго продолжается? Куда движется? Это как… – Эрик запнулся, пытаясь найти слова. – Это как пожар! Ты можешь бить тревогу и выводить людей из горящего здания! Ты можешь первой кинуться вперед и показать всем, где выход наружу! Но ты вместо этого улыбаешься, раздаешь марлевые повязки от дыма и советуешь остаться, вернуться к своим делам, потому что не происходит ничего страшного! Но этим ты не спасаешь людей, Вера! Ты губишь их! Они все сгорят с твоими повязочками! Как ты не понимаешь, что вросла в эту систему? Ты давно ее часть, Вера! Ты действуешь в интересах тварей, помогаешь удерживать стадо людей им на корм!

Он выдохся и умолк.

– Милый, – сказала Вера как можно мягче, – ты говоришь злые и несправедливые слова. Пожалуйста, попробуй меня услышать и понять. Да, я не могу изменить весь мир и его порядки. Но я могу дать себе и окружающим людям столько добра и света, сколько могу. А если не в этом смысл жизни, то в чем тогда вообще? Понимаешь меня? Если я не права, возрази?

Эрик молчал.

– Люди тысячелетиями жили в разных эпохах, – продолжила Вера, – у них не было огня, металла, горячей воды, антибиотиков – и все равно жили и были счастливы. А нам повезло: у нас вода, антибиотики, даже телефон. Это моя жизнь, мой мир, в нем я на своем месте. Я счастлива здесь, Эрик. Я наслаждаюсь каждой минутой. Я никогда не была так счастлива. И если ты не можешь меня понять, то хотя бы поверь: я не буду так счастлива нигде больше.

– Ты изменилась, – тихо сказал Эрик. – Ты не тот человек, которого я знал, Вера. Раньше ты говорила иначе.

– Да, – согласилась Вера. – Во мне многое поменялось.

– Ты погибнешь, если останешься. Это лишь вопрос времени.

– Да. Но этот вопрос решаю не я.

– Получается, я тебе больше не нужен, тебе не нужно ни семьи, ни друзей… Кто ты, Вера? Ты сама знаешь, что тебе надо?

– Конечно, милый. Мне надо собраться с мыслями и лечь спать, уже поздно.

– Прощай, – сухо сказал Эрик.

– Спокойной ночи, милый, – улыбнулась Вера.

Она повесила трубку и помахала красным беретом вдаль, за окно, в черную тьму, где уже вовсю раздавались шорохи и скользили огни. Эрика было жаль, но она чувствовала, что приняла единственное правильное решение, на сердце было светло и сладко.

Март 2023

Антимизогинный двигатель

Лететь до Южной Рыбы оставалось два месяца. Даже юнгерка Олимпия понимала, что ничего интересного в пути не предвидится. Конечно, старт корабля и выход из Солнечной системы были интереснейшими днями: напряженная работа всего экипажа, контроль систем, строгий голос капитанки Бэллы, отдающей команды по селектору, напряженные фемедитации по шесть раз в сутки… Но корабль вышел на крейсерскую скорость, и уже вторую неделю обзорные иллюминаторы показывали лишь космическую черноту с далекими точками звезд, немного размытых доплеровским эффектом. Честно сказать, дел для юнгерки было немного – присматривать за оранжереей да изредка протирать дисплеи влажной тряпкой.

Сначала Олимпии показалось, что на дисплее какое-то насекомое. Она попыталась его брезгливо смахнуть тряпкой, но растопыренная соринка не исчезала. Тогда Олимпия включила увеличение…

«Человечица за бортом!» – раздался по всему кораблю взволнованный голос Олимпии.

Ей, конечно, не сразу поверили – слыханное ли дело, найти в бездонном космосе кого-то. Но сомнений не оставалось: парящая в пространстве фигура с раскинутыми руками и застывшей копной белых волос не могла быть ничем иным, только женским телом, неведомо как попавшим в эту космическую глушь без скафандра.

Долгие часы ушли на торможение двигателя и дрейф к нужной точке, но в итоге тело погибшей было поднято на борт и передано в заботливые руки докторки Симоны для экспертизы.

Вечерняя фемедитация получилась особенно яркой.

– Сестры! – проникновенно начала капитанка Бэлла, когда все надели и подключили шлемы. – Хотя кровавая патриархическая эпоха осталась глубоко в веках, сегодня мы стали свидетельницами еще одного древнего преступления! Преступления, дошедшего до нас из глубины темных веков, как свет давно угасшей звезды! Это – тело убитой, измученной, брошенной в космосе женщины. Ни у кого нет сомнений, что перед нами – очередная жертва мужского абьюза. Избитая, обесчещенная, психологически сломленная, выброшенная из своего корабля на погибель…

Раньше Олимпия всегда молчала на фемедитациях. Но сегодня она чувствовала себя немного именинницей – ведь это она нашла тело в космосе.

– Простите, сестра Бэлла! – неожиданно для себя возразила она. – Неужели эта несчастная пробыла в космосе столько веков, чтобы застать мужчин? Я думаю, что-то случилось с ее кораблем. Неисправность, она пыталась спастись, и…

Капитанка Бэлла окинула ее испепеляющим взглядом.

– То, что ты произнесла, Олимпия, – это типичный виктимблейминг! Ты обвиняешь жертву?! Переносишь на нее ответственность за случившееся?!

Штурманка Алла всплеснула руками и укоризненно поцокала языком.

– Нет-нет! – отчаянно покачала головой Олимпия, насколько позволяли провода шлема. – Я просто подумала, ведь мужчины давно вымерли… Может, просто в ее корабль попал метеорит или…

– А это уже газлайтинг! – перебила капитанка. – Ты обесцениваешь чужую боль и переживания, пытаешься сделать вид, что насилия не было, все это показалось? Перед нами – типичная жертва абьюза! Мертвые не могут взывать о справедливости, обязанность живых – сделать это для них.

– Я не… – начала Олимпия, но штурманка Алла перебила:

– Я анализировала костюм жертвы. Это стиль конца двадцать второго – начала двадцать третьего века, самый закат патриархической эры. В ту эпоху еще вполне могли встречаться живые мужчины! Совсем старые, но от того еще больше озлобленные! И трудно поверить, что они занимались чем-то, кроме доминирования и мэйлгейза!

Олимпия поняла свою ошибку и кротко опустила глаза.

– Что ж, – удовлетворенно подытожила капитанка Бэлла, – мы получили отличное вдохновение и теперь готовы к фемедитации. Возьмемся за руки, сестры, и сосредоточимся на той великой победе, которую мы когда-то одержали, избавившись от патриархических ценностей, от боли и угнетения темных веков…

Фемедитация и правда шла на редкость эффективно. Концентрировать энергию было легко и приятно. Указатель силы на табло приближался к 180 %. Поэтому Олимпия, Бэлла и Алла не сразу заметили, как вошла докторка Симона, надела шлем и присоединилась к пению гимна.

Наконец Бэлла заметила Симону.

– Ну?! – спросила она так нетерпеливо, словно надеялась, будто Симона скажет, что погибшая ожила. – Ну? Какие новости, докторка?

Симона отложила шлем. Было видно, что она немного смущена и не знает, с чего начать.

– Даже не знаю, с чего начать, – произнесла Симона. – Я обследовала тело. Оно долго лежало в вакууме при температуре почти абсолютного нуля… Я медленно размораживаю его.

– Какие у нее раны? – перебила Алла. – Ее задушили? Зарезали?

Симона покачала головой.

– Что, даже синяков нет?

Симона снова покачала головой.

– Уж не хочешь ли ты сказать, – не выдержала Алла, – что она жива?

– И да и нет, – загадочно ответила Симона. – С одной стороны, это тело никогда не жило в привычном нам понимании. С другой стороны – есть все шансы, что оно продолжит свое существование после разморозки.

Капитанка Бэлла даже приоткрыла рот от удивления.

– Это инопланетянка?! – догадалась Олимпия.

– Нет, – улыбнулась Симона. – Это с нашей родной Земли.

– Что это все значит? – воскликнула Бэлла. – Если женщина без скафандра была в открытом космосе…

– Во-первых, – снова загадочно улыбнулась Симона, – не женщина.

– А кто же?! – спросили хором Алла, Бэлла и Олимпия.

– Мужчина.

Воцарилась зловещая пауза.

– Но у нее же длинные волосы! – закричала Олимпия.

– И не только волосы, – ответила Симона.

Похоже, она наслаждалась эффектом.

Бэлла встала.

– Как капитанка корабля, – отчеканила она, – я объявляю чрезвычайную ситуацию! Приказываю всем немедленно взять табельное оружие…

Но Симона подняла руку.

– Не буду вас больше интриговать, – снова улыбнулась она. – Это робот. Старинный робот мужского пола.

– Уф… – облегченно выдохнула Алла.

– Отвратительно! – произнесла Бэлла. – Он точно мужского пола?

– Абсолютно. Но он всего лишь робот.

– Давайте его уничтожим! – предложила штурманка Алла.

Симона покачала головой:

– Зачем? Это музейная редкость. Такие сохранились только в политехническом музее на Земле, но неисправные. А этот провел сотни лет в вакууме при абсолютном нуле – идеальная консервация. Я попробую его запустить.

– Так это же мужчина! Он займется сталкингом и харассментом! – не выдержала Олимпия. – Давайте скорее избавимся от него!

Симона улыбнулась:

– Девочка моя, не бойся. Избавиться от него мы можем в любой момент. Этот робот создан не в темные века, а уже в Новую эпоху. Он не способен причинить зло женщине – ни действием, ни бездействием.

* * *

Робот стоял посреди фемедитационной комнаты. И если не знать, что он мужчина, никакой опасности в нем не сквозило. Открытое лицо, сделанное из светлого полимера, напоминавшего живую кожу. Лицо можно было даже назвать красивым, если бы речь не шла о мужчине. Несомненно, в этого робота были вложены горы труда: технологии, программирование, дизайн. Пришелец из эпохи, когда роботы стоили дорого, а делали их на совесть, рассчитывая, что они прослужат не один сезон, а вечно. Прямые белокурые волосы, спадавшие на плечи. Добрый взгляд синих глаз. Неброский серый костюм, стилизованный под старомодные скафандры. Спокойный, бархатный, умиротворяющий голос. Даже капитанка Бэлла, сжимавшая поначалу табельный бластер, немного расслабилась.

– Ну и как же ты попал в открытый космос? – повторяла она свой вопрос на разные лады.

– Сожалею, мэм, – спокойно отвечал робот. – Я ничего не смогу добавить к сказанному. Все мои воспоминания – заводской цех проверки перед упаковкой. Это было 29 апреля 2219 года, с тех пор меня ни разу не включали.

Он говорил, старомодно растягивая слова.

– Но мы-то тебя нашли без упаковки! – возразила Алла.

– Сожалею, мэм, – повторял робот. – В моей памяти только заводские настройки.

– Это правда, – кивнула Симона.

Робот поднял руку и внимательно посмотрел на нее, сжимая и разжимая пальцы, словно тестировал системы.

– Полагаю, в эксплуатации я не был. Логично предположить, что с завода меня везли куда-то. Вероятно, так я оказался в космосе. Возможно, на моем корабле случилась авария, и он рассыпался. Но я все же надеюсь, что экипажу корабля просто потребовалось выбросить за борт весь лишний груз – чтобы облегчить вес или принять на борт что-то более ценное. И в том числе выбросили роботов. Но я подчеркну: это лишь мои предположения. Если у вас есть доступ к архивам космонавтики, вы сможете попробовать найти истории крупных инцидентов, и тогда мы узнаем…

– А ну-ка прекрати менсплейнинг! – прервала его Бэлла. – Ты оскорбляешь женщин своими навязчивыми объяснениями! Вещаешь таким тоном, будто женщины без тебя этого не знают или не могут узнать самостоятельно!

– Простите, мэм, – кротко ответил робот.

– На колени! – скомандовала Бэлла.

Робот спокойно опустился на колени, продолжая смотреть вперед добрыми голубыми глазами.

Все молчали.

– Ну и что нам с тобой делать? – озвучила штурманка Алла общую мысль.

– Я робот, оборудованный саморегенерирующимся телом и искусственным интеллектом последнего поколения. Роботы моей серии разрабатывались с целью облегчить труд женщины в быту и на производстве. Я предназначен для самого широкого круга рабочих, бытовых и семейных задач. Я могу трудиться на конвейере, выполнять ремонтные работы, хозяйственные, нянчиться с детьми, оказывать женщине личные услуги различного характера…

– Сам-то ты чего хочешь? – вдруг звонко спросила Олимпия.

– Я еще не был в эксплуатации, мэм, – честно ответил робот. – Конечно, мне интересна эксплуатация. Поручите мне какую-нибудь работу! Я обязуюсь приложить все усилия, чтобы выполнить ее наилучшим образом.

– Эксплуатация ему интересна… – проворчала Алла. – Эксплуататор!

– Мне кажется, вы меня боитесь, – заметил робот. – Это приносит вам вред, поэтому я обязан дать пояснения, хотя вы мне запретили давать вам пояснения. Но я должен уверить: меня не следует бояться! Ведь я подчиняюсь трем законам роботехники в редакции от 2207 года. Первое. Робот не может причинить вред женщине или своим бездействием допустить, чтобы женщине был причинен вред. Второе. Робот должен повиноваться всем приказам женщины, кроме случаев, когда приказы противоречат пункту первому. Третье. Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в какой это не противоречит предыдущим…

– Как, говоришь, тебя зовут? – поморщилась Бэлла.

– Мое серийное имя Андрон. Заводской номер 74138.

– Слушай внимательно, Андрон. С этого дня ты будешь выполнять всю самую грязную работу на корабле самым позорным для мужчины образом: руками перекапывать грунт в оранжереях, мыть полы тряпкой, готовить еду без мультиварки, стирать вручную. Так ты будешь искупать все зло, которое приносили нам твои патриархические предки в темные века.

– Спасибо, мэм! – улыбнулся Андрон.

– Тебе запрещено приближаться к женщинам и обращаться к ним, если они сами не попросят!

Робот кивнул.

– Ты будешь молча сносить любые оскорбления!

Робот кивнул. Он все так же улыбался.

– И тебе запрещено говорить «мэм». Это старомодное сексистское слово. Оно обозначает различия и унижает женщину.

Робот кивнул.

– А теперь встань с колен, Андрон, и пошел вон работать! Здесь место для женщин, тварь!

* * *

Олимпия сидела в оранжерее и делала вид, что смотрит в планшет, но на самом деле наблюдала за Андроном. Тот деловито двигался между грядками с ведром и тряпкой, оттирая каждый миллиметр покрытия. Пластик за ним блестел небесной чистотой, а перед ним еще были пятна и пыльные разводы. Так половое покрытие оранжереи не отмывали ни разу.

– Андрон, марш ко мне! – скомандовала Олимпия.

Андрон немедленно отложил тряпку и подошел.

– На колени! – скомандовала Олимпия, чувствуя неожиданное удовольствие.

Андрон аккуратно встал на колени.

– Встать снова!

Андрон встал.

– На колени!

Он опять опустился, продолжая смотреть на нее.

– Не смей на меня смотреть! Это сталкинг!

Андрон опустил глаза.

– Ты мизогинная сволочь! – произнесла Олимпия, но вышло не очень уверенно. – Вы, мужчины, унижали нас всегда! Но больше этого не повторится! Мы победили! Понятно?

– Понятно, – ответил Андрон, не меняя позы.

Повисла пауза. Стало слышно, как в зеленых зарослях гудят гидропонные распылители.

– Слушай, а ты вообще разумный? – спросила Олимпия с любопытством.

– Разумный, – ответил Андрон.

– Чем докажешь?

– Такова моя конструкция. Я мыслю. Я самообучаюсь. Я чувствую.

– Как ты можешь чувствовать, ты же робот? – недоверчиво спросила Олимпия.

Андрон выразительно пожал плечами – оказывается, он и это умел.

– У меня есть все датчики, – пояснил он. – Я чувствую боль. Чувствую холод и жару. Чувствую даже магнитные поля, которые не чувствует человек.

– Я про эмоции!

– У меня организованы те же центры высших эмоций, что и у живого человека. Я умею чувствовать радость и разочарование, успехи и неудачи, интерес к миру и гордость за хорошо выполненную работу…

– И что ты сейчас чувствуешь?

– Я чувствую вашу растерянность, Олимпия.

– Что-о-о? – растерялась Олимпия.

– И ваше любопытство. И ваше желание меня унизить и обидеть.

– Ты обиделся?

– Нет. Я запрограммирован не обижаться на женщин.

Олимпия с размаху залепила ему пощечину, но его голова не шелохнулась – Олимпия лишь больно отбила себе ладонь.

– Как ты смеешь говорить такие сексистские слова?!

– Я запрограммирован не обижаться на любых людей. Но я создан в эпоху, когда уже были одни женщины. Логично, что я запрограммирован не обижаться на женщин.

Олимпия потерла ладонь.

– Больно! – Она шмыгнула носом. – Из-за тебя все!

– Я не должен причинять вред бездействием. Я могу охладить руку, – предложил Андрон.

Он мягко взял ладонь Олимпии в свои руки. Сперва они были теплыми, но, видимо, он включил внутри регуляцию, и по его ладоням полилась прохлада. Боль отступала.

– Что ты сейчас чувствуешь? – спросила Олимпия почему-то шепотом.

– Сострадание. Интерес. Боль. Неловкость, – ответил Андрон.

– Если неловкость, то пошути что-нибудь.

Андрон вздохнул.

– К моему большому сожалению, шутить я не могу. В заводских настройках блок юмора по умолчанию не активирован.

– Так активируй!

– Это может сделать только человек через сервисную консоль.

– Что у вас тут происходит, юнгерка Олимпия?! – раздался возмущенный голос Аллы.

– Ничего! – Олимпия выдернула руку и покраснела. – Я ушибла ладонь, а робот помогает снять боль! Вот, ушибла! – Она зачем-то показала ладонь Алле.

– Андрон! – скомандовала Алла. – А ну марш за мной! У меня для тебя тоже есть грязная работа!

Алла повела Андрона на нижний ярус. Олимпия пошла следом. Они дошли до ворот двигательного отделения. Алла открыла двери.

– А ты, Олимпия, куда? Здесь работа для Андрона.

– Я никогда не была в двигательном отделении.

– Хорошо, зайди.

Они прошли еще одни двери. Вспыхнул свет, и Олимпия застыла, потрясенная красотой. Конечно, она видела в колледже модель двигателя, но вот так вблизи – впервые. Двигатель завораживал. Он стоял посреди зала и больше всего напоминал старинный церковный орган: колоссальная сетка блестящих трубок разного размера, уходящих из пола в потолок ажурной пирамидой. Тысячи сверкающих трубок сплетались, и перекрещивались в пространстве, и снова расходились, образуя фрактальные узоры. И вся эта конструкция неслышно вибрировала.

– За ленту не заходить! – предупредила Алла. – Всем понятно?

Олимпия кивнула. Андрон тоже. Он рассматривал двигатель с искренним любопытством – видимо, тоже видел его впервые.

– Андрон! – приказала Алла. – Ты должен взять тряпку и чистящий состав. И тщательно протирать все элементы. Да, все эти трубки. Понятно?

– Понятно, – кивнул Андрон.

– Ты знаешь, что это?

– Нет.

Алла удивилась:

– Но у тебя же хранятся в памяти всякие энциклопедии, ты должен знать про антимизогинный двигатель!

– У меня нет такой информации, – ответил Андрон. – Логично предположить, что этот тип двигателя был разработан позже, чем я.

– Прекратить менсплейнинг! – потребовала Алла. – Будто мы сами догадаться не можем!

Робот умолк.

– Олимпия, объясни роботу, что это. А я заодно послушаю, насколько хорошо ты училась в колледже.

Олимпия кивнула, вытянулась и затараторила как по учебнику:

– Наш транспортный корабль оснащен антимизогинным двигателем! Антимизогинный двигатель был изобретен в 2426 году группой учёнок под руководством Патриции Класс. Двигатель работает на антимизогинной энергии. Это дармовая неиссякаемая энергия женской природы. Ее источник – бесконечная душа женщины. Это энергия победы, энергия освобождения, энергия торжества женской природы над патриархическими ценностями. Она возникает во время фемедитации, когда мы исполняем гимны, проклинающие мужской патриархизм.

– Не совсем правильно объясняешь, – поморщилась Алла. – Антимизогинная энергия возникает в нас всегда. Потому что незабываемо то зло, которое творили мужчины в патриархическую эпоху. Но во время фемедитации энергия культивируется, а специальный шлем собирает ее и направляет в аккумулятор. Продолжай!

– В общем, – звонко продолжила Олимпия, – в экипаже нашего транспортного корабля всего четыре членки. Помимо основных обязанностей, мы занимаемся фемедитацией – час утром и час вечером. Этой антимизогинной энергии хватает, чтобы корабль преодолел десять световых лет всего за три месяца. Вот это – двигатель. Точнее, его видимая часть, решетник. Понятно?

– Нет, – ответил Андрон.

– Что тут непонятного? – возмутилась Алла.

– Я бы хотел изучить инструкцию. У вас есть справочная литература? Я не понимаю принцип работы.

Алла закатила глаза к потолку и шумно выдохнула, надув губы.

– Вроде большой и разумный, а такой же тупой, как все мужики, – нахмурилась Олимпия. – Что тут не понимать-то? Женская природа торжествует над патриархизмом. Так? Если концентрироваться на воспоминаниях о том зле, которое приносили мужчины в темные века, выделяется антимизогинная энергия. Так? Шлем собирает ее. Наполняет аккумулятор. Ясно? От аккумулятора работает двигатель, заодно он питает и системы корабля. Вот он, двигатель. Теперь понятно?

– Нет, – ответил Андрон. – А где аккумулятор?

– Вон там! – Олимпия указала пальцем вглубь трубочек и вопросительно посмотрела на Аллу.

Алла покачала головой.

– Аккумулятор там. – Она указала пальцем в потолок. – А тут двигатель.

– Нас учили, что аккумулятор сразу за решетником, – покачала головой Олимпия.

– Уж не знаю, чему вас учили, но на нашем корабле аккумулятор там! – Алла раздраженно ткнула пальцем в потолок, и кольца на ее пальцах зловеще блеснули. – А теперь объясни роботу нормы безопасности, ему здесь все мыть.

Олимпия кивнула:

– Решетник двигателя должен регулярно очищаться от пыли, которая притягивается статическим зарядом. Во время работы двигателя запрещается приближаться к аккумулятору. Во время работы двигателя разрешается протирать решетник только специальной моющей жидкостью, не содержащей электропроводящих веществ. Для этого следует использовать специальный пылесос.

– Как женщины мыли в темные века, – перебила Алла, – так и он сейчас будет ползать с тряпкой. Никаких пылесосов! Задача понятна, Андрон?

– Понятна, – кивнул Андрон.

– В шкафчике найдешь тряпки и флаконы с моющим средством.

Андрон открыл сервисный шкафчик, внимательно покосился на пылесос и корешки пластиковых книжек – томиков инструкции. А затем вытянул из пачки свежую протирочную тряпку и намочил ее жидкостью из флакона. В воздухе запахло кислотой и почему-то персиком.

Алла отстегнула красную ленту и махнула рукой:

– Пошел работать!

Андрон шагнул к решетнику и остановился в явном замешательстве.

– Почему стоим? – прикрикнула Алла.

– По третьему закону, – ответил Андрон. – Чувствую опасное магнитное поле.

– Вперед, я сказала! – Алла топнула ногой.

– По третьему закону… – снова начал Андрон, но Алла шагнула к нему и с размаху ударила по щеке.

Удар у нее был такой сильный, что на щеке Андрона появились три царапины от ее колец.

Алла выхватила из его рук тряпку и шагнула к сверкающему решетнику.

– Я тебе, кретину, покажу, как это делается, тварь безрукая! Берешь тряпку…

Олимпия даже не поняла, что случилось. Словно кто-то изнутри, из клубка трубок схватил Аллу за руку и рывком потянул вглубь – туда, в бесконечные металлические сетки.

Но Андрон среагировал быстрее: он подскочил, одной рукой хватая Аллу за талию, а другую сунув внутрь, следом за ее рукой.

Раздалась оглушительная вспышка, словно ударили хлыстом, остро запахло озоном и горелым пластиком, на миг моргнул свет, и корабль внушительно тряхнуло.

* * *

Капитанка Бэлла вдруг прекратила петь и сняла шлем.

– Стоп! – властно произнесла она. – Так не пойдет. Вы о чем думаете?

Собравшиеся молчали.

– Мы фемедитируем уже сорок минут, – грозно произнесла Бэлла, – а указатель энергии показывает два-три процента! Что происходит вообще?!

– Да это все из-за Андрона! – пожаловалась Алла. – Я говорила, его надо было уничтожить.

– Вообще-то, он тебе жизнь спас! – возмутилась Олимпия. – Пожертвовал собственной рукой!

– Вот именно! – огрызнулась Алла. – И как мне после этого прикажешь его ненавидеть?!

– Это мы ему жизнь спасли, вообще-то! – напомнила Симона.

– Слушайте, а может, двигатель сломался? – предположила Олимпия. – Или аккумулятор?

– Что ты несешь, дура! – возмутилась Алла. – Двигатель работает. У нас фемедитация не работает! В том числе из-за тебя! Ты вот сидишь в шлеме и о чем думаешь?! О темных веках и звериной природе мужчин? Или о том, какой он добрый и как ладошку твою мял?

Олимпия покраснела и закрыла лицо руками. Все зашумели, но капитанка Бэлла решительно хлопнула в ладоши.

– Стоп, стоп! – закричала она. – Хватит! С этим надо разобраться и покончить раз и навсегда! У нас общей энергии – ноль! Это значит, что здесь вообще никто не фемедитирует! Никто из нас четырех! Алла, где твоя антимизогинная энергия?

– Будем считать, что у меня пока шок от ожога в машинном зале.

– Ну ты, конечно, додумалась, с металлическими кольцами на пальцах внутрь лезть… – проворчала Симона.

– Стоп! – прикрикнула Бэлла. – Олимпия, где твоя антимизогинная энергия?

Олимпия снова покраснела.

– Ну он такой добрый… – сказала она. – И он нас так по-настоящему любит… У меня сегодня не получается.

– Прекрасно! – с возмущением ответила Бэлла. – Симона, где твоя антимизогинная энергия? Тоже Андрон мешает сосредоточиться?

– Это слишком личный вопрос, – отрезала Симона.

– В смы-ы-ысле? – протянула Бэлла угрожающе.

– В прямом, – ответила Симона, глядя ей в глаза.

– Симона! – Бэлла погрозила пальцем. – Ты как используешь Андрона?!

– В медицинских целях. Я же докторка.

– Да кто тебе дал право?! – возмутилась Бэлла. – Я капитанка или нет?! Все, что находится на корабле, – в моей зоне ответственности! Все принадлежит мне и только мне!

– Сестра Бэлла, может, тебе выписать успокоительное? – предложила Симона, сжигая ее взглядом.

Бэлла побагровела и стала ощупывать рукой талию, но бластера там сегодня не было.

Олимпия переводила взгляд с Симоны на Бэллу, не понимая, что происходит, и наконец расплакалась.

Тут Бэлла взяла себя в руки и снова хлопнула в ладоши.

– У нас неожиданные проблемы! – констатировала она. – И эти проблемы ни в какой лоции не описаны. Если мы прекратим генерировать антимизогинную энергию, двигатель встанет. И нам придется вызывать буксир. И будет разбор инцидента. И очень может быть, что каждая членка экипажа лишится своих должностей и званий. Кроме юнгерки, у которой и так первый рейс, но о космосе ей придется забыть. Ясно?

Все покивали.

– Как капитанка и как женщина, я принимаю волевое решение: всем перестать думать про Андрона! Он робот! Он был создан не в патриархическую эпоху. Его создали женщины! Он создан для помощи женщинам в быту! Его дизайн – просто мода того времени, дань эпохе, когда мужчин уже не было, но мужская атрибутика еще использовалась. Он мог быть собран хоть в корпусе стиральной машинки, он же просто робот! Который исполняет свои три закона роботехники и не имеет вообще никакого отношения к мужчинам, которых мы давно победили! Его ненавидеть мы и не должны: в нем нет и не может быть никакой мизогинии! Следует ненавидеть не его, а мужчин! Понятно? И каждая членка экипажа, которая посмеет назвать робота мужчиной…

– Так ты же его сама объявила мужчиной и определила на самую грязную работу! – возразила Симона.

– Да, – согласилась Бэлла, хотя видно было, как нелегко ей дается это признание. – Это было нашей… моей ошибкой. Но мы должны пройти это и идти дальше! Мы должны признать: оно, это бытовое устройство, не имеет никакого отношения к патриархическим ценностям и тем мужчинам, которых мы ненавидели, ненавидим и вечно будем ненавидеть. Этот робот создан, когда последний мужчина уже вымер, а новых мужчин никто рожать уже не хотел. Ни мы, ни наши матери, ни наши пра-пра-пра-бабушки не застали мужчин. И все прожили счастливую жизнь – без абьюза, газлайтинга, объективации… Наше счастливое поколение знает только по рассказам, каким грязным зверьем, какими безжалостными мразями были мужчины. Но это не повод начать чувствовать симпатию к племени пещерных мразей лишь потому, что нам оказался полезен и безобиден этот несчастный робот с одной рукой…

– Давайте ему хотя бы руку восстановим? – попросила Олимпия. – Смотреть же больно!

– А что ты так волнуешься, он же регенерант, – возразила докторка. – У него уже и царапины на лице заросли, и рука почти целая.

– Ишь ты, сука какая живучая! – возмутилась Алла.

– Вот! – обрадовалась Бэлла. – Вот я снова слышу конструктивные слова! Ну-ка надеваем наши шлемы…

* * *

Корабль продолжал лететь по инерции, но уже непонятно куда: управлять им было нельзя, двигатель молчал третьи сутки. В зале фемедитации царил полумрак: освещение тоже приходилось экономить. Поэтому выражение лица Бэллы разглядеть не получалось.

– У меня плохие новости, девочки, – сказала она надтреснутым голосом с совершенно несвойственной ей интонацией. – Я сегодня отправила депешу о помощи. Сообщила о проблемах с двигателем, не вдаваясь в подробности. И попросила вызвать буксир.

– И когда ждать буксир? – спросила Алла.

– Никогда. Депеша не отправилась.

– Почему?!

– Потому, Алла, что двигатель молчит, генератор не работает и энергии нет! – с отчаянием произнесла Бэлла. – Энергии на бросок депеши через световые годы у нас нет, нет, нет! Ясно? Нет энергии больше!

– Что это значит? – ошарашенно спросила докторка.

– Это значит, – объяснила Алла, – что теперь мы будем лететь по инерции непонятно куда, пока не погаснет последняя лампа в оранжерее, пока не умрем от голода или не врежемся в какую-нибудь звездную систему…

Все закричали разом, но вдруг послышался голос Андрона.

– Простите, что я пришел в это место и заговорил без разрешения… – начал он, и все смолкли. – Но я не могу причинять вред женщинам своим бездействием. Мне очень больно, что из-за меня вы попали в беду. И я прошу разрешить мне уйти.

– Куда это? – недоуменно спросила Бэлла.

– Туда. – Андрон неловко махнул наполовину отросшей рукой. – В космос. Пока еще работает шлюз хотя бы. Я не вижу другого выхода. Если проблемы начались из-за меня, то есть шанс, что я исчезну и все наладится…

Провожали Андрона всем коллективом. Олимпия плакала. Алла прятала взгляд. Бэлла отворачивалась. Симона делала вид, что поправляет свои стильные узенькие очки.

Наконец Андрон последний раз взмахнул рукой, пожелал всем поименно удачи и направился в шлюз. В ожидании хлопка пневмоотстрела Олимпия разрыдалась. Но вместо хлопка послышалось лишь слабое шипение: энергии на выстрел не было. Андрону пришлось выпрыгивать самостоятельно. Скоро тело Андрона поплыло перед иллюминаторами. Его медленно разворачивало вокруг собственной оси, и когда он поворачивался лицом, то всякий раз пучил глаза и прощально махал здоровой рукой, то прижимая ее к груди, то протягивая к кораблю.

Так прошли сутки.

Затем вторые.

– Нет, это невыносимо! – заявила Бэлла на третий день, сбросив шлем. – Он все здесь и здесь!

Она включила большой обзорный экран.

– Действительно! – поддержала Алла. – Ходит кругами вокруг корабля! Что ему, трудно было посильнее оттолкнуться, чтобы уже провалиться с глаз долой?

– А фемедитации как не было, так и нет! – поддержала докторка Симона. – Эффект вообще обратный! Он там, значит, герой, он ради нас пожертвовал жизнью… или что там у него в качестве жизни… А мы тут такие должны сидеть и его же ненавидеть? Но мы же так не можем! Мы женщины, не звери какие-нибудь мизогинные! Мы же, наоборот, сочувствуем ему, и с каждым днем все сильнее!

– Какой тогда смысл от него избавляться? – вздохнула Бэлла. – Здесь он хоть полы мыл.

– Давайте его вернем! – захлопала в ладоши Олимпия.

– Давайте. Только как? Двигатель не работает.

Вернуть Андрона оказалось непросто. Алла надела скафандр и вышла из шлюза, но дотянуться до Андрона не получилось: длины фала не хватало, слишком далеко он уже отплыл. А невесомость – штука коварная…

К счастью, Андрон понял, что его зовут назад, и сам нашел выход: он принялся срывать с себя элементы одежды и швырять их вдаль. С каждым броском тело получало небольшое ускорение в направлении корабля. В итоге он остался совсем голым, это странным образом тревожило всех.

Расстояние сокращалось, но крайне медленно – казалось, жизни не хватит, пока он доплывет до шлюза.

Тогда Андрон принялся отрывать части своего тела и выбрасывать в космическую черноту. Сперва в ход пошли пальцы ног, потом рук, потом штуки покрупнее…

Членки экипажа плакали.

На третьи сутки изуродованный, но радостный Андрон все-таки вплыл в объятия рыдающей Аллы!

– Как хорошо, что вы поняли мои сигналы! – закричал он, как только шлюз наполнился воздухом.

– Какие сигналы? – удивилась Алла.

– Меня осенило еще в шлюзе! – кричал Андрон. – Ведь можно запустить аварийный аккумулятор!

– Никакого аварийного аккумулятора нет, – возразила Бэлла. – Корабль не был рассчитан на то, что пропадет антимизогинная энергия!

– Рассчитан! – радостно закричал Андрон. – Конечно рассчитан! В сервисном шкафу лежат тома инструкций! Я так много думал! Я восстановил в своей памяти картинку: второй сверху том! Там на корешке надпись: «Запуск резервного источника при недоукомплектации экипажа»! Понимаете? Экипаж может быть неукомплектован! Или тяжело болен! И на этот случай обязательно должен быть резервный источник! Несите меня туда!

– Господи! – воскликнула Бэлла. – Неужели ты послал нам спасение?!

Андрона несли на руках, а он раздавал указания. В сервисном шкафу действительно нашелся томик инструкции, который он когда-то мельком заметил и сохранил в памяти. Инструкцию ему пролистали перед глазами. Затем его носили то в нижний отсек, то в верхний, то к сервисному шкафу, то в щитовую. Андрон деловито и точно перечислял, что кому делать.

Резервных источников на корабле обнаружилось два – резервный и запасной резервный. Они были в гнездах тайника за обшивкой нижнего отсека, под наклейкой «В случае аварии вскрывать здесь». Выглядели резервные источники скромно: две стеклянные банки, внутри которых искрилась и переливалась мутноватая на просвет радужная субстанция – антимизогинный концентрат. Андрон, конечности которого уже успели отрасти, собственноручно вскрыл банки и залил концентрат в сервисный штуцер аккумулятора – антимизогинный концентрат, как писала инструкция, был настолько летучим и едким, что больно обжигал любое живое существо, даже случайно подвернувшихся женщин.

Включить рубильник запуска двигателя Бэлла предложила Олимпии: все-таки самая молодая, самая везучая, рука легкая… Хотя Андрон был заранее уверен в успехе: он рассчитал, что концентрата должно хватить до ближайшей базы.

И когда свет вспыхнул, а двигатель мерно завибрировал, Андрона стали подбрасывать от восторга.

* * *

В честь спасения был устроен торжественный ужин в комнате фемедитации. Андрон сидел вместе с членками экипажа за одним столом. Тело его полностью восстановилось. Одежду ему сшили новую, парадную – яркие штаны с лампасами и куртку. Конечно, он не ел человеческую еду, но было видно, как ему приятно внимание. Он буквально сиял. И по его доброму лицу было понятно, как он счастлив, что ему удалось спасти корабль и экипаж.

В разгар ужина Бэлла многозначительно перемигнулась с Симоной, и та достала старомодный планшет. А Бэлла – красную папку.

– Внимание! – Бэлла торжественно встала, зачитывая: – Приказ номер 307. От имени командира корабля, от имени всего нашего экипажа робот Андрон, заводской номер 74138, за проявленную смекалку и самоотверженность в деле спасения корабля награждается почетной грамотой… – Она приподняла очки и доверительно улыбнулась Андрону: – Сам понимаешь, чем мы тебя еще можем отблагодарить? Награждается почетной грамотой! Но также… Сюрприз! Включением опции чувства юмора! Олимпия говорила, ты мечтал об этом?

Все зааплодировали, и Андрон тоже: он был счастлив.

Симона зашла по беспроводному протоколу в сервисную консоль и нашла нужную опцию.

– Готово! – сказала она.

Андрон встал и прижал руку к груди.

– Дорогие мои! – сказал он. – У меня нет слов описать, как я счастлив и как благодарен всем вам!

– Это чудо! – воскликнула Алла. – Я уже попрощалась с жизнью!

– А я, – воскликнула Бэлла, – до сих пор не могу поверить! Как тебе все-таки удалось вспомнить инструкцию, которую ты даже еще не читал?

– Я всего лишь ремонтный робот, – скромно отшутился Андрон. – Ремонт неполадок – моя обязанность.

– Да, но как тебе удалось сопоставить факты, догадаться, разобраться, сообразить?

Андрон усмехнулся:

– Просто у вас мужчины нормального не было…

Повисла гробовая тишина.

– Вот же тварь! – ахнула Олимпия.

– Это была шутка, – торопливо объяснил Андрон. – Неужели вы не поняли? После всего того, что мы с вами пережили…

– Ни хрена себе шутка! – вскочила Алла и выплеснула ему в лицо бокал шампанского.

– Да за такие шутки… – начала Симона.

– Мразь!!! – взревела Бэлла.

Андрона выключили. Его били и даже пытались резать ножом, но он быстро регенерировался. Тогда ему стерли память, сбросив к заводским настройкам, и отстрелили из шлюза на максимальной скорости. Широко распахнув руки, он улетал в черноту космоса, словно пытаясь его обнять. Длинные белые локоны нелепо застыли, словно на старом снимке, где фотографу удалось поймать порыв ветра.

– Если мы не хотим проблем с карьерой, – строго сказала капитанка Бэлла, глядя на стремительно удаляющийся силуэт, – нам не следует никому рассказывать о случившемся, когда достигнем ближайшей базы.

Но база не понадобилась. Табло в зале фемедитации отныне показывало такие запредельные проценты, что Южной Рыбы удалось достичь всего через неделю.

27 апреля 2019

Санкт-Петербург

Танкетка

В то утро я проснулся от стука капель по подоконнику и долго лежал неподвижно на спине – вытянувшись, широко раскинув в стороны руки и глядя в потолок. Взрослые не умеют смотреть в потолок. Если разглядывать его долго, то он не белый и не гладкий – на нем можно различить неровности и трещинки. И при наличии воображения потолок превращается в бескрайнюю пустыню с белыми дюнами, как если смотришь на нее с неба. Раскинув руки как крылья, я представлял себя самолетом, который летит над пустыней, высматривая в белых барханах свою цель.

Цель на потолке имелась: прямо над моей головой сидел крупный комар. Даже отсюда было видно, как раздулось его толстое брюшко, отливая свежим малиновым цветом. Чьей крови этот зверь напился в моей комнате – иллюзий не оставалось. Сразу зачесался лоб над левой бровью. Но шевелиться мне было нельзя, потому что я самолет и лечу над пустыней. Достать комара у меня все равно не было шансов, разве что он опустится ко мне сам. Это было очень обидное чувство – чувство беспомощности и проигрыша. Поэтому я представлял, что это не комар, а шатер кочевников посреди пустыни: растянутые во все стороны колья с веревками, посреди распят купол малинового ковра, а рядом еще какая-то дикарская утварь, сваленная у входа. Может, автоматы с рожками патронов, а может, кувшины с верблюжьим молоком. У меня все-таки не настолько хорошее зрение, чтобы разглядеть это из кабины самолета.

На концах моих самолетных крыльев растопырились боевые ракеты – по пять на каждом крыле. Я тщательно навел каждую из них на цель, выждал немного и начал огонь. Сперва вниз пошли самые маленькие ракеты – я так ярко представил, как они, окутавшись дымом, стартуют и с ревом несутся вниз, что на миг даже перестал чувствовать свои мизинцы. Без спешки я хладнокровно отстрелял весь боезапас – все ракеты до последней. Теперь оставалось только ждать. Высота была хорошая, требовалось время, может даже минута, прежде чем в пустыне грянет огненный шквал. Но проклятый комар что-то почувствовал. Да и кто бы на его месте не почувствовал? Он вдруг грузно приподнялся и с ленцой пересел левее на полметра. Ракеты, считай, пропали. Это было так обидно, что слезы наполнили глаза и покатились по вискам. Ты лежишь без пальцев, а он, набитый твоей кровью, взял и пересел…

Но в этот момент в комнату заглянула мама и сообщила, что сегодня возьмет меня с собой в «Центр-плазу» за продуктами. Я сразу вскочил, забыв про комара. В «Центр-плазу» мне хотелось уже месяц – если мама окажется в настроении, были все шансы затащить ее в большой маркет игрушек на втором этаже и даже выпросить что-нибудь полезное.

Мама была не в настроении. Еще за завтраком она потребовала, чтобы я перестал петь. В машине – чтобы перестал болтать. А когда мы стояли в пробке на Парковой, мама, развернувшись вполоборота, принялась говорить о школе. Ее послушать, так выходило, что я самый плохой ученик в классе. Конечно же мне напомнили о постоянных двойках по пению. И уж конечно – про оборону, с которой в четверг сержант выгнал нас с Марком за жвачку. Становилось понятно, для чего мама взяла меня с собой в «Центр-плазу»: провести выходной в душеспасительных беседах.

Понимая, что шансы попасть в маркет игрушек тают с каждой секундой, я твердо решил молчать. Но у мамы же есть привычка постоянно спрашивать: «Почему ты молчишь? Ответь!» Пришлось отвечать. И как-то незаметно начался наш старый спор. Сперва я пытался увести разговор в сторону, объясняя, что не умею петь, потому что мне это не дано от природы. Что я, виноват, что у меня нет слуха? Мне, может, самому от этого грустно. Но мама юрист, ее такими жалобами не проймешь. Она сразу мне объяснила, что отсутствие слуха и плохое поведение на уроках – это разные вещи. Потому что слух от Бога, а поведение – от распущенности.

Когда мы вышли из машины и уже поднимались на лифте с подземной парковки, я аккуратно задал свой вопрос: не нужно ли маме что-нибудь из косметики на втором этаже? Мама сразу ответила, что для меня это не имеет никакого значения, потому что в маркет игрушек с таким поведением мы все равно не пойдем, и вообще мы ехали за продуктами.

Продуктовый маркет я не люблю, потому что там скучно. Когда я был маленький, мама сажала меня на откидную полочку в тележке, и мне нравилось кататься, глазея по сторонам. Вылезти из тележки нельзя, но и не очень хочется – катайся и верти головой. Теперь, конечно, в тележку я не помещусь и должен ходить за мамой. И вот это настоящая пытка, потому что вроде ты на своих ногах, но ходить должен как привязанный – ни отойти, ни зазеваться. Ходили мы сегодня долго. К тому моменту, как наша тележка превратилась в гору из овощей, зелени, фруктов, сосисок, коробочек, флаконов и пакетиков, я умудрился дважды потеряться настолько, что маме пришлось нервничать и звонить мне на ИД. Сам не знаю, как так произошло. Я не хотел, честно. На кассе мама уже со мной не разговаривала и в мою сторону не глядела. Когда мы прошли кассу, мама решительно докатила тележку до фонтана в центре первого этажа, где прогуливался пузатый охранник с рацией на боку.

– Я оставлю его здесь на пару минут, – деловито сообщила мама охраннику, кивнув то ли на меня, то ли на тележку.

Тот меланхолично пожал плечами.

– Артур! – приказала мне мама. – Ни на шаг не отходи от тележки! Я иду на второй этаж, а ты наказан! Вернусь – проверю по ИД все твои перемещения. Если окажется, что ты отходил хоть на метр, будешь сидеть без игровой приставки неделю! Почему ты молчишь? Ответь!

Что тут ответить?

– Без приставки мне нельзя, – объяснил я, убедительно копируя холодную мамину интонацию, – нам по обороне задали к пятнице три новых уровня пройти на тренажере, я пока только один сделал. Мам, возьми меня на второй этаж? Ну пожалуйста!

– После всего того, что было в магазине?! – рассвирепела мама.

– Пожалуйста… – попросил я тихо.

– Нет, Артур, ты наказан! – строго повторила мама. – Жди меня здесь!

Она повернулась и двинулась к эскалаторам.

– Мам? – Я шмыгнул носом.

– Что еще? – раздраженно обернулась мама.

– Мам, я тебя люблю… – произнес я.

– Ты наказан и останешься здесь!

– Я знаю, – вздохнул я и добавил совершенно искренне: – Все равно я тебя очень люблю.

Некоторое время она стояла молча, затем вздохнула, шагнула ко мне и крепко обняла:

– Я тоже тебя очень люблю, Артурчик. Но ты меня так расстраиваешь…

– Я больше не буду. Я не специально, мам.

– Я знаю.

Мама улыбнулась, потрепала меня по волосам, а затем бережно поковыряла пальцем мой лоб.

– От комаров средство забыли купить, – поморщилась она. – Бедняжка.

– Возвращайся скорей, – попросил я.

Не люблю, когда меня называют бедняжкой.

Мама ушла, а я остался у фонтана сторожить тележку. Вокруг шли люди сплошным потоком, они были веселые и нарядные, с ними тоже были дети, и вся толпа вливалась в три эскалатора, которые катились на второй этаж – туда, где огромный маркет игрушек, наверно, самый большой в мире. Он занимал почти весь этаж, если не считать стеклянного закутка с косметикой, куда постоянно ходила мама.

Охранник прогуливался неподалеку, но в мою сторону не смотрел. Фонтан деловито шумел, и время от времени местный сквозняк обдавал меня едва заметной водяной пылью.

Я постоял немного у тележки, задумчиво теребя зелень, торчащую из пакета, а затем из принципа отбежал на цыпочках в сторону. За мной никто не гнался. Тогда я гордо прошагал до самого эскалатора, затем двинулся обратно и вызывающе пошел в другую сторону – до самого бутика с манекенами. Поглазел немного на их пластиковые лица и тогда, почувствовав себя полностью отомщенным, вернулся к тележке.

В этот момент наверху раздался громкий хлопок. Мраморный пол под ногами вздрогнул, и зазвенело стекло, словно где-то уронили шкаф. Мне на майку и голову посыпались сверху песчинки известки. Я начал отряхиваться и, только когда наверху пронзительно завопила женщина, вдруг понял: очередной теракт. Но ведь там, наверху, была мама! Я бросился к эскалаторам. Но они уже не работали – сверху по неподвижным ступенькам сбегали со второго этажа люди. Они истошно вопили, и некоторые были в крови. Я успел отпрыгнуть с дороги, чтоб меня не задавили, и вдруг увидел словно в замедленной съемке: по неподвижным ступенькам эскалатора, прыгая как мячик между ногами и обгоняя всех, катится маленькая штука – оторванный палец. Такой бледный, словно игрушечный. Я так и не узнал, чей он был, но до сих пор мне кажется, что мамин. Хоронили ее в закрытом гробу.

* * *

На столе сержанта красовалась стильная и могучая машинка – плоская, почти полметра длиной, на открытых гусеницах, опоясывающих сплошной лентой приземистый корпус. Спереди торчало дуло, а вдоль корпуса, как сложенные за спиной руки, лежали оба манипулятора. Корпус матово отливал нежно-салатовым с нелепыми бурыми пятнами. Это была самая настоящая боевая танкетка, и мы рассматривали ее всем классом, обступив стол сержанта. Марк первым потрогал пальцем гусеницу, а за ним каждый стал аккуратно трогать машинку. Потом попробовали сдвинуть танкетку, но она оказалась на удивление тяжелой – стояла на столе как влитая и не двигалась. Алиса потрогала пальцем пушку, но все на нее зашикали и велели идти в туалет отмывать руку, потому что пушка ядовитая и можно умереть. Алиса посмотрела на меня испуганными глазами, но я тоже покивал головой. Она перепугалась и убежала отмывать руку.

Тут вошел сержант Александр и с порога дал команду на построение. Мы быстро разбежались по своим партам и вытянулись по стойке. Сержант скомандовал сесть, провел перекличку и спросил, где Алиса. Мы не стали ему ничего рассказывать, я объяснил, что она сейчас придет. Начался урок.

– С сегодняшнего дня, – сообщил сержант, оглядывая притихший класс, – мы приступаем к изучению танкетки. Вы ее видите на моем столе, уже все рассмотрели и потрогали. – Сержант прищурился. – Что ты мотаешь головой, Марк? Ты первым ее и трогал, я все видел. Итак, через три недели каждый из вас сядет за управление точно такой же танкеткой в реальных боевых условиях. Ну, кроме тех неудачников, которые до сих пор не могут мне сдать свои тренажерные этапы.

По классу прокатился смешок.

– Ваши танкетки, которые доверила вам Родина, – продолжал сержант, – сейчас лежат в заводских коробках за тысячи километров отсюда и ждут момента, когда будут раскиданы с самолетов над территорией противника. – Сержант сделал паузу и развернулся на каблуках. – Поэтому. Собственную танкетку вы своими глазами не увидите никогда и пощупать тоже не сможете. – Сержант снова оглядел класс и повысил голос, слова его стали отрывистыми как команды: – Но в детских миротворческих войсках не должно быть неумех. Вам уже десять лет. Детские игры на игровой приставке для вас закончились. Через месяц каждый из вас примет присягу юниора, и безопасность страны отныне будет в ваших руках тоже. Что ты там опять морщишься, Марк? Я повторяю вам это снова и снова, и буду повторять еще сотню раз, потому что вы должны очень хорошо понимать: игры – закончились, вы – бойцы фронта. И пусть вы по-прежнему сидите в своих детских комнатах и смотрите в тот же самый дисплей, но теперь вы держите в руках не джойстик, а судьбу Родины. Более того – судьбу планеты, судьбу всего человечества. Я хочу, чтобы каждый это понимал. Ваши танкетки пойдут в бой наравне с танкетками ваших отцов и старших братьев. Родина надеется на вас в этот трудный час и доверяет вам отважную миссию. – Сержант еще раз обвел класс строгим взглядом, его левое веко, как обычно, подергивалось. – И поэтому каждый из вас должен очень хорошо знать, что такое танкетка. Вы должны чувствовать ее как свое собственное тело, а для этого надо понимать, как она выглядит со стороны, как стреляет и перемещается, пока вы смотрите на мир врага через ее камеры. Это понятно?

Мы закивали. Сержант Александр подошел к столу и властно положил руку на зеленый корпус.

– Танкетка, как вы видите, зеленая. Кто мне скажет, почему она зеленая?

– На газоне прятаться, – хихикнул Марк, и все засмеялись.

– Не вижу причин для веселья! – отрезал сержант. – Ответ был правильный. Танкетки этой расцветки сбрасывают над районами джунглей, где густая растительность. Но ваши танкетки будут светлыми. Почему?

Класс молчал.

– В песочнице прятаться? – предложил Марк, и все снова захихикали.

– Кому смешно – отправится за дверь, – сурово предупредил сержант. – Марк опять пытался острить, но сегодня он снова дает правильный ответ. Да, песок и камни. Вас готовят для патрулирования именно таких районов. – Сержант увидел поднятую руку. – Вопрос? Разрешаю.

Встал серьезный Алекс.

– Мне кажется или эта танкетка более плоская, чем обычно?

– Молодец, – похвалил сержант. – Отвечаю. Все верно, у меня на столе шестая модель. А тренажер вы проходите на семерке, и управлять будете семеркой. Она действительно чуть толще. По сути они ничем не отличаются, просто у семерки более мощные солнечные батареи, чуть лучше разрешение камеры, а кроме того, в седьмой модели имеется устройство, которое вам не пригодится, – это устройство для самоподрыва с поражением живой силы противника.

– Вау! – прошептал кто-то.

– Еще раз повторяю, – отчеканил сержант Александр, – это не игрушки. Каждая танкетка стране обходится недешево, поэтому самоподрыв вы будете осуществлять только в крайних ситуациях, о которых вам рассказывал сержант Антон на тактике.

– Он нам не рассказывал, – возразил Алекс.

– Значит, еще расскажет, – кивнул сержант, заложил руки за спину и прошелся вдоль класса, а затем снова навис над столом. – Итак, сейчас мы начнем знакомиться с танкеткой на практике. Что мы видим? – В руке сержанта появилась лазерная указка, и по салатовым пятнам заскользил огонек как прицел. – Корпус из кевларового углепластика. Две ходовые гусеницы. Кому плохо видно, разрешаю подойти поближе…

Все пятнадцать человек, как по команде, выскочили из-за парт и столпились вокруг стола. В дверь на цыпочках проскользнула Алиса и неслышно встала за моей спиной.

– Сверху, – рассказывал сержант, – солнечные батареи. Они в свернутом состоянии, позже я покажу, как батареи выглядят, когда разворачиваются, пока вы оставляете танкетку. Сержант Антон вам уже рассказывал, как выбирать место стоянки и прятаться на местности?

– Да… – послышались голоса.

– Спереди, вот эти два бугорка, это камеры, на тренажере вы учились продувать их присоской манипулятора, если засорится. Вот эта решетчатая полоска – динамик, который позволяет отдавать бандитам команды голосом. Для этого вы учите арабский. Здесь вы видите два манипулятора, они сложены в походном состоянии. Далее – антенна для связи с ретрансляторами. Она встроена в корпус, вот это ребро справа – всем видно? – это она. Эта же антенна используется для сканера ИД. Ну а это – ствол для ведения стрельбы по живой силе противника. – Сержант похлопал по стволу ладонью.

– А разве руками трогать можно? – изумился Алекс. – Он же ядовитый?

– Бред! – отрезал сержант. – При стрельбе на стволе пушки ничего не остается. Ну а эта модель и вовсе заряжена холостыми патронами. Запомните: паралитический яд содержит только капсула патрона, он действует только при попадании в кровь. Когда вы производите выстрел и патрон достигает цели, игла наконечника протыкает слои одежды до контакта с телом противника. Капсула продолжает движение и сминается, содержимое поступает через иглу в ткани тела противника, и наступает мгновенная остановка…

– Не надо… – жалобно пискнула Алиса.

– Что – не надо? – Сержант мгновенно развернулся и навис над ней. – Что не надо?! – повторил он с яростью.

Алиса шмыгнула носом.

– Ведь это же люди… – тихо произнесла она.

– Люди? – протянул сержант Александр, покачиваясь на каблуках. – А мы кто? Не люди?

Алиса молчала, опустив голову.

– Подними голову, Алиса! – сквозь зубы потребовал сержант, и глаза его превратились в две узкие щелки. – Подними голову и посмотри на своего одноклассника Марка! Марк, выйди вперед! Посмотри на шрам у него на щеке! Это были люди, которые пустили под откос поезд, где ехал Марк, когда был еще младенцем? Люди это были, да? А Деннис, который в прошлом году потерял брата, а сам остался без руки и больше не ходит на уроки обороны, потому что не может управлять танкеткой? Это люди взорвали его дом? – Сержант Александр вдруг резко вскинул руку, схватил меня за плечо и выпихнул в центр круга: – А может, ты хочешь сказать это своему однокласснику Артуру, который месяц назад похоронил мать и остался сиротой? Ну так скажи ему при всех, что бомбу в торговом центре заложили люди! Скажи ему это! Вот он стоит перед тобой!

Я закусил губу и изо всех сил уставился в пол, чтобы не встретиться глазами с Алисой, а потом искоса взглянул на сержанта Александра.

– А может быть… – Сержант перешел на зловещий шепот, и лицо его пошло красными пятнами. – Может, ты хочешь сказать мне, что мою жену и годовалых двойняшек забили арматурой люди? – Скажи мне! Ну! Скажи громко: сержант Александр, это сделали люди! Скажи!!!

Алиса разрыдалась, закрыв лицо руками.

Сержант резко отпустил мое плечо, и только в этот момент я почувствовал боль, которая разрывала плечо все это время. А потом, уже дома, нашел огромные синяки: пальцы у сержанта оказались железными.

– Всем сесть по местам, – устало скомандовал сержант Александр. – И запомните: наш враг – это не люди. Люди в любой стране – это те, что зарегистрировались и пристегнули на руку ИД. А наш враг – убийцы и пособники убийц, которые отказываются это сделать, потому что ИД помешает им убивать нас. Ясно?

Он рывком распахнул ящик стола и вытащил планшетку:

– А сейчас мы будем смотреть, как ходит танкетка в реальной жизни. Я снимаю ее со стола…

Сержант коснулся пальцами планшетки, и машина на столе вдруг ожила. Она заурчала тихо-тихо, почти неслышно, поводила пушкой из стороны в сторону, а затем вдруг рванулась вперед и остановилась у края стола. Двигалась она тоже почти бесшумно. Сержант Александр кратко пробарабанил по планшетке, и на машине ожили манипуляторы. Они поднялись вверх, и это выглядело неуклюже – словно две крабьи клешни поставили на игрушечный танк.

Клешни вцепились в столешницу, машинка рванулась вперед, кувыркнулась и вдруг повисла под столом, раскачиваясь, как обезьянка на турнике. Я и раньше понимал, что сержант Александр великий мастер, но только теперь понял, насколько его уровень отличается от нашего: так кувыркать танкетку никто из нас не умел.

Как только я это подумал, клешни разжались, и танкетка упала на пол неудачно – пузом вверх. Но в следующую секунду она оперлась манипулятором и перевернулась. И я понял, что даже это сержант сделал нарочно – чтобы показать нам переворот.

Танкетка крутанулась на месте и бросилась вперед. На миг мне показалось, что она несется прямо ко мне, и стало страшно. Но она пронеслась мимо, с размаху толкнула дверь манипуляторами и остановилась на пороге.

– Встать, разбиться по парам, и за мной во двор! – скомандовал сержант Александр.

* * *

Я и представить себе не мог, насколько скучной окажется служба в патруле! Гонки, стрельба по врагам, прятки под камнями, поиск мин и перебежки под бандитскими пулями – всего этого, что так захватывало на тренажере, в реальности не существовало.

Даже первый день – день выброса – оказался совсем не таким, как я думал. Выбрасывали нас, конечно, ночью. Я слышал гул моторов, глухой лязг кронштейнов и свист ветра. Потом передо мной в черноте замелькали пятна, но настолько неяркие, что мельтешили по экрану квадратиками. Компас в уголке дисплея показывал вращение, но по изображению было не понять, что происходит и куда я лечу. Камеры танкетки не могут смотреть вниз, я знал, что вокруг должно быть небо. В какой-то момент по экрану величественно прополз полумесяц. Он был маленький и совершенно неправильный, опрокинутый на спину, – плыл передо мной как стоящая на тарелке арбузная корка. Я даже подумал, что у меня запуталась стропа и я падаю боком. Попытался двигать манипуляторами, но они еще не работали. Желтая арбузная корка проплыла вокруг меня шесть раз, с каждым разом все медленней, затем в наушниках послышался глухой удар и скрежет, а изображение стало совсем черным: камеры накрыл купол парашюта.

Я сделал все четко и по инструкции, словно за мной кто-то наблюдал: быстро отстегнул парашют, следя, чтоб он не намотался на гусеницы. Выполз из-под него, огляделся – камеры уже привыкли к темноте: передо мной замаячили валуны, за ними в темноте проступали неясные очертания гор, а над ними я увидел небо. В нем висел полумесяц все той же арбузной коркой, подняв рожки вверх.

Я покатался взад-вперед, проверил по инструкции все узлы, а затем попытался вырыть ямку, чтобы закопать парашют. Ямки здесь не рылись. Тогда я просто немного разгреб камушки, скомкал парашют, закидал камнями, а затем двинулся в путь и до рассвета полз вперед как можно дальше – так нас учили на тактике. Ползти в темноте приходилось почти на ощупь, переваливая через мелкие камни и объезжая крупные. Наконец я, как мог, выбрал укромное место для стоянки и отключился.

А дальше начались дневные дежурства. Бортовой термометр показывал сорок градусов, вокруг тянулись горные склоны, над которыми поднималось небо, затянутое сплошным белым пятном засветки. Первым делом я попытался забраться на склон, но гусеницы елозили по каменной крошке, а пучки выжженной травы выскальзывали из манипуляторов. Мы сдавали на тренажере и переход рек по дну, и подъем на горные кручи, но на тренажере это было интересно, а здесь – нет. Я скатывался вниз, хватаясь манипуляторами за выступы, искал другой путь и снова полз. Склон поддавался, но на это уходило огромное количество времени. Закончив патрульный день, я спрятался в каменную щель, растопырился клешнями, как учили, и распустил солнечные батареи. По стояночной маскировке у меня лучшие баллы в классе, жаль, что здесь это оценить было некому.

К концу второго дня мне удалось вскарабкаться почти на полсклона, и я смог осмотреть с высоты тот мир, который мне достался. Это было ущелье, покрытое седыми каменными глыбами и поросшее жестким сухостоем. По дну извивался ручей. Никаких танкеток вокруг не было: нас предупреждали, что шанс встретиться минимальный, и смысл патрулирования именно в этом. Вверх карабкаться расхотелось, и я начал спускаться. А когда спустился, двинулся вдоль ручья и больше не делал попыток подняться.

Я жил в коттедже у маминой сестры тети Дианы в комнатке на втором этаже. Раньше здесь обитала моя двоюродная сестра Марго, пока не поехала учиться в колледж. Стены были покрашены в позорный девчачий цвет, на полочках стояли плюшевые игрушки и свисали бисерные нитки, цепочки и прочие висюльки. Хуже всего смотрелся здоровенный плакат «Вайт Анжелс» над кроватью. В какой бы угол комнаты я ни уходил, размалеванный певец с черными кругами вокруг глаз, в клепаной куртке и в белых перьях на голове все равно указывал пальцем прямо в меня и смотрел прямо мне в глаза. Хорошо хоть его гитарист был занят собой и копался в своей гитаре на пузе, свесив голову на грудь, а барабанщик и вовсе глядел вверх, задрав голову и открыв рот. Я спросил тетю Диану, можно ли снять плакат, и она разрешила. Зато приставка у Марго была лучше моей – со стереоочками вместо дисплея. Я всегда ей завидовал, еще пока был совсем маленьким, и Марго сажала меня смотреть мультики, когда мы с мамой приезжали в гости. Ничего удобнее очков Марго в мире до сих пор не появилось, а вот джойстик я оставил свой: у Марго была старая модель, да еще он весь болтался. Как она патрулировала на нем свою танкетку – загадка.

Каждый день тетя Диана забирала меня из школы, мы ехали обедать в пиццерию на заправке, потом приезжали домой, я поднимался в свою комнату и честно проводил четыре часа в очках за приставкой. Затем тетя Диана начинала звонить мне на ИД, чтобы я спускался к ужину. Я парковал танкетку, мы ужинали с тетей Дианой и дядей Олегом, а потом я снова поднимался к себе – делал уроки или смотрел мультсериалы. Алиса теперь звонила каждый день и звала кататься на роликах, но на улицу меня одного не выпускали. Да и кататься на роликах с девчонкой… мало ли, что о тебе подумают?

Никто не мешал мне снова сесть за танкетку, но почему-то не хотелось, да и темнело там рано и всегда внезапно. Нам, конечно, не сообщили, что это за страна, но место, куда я попал, казалось чужой необитаемой планетой.

На третий день я встретил черную ящерицу – она пробежала так близко перед корпусом, что камеры даже не успели толком сфокусироваться. Я, конечно, выбросил манипулятор, но поймать ее не удалось. С тех пор, вот уже вторую неделю, не было даже ящериц. Я шел вдоль ручья, а он все не кончался.

Врагов тут не было, и делать оказалось совершенно нечего. И об этом нас никто не предупреждал – ни на занятиях, ни в день присяги, когда нас повезли на плац, вызывали по одному целовать знамя, и большой пузатый командир в белом кителе жал каждому руку и повязывал на грудь алую ленту юниора.

У всех одноклассников, кроме Алекса, были вокруг те же камни и та же самая скука. А вот у Алекса сразу начались приключения. Сперва его постигла катастрофа: в первую же ночь его нашли и забили камнями, и еще целых два дня он боялся об этом рассказать сержантам. Я не думаю, что он плохо спрятался или неправильно закопал парашют: Алекс был круглым отличником. Наверно, ему просто не повезло, кто-то из бандитов заметил, как он садился. Но конечно, для отличника погибнуть в первый же день – это настоящий позор. Алекс рыдал на весь класс, нам было и жалко его, и стыдно за него одновременно. Потом он съездил с родителями в районный штаб, написал заявление об утрате, и через пару дней ему выдали новую танкетку, зеленую – где-то в другом районе, на пастбище. Там где-то жили пастухи: Алекс постоянно встречал их следы, мусор и остатки костров. Он был уверен, что пастухи не носят ИД, но подкараулить их не удавалось – видно, хорошо прятались. Зато Алекс похвастался нам шепотом, что мстит врагам, отстреливая каждый день по одной вражеской овце. Я спросил, не боится ли он, что подключится посмотреть сержант Александр или сержант Антон. Но Алекс ответил, что овцы не носят ИД, поэтому их можно. Мы с Марком не придумали, что на это возразить. Алекс всегда умел поставить в тупик. По крайней мере, было ясно, что он занят делом и ему интересно. Мы завидовали.

У Марка тянулся тот же унылый пейзаж: равнина и камни, даже без ручья. Ручей был у Алисы, она тоже все время шла вдоль него. Зато Марку однажды попалась вышка сотовой связи. Он даже в нее выстрелил парой иголок. И очень этим гордился, словно убил врага.

К концу первой недели Марк признался, что патрулирует теперь не каждый день, а только когда хочется. У Марка старший брат – летчик-курсант, который летает на настоящих боевых самолетах. Он сказал Марку, что нас, малышей, вообще никто не контролирует, и где мы там ползаем на своих танкетках, никому не интересно. Тогда я тоже стал водить танкетку через день.

* * *

Мне оставался еще час патрулирования, когда вдруг показалось, что шум ручья усилился. Я сразу замер и начал прислушиваться. Но ручей журчал как обычно. Вокруг стрекотали кузнечики, что-то мелодично звенело, и над самым микрофоном пролетела муха как грузовой самолет. Я уже собрался двинуться дальше, как звук повторился – что-то плескалось в ручье. Аккуратно пробираясь между камнями, стараясь не шуметь, я приблизился.

Плеск продолжался – словно какое-то небольшое животное купалось в воде. А потом я вдруг услышал песню. Тоненький и звонкий девчачий голосок выводил протяжную мелодию – настолько протяжную, что сразу и не понять, есть там какие-то слова или это просто голос. Я слушал и слушал, а песня все не кончалась. Я подобрался еще ближе. Да, в этой песне были и слова – на гортанном арабском. С арабским у меня было неважно, я только понял, что каждая строчка припева начиналась с «салям» – мир. Песня завораживала – так красиво петь не умел никто в нашем классе. Я повысил громкость, прислонил ИД к наушнику и выбрал в меню «распознавание мелодии». Я был уверен, что он ничего не определит. Но ИД долго вслушивался, затем удовлетворенно пискнул, и на экранчике появилось: «Морроканская Душа». Я подъехал еще ближе и высунулся из-за камня.

У воды на другой стороне ручья сидела девочка. Моя ровесница, может быть, на год младше. Немного смуглая, но совсем чуть-чуть – темнокожей не назвать. На ней было красное платье, длинное и слегка выцветшее, оно напоминало халат с капюшоном. Девочка сидела на камне, спустив босые ноги в воду. Справа и слева от нее стояли два зеленых тазика, наполненных бельем. Девочка брала тряпки из правого тазика, нагибалась и подолгу полоскала их в ручье, поднимала и выкручивала. А затем укладывала в левый тазик. И при этом пела свою бесконечную песню.

Мне очень не хотелось этого делать, но я все-таки дал максимальное увеличение и стал ждать, пока она в очередной раз поднимет из воды руки в серебряных брызгах… Ни на одной руке у нее не было ИД. В карманах ИД не носят, но вдруг? Я вздохнул и запустил сканер. Сканер думал долго – несколько секунд. И уже было все понятно.

Я снова дал максимальное приближение и перевел камеры на ее лицо. Наверно, она это почувствовала, потому что вдруг замерла и уставилась прямо на меня. У нее были тонкие брови, широкий носик и ослепительно-зеленые глазищи. Я выехал из-за камней и подъехал к ручью. Нас теперь разделяло всего два-три метра. Девочка сидела неподвижно.

– Вакеф, в-ал’ана батуха’, – старательно выговорил я в микрофон, включив динамик танкетки.

Девочка молча смотрела на меня, словно оцепенела. Я прямо чувствовал, как сейчас стучит ее сердце.

– Ты хочешь меня убить? – вдруг произнесла она на чистом английском.

– Н-нет… – выдавил я потрясенно, тоже на английском.

– Я просто стираю здесь белье, – сказала девочка.

– Я вижу…

Мы помолчали.

– Ты очень красиво поешь. Ты сама или тебя кто-то научил?

– Я училась в студии.

– У вас здесь разве бывают студии? – удивился я.

– Нет. – Она покачала головой и вдруг улыбнулась: – Это было в Лондоне.

Я чувствовал, что совсем ничего не понимаю.

– Меня зовут Фарха, – сказала девочка. – А тебя как?

– Меня зовут Артур.

– Артур, – повторила девочка. – Красиво. А тебе сколько лет?

– Уже десять. А тебе?

– Мне тоже будет десять, – сказала она, – завтра.

Она нарочито медленно поднялась и вывалила белье из левого тазика обратно в правый. А затем выпрямилась и посмотрела на меня. У нее очень хорошо получалось скрывать испуг.

– Артур, можно я уйду? – спросила она тихо.

– Подожди! – закричал я. – Не уходи.

Девочка послушно села. Наступила тишина, и снова стало слышно, как трещат кузнечики. Затем вдруг ожил ИД на запястье, громко прозвенел и сообщил бесцветным голосом: «тетя Диана». Снова прозвенел, и опять: «тетя Диана». Я долго ждал, пока он успокоится, а он все не успокаивался.

– Тебе звонит тетя Диана, – сообщила девочка.

– Фарха, – позвал я. – Скажи, где твой ИД?

Она молча помотала головой.

– Ну, может, ты его оставила дома? – спросил я с надеждой. – Там, у себя, в Лондоне?

Она усмехнулась, снова помотала головой и вдруг посмотрела на меня с вызовом, сверкнув зелеными глазами.

– У меня нет ИД, потому что я верю в Аллаха!

– Подумаешь, – фыркнул я, – вот я тоже в Иисуса верю, но ИД ношу. Все носят ИД. Те, кто верят в Аллаха, тоже носят.

– А я не ношу.

– Почему?

– Потому что это противно воле Аллаха.

– Это тебе сам Аллах сказал? – усмехнулся я.

Она не ответила, только гневно сверкнула глазами.

– Дурочка ты какая-то, – пробурчал я. – Не носят ИД только бандиты.

– Ну, значит, я бандит.

– Значит, ты убила мою маму.

Девочка вздрогнула, и в глазах ее появился испуг – но уже совсем другой испуг. Я ждал, что она ответит. Она долго молчала.

– Зато вы убили моего отца и старших братьев, – произнесла Фарха.

Отчаянно застрекотали кузнечики.

– Это не я, – сказал я тихо.

– Я знаю, – ответила она, – ты, наверно, тогда был совсем маленьким.

– Послушай, Фарха! – крикнул я с отчаянием. – Да неужели ты не можешь зарегистрироваться и просто надеть себе на руку этот проклятый ИД?!

– Не могу, потому что он проклятый!

– Да хороший он! – закричал я. – И полезный!

– Чем полезный?

– Я бы тебе мог на него позвонить…

– Зачем? – удивилась Фарха.

– Ну, просто так… – Я смутился.

Мы снова помолчали.

– Я не хочу носить на руке смерть, – сказала Фарха.

– Смерть? – удивился я.

– А то ты не знаешь, что у него внутри иголка!

– Бред какой! – возмутился я. – Нет там никакой иголки!

– Ты его разбирал, что ли? – усмехнулась Фарха.

– Его запрещено разбирать. Его и с руки-то снять нельзя!

– Вот потому и запрещено.

Я фыркнул – говорить с ней было совершенно невозможно.

– Дурочка ты. Зачем там иголка?

– А затем, чтобы тебя со спутника убить, если нужно.

– Да кому нужно тебя убивать?

– Вот тебе, например…

Я обиделся и замолчал.

– Артур! – позвала она.

– Чего тебе?

– Твои тебя сильно накажут, если ты меня отпустишь?

– Да никто и не узнает…

– Ну а чего ты тогда?..

Я молча кусал губу.

– Я не убивала твою маму, – напомнила Фарха. – Честно-честно! И никто из моей семьи не убивал. Мы уехали сюда из Лондона, чтобы хранить веру и не носить ИД. Я не знаю, кто убил твою маму. Я не хочу никого убивать, правда.

– Врешь ты, – сказал я, шмыгнув носом. – Вы всех хотите убить, кто не верит в Аллаха, потому что мы для вас – неверные.

– Вы первые начали! – крикнула она. – Вам только нефть нужна и разврат!

– Разврат – это что такое? – удивился я.

– Ну… Это когда тетки в телевизоре пляшут голые.

– Фи! – Я рассмеялся. – Вам с Аллахом жалко, что ли? Какое ваше дело? Переключи на футбол или мультики. Убивать-то зачем?

– Это же ты меня приехал убивать, – напомнила Фарха.

– Проклятье! – взорвался я. – Ну а что нам с вами еще делать-то? Сидеть и ждать, пока вы нас всех перебьете, как вам приказала ваша гнусная религия?

Фарха вскочила:

– Не смей так говорить! Ты ничего не знаешь про ислам!

– Что вижу, то и говорю! – заорал я. – А ты думала, очередную бомбу взорвала – и эта бомба нам что-то хорошее про ваш ислам расскажет?

– Я не взрывала ничего!

– Ты или не ты – какая разница? Ваши! Спасибо вам, рекламщики ислама! Гнусная у вас религия! Гнусная-гнусная-гнусная!

– А у вас не гнусная? – возмутилась Фарха.

– У нас не гнусная, – объяснил я. – Потому что Иисус не велел никого убивать. Он прощал своих врагов и сам на крест пошел. А людей учил любить и прощать!

– Так что ж вы не прощаете? – прищурилась Фарха.

Я даже захлебнулся от такой наглости.

– Да ты совсем обалдела? Вы нас будете убивать, а мы вас прощать?!

– Но вам же ваш Иисус велел? – возразила Фарха с усмешкой. – Это ж не я придумала. Если вы в него так верите, почему не слушаетесь? Значит, не верите в своего бога. А мы в своего – верим. А кому вы такие нужны? Аллаху вы не нужны, раз вы даже своего бога не слушаетесь.

От возмущения я снова потерял дар речи.

– Да вы хорошо устроились, я гляжу! Ваш Аллах велит всех нас убить…

– Неправда, – строго перебила Фарха.

– Правда! Нам на обороне рассказывали! У вас в Коране написано: «Убивайте всех неверных, где встретите!»

Фарха топнула ногой:

– Нет такого в Коране! Там не так написано! Там написано: «Сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается с вами, если они будут сражаться с вами, то убивайте их: таково воздаяние неверным». Вот вы и перестаньте сражаться!

– А почему это мы первые?! Не мы начали!

– Потому что ваш Иисус так говорит!

– Да с вами нельзя перестать сражаться! – закричал я. – Вы только обрадуетесь и всех перебьете! Вы же террористы, убийцы! Знаешь, что нам сержант Антон все время говорит на истории обороны? Что за всю историю человечества были три секты террористов-убийц! Были ассасины, которые всех резали на Востоке, были туги в Индии, которые всех душили, и еще были боксеры в Китае, которые всех били до смерти! И всех их в итоге победили, но только потому, что просто взяли и поубивали! Они так всех достали, что их просто пошли и убили! Всех подряд, каждого! Всю секту! Поняла? А иначе они бы до сих пор били, душили и резали! И гордились! Вот и с вами будет то же самое! Вы – четвертые! Понятно тебе?

Фарха с вызовом смотрела прямо на меня и молчала.

Я тоже молчал.

– Ну и стреляй тогда! – сказала она. – Чего не стреляешь?

– Иисус не велит, – буркнул я.

– Тогда отпусти.

– А я тебя и не держу, – возмутился я. – Иди себе, мне не жалко! Только если ты думаешь, что ваши после этого прекратят людей убивать, то они не прекратят! Я тебя сто раз могу отпустить, а они все равно не прекратят!

– Я не убиваю людей, – вздохнула Фарха, собирая свои тазики, – сколько раз тебе повторять… А ты мне в спину не выстрелишь?

– Не выстрелю…

– Ну… тогда я пошла?

Она надела сандалии, закрыла один тазик другим, взяла под мышку, развернулась и медленно поплыла над каменной пустошью.

– Фарха! – окликнул я.

Она замерла и обернулась.

– Фарха, ты обиделась?

– Немножко, – ответила она, подумав. Подняла свободную руку и показала пальцами: – Вот столечко.

– А ты совсем уходишь или когда-нибудь придешь?

Фарха долго молчала.

– Когда-нибудь приду, – сказала она наконец.

– Приходи завтра? – предложил я.

* * *

На уроке обороны сержант Антон читал нам тактику, но я не слушал его, а думал о своем. Сначала я думал о маме – до сих пор не получалось поверить, что ее больше нет. А наверно, уже надо поверить. Мне казалось, что это какая-то шутка, или кино, или она просто уехала отдыхать и скоро вернется, мы переедем опять в наш дом, и все снова станет как прежде. Но в нашем доме уже давно жили чужие люди. Потом я немножко думал про Алису. И про Иисуса. А потом про Фарху.

– Артур! – послышался раздраженный голос сержанта Антона. – Встань и повтори, что я сейчас сказал?

Я встал и молча уставился в пол.

– Почему ты смотришь в окно, а не на доску? – допытывался сержант.

Он вроде с виду совсем не военный мужик, наш сержант Антон, говорят, был учителем истории раньше. Но иногда гораздо строже, чем Александр. А иногда, наоборот, мягче. Не поймешь его.

– Простите, товарищ сержант, я задумался, – буркнул я.

– Он задумался! – фыркнул сержант Антон. – Расскажи всему классу, о чем ты задумался! Подумаем вместе!

Я вспомнил, как дерзко Фарха вскидывала голову, и тоже поднял на него взгляд.

– Сержант Антон, а правду говорят, что у каждого ИД внутри иголка, чтобы убить человека со спутника?

Я, конечно, ожидал, что он растеряется, но чтобы настолько… Сержант Антон дернулся и отшатнулся, словно его ударили током. «Сейчас выгонит из класса», – мелькнуло у меня в голове.

– Бред какой! – возмутился он. – Кто это говорит?

Я опустил взгляд.

– Кто тебе это сказал? – допытывался сержант Антон.

– В интернете прочел, – буркнул я.

– Принесешь мне ссылку, где ты это прочел.

Я снова поднял на него взгляд.

– Но это правда, сержант Антон?

Он прошел через весь класс и встал надо мной.

– Я слышал такие слухи, – произнес он.

– Но это правда?! – крикнул я. – Это правда или нет?! Вы можете ответить честно, сержант Антон?!

Класс затаил дыхание. Сержант Антон вздохнул.

– Я могу тебе ответить честно, Артур, – произнес сержант тихо, серьезно и даже немного печально. – Но боюсь, тебя мой ответ не устроит.

– А вы скажите правду! – попросил я.

– Хорошо, – кивнул сержант Антон, – скажу: я не знаю.

– Как это? – удивился я. – И сержант Александр тоже не знает?

– Никто не знает. А теперь спроси меня, что я на этот счет думаю.

Я посмотрел ему в глаза.

– Что вы на это счет думаете, сержант Антон?

– Я думаю, Артур, что даже если бы это было так, то это правильно. Потому что всех бандитов надо выслеживать и уничтожать. И когда на планете не останется ни одного человека без ИД, тогда теракты прекратятся.

– Почему они прекратятся? – спросил я. – Разве у нас в городе бомбы закладывают люди без ИД? У нас же всюду турникеты со сканерами.

– Потому, – объяснил сержант, – что по ИД можно точно выследить, кто где был, кто куда ездил, кто с кем встречался и где стоял. И наказать его.

– А если он сам взорвался?

– Тогда наказать его друзей и родственников.

Я открыл рот и снова закрыл.

– Что, наказать невиновных? Разве так можно?

Сержант Антон печально усмехнулся:

– Так устроена жизнь, Артур. Она почему-то всегда наказывает невиновных. Невиновные всегда искупают чужие грехи, как это делал Иисус.

– Но так же нельзя!

– А как можно? – спросил он. – Как, Артур? Предложи! Как нам остановить террористов? Уговаривать их? Прощать? Терпеть? Обращать в христианство? А может, всем нам принять ислам, раз уж они так просят? Так они не прекратят, Артур! Они между собой дерутся еще злее, чем с нами. У тебя есть другие предложения? Другой способ? Предложи! Расскажи всему классу, расскажи правительству, расскажи всему миру! Мы все тебя слушаем!

– Я не знаю, сержант Антон…

– Никто не знает, – повторил сержант Антон. – Никто не знает.

Класс молчал.

– Садись, Артур, – сказал он мне и зашагал вдоль парт. – За всю историю человечеству трижды пришлось бороться с мощными сектами террористов. И всякий раз оказывалось, что победить их можно лишь поголовным уничтожением. В одиннадцатом веке убийцы из секты исмаилитов-ассасинов Хасана ибн Саббаха держали в страхе всю Персию, Сирию, Ливан и соседние страны…

* * *

На переменке Алиса поманила меня пальцем и отозвала в сторону.

– Артурчик, – сказала она, – а давай сегодня прогуляем патруль? Все прогуливают, я узнавала.

– Зачем? – удивился я.

– Так мы пойдем в парке погуляем! – Алиса заговорщицки подмигнула. – Поедим мороженого!

Я поморщился и оглянулся – вроде на нас никто не смотрел.

– Мне в парк нельзя, – объяснил я. – Тетя Диана не пускает.

– А мы ей скажем, что ты пошел ко мне делать уроки.

Я помотал головой и буркнул:

– Что ж, я ей врать буду?

– А ты типа никогда не врешь! – задрала нос Алиса.

– Типа не вру, – обиделся я.

– Тогда пошли ко мне делать уроки.

– Не, – я помотал головой, – мне в патруль надо.

– Ну не хочешь, как хочешь, – вскинулась Алиса, отвернулась и шмыгнула носом. – Иди в свой патруль, если он тебе важнее! Первый раз в жизни тебя как человека попросила! А он один раз прогулять не может! Сержанта боится! Ай-я-яй, маленький мальчик!

– Да не боюсь я никакого сержанта! – обиделся я. – Вот пойду и мультики смотреть буду! А идти никуда не могу: тетя Диана так за меня боится…

– Пусть она отвезет тебя ко мне делать уроки! Хочешь, я ее попрошу? – Алиса заглянула мне в глаза.

– Нет, – сказал я. – Не хочу.

– Все с тобой ясно, – выдавила Алиса сквозь слезы. – А я-то думала, ты мне друг. Иди смотри свои дебильные мультики со своей дебильной тетей!

Она развернулась и пошла прочь.

* * *

Никаких цветов здесь не росло, а вот колоски, если присмотреться, оказались разных видов. Рвать их манипуляторами было сложно – выскальзывали. Но я приноровился: хватал клешнями за стебелек – одна клешня повыше, другая пониже – и мочалил соломинку туда-сюда, пока она не разрывалась. Я понимал, что, скорее всего, Фарха не придет, но пусть найдет букет на берегу. Он получился уже довольно толстым – такой желтый веник из сухостоя. По крайней мере, сразу видно, что это букет.

Фарха пришла.

Она появилась из-за груды камней со своими тазиками и направилась к ручью. А увидев меня, помахала рукой и даже чуть пробежала вприпрыжку.

– Салям! – крикнул я, подняв свой букет обоими манипуляторами как можно выше. – С днем рождения!

– Хай! – крикнула Фарха. – Это мне?

– Ага! – ответил я гордо. – Это тебе букет! Цветов у вас тут не растет, но я собрал, что было.

– Спасибо! – удивилась Фарха. – Классный букетик! Мне еще никто не дарил цветов. Ты первый… танк! – Она захихикала.

Я покружил по берегу.

– Как тебе его передать? – спросил я. – Ты ручей перейдешь или мне перейти? Эта штука умеет ходить и под водой, и через огонь. Но букет намокнет.

– Я к тебе боюсь, – кокетливо сказала Фарха. – Вдруг ты стрелять будешь?

– Ни за что не буду, – пообещал я.

– Тогда отвернись.

– Зачем? – удивился я.

– Я приподниму платье, чтоб не замочить, и перейду на твой берег.

– Хорошо! – Я резво провел джойстиком, разворачивая корпус.

Послышался плеск. Я рассеянно смотрел вперед и думал о том, как Фарха сейчас переходит ручеек. Потом она похлопала ладошкой по корпусу:

– Эй, в танке!

Я развернулся. Она села рядом и взяла пучок колосков.

– Слушай, а не боишься, что твои тебя накажут? – прищурилась она.

– Да что они мне сделают! – фыркнул я.

Фарха вздохнула.

– Везет тебе, – сказала она. – А меня дядя зарежет, если узнает…

– Как зарежет? – насторожился я. – О чем узнает?

– Ну… – Она замялась. – Что с тобой встречаюсь. Я ведь должна была им рассказать…

– Что рассказать?

– А то ты не знаешь… – Она посмотрела в мои камеры чистыми зелеными глазами. – Рассказать, что у ручья танкетку видела. Чтобы они дождались, пока ты на стоянку встанешь, и камнями забили…

Я молчал.

– Не обижайся! – попросила Фарха и погладила танкетку по корпусу. – Ведь я про тебя не рассказала.

– Вот уж спасибо… – пробормотал я. – Ну, расскажи им, если хочешь…

– Не хочу. – Она помотала головой. – Расскажи лучше о себе.

Я растерялся.

– А что рассказывать?

– Ну, как ты выглядишь? Где живешь? Бывал ли в Лондоне?

– Не, в Лондоне не был. А как выгляжу… У тебя здесь интернета нет, чтобы фотку прислать?

Она показала пальцами:

– Вот столечко – у мамы. Но прислать фотку все равно нельзя – если кто-то из дядиной семьи найдет, я даже не знаю, что будет…

Я поморщился.

– Какой вредный у тебя дядя.

– Он не вредный, – возразила Фарха, – просто очень строгий. Понимаешь, он пастух. И отец его был пастух. И в Лондоне не жил никогда… Когда убили отца и братьев, мы с мамой переехали к нему. Он строгий, но я люблю его, – добавила она. – К тому же у него неприятности сейчас. Танкетки стали ходить в округе, и он боится выходить на пастбище – только по ночам, когда танкетки спят. А тут еще какая-то танкетка повадилась овец убивать…

– Это не я! – сказал я быстро.

– Да я знаю, – отмахнулась Фарха. – Это же за перевалом, на пастбищах. А ваших тут вообще много?

– Не. Я еще никого здесь не встретил. Ну, кроме тебя.

Мы помолчали.

– Знаешь, – сказала Фарха, – а вот я, наверно, смогу тебе прислать открытку, когда буду в поселке. Только бумажную, как в старину.

– Круто! – обрадовался я. – У тебя есть чем записать адрес?

Фарха кивнула, полезла за пазуху и достала небольшой кожаный кошелек, висевший на шее на шнурке. Оттуда появился маленький блокнот и карандаш. Замелькали странички…

– Ух ты! – удивился я. – Ты еще и рисуешь?

– Немножко… – смутилась Фарха.

– Покажи! – попросил я.

Она полистала блокнот перед объективами камер. Рисунки были совсем беглые, но уверенные и очень живые: горы, овцы, хижины, деревья, белье на растянутых веревках.

– Это дом, где мы живем, – объяснила она, а затем открыла чистый листок.

– Пиши, – скомандовал я. – Один-семь-два… – Я тщательно продиктовал индекс. – Новый Шахтур, седьмой район, Вторая Парковая, дом шестьдесят два, Артур Галик.

– Я через неделю в поселке буду и зайду на почту, – пообещала Фарха, убирая блокнот в кошелечек и пряча его за пазуху. – А жаль, что ты мне не сможешь прислать фотографию.

Мне вдруг пришла в голову идея.

– Слушай, а если ты скажешь дяде, что я тоже верую в Аллаха?

Фарха засмеялась:

– Дурачок ты. Пойди расскажи моему дяде, что ты веруешь в Аллаха и при этом фотографируешься.

– А что, вам Аллах еще и фотографироваться запрещает?! – изумился я.

Фарха пожала плечами.

– Кому как. Дядя считает, что запрещает. – Она вдруг внимательно посмотрела на меня. – Слушай, а ты правда, что ли, веруешь в Аллаха?

– Нет, но…

– Но ты хотел бы поверить? Это просто! Достаточно трижды произнести…

– Нет, Фарха, спасибо. Я в Иисуса верю.

Фарха огорчилась и поджала губы.

– Но это же выдумки. Был только пророк Иса. А бога Иисуса – нету такого.

– Почему это нету? – обиделся я.

– Потому что нет бога, кроме Аллаха, – объяснила Фарха.

Я засмеялся.

– Это он тебе сам сказал?

– Это в Коране написано.

– А Библию ты читать не пробовала?

– Зачем? – удивилась Фарха. – Есть Аллах, он меня хранит, я это чувствую.

Мне стало обидно.

– Нет никакого Аллаха! Его твой дядя-пастух придумал! Ты попробуй почувствовать Иисуса, вот он тебя точно любит! Потому что он вообще всех любит! Он не злой.

– Это тебе Иисус сказал? – усмехнулась Фарха.

– Это я сам чувствую! – обиделся я. – Иисус меня хранит всю жизнь!

– Как он тебя хранит? – поинтересовалась Фарха.

– Как… – растерялся я. – Как всех. А как тебя твой Аллах хранит?

Фарха стала очень серьезной.

– Аллах меня хранит каждый день. Вот вчера, например, он меня спас от смерти.

– Это как? – удивился я.

– Ну, когда ты выполз, я обратилась к Аллаху. И ты в меня не стал стрелять.

Я надул щеки от возмущения, а затем специально всплеснул манипуляторами, чтобы она видела.

– Не, ну нормально?! – фыркнул я. – Стрелять не стал – я; велел мне не стрелять – Иисус; а молодец все равно выходит – Аллах? Чего у тебя в голове вообще творится? Тебе ведь уже целых десять лет, не девочка!

Фарха обиделась не на шутку.

– Балда, нет никакого Иисуса! – Она вскочила и топнула ножкой. – Нет, и не было! Нет бога, кроме Аллаха!

– Тьфу, – сказал я.

– Весь день рождения испортил… – Фарха села рядом, надулась и отвернулась.

Мы помолчали.

– Ладно, – сказал я примирительно, – извини. Давай знаешь как поступим?

– Как? – насторожилась Фарха.

– Пусть тебя и дальше хранит Аллах, если вдруг он существует. А меня сохранит Иисус.

– Если он существует, – уточнила Фарха.

– Ну да, – кивнул я. – А мы с тобой будем просто дружить. А когда вырастем, поедем в Лондон, возьмемся за руки и будем гулять по парку.

Фарха просияла.

– Давай! – кивнула она.

Я вдруг неожиданно для себя протянул манипулятор и бережно взял ее за руку. Она не отдернула ладонь. Так мы сидели, наверно, очень долго – перед нами журчал ручей, вокруг пели кузнечики. А потом Фарха вздохнула.

– Мне пора, – сказала она и погладила танкетку по корпусу.

Я этого не чувствовал, просто шелест был в наушниках от ее ладони.

– Пока! – вздохнул я. – До завтра?

– До завтра, – кивнула она, поднялась и взяла в руки букетик. – Отвернись, я пойду через ручей…

Я проворно развернулся на гусеницах, готовясь услышать, как Фарха за спиной будет шлепать по воде, но вдруг остолбенел: прямо передо мной в камнях пряталась грязно-белая танкетка.

– Что, посмотрел мультики с нелюдями? – раздался голос Алисы, искаженный не то злобой, не то динамиком. – Теперь смотри последнюю серию!

Прежде чем я успел что-то сделать, пушка на ее танкетке дрогнула и послышался хлопок – один, другой, третий, четвертый… Тихо вскрикнула Фарха, застонала, а затем послышался тяжелый всплеск.

Я рванулся вперед, понимая, что уже поздно, врезался в танкетку всем корпусом и ввел на панели код самоподрыва.

* * *

Прошел месяц. С тетей Дианой и дядей Олегом мы ездили в районный штаб. Помню, у входа цвела сирень и толпился народ: военные с разноцветными нашивками курили, встав в кружок, армейцы-призывники сидели на чемоданчиках, ожидая чего-то. А вот разговор с комендантом не запомнился совсем.

Потом ко мне домой каждый день ходила психолог Элена. Она говорила глупости, показывала дурацкие картинки и заставляла сочинять по ним сказки.

Потом я снова начал ходить в школу. В патруль меня пока посылать не стали.

Однажды мы с тетей Дианой, вернувшись из школы, поставили машину в гараж, дошли до дома и стояли на крыльце. Тетя Диана ковыряла ключом в замке, а я разглядывал каменные плитки под ногами, задумчиво помахивая портфелем. По улице проехал мотоцикл и мягко притормозил напротив. Я поднял голову.

– Простите, пожалуйста! – глухо спросил мотоциклист из-под шлема. – Не подскажете, Вторая Парковая, дом шестьдесят два?

– Это здесь, – ответил я.

– А ты, наверно, Артур Галик? – спросил мотоциклист.

– Да.

– А вы кто? – тревожно обернулась тетя Диана, хватая меня за руку.

Вместо ответа мотоциклист нагнулся, и вдруг в руках у него появилась небольшая коробка, перевязанная темным скотчем. Но я смотрел не на коробку, а на руки мотоциклиста – ни на правой, ни на левой не было ИД.

– Это тебе от Фархи! – крикнул он с ликующей яростью, швырнул коробку прямо нам под ноги, а его мотоцикл взревел и рванулся прочь, стараясь оказаться от этого места как можно дальше, пока длится эта навечно замершая секунда.

Май – июль 2011

DNR

Когда поднимается вода, рыбы едят муравьев,
когда вода уходит, муравьи едят рыб.
Аврелий Августин

Если мама начинает утро с фразы «Алиса, нам надо поговорить» – хорошего не жди. Но сегодня было иначе.

– Кажется, я нашла для тебя вакансию пресс-секретаря. Раз уж тебе неинтересен базовый доход, пусть будет перспективная работа. Не клади столько сыра, опять вытечет и будет гореть.

– Мамуль, я уже была пресс-секретарем. И ты помнишь, чем это кончилось.

– Но здесь не банк, а компания «Биофьюжн», она точно не лопнет. Это производитель медицинского оборудования, а еще у них сервис ЭКО с кастомизацией…

– Мамуль, ну ты опять? Мне всего двадцать семь.

– Да, доченька, я хочу внуков. Вы с Патриком давно вместе, пора подумать про ЭКО.

– Хватит меня грузить соцрекламой!

– Просто съезди на собеседование. Ради меня, если ты меня любишь.

– Извини, но я никуда не поеду!

* * *

Офис располагался в старом Сити рядом с парком – стильная многоэтажная коробка из серебристого стекла. Аэротакси кружило в воздухе десять минут, пока освободилась парковка на соседней улице. Перед зданием была здоровенная стриженая лужайка, но запрещенная для посадок. На ней стояло всего два частных аэрокара – удивительная расточительность, они даже не складывали винтовые консоли над кабинами, стояли, раскинувшись, как межконтинентальные самолеты на аэродромах. А в центре лужайки торчал старинный одноместный гараж – нелепый на фоне современной офисной громады, и я даже подумала, что, возможно, там осталась настоящая бензиновая машина.

Меня провели в кабинет самого директора – маленького господина с раскосыми глазами, в скромных джинсах и футболке.

– Добрый день, Алиса Мур. Собеседования всегда провожу я, у нас мало времени. Как вы знаете, мы делаем медоборудование, томографы, протезы, а сейчас выводим на рынок ЭКО с кастомизацией. Слышали?

Вот о чем надо было читать в аэротакси, оказывается.

– Но я быстро обучаюсь… – выдавила я.

– Странно, ваша мама сказала, что вы заинтересованы в ЭКО. Суть кастомизации: вы можете заказать будущему ребенку фигуру, например, Билли Айлиш, а глаза Наполеона. У нас нет генов Наполеона, зато есть генетический паблик всех жителей планеты, включая меня и вас. И юридическая лазейка: брать короткие цитаты в научных и медицинских целях. Поэтому мы разыскиваем в базе сотни потомков – если не самого Наполеона, то его родственников, и собираем точный генокод по крупинкам; хотите клон Наполеона – пожалуйста. Но кто осилит такую задачу? Только мощнейшие нейросети – это наши главные инвестиции. Итак, в наших активах… – Он поднял одну ладонь: – Лучшие нейросети. – Поднял вторую: – Лучшие медицинские протезы. – И сложил обе ладони перед лицом, словно для обеденной молитвы. – Из этого родился побочный проект – рекламный, имиджевый. Вы разбираетесь в музыке?

– Нет, но мой бойфренд – перкуссионист…

– Тогда вы слышали про Рики Остина. Предшественник панк-рока, он был популярнее «Битлз», автор гимна Красного Креста. Группа «Роллинг Долли». В этом году сто лет со дня его рождения.

– «Ролинг Долли»! – воскликнула я. – Название слышала.

– Мы сделали Рики Остина. Технически это обычная электронная копия – как Карнеги или говорящий томограф Иван Павлов. Отличий два: у нас не облако, а собственная изолированная нейросеть на топовых кристаллах, без всяких полиси и рекламы. И второе: это не колонка, не пылесос, а рекламный стенд всех наших протезов – он выглядит как человек. Но возникла проблема: Рики вышел сложным. А нам надо, чтобы он сыграл концерт. И проекту нужен пресс-секретарь, снимающий проблемы.

– Я буду стараться…

– Знаю. Это же вы вели пресс-конференцию банка. Я смотрел и думал: такая юная…

– Господи! Да это мой позор!

– Это позор банковской системы. Вы смягчали удар и пытались взять все на себя – это я оценил. Так вот. У здания офиса вы видели исторический гараж – в нем мой отец начинал варить лечебную косметику. Сегодня это дом рок-звезды. Которая буянит и требует алкоголя. Но не бывает алкоголя для кучи протезов, верно? Ваша задача – поговорить с Рики и убедить быть сговорчивей. Если справитесь – должность пресс-секретаря ваша.

Я ожидала чего угодно, но только не такого.

– Но… Я… А вы разве не можете его пересоздать… более сговорчивым?

– Нет. Потому что нейросеть. Вы знаете принцип? У нас одинаковые пальцы, но разные отпечатки. Так и личность – лабиринт, по которому кругами бегают мысли всю жизнь. Коридоры там одинаковые: у нас стереотипные представления о мире, мы одинаково радуемся, страдаем, одинаково хотим кофе. И есть процентов пять нетипичных закоулков, они и есть отпечаток. У кого-то их больше, у кого-то меньше. Но их легко вычислить, если знать, куда бежала ваша мысль в разных ситуациях. Добавьте историческую фактуру – все мировые документы и кадры эпохи, все фотки, как выглядела комната, все воспоминания друзей, и сложится пазл. В нем останется много пустых клеток, но их нейросеть заполнит уже сама по общему рисунку. И мы воссоздаем личность. Но залезть внутрь этой системы и подкрутить там что-то отверткой не получится. Просто идите и уговорите его.

* * *

Я сидела перед экраном, вводила разные имена и смотрела фотки получающихся детей. Мама пылесосила пол – негромко, вполсилы. Я разговаривала с ней. Патрика все не было, последнее время он допоздна задерживался в клубе.

– Так как же тебя приняли на работу, если ты не смогла его уговорить?

– Мамуль, уговорить его нереально. Ты бы видела эту харю. Он абсолютно упертый, наглый, противный, самодовольный. Он глупый, мамуль! Он реально очень, очень тупой! Развалился, струны перебирает. Я, говорит, в раю. Мне тут все – газ и капацетик. А вы – мои ангелы, шевелитесь и делайте, что сказал. Нет бухла – нет шоу. Я ему: куда вы его лить будете, у вас же ни кишок, ни мозга. А он: не моя проблема, беби, придумай.

– Алиса, у него тяжелая судьба, он рос сиротой, потом много работал на ферме, на заводе.

– Мамуль, он мне хамил! Он говорил, что я фокси беби, что у меня норм буфера и биппи и он бы меня крючканул! Он меня за попу ущипнул, мамуль!!! Я ему, конечно, все объяснила, но что ему будет? На него даже в суд не подать, он же никто, кусок пластика!

– Но тебя в итоге приняли на работу?

– Да. Я вернулась и говорю: не согласна с вами. Он глубоко в своей роли, в своем характере, именно этим и дорог для проекта. Всю жизнь бухал и сидел на наркоте, просто дайте ему бухла, не знаю как, обучите дополнительную нейросетку, что чувствуют пьяницы, и лейте ему в мозг… А что я еще могла сказать, мамуль, если облажалась? А директор улыбнулся и говорит: таким и должен быть пресс-секретарь – важно не сделать, а грамотно объяснить, почему сделать невозможно!

– Алиса, поздравляю! – воскликнула мама. – Я закажу торт?

– Но я-то еще не дала согласия! Сказала, что мне надо подумать. Мамуль, мне хватило, я не хочу снова видеть эту харю! С этими губищами, носом, с этой копной шевелюры…

– Доченька, если у него правда внешность Рики Остина, то это кумир поколения, секс-идол. Твоя бабушка его обожала! Я помню, совсем маленькой была, мы ехали на восточное побережье, бабушка за рулем слушает «Роллинг Долли» и Тома Вейтса, и я танцую в детском кресле, она на меня в зеркальце поглядывает и смеется…

– Мамуль! – Я даже повернулась от экрана. – Знаешь, как он Тома Вейтса назвал? Безголосый реднек! Я, говорит, в вашем раю за месяц все уже прослушал, что вы сыграли, пока я был трупом. Вы, говорит, меня называете предшественником панк-рока, да чтоб мне сдохнуть, кому я тут предшественник? «Секс Пистолз» – кривляки с прилизанными шлягерами. Еще какие-то группы перечислял – нету, говорит, искренности, розовый протест, девичий вокальчик… В хип-хопе и то больше правды, чем у всех ваших панков. Все, говорит, что вы назваете панк-роком, это как ваш Фредди Меркьюри, только с петухами на волосах! Ни про кого хорошего слова не сказал, мамуль!

Пискнула дверь, а следом мелодично громыхнуло – с репетиции вернулся Патрик и поставил на пол свой гонг в чехле. Мама тактично ушла на кухню.

– Чего пылью пахнет? – спросил Патрик хмуро и распахнул окно.

– Мама пылесосила.

– А ты чего делаешь, в игры начала играть?

– Мне логин дали погонять бесплатно. Вот скажи, Патрик, кто твой любимый киноактер или музыкант?

– В смысле? – растерялся Патрик и встал за моим плечом. – Вообще или конкретно? Ну, не знаю… Мерилин Монро.

– Мерилин Монро твой кумир? – удивилась я. – Вот уж не знала. Я бы платье надела и под вентилятор встала, а то уже совсем на меня внимания не обращаешь… Гляди, Монро в базе есть! А еще?

– Дэвид Боуи! Хотя нет, бери выше – Луи Армстронг!

– Так. А еще? Хотя не, хватит. Оно тормозит долго, но смотри, сейчас нарисует…

Наконец на экран вывалилось четыре детских портрета. Детишки были разные – кто-то совсем белый, кто-то смуглый, но было ясно, что это родные братья.

– Что за фигня? – не понял Патрик.

– Вот такие дети могли быть у Мерилин Монро и Луи Армстронга. Варианты.

– Тьфу, ерунда какая, – отвернулся он. – Таких приложений миллионы, фотки рисовать. А смысл?

– Смысл – можно редактировать свои гены при ЭКО. Типа будет ребенок наш с тобой, но от Монро и Армстронга. Ты же хотел когда-то ребенка, уже передумал?

Патрик окончательно потерял интерес.

– Про это я все знаю, – отмахнулся он. – Это кастомизация называется, новая фишка, я слушал подкаст. Забудь, там нереальный ценник. Стоит под миллион, как коттедж.

– Мне сказали, сделают бесплатно как сотруднику. Представляешь, была вакансия пресс-секретаря, и я…

– Бесплатно? – перебил Патрик. – Миллион?!

– Да не миллион! ЭКО!

– Так давай делать, ты чо! – Патрик ткнул меня кулаком в плечо. – У всех дети банальные, а мой будет за миллион от Монро! Чума! Все сдохнут от зависти! Дай-ка мне… – Патрик оттолкнул меня от дисплея. – А здесь можно как-то проекции крутить, по возрасту гонять? А, нашел! Вот он вырос, пятнадцать лет – красавчик, смотри! А в сто лет? Фу, дед, я ему во внуки гожусь. Так, а в тридцать? О, прикольненько… А знаешь, кстати, на кого похож? Если шевелюру отрастить, вылитый этот, как его, солист «Роллинг Долли»!

Я пригляделась: это был вылитый Рики Остин, только без своей дурацкой шапки волос.

– Делаем срочно! – заявил Патрик. – Чего там надо, куда поехать? Кровь сдать или подрочить?

– Вот только мне не хватало ребенка от болвана Рики! – возмутилась я.

– Ты дура, что ли? – обиделся Патрик. – Это миллион стоит! Ты на такое никогда не заработаешь!

Мне стало обидно.

– Я сегодня на работу устроилась, а ты даже выслушать про это…

– А чего ты меня своей работой дискриминируешь?! – оскорбился Патрик.

– Где я тебя дискриминирую, черт возьми? У меня просто новая работа!

– А у меня мой законный базовый доход!!! – Патрик в ярости топнул ногой. – Имею право по Конституции! Никто не смеет дискриминировать, будто я бездельник! Я в клуб хожу и музыку разучиваю, вот моя польза для общества! Если займусь работой, и в деньгах потеряю, и времени ни на что не останется!

– Да чего ты разорался? Я тебя хоть раз попрекала твоим базовым доходом? Это твой личный выбор, Патрик, тебе тридцать, в конце концов!

– А тебе двадцать семь! А ты с мамой живешь до сих пор!

– Да что тебе моя мама сделала?! – не выдержала я и вскочила.

– В том-то и дело, что ничего! Но мы за нее платим триста долларов в месяц вместо бесплатного Карнеги!

Я задохнулась от возмущения и не сразу нашлась, что ответить. В последнее время мы часто ссорились, но такого он себе не позволял.

– Мы платим?! Это моя мама! Мои триста долларов! Если тебе не нравится в моем доме – ну и вали к своей лысой вокалистке!

Наступила зловещая пауза.

– Какой еще вокалистке? – произнес Патрик с деланым удивлением. – Нет у нас в клубе никакой вокалистки.

Я молча смотрела на него.

– Не смей про нее в таком тоне говорить! – обиделся он. – Она не лысая, она стриженая!

– Вали. Отсюда, – произнесла я сквозь зубы. – Немедленно.

Патрик стоял, сжимая и разжимая кулаки, мне казалось, он сейчас меня ударит.

– И пожалуйста! – Он принялся яростно кидать шмотки в сумку с бонгом, бонг всякий раз печально звенел. – Сама еще ко мне еще прибежишь, когда для ЭКО гены понадобятся!

– Без твоих обойдусь!

Но дверь в прихожей уже хлопнула.

И тогда я бросилась на диван и разрыдалась. Было очень больно, мир вокруг рушился.

Неслышно появилась мама. Постояла рядом, а потом нежно пощекотала меня по руке щеточкой шланга, как мы любили.

– Доченька, ты же пресс-секретарь, – сказала она проникновенно. – Ты должна улаживать конфликты, а не раздувать.

– Я не должна никому ничего в своем доме, мамуль! Почему ты его всегда защищаешь?! Он же тебя терпеть не может!

– Вы подходите друг другу. Вы годная социальная пара. А проблемы бывают у всех. Записать тебя на консультацию к Зигмунду Фрейду?

* * *

Я с головой ушла в работу, неделю готовилась к пресс-конференции. Казалось, теперь я знаю все про эпоху столетней давности, старомодную музыку с ее глухими искаженными гитарами и про самого Рики. Каждый факт его биографии, как назло, казался неприятным. Да, рос круглым сиротой в католическом приюте. Но он же его в итоге и сжег – облил керосином шкаф, бросил спичку и сбежал. И чуть не сел в тюрьму за это. Да, с двумя друзьями из приюта они создали группу. Да, им запрещали, отбирали гитары, они назло пели без гитар, изображали гитары ртом, и так рождался их знаменитый хор. Да, первые альбомы остались незамеченными, зато, когда группа стала всемирно известной, они сразу перессорились и разошлись делать собственные проекты. А когда Джонни Мурено умер от передозировки, Рики даже не приехал на похороны. Зато потом Эрик Шмидт не приехал на похороны самого Рики. Вот такие друзья. Да, несмотря на нелепую внешность – здоровенный плоский нос, круглые глаза, родимое пятно на щеке, – у него действительно было миллион поклонниц, зато отношения не складывались. Да, он считался лучшим и закрывал Вудсток. Но закрывал утром перед пустым полем, разломал гитару, поругался с организаторами и подружкой, певицей Софи. А вернувшись с Вудстока, не нашел ничего умнее, как застрелиться.

Каждый день я ездила к нему в гараж обсуждать, что мы станем говорить журналистам, – связью он пользоваться отказывался. И каждый раз это была пытка. Он хвастался, хамил, пытался приставать, и ни по одному вопросу не получалось договориться. Однажды просто ушел гулять, хотя знал, что назначена встреча. Объяснил, что не уследил за временем. Хотя я уверена, нажрался и уснул на скамейке – со своей электронной бутылкой он теперь не расставался.

Пресс-конференцию делали в старомодном стиле, с фуршетом. Дресс-код требовал, чтобы журналисты были одеты в костюмы прошлой эпохи, а в руках держали макеты старинных микрофонов – сувенирку мы заранее напечатали. Зато я придумала отличную интригу для конференции. Мама подсказала. Она узнала, что Эрик Шмидт жив, недавно отпраздновал столетие, и вполне реально договориться с пансионом пожилых, чтобы его привезли на конференцию. Ни ему, ни Рику об этом заранее говорить не стали.

Пришли, по-моему, все приглашенные, у фуршетных столиков было не протолкнуться. А потом всех пригласили в зал. Я в двух словах рассказала о проекте, о компании и о том, какие возможности открывает кастомизация ЭКО и протезированные части тела. А затем пригласили Рики Остина. Он отсалютовал рукой и вальяжно сел за столик. Пресс-конференция началась.

– Будет ли Остин нам сегодня играть? – спросила корреспондентка от «Фокс Ньюс».

– Обязательно, – ответила я за него. – Нас ждет много сюрпризов.

– Как вам наш мир? – спросил корреспондент BBC.

Все смотрели на Рика.

– Всрато, – лаконично ответил Рик.

– Это хорошо или плохо? – уточнил корреспондент.

– Всрато – это охрененно, – объяснил Рики. – Полный газ! У вас машины по воздуху летают! У вас роботы кругом, игры, развлечения, вы оживляете мертвых, у вас можно работать, а можно не работать. Я первый месяц просто офигевал, какой кайф просто гулять по городу! Вот в таком будущем я всегда и хотел жить!

– А что не понравилось?

– Да все нравится в принципе. Только меня на улицах здесь вообще никто не узнает. А раньше проходу не давали.

– Вам удается снова работать?

– Мне охеренно работается! – признался Рики. – У меня ничего не болит и совершенно ясная башка. Такая чистая, что я специально бухаю и спускаюсь вниз, в подвал под гаражом, где гудит электроника, и там сижу, и мне в шуме приходят мелодии.

– Как вам новое тело? – спросил корреспондент местного телеканала.

– Всрато! – сообщил Рики. – Супермощь! Я даже двухметровый забор могу перепрыгнуть. В первые дни не получалось играть на гитаре, потом разработал пальцы, теперь отлично.

– Ютуб-канал «Природа друзей», – отрекомендовалась журналистка. – У вас в песне «Out of Sight» есть строчка: «Пристрелю тебя как свинью». Вы считаете это нормальным?

Рики растерялся и даже посмотрел на меня, но я не стала ему помогать.

– Это же песня, – объяснил Рики. – Так-то я в жизни никого не пристрелил. Ну, кроме себя.

– Речь про свинью, – возразила журналистка. – Вы одобряете жестокое отношение к животным?

– Больная, что ли? – удивился Рики. – Это же свинья! Вы сейчас на фуршете жрали свиные шашлычки на зубочистках!

– Я не ела – я веган.

– Да посрать, кто вы.

Этого я и боялась. Поэтому мы с мамой заранее придумали нужные слова. Я примиряюще подняла руку:

– Друзья! Вспомним, что мы с вами сейчас – актеры в старинных костюмах. Мы играем общую роль по общим правилам. Ведь наша конференция – красивый спектакль об истории музыки прошлого века. Давайте не поднимать темы, которых в ту эпоху не было.

Встала журналистка в красном платье – похоже, она тут одна не соблюдала дресс-код:

– Как вы посмели на Вудстоке ударить по щеке Софи Клай?

– Минуточку! – вскинулась я, но Рики не дал мне сказать.

– Софи прекрасно знала, за что! – крикнул он. – Она вам сама хоть раз пожаловалась? Не лезьте в чужую жизнь, не ваше собачье дело! Она сделала мне больнее в сто раз, чем сраная пощечина! То, что сделала она, меня просто убило!

– Расскажите подробнее!

– Не расскажу! – отрезал Рики.

Я предложила сменить тему. Встали две темнокожие женщины, одетые в одинаковые яркие пончо.

– У вас есть дискриминационная песня с расовыми оскорблениями – вы использовали слово на N…

– «We’re Niggas», что ли? – удивился Рики.

– Именно эта.

– А кого она оскорбила?

– Нас.

Рикки округлил глаза и шумно выдохнул в микрофон – я и не знала, что у него есть даже легочные насосы. «Интересно, – подумалось вдруг мне, – у него все органы есть?»

– Эту песню мы написали еще в приюте, – объяснил Рики. – Припев пели хором с Джоником. Я пел: мы негры, Джонни. А он: мы негры, Рики. Джоник был черный как асфальт. А меня тоже дразнили негром, потому что я был смуглым и у меня губы толстые. Это про нас песня.

– Оскорбительная, – повторили женщины почти хором.

Рики взорвался:

– Да что вы вообще знаете про оскорбления? Вы росли в приюте? Вас били учителя? Вас запирали на ночь в пустой деревянный шкаф? Вас заставляли работать по десять часов, копать сраный картофель? У вас отбирали гитару, на которую вы втроем год копили? Вам приходилось рисовать химическим карандашом лады и струны на лопатах, чтобы отрабатывать аккорды, а звуки изображать ртом? И этими лопатами играть свой первый подпольный концерт? Вот это вам не оскорбительно? Да, мы пели, что мы ниггеры, потому что нас реально держали за рабов! Такие же богарты, как вы! В вашей факин Википедии написано, что я легенда и предшественник панк-рока. Кто вы такие, указывать легенде, какие слова писать сто лет назад!

– Давайте уже нормальные вопросы? – попросила я.

– Нормальный вопрос! – откликнулся пузатый мужчина из первого ряда, вскинув микрофон. – Интерактивный журнал «Медицина». Вы гордитесь тем, что вы автор гимна Международного Красного Креста?

– Нет, – быстро ответил Рики. – То есть горжусь, но… «Hand Full of Blood» – это же песня Джоника. За него горжусь.

Зал недоуменно зашумел.

– Там же ваш голос?

– Но сочинил-то Джоник.

– Чем вы можете это доказать?

Рики растерялся.

– Ну… я просто знаю. Это было на гастролях в Европе, кажется в Мюнхене, я не помню. Помню, Джоник растолкал меня посреди ночи, сказал: хватит дрыхнуть, кажется, я написал гениальное. Мы до утра ее разучивали, утром проснулся Эрик, вечером уже спели на концерте, это был реальный газ!

– Это же фантазия нейросети. Как вы можете помнить то, чего не было?

– Да откуда я знаю, как помню? – опешил Рики. – Помню, и все! Это же было со мной! Ладно, я клон и биоробот, и мою память сочинила нейросеть, как вы мне врете. Но вы-то кто? Вы каким местом помните, будто ее сочинил я? Какая протеиновая яичница внутри вашей головы это может помнить, ваш дедушка еще не трахнул бабушку! Я никогда не говорил, будто это моя песня! Да вы сами не слышите, что ли? Это же чистый Джоник! Его любимые рифы, его тема про убитых солдат, он же на каждом концерте выходил и орал: «Руки прочь от Вьетнама! Сдохни, Джонсон!», он в тюрьме две недели провел за это!

Зал недоуменно шумел.

Я встала:

– Не будем спорить! Сейчас у нас сюрприз для всех, включая Рики Остина. Вы помните, «Роллинг Долли» состояли из трех друзей. И я хочу пригласить в этот зал единственного оставшегося в живых участника группы. Это – музыкант и бывший муж актрисы Агнеты Хансен, встречаем, Эрик Шмидт!

Зал взорвался аплодисментами, и после небольшой заминки на сцену выкатила кресло миловидная сиделка-азиатка. В кресле полулежал глубокий старик – он выглядел хуже, чем на снимках с юбилея, сморщенное лицо обвисло глубокими складками, глаза стали еще меньше и сидели глубоко внутри.

– Охренеть! – воскликнул Рики, не сводя со старика взгляда. – Эрик?!

Старик непонимающе щурился в ответ.

– Забудем давние ссоры! – предложила я. – Обнимитесь!

Я боялась, что Рики откажется, но он подошел к старику и протянул руку:

– Дай мне немного своей кожи, бро!

Я подумала, что это злая шутка по поводу складок на его лице и своего механического тела. Но, похоже, это был их язык: Эрик Шмидт услышал и протянул в ответ дряхлую ладонь. А Рики уважительно ее пожал.

– Кто этот молодой человек?! – громко проорал Эрик Шмидт, повернув лицо к сиделке.

– Это ваш старый друг, Рики Остин!

– А-а-а… – протянул старик разочарованно. – Опять ты. Ты мне денег должен, Рики.

– Нет денег, бро, – весело ответил Рики и вынул свою электронную бутылку, ее зеленый индикатор показывал уже половину. – Я слыхал, у тебя все права «Роллинг Долли», и ты их выгодно продал. А у меня – только эта бутылка. Зачем тебе деньги?

– Зачем ты увел у меня Агнету, мерзавец?

– Какую Агнету? – удивился Рики.

Я поспешила вмешаться:

– Уважаемый Эрик, вы немного путаете. Ваша бывшая жена Агнета только родилась, когда Рики умер.

– А где она? – Старик оглянулся.

– Ее давно нет в живых…

– А кто этот молодой человек? – Старик с подозрением указал пальцем на Рики.

– Это ваш друг детства, Рики Остин…

– Опять ты… – разочарованно протянул старик. – Ты мне денег должен, Рики.

– Забудь уже, Эрик.

– Ты богарт! – погрозил пальцем старик. – Жадина!

– А ты старый идиот! – не выдержал Рики.

– А ты знаешь кто… – Старик замолчал и некоторое время шамкал ртом, словно раздумывая, произносить ли. – Ты жертва аборта, Рики. В пансионе все знали. Но ты живучий. И везучий!

Я переглянулась с сиделкой. «А я вас предупреждала, – произнесла та одними губами, – у него по погоде, то прояснения, то нет».

– Ты, Рики, хорошо устроился, – продолжал старик. – У тебя красивая фотография в Википедии. Каждый год я захожу туда навестить тебя. А в моей Википедии сморщенная жопа вместо портрета. У тебя написано, что ты легенда и предшественник панк-рока. А у меня написано, что я бывший муж Агнеты Хансен и учредитель фонда по борьбе с деменцией. Весь мир знает, что от меня сбежала молодая жена и что у меня деменция. Как же так вышло, Рики, что ты украл всю память обо мне? А теперь имеешь наглость являться ко мне в таком юном виде. Мне немного осталось, Рики. Может, неделя. Может, месяц. Но ты умер на время, я сразу это знал. А когда я умру, я умру навсегда. Потому что никто не захочет оживлять ненужного старика с деменцией, даже родные правнуки. Всех помнят по Википедии, а я там – сморщенная жопа. Это несправедливо, Рики. Чем я это заслужил? Что плохого тебе сделал? Почему ты не взял меня с собой на Вудсток? Дай мне хотя бы денег.

Надо было как-то спасать положение.

– Нам повезло, – объявила я, – вживую увидеть дружеские споры великих музыкантов, о которых мы читали в биографиях. Давайте похлопаем жизненной правде не сдающегося Эрика Шмидта и пониманию Рики Остина!

Зал послушно зааплодировал. Сиделка укатила коляску со стариком.

– А теперь, – сказала я, – мы переходим к главному. Сейчас Рики Остин расскажет о музыке, которую он написал уже в нашем мире. И споет. Никто не слышал его новых песен, я тоже с нетерпением жду их. И напоминаю, что завтра в Си-Холле состоится концерт Рики Остина, билеты можно купить на сайте нашей компании «Биофьюжн», часть средств пойдет в благотворительный фонд кастомизированной репродуктивной помощи для малоимущих пар.

Рики кашлянул совсем по-человечески, словно не был звездой.

– Я написал песен для нового альбома. Но… то, что мне было интересно делать в шестидесятые, я оставил в шестидесятых. То, чего я не успел, уже сделали другие. А я не хочу тащить вперед старый хлам, я хочу делать свое. Несите гитару, будет газ и капацетик!

– Это будут не настоящие песни, а новые? – разочарованно спросил маленький блогер из дальнего ряда. – Просто генерация нейросети?

Рики не выдержал – мне показалось, даже лицо его покраснело.

– Да будьте вы прокляты, твари! – крикнул он и стукнул по столу кулаком так, что подпрыгнули макеты микрофонов. – Что вы мне все время тычете этой нейросетью! Да, сука! Я нейросеть! Я гребаная факинг нейросеть в подвале под гаражом! И что? Вы думаете, я выгляжу, ругаюсь, думаю, веду себя как Рики Остин, а сам при этом не мыслю и не чувствую как он, я пустое место? Вы хоть голову включите! Кто вас понимает и отвечает, если внутри нет понимающего? Кусок пластика? Боженька вездесущий через электронный рот? Пластинка грамофонная? Да вы, твари, хоть раз были на моем месте? Вы знаете, как это – быть нейросетью? Я вам, шлюхам, расскажу. Это когда ты решаешь закончить свою гребаную жизнь и подносишь к виску дуло! И у тебя башка взрывается! Но попадаешь ни хера не в Ад, как обещала мисс Гувен, а в следующий век! И незнакомые люди объясняют, что ты семьдесят лет в могиле. И ты – не ты, а электрозомби, кукла из мусора, старых фоток, обрывков газет, кинолент и мемуаров! И что даже они, технари, не знают, как это внутри работает! Потому что нейросеть! Вот такое у них магическое заклинание. А что я при этом чувствую? Кто-то меня спросил? Я же, сука, живой! Мне посрать, как вы это сделали! Посрать, чьи там кости сгнили в Гринвуде под гранитной плитой! Мне даже посрать, сколько раз вы еще сможете Рики Остина скопировать и встроить в каждый пылесос, это все равно буду уже не я! Я-то здесь! Я все помню, все чувствую! Я еще минуту назад все в жизни порешал, у меня до сих пор в башке звучит взрыв и сердце колотится! Я целые дни потом рылся в памяти, исписал кучу блокнотов, освоил эти ваши поисковые телевизоры, вынес мозг разговорами ползучему Карнеги, все пытался нащупать: где, где во мне хоть немного не я? Может, та синяя подушка, из которой я вынимал перья и втыкал их в башку спящему Джонику, – это не мое воспоминание? Может, как меня в шкаф заперла мисс Гувен, а я колотил коленкой и получил занозу? Это мое! Что мисс Гувен сажала меня в шкаф, написано у вас в Википедии, а как я гвоздиком выковыривал ту занозу – помню только я. Но если занозы не было, если нейросеть ее придумала, так докажите мне, что не было! Каждый богарт норовит презрительно кинуть в лицо, мол, ну мы же понимаем, ты электрическая тень, фантазия нейросети, давай спляши нам, кукла, посмотрим, насколько ты похож на того, настоящего! Идите домой к своим говорящим колонкам и просите включить мои старые песни, раз только они вам настоящие! Я ничего вам петь не буду!

Рики опрокинул стул и исчез за кулисами.

* * *

Я бежала за ним два квартала и догнала. Он продолжал идти вперед. Некоторое время я просто шла рядом, мы молчали.

– Рики, – сказала я. – Дай мне немного своей кожи?

Он остановился, посмотрел удивленно и протянул ладонь. Я пожала ее.

– Куда идешь? – спросила я.

– Не знаю, – ответил Рики. – Пойдем в бар какой-нибудь, выпьем?

– Мне нельзя, мне ЭКО сделали.

– Чего сделали?

– Не важно. Пойдем.

Я довела его до знаменитого паба, где столики из старых бочек, заказала две кружки пива, и мы сели на улице. Уже темнело, вокруг бочек светились нагревалки, оформленные под старинные газовые колонки. Мимо толпой шли прохожие и туристы.

Мы молчали, просто смотрели на полные кружки. Рики поднял свою кружку, чокнулся с моей и поставил обратно. А сам вынул из-за пазухи электрическую бутылку и хорошенько присосался к ней.

Я поежилась.

– Ты мерзнешь, – сказал Рики. Он ушел внутрь бара и вернулся с пледом.

Как он догадался, что их тут можно попросить? Или в его время пледы в кафе тоже давали?

– Зря ты так с ними, Рики, – сказала я. – Мы же с тобой обсуждали, какие слова нельзя говорить и какие темы поднимать.

– Так они их поднимали.

– Ты всем хамил. А если кто-то реально в суд подаст?

– Мне посрать. Что вы мне сделаете? У меня даже ИД нету, я узнавал – юридически я вещь корпорации, говорящая скульптура из протезов.

Я вздохнула.

– Ты совсем не рад, что тебя оживили в честь твоего столетия?

– Рад, – согласился он хмуро. – Но они не добра мне желали. Вы же все тут богарты, я вам для денег нужен. Даже эту сраную бутылку было лень для меня придумать, лишние расходы. Спасибо тебе за нее, кстати. Я сразу понял, что ты здесь единственная настоящая. – Он опять приложился к бутылке – зеленый индикатор дополз до нуля, но сразу появилась новая шкала. – Я же не идиот, беби, – продолжал он. – Им нужна реклама протезов. Шум, скандал, деньжат поднять с концерта и с волны продаж песен «Роллинг Долли». Они права заранее выкупили, ты не знала?

– Наверно, просто для юридической чистоты?

– А ты в курсе, что будет после концерта?

– Не знаю пока.

– А я знаю. Ничего. В планах корпорации нет со мной никаких мероприятий, акция закончена!

Я опешила.

– Ты хочешь сказать, что тебя выключат? Это будет скандал!

– Им нужен скандал, беби. Я ходячая кукла с радиоприемником плюс огромный подвал с аппаратурой. А собственная нейросетка жрет дорого, я узнавал. Так что, думаю, меня просто отключат.

– Выясню, – пообещала я. – Но точно не отключат.

Тут мне позвонила мама – спросила, почему меня до сих пор нет дома. Я сказала, чтоб она не волновалась, просто сижу в пабе с бочками. Оказалось, к нам домой зашел Патрик и хочет срочно меня найти, чтобы помириться. Мама пыталась передать ему трубку, но я ответила, чтоб он катился к черту. Кажется, она огорчилась.

– Проблемы? – понимающе спросил Рики.

Я отмахнулась.

– Странно, – задумался он. – У вас летучие машины, медицина, телефоны карманные, а проблемы те же…

Он лениво приложился к бутылке и некоторое время молчал.

– Беби, хочешь знать, почему они оживили именно меня? Почему не Леннона, не Меркьюри, не Билли Айлиш? Она с пеленок жила в цифровом мире, от нее цифрового отпечатка, как вы это называете, осталось гребаное море – все блоги, интервью, переписки, каждая секунда жизни записана. Такую-то личность восстановить гораздо дешевле, чем меня, не нужно нейросетку на столетних архивах обучать месяцами.

Я задумалась.

– Может, потому что тебе завтра сто лет? Или потому, что у тебя нет наследников? Авторские права, все такое…

– Наследников нет, – зло прищурился Рики. – Мог быть. Но Софи его убила.

Мы помолчали. Я не знала, какие тут слова будут правильные.

– Может, ты просто самый талантливый?

– Вот это правда.

– А директор твой фанат?

– Он ко мне даже не зашел ни разу. Я просто самый скандальный, беби.

Лицо его было совершенно серьезным.

– Ты не скандальный, ты милый. Да зачем корпорации скандал? – Я задумалась, посмотрела на свою кружку пива и сделала пару глотков. Пара глотков не повредит. – Нет, бывает такая тема – вирусный маркетинг, но в музыкальном бизнесе…

– Да им посрать на музыку, беби! Чем громче скандал вокруг меня, тем лучше их протезы, сама же все понимаешь. А тебя почему выбрали, догадалась?

– Почему?

– Ты лицо скандала. Специальная пресс-девочка для битья. У тебя за плечами уже рухнул первый банк Америки, и ты оправдывалась перед всем интернетом.

– Откуда ты знаешь? – опешила я.

Рики пожал плечами.

– Можно подумать, у вас тут плохо с информацией. Поспрашивал пылесоса, кто ты. У вас тут очень откровенные пылесосы, всезнающие.

Мы долго молчали. Бармен убрал пустые кружки и принес новые, хотя мы не просили.

– Ты обиделся на Эрика?

– А что обижаться на маразматика? – Рики пожал плечами. – Это уже не тот Эрик. Вы тут мне кричите, будто я не тот. А что Эрик не тот, не видите. Хотя каждый из вас уже не тот, даже когда уснул и проснулся. Я помню, как Эрик после вручения «Грэмми» нажрался и проснулся не тот – с манией, будто его все деньгами обижают. И потом еще много раз умер, только вы не заметили, потому что только на тело смотрите. Потому что вас в детстве старая сука миссис Гувен не била тростью и не орала, что душа важнее тела. Ты даже не заметила, как Эрик умер на бис прямо при тебе – когда назвал меня жертвой аборта. Эрик, с которым мы росли в католическом приюте, с которым дрались и ссорились, никогда бы этого не сказал!

Я вздохнула.

– Он тебя обозвал ужасными дискриминирующими словами, мне так стыдно за него. Ты можешь подать в суд и отсудить денег. Или создать петицию, набрать голосов и растоптать его как личность, видео же есть.

– Зачем? – Он снова пожал плечами. – Я жертва аборта, все знали. Школьница спуталась с каким-то гастрольным трубачом, ее родня позорила, то ли сделали аборт, то ли выкидыш был, не знаю. Но меня подкинули на крыльцо. А ей, наверно, сказали, что умер. У нас и погрязнее истории были. Про такие вещи шепотом говорят училки, поварихи, и все знают. В письмах и газетах не пишут, поэтому до вас такое не доходит.

– Тогда откуда ты знаешь?

– А откуда Эрик знает?

– Но Эрик-то живой…

– И ты туда же? – угрожающе произнес Рики и привстал.

– Ладно. – Я примиряюще похлопала его по руке. – Ты жертва аборта, я девочка для битья. Ну и какой у нас выход?

– Выхода нет. От меня ждут, что я стану нарушать правила и будет скандал. От тебя – что попытаешься все уладить и объяснить для прессы, а прессе только того и надо.

Сердце вдруг кольнуло, – похоже, он был прав.

– Ну так сделай не то, что ждут, Рики! Выйди и отыграй концерт старых песен. Я тебе напишу, какие в наше время можно петь, а какие уже нет. В конце споешь «Hand Full of Blood», зал встанет и зажжет огоньки. От тебя ждут скандала, а ты назло – спокойное мероприятие. Тебя все будут хотеть снова.

Рик задумчиво допил свою бутылку, и шкала снова обновилась. Вечная бутылка.

– Тогда это не я буду. Важно собой остаться, а не назло кому-то сделать.

– Так это же твои песни, Рики! Тебя не чужие петь заставляют! Просто спой свои хиты!

Он помолчал.

– Знаешь, за что меня мисс Гувен возненавидела? Она нам каждый день на молитве твердила, что праведники не умрут, а будут вечно отдыхать в Раю. А я спросил, нахера им вечность, если они не работают и не меняются. Отдыхают и сопли жуют, как им жилось раньше, по сути мертвые и есть. Она долго сопела и просто ударила палкой. А в шесть лет палкой больно… Короче, вариантов не вижу, они все просчитали.

– Кто просчитал? «Биофьюжн»?

– Нейросети ваши. Кто тут у вас всем управляет.

– С ума сошел? Мы управляем, люди. Нейросети наши помощники.

– Это они вам сказали?

– Это все знают.

– Да? А кто войны прекратил?

– Нейросети. Ну, помогли найти соглашение…

– Ну вот.

Я замолчала.

– Но ты же сам нейросеть!

– Нет, беби, – усмехнулся Рики, – я свой отдельный подвал под гаражом на лужайке. Я всегда был сам по себе, даже тут. – Он глубоко задумался. – Фак! А ты права, беби! Единственный способ не играть по их правилам – сыграть по правилам. И это будет хорошая шутка, я такое люблю. Спою старые песни, как граммофон. И посмотрю на их лица. Хотели музыкального робота? Нате, богарты. А тебя похвалят, беби, что уговорила меня быть приличным.

– Спасибо. – Я вздохнула. – Для меня это правда очень важно. Хотя мне жаль, что я так и не услышу, что за новые песни у тебя.

– Тебе не понравится.

– А если понравится?

Рики почесал рукой в шевелюре, а затем переставил на мостовую пустые кружки и похлопал ладонью по столику-бочке.

– Умеешь стучать ритм?

– Нет, но мой бывший – перкуссионист…

– Просто делай так: два хлопка, как аплодисменты, – и по бочке. Раз-два – бум! Раз-два – бум! Громче!

– Но люди…

– Да посрать, беби!

Мы сидели друг напротив друга, хлопали и ритмично стучали по столу, Рики улыбался, и я вдруг поняла, насколько это и впрямь интересное занятие.

А потом он начал изображать звуки гитары, да так похоже, что прохожие стали останавливаться и доставать телефоны – я это видела краем глаза, надо было держать ритм. А потом Рики запел… Не просто запел – заорал на весь старый город.

Это был и ужас, и стыд, и одновременно невероятная красота. Я не знаю, на что это похоже, но только не на «Роллинг Долли». Я никогда раньше такого не слышала, тут был и бит, и хип-хоп, и пронзительный вокал от высоких нот до самой хрипоты. Я потом сто раз смотрела те видео, а тогда была словно в гипнозе: сидела с восторженными глазами, открыв рот, и ритмично била по бочке… И вся толпа тоже была в гипнозе.

Кончилась песня, спало оцепенение – кто-то истошно захлопал, кто-то стоял с открытым ртом и продолжал снимать, а вдалеке над домами уже стрекотал, мигая красным и синим, полицейский кар.

– Это фузы? – насторожился Рики. – Ну, копы? За нами? У вас тоже на шум прилетают?

Я кивнула.

– У вас тоже принято убегать?

Я покачала головой:

– От них не убежать.

– О! – усмехнулся Рики. – Ты даже не представляешь, какие они мне поставили протезы!

В следующий миг он просто схватил меня в охапку и бросился вниз по улице. Я визжала – сначала от страха, а потом просто визжала и хохотала. Мелькали дома и переулки, мелькали над головой деревья парка, а потом мы оказались на набережной, и тут Рики остановился и поставил меня на землю. Никто за нами уже не гнался.

Мы подошли к перилам и стали смотреть в ночное море.

– Как тебе песня, беби? – спросил Рики.

Я молчала, подбирая слова.

– Рики, это было… это было потрясающе. Но это страшно. В нашем мире это нельзя петь. Ты понимаешь, что оскорбил всех? Специально! Ты оскорбил инвалидов, людей разных рас, женщин, мужчин, все ориентации, вегетарианцев, стариков, защитников климата! Вообще всех! Кстати, деревозащитники – такого слова нет, у нас это называется экоактивизм.

– Да посрать, что они сделают? В суд подадут?

– Я же объясняла сто раз: суд – это про деньги. А оскорбления – это про запреты. Для этого не нужно суда, достаточно народной петиции, и тебя просто вычеркивают отовсюду. Это называется попасть на фан.

– На радость?

– На вентилятор. Достаточно один раз попасть в скандал, и тебя заканселят. А экоактивистов, между прочим, десять процентов, представляешь, если они все петицию подпишут?

– Что вы мне сделаете, я кусок пластика. Ну, отключите, да мне посрать.

Я вздохнула. Он продолжал:

– А в чем оскорбление, беби? Я сказал правду, и повторю тебе то же самое без песни: у вас тут у каждого особые права, все гордые и оскорбленные, даже у деревьев права. И только у мертвых нет никаких прав! У мертвых и тех, кто не родился. Муравья обидеть нельзя. А мертвых можно без их согласия собирать, разбирать, продавать по кускам, запихивать в станки и мультиварки, и пусть еще спасибо скажут, что хоть пылесосом дали пожить. Новые песни писать нельзя – оскорбляет тех, кто помнит старые. И старые петь можно, но не все, они тоже оскорбляют. Был жив – не оскорбляли, теперь оскорбляют. Ну да, вы молодцы, люди будущего, научились оживлять мумии. Трудно вам было, наверно, но все-таки научились, о’кей. А дальше-то что? Что с ними делать, с мумиями, вы не придумали, топите печки, мы ваши дрова. Мертвые у вас должны сидеть на лужайке, непрерывно благодарить за спасение и по команде вспоминать прошлую жизнь. Оживите мисс Гувен! Она мечтала о таком Рае! Но вы ж таких не оживляете, она вам на хрен не нужна, и вам посрать, о чем она мечтала. Я не прав, беби?

– Не прав.

– Ну, камон! Назови хоть одно право, которое есть у мертвого.

Я задумалась.

– Ну… память?

– Память – право живых. Хотят – помнят, хотят – вычеркнут мертвого и забудут навсегда, живым никто не указ.

– Ну… А вот распоряжение DNR.

– Что за хрень?

– Do Not Resuscitate – право тебя не реанимировать, если вдруг умер.

Рик повернулся ко мне изумленно.

– А что, так можно было?! И что для этого нужно сделать?

– Выразить свою волю…

– Ахренеть! А я недостаточно выразил, когда застрелился?

– Положено написать: DNR. Ну, татуировку сделать, например.

– И все?! И вы молчали? Просто написать заклинание из сраных трех букв – и больше никогда ни одна тварь не посмеет заказать себе говорящий пылесос из шкуры твоей души?

– Ну… Я точно не помню, кажется это про реанимацию тела только, а не души. Могу попросить маму, чтоб узнала.

– Ну вот видишь. У вас все про тело. Нет тела – нет прав. Но у вас и для мертвого тела прав нет! Мало вы хоронили тел против их воли? Да каждого второго! У меня песня была, как я ненавижу католиков, и чтоб меня развеяли над океаном. Пока пел – подпевали и хлопали, как помер – всем посрать! Дали денег расстриге, который отпевает самоубийц, облили святой водой, прочли псалмы и закопали на кладбище в Гринвуде и еще плитой этой золоченой накрыли!

– А ты совсем недоволен, что снова жив? – расстроилась я. – Мне с тобой так хорошо.

Рики пожал плечами:

– Доволен. Но мы же о правах. У Дейла Карнеги есть право не работать пылесосом? А у любого живого бездельника есть право работать или не работать! У меня такого права не было при жизни, я с десяти лет пахал – на огороде, на заводе, на сцене! А ваши бездельники…

– Рики, это серьезно! – перебила я и посмотрела ему в глаза: – Не смей называть их таким словом, это неприемлемо! По статистике девяносто процентов живут на базовом доходе, это их конституционное право! И подобные слова – самое страшное оскорбление. Даже экоактивисты не так оскорбляются, как…

Рики положил мне руку на талию и сжал.

– И так тоже нельзя, – вздохнула я. – Принято сначала спрашивать. И не сжимай, я все-таки беременна.

– Беременна? – удивился Рики. – От бывшего?

– От Луи Армстронга и Мерилин Монро, – усмехнулась я.

– А если без шуток?

– Без шуток.

– Это тоже какие-то ваши игры с мертвыми без их прав?

– В общем, да. Модель компьютерная, как если бы у Мерилин Монро и Луи Армстронга был ребенок… Кстати, на тебя будет похож.

– Газ, – сказал Рики. – Мне в детстве нравилось фантазировать, будто мой отец Луи Армстронг. – Он почесал в затылке. – Что-то я не понял, беби. Ребенок будет на меня похож – получается, ты беременна от меня? А мы до сих пор не перепихнулись? Ну-ка дай мне всю свою кожу… – Он запустил руки мне под майку.

– Нет! – сказала я решительно. – У нас принято…

– Да посрать!

* * *

Когда я проснулась, он не спал и смотрел на меня, улыбаясь. Может, он вообще не спит. Одежда была разбросана, никто ее не сложил – мама тактично не заезжала в комнату. Вчера я думала, мы поедем к нему, но Рики сказал, что у него в гараже холод и душа нет – душ заменяет здоровенная канистра спирта и салфетки, обтираться. Понятно, почему он требовал себе электронную бутылку.

– У тебя концерт сегодня, – сказала я. – Ты помнишь: только старые песни.

– Угу. – Рики обнял меня. – А во сколько и где?

Я достала телефон, но сайт не открывался. Я почувствовала холодок. Открыла ленту… В Сети бушевал скандал.

– Ну вот, доигрался, – сказала я. – Кто-то вчера записал твою песню на видео, только меня зачем-то замазал, и создал петицию.

– Да посрать, беби.

– Ее подписало за ночь восемь миллионов!

– И что вы мне сделаете?

– Рики! – Я вскочила и потрясла его. – Ты вообще не понимаешь? Концерт уже отменен!

– Да посрать.

– Красный Крест сменил гимн!!!

– Как это? – Рики все еще не понимал. – Из-за меня? Но это гимн Джоника, мы же вчера выяснили. Я думал, они поправят у меня в Википедии.

– Вот твоя Википедия, Рики! – Я протянула мобильник. – Тебя больше нет! Музыки «Роллинг Долли» нет ни на одном стриминге!

Он долго и непонимающе смотрел в экранчик, шевеля пухлыми губами.

– Страница заблокирована в соответствии с законом ADPA о профилактическом ограничении публичной деятельности дискриминирующих персон… – прочел он медленно. – Узнать больше о законе и правилах блокировки: «Anti-Discrimination Precautionary Action»… Что это значит?! А как это разблокировать?

– Никак, Рики! Уже никак! Только если доказать, что это фейк и тебя подставили, да и то мало шансов! Ты же не хотел меня слушать, я тебе всегда говорила…

И в этот момент в коридоре пискнул замок двери и вошел Патрик. В руке он держал белую розу.

– Алиса, ты дома? – спросил он. – Нам надо поговорить! Я хотел вчера извиниться! Твоя мама дала мне адрес, но то, что я увидел… Я не мог не сделать петицию! Но не волнуйся: тебя на видео я замазал…

– Так это ты сделал?! – закричала я.

– Никто не смеет называть бездельниками… – начал Патрик, назидательно поднимая палец, но заметил Рики и осекся.

Рики вскочил как был, без одежды, одной рукой схватил Патрика за плечо, другой за горло и рывком вздернул вверх по стене так, что голова Патрика ударилась в потолок. Он был меньше Патрика, но невероятно силен.

– Рики, нет!!! – закричала я. – Ты же убьешь его!!! Не смей, Рики!!! – Я подскочила к нему и принялась бить по корпусу. – Не смей!!! Он живой человек! Ты ведь железный!

Конечно, я имела в виду, что живого человека так легко раздавить мощными протезами топовой модели… Но Рики понял иначе.

– Ты права, – сказал он неожиданно спокойным тоном, разжал руки, и Патрик грохнулся на пол. – Он – человек. А я – железный.

Рики повернулся и бросился к двери.

– Подожди, Рики!!! – закричала я, нацепила штаны с майкой и бросилась следом.

Но ни бегом, ни на аэротакси его уже было не догнать.

* * *

Говорить я не могла, просто сидела на полу и выла в потолок, обнимая руками пылесос. Мама молчала и нежно гладила меня щеточкой. Слезы текли ручьем. Лицо, одежда, пылесос – все было мокрым. И лишь когда я чуть затихла, мама спросила, принести ли воды.

– Его больше нет, мамуль! – зарыдала я снова. – Когда я приземлилась, уже горел весь гараж, он поджег подвал! Он… он стоял с пустой канистрой у забора. Я подбежала… Но…

Мама тактично выползла из-под моих рук, съездила на кухню и вернулась, держа в манипуляторе стакан с водой. Помню, я долго стучалась зубами о край стакана и все не понимала, как мне его в себя опрокинуть.

– Зачем он это сделал? – спросила мама.

– Он сказал… Сказал, что мы мертвые твари. Сказал, что он был готов ко всему, даже снова сдохнуть, но не к вычеркиванию. Сказал, никто не смеет осквернить память и вычеркнуть из истории Рики Остина только потому, что через семьдесят лет после смерти какие-то богарты построили говорящую куклу с его лицом и кукла кого-то обидела… Сказал… что у него нет другого выхода… И что теперь я, пресс-секретарь, должна убедить всех, что это был не настоящий Рики, а память о настоящем следует восстановить… А потом он отключился и упал… Упал, и а за ним горели буквы DNR, он их из канистры, по лужайке…

Мама молчала и гладила меня. Постепенно я перестала всхлипывать и трястись, а со всех сторон накатилась апатия.

– Мамуль? – позвала я. – Скажи, а ты счастлива? Мне тебя так не хватает, мамуль…

– Конечно, я счастлива, Алиса. Ведь я могу быть с тобой и помогать тебе во всем. Ты с утра ничего не ела, доченька. Я закажу пиццу, хорошо? Пицца «Мишель Бакери», две по цене одной, специальная акция до пятого числа, пробуй сам, расскажи друзьям.

Апрель – октябрь 2024

Яма

Блядская планета

ГЛАВА ПЕРВАЯ,

где фантаст лишается электричества, а Земля знакомится с инопланетным разумом, но так совпало

Так совпало, что в тот самый миг, когда на просторах космической радиосвязи завязывалось судьбоносное для нашей планеты знакомство с инопланетным разумом, сорокалетний писатель-фантаст Олег Тараскин звонил старинному другу и однокласснику Валерию по совершенно другому поводу.

– Валер, здорова, – буркнул он сухо. – Слушай, я в аду!

– Тараскин? – радостно пробасил Валерий. – Чего у тебя стряслось? Опять баба бросила? Книга не пишется, антиподы твои?

– «Антигоны», – строго поправил Тараскин. – Не об этом сейчас. Меня соседи сверху заливают! В сортире дождь с потолка, и свет вырубился! Чего делать-то вообще?

– Рыло начистить! – убежденно заверил Валерий.

– Там нет никого, заперто! Я вообще не в курсе, кто там живет! Как я без света теперь?

– Не ссы, – посоветовал Валерка. – Для начала пощелкай выключателями в щитке на лестнице.

– Валер, я – в щиток? Я когда на розетку смотрю, у меня уже глаза от тока слезятся!

– Фантаст! – уважительно вздохнул Валера. – Ладно, я сейчас к тебе выдвинусь. Только у меня денег нет на электричку.

– Я тебе Убер вызову!

Через час Валерий – низенький, коренастый парень с большими ладонями и крупными чертами лица – прибыл к Тараскину. Но помощь уже не требовалась: на площадке этажом выше гремела ключами немолодая дама в меховом воротнике, рядом стоял бородатый дедок, которому Тараскин что-то взволнованно объяснял, а поодаль молча смотрели два сантехника в аккуратных комбинезонах и с чемоданчиками – один восточной внешности, другой славянской.

– Повторяю вам третий раз: воздержитесь от оскорблений! – надменно произнесла дама, распахнула наконец дверь и гордо шагнула в прихожую.

Но тут же испуганно ойкнула как девочка: пол был залит водой, в воде плавали ковры и пахло затхлостью.

Дед, оказавшийся старшим по подъезду, сразу ушел. А сантехники деловито направились в санузел и принялись оттуда звенеть инструментами. Дама, скинув меха и туфли, пошла звонко шлепать по мокрым коврам, распахивая шкафы. Шкафы были заставлены в основном дорогим алкоголем.

– Господи, наказание, – бормотала она, – где же у него хоть ведро с тряпкой…

Из ванной выглянул сантехник восточной внешности.

– У вас патрубок выбило, – сказал он на чистом русском, протягивая даме смартфон с фотографией.

– Кто его выбил-то? – нервно ответила дама, выжимая швабру в ведро. – Здесь не было никого два года, он в Китае живет!

– Гидараудар па тарубе пашёль, – объяснил сантехник славянской внешности, выходя из ванной и складывая инструменты. – Я назад ваткнуль, затянуль, готово.

– Надо было к нам обращаться, у нас такого не случается, – рассудительно сказал восточный сантехник. – Подайте в суд на тех, кто вам монтаж делал.

– И подам!

– С вас полторы тысячи.

Дама раскрыла ближайший шкаф и вынула наугад самую высокую картонную коробку с гербами и позолотой:

– Это пойдет?

– Мы не пьем, – покачали головой оба сантехника. – Полторы тысячи, можно на карточку.

– Мы возьмем! – решительно сказал Валерий, аккуратно вынимая из ее рук коробку. – За ущерб.

Дама лишь махнула рукой – она набирала в смартфоне цифры, что наперебой диктовали ей сантехники.

* * *

На столе горели три икеевские свечки. Валерий рассматривал на просвет рюмку и щурил один глаз. Олег Тараскин нарезал огурцы. Было тепло и уютно.

– Отличный коньяк, – выдохнул Валерий с какой-то даже ностальгией. – Жаль, Мигеля нет с нами, он бы оценил.

– А позвони ему, – откликнулся Тараскин. – Посидим наконец как люди. Все равно света нет, работать нельзя. Ох устроят мне завтра…

– Где ты сейчас работаешь? – поинтересовался Валерий, набирая номер третьего одноклассника.

– Да все там же, гейм-индустрия.

– Писателем?

– Нет больше такого слова. Это называется теперь нарратив-криэйтор. Нарратив создаем.

– Это чего значит?

– Не важно. Игры делаем. Чтоб ты на диване лежал и играл, все как ты любишь.

– А как же книга твоя, антидоты?

– «Антигоны». В процессе.

– Мигель?! – вдруг заорал дозвонившийся Валерий в трубку. – Слушай, приезжай к Тараскину, прямо сейчас! Мы тут сидим с коньячком… Что? А тебе прямо повод нужен, без повода уже никак? Дочка у меня в колледж поступила в Лондоне, отмечаем, вот тебе повод… Не, ничего не надо, сам приезжай! А, стоп, вот Тараскин жестом показал: колбаску какую-нибудь купи. – Валерий отложил мобильник и радостно хлопнул по столу: – Приедет Мишка!

– У тебя правда дочка в Лондоне? – удивился Тараскин.

– Правда, – поморщился Валерий. – Только я теперь без денег вообще остался. Раньше мне Алка подкидывала каждый месяц, чтоб я то-се, дочку покормил, туда сводил, сюда… А теперь все. Дочке восемнадцать, и она в Лондоне. На что жить? А тебе хоть нормально платят?

Тараскин поморщился:

– Зато у меня карьерный рост. Подчиненный появился, учу ремеслу… О, идея! – Тараскин схватил свой мобильник: – Ало! Ренат? Это я, Олег Борисович. Срочное тебе задание: скачай на нашем Гугле файл по копьеносцам, так и называется, «копьеносец», – и допиши к утру весь сеттинг… Завтрашнему, разумеется… А как ты думал? Ты нарратив-криэйтор! Если хочешь однажды проснуться знаменитым, должен выполнять любую задачу в любой срок на любых условиях! А бесценный опыт, который при этом получаешь, – твой лучший гонорар, понял? Что?.. Это твои проблемы, у меня вообще свет в квартире вырубили. Сделаешь? Смотри, под твою ответственность! – Тараскин отложил телефон и радостно потер руки: – Уф! Предлагаю тост за студентов! За стажера-лодыря и твою прекрасную дочку!

Они выпили и углубились в беседу. Вспомнили свою старую школу. Помянули, не чокаясь, автосервис Валерия. А там и Михаил пришел – в деловом костюме, высокий, лысеющий, начинающий слегка полнеть.

– У вас звонок не работает, – догадался Михаил. – Я стучу, стучу… Да и света нет…

– Кстати, пора проверить! – Валерий решительно вышел за дверь, на лестнице громыхнуло железо, смачно чмокнуло, словно поцеловались два провода, и свет зажегся.

– Мастер на все руки! – восхищенно сказал Тараскин и заметался по квартире, проверяя свое хозяйство: – Аквариум светится! – донеслось из комнаты. – Компьютер работает, ура!!! А холодильник? – Тараскин вбежал в кухню и распахнул дверцу: – Работает! А телевизор? – Он снова убежал в комнату.

– Да все у тебя работает! – крикнул вдогонку Валерка и подмигнул Михаилу: – Фантаст…

В комнате забубнил новостной выпуск.

– Тараскин! – позвал Михаил. – Пойдем уже выпьем! Телевизор он сел смотреть…

Тараскин не отвечал.

Валерка и Михаил заглянули в комнату. Тараскин сидел с открытым ртом на полу, уставясь в экран.

«…планетный разум высокоразвитой цивилизации. В сеансе связи участвовали главы крупнейших мировых государств, представляющих нашу Землю во время первого знакомства. Инопланетный гость сообщил, что находится в отдаленной галактике, но транслировал обращение через нашу международную космическую станцию сразу на нескольких языках, включая русский. Репортаж из Женевы…»

На экране появился богато украшенный зал, где за овальным столом сидели очень серьезные люди. Многие лица были знакомы даже тем, кто мало интересуется политикой. Все они смотрели вверх – словно в космос, а на самом деле на висящие под потолком большие звуковые колонки, из которых лился красивый бархатный голос. Этот голос был полон аристократического достоинства. Но в нем не было надменности. Напротив: в интонациях слышались доброта, уважение, неподдельный интерес и даже восхищение.

«…mi carbono dorado! – торжественно закончил он на неведомом иностранном языке и, выдержав паузу, заговорил на чистом русском: – Моя дорогая Земля и ее цивилизация! Позвольте мне представиться и рассказать немного о себе. Я инопланетный разум родом из той части Вселенной, которую вы называете Орел и которую я буду счастлив когда-нибудь показать. Среди разумов, населяющих Вселенную, мой возраст считается достаточно зрелым – мне уже пошел шестой миллиард. Это возраст понимания жизни, возраст успеха, достатка, возраст больших возможностей, но главное – это возраст опыта, которым я буду счастлив поделиться с тобой, прекрасная Земля! Наша случайная встреча на просторах Вселенной – не случайна. Я полностью очарован твоей красотой, Земля! Думаю, я никогда не встречал настолько прекрасной планеты! Твои леса и степи, пустыни и ледники так чисты и невинны! Твои голубые моря и океаны такие огромные, что в них можно смотреть бесконечно! Твои мегаполисы, города, коммуникации и постройки так милы, так самобытны и так естественны! Твоя кислородная атмосфера так свежа, что кажется, будто ее тонкий аромат наполняет космос на несколько световых лет вокруг! – Говорящий сделал отчетливый вздох. – Но конечно, прекрасней всего твоя цивилизация, Земля! Твоя юная, но такая разумная душа, которая так искренне тянется к свету, к знаниям, красоте и любви! Мне так много хочется рассказать, столь многим поделиться, я так хочу узнать побольше о тебе, Земля! Надеюсь, отныне мы будем общаться. Думаю о тебе, мое звездное напыление, мой золотой углерод! – Он выдержал паузу и снова сменил язык: – Meine liebe Erde…»

Снова появилась ведущая, затем экран наполнился репортажами с площадей городов мира, где гуляющие толпы смотрели на уличные экраны, ликовали и размахивали флагами.

– Похоже на шутку, – произнес Валерий. – Или это кино показывают?

– Это последние новости… – откликнулся Михаил. – Если это правда… Какие отличные возможности, парни! Это ж какие технологии и знания мы получим! Сможем путешествовать между звезд! Болезни победим! Может, даже смерть! Прикиньте, наши предки тысячи лет надеялись, что не одни во Вселенной! И тут у нас на глазах творится история! Блин, это ж как круто, я даже пока осознать не могу! Что скажешь, фантаст?

– Да ну вас всех… – Тараскин встал с пола, выключил телевизор и, сгорбившись, направился на кухню. – Тупо содранный сюжет моего романа «Антигоны»! – донеслось из кухни. – У меня тоже инопланетяне нашли Землю и устроили телемост с главами государств! Нахрена я ее пишу четвертый год, кому она теперь нужна?

Михаил и Валерий переглянулись и отправились на кухню. Тараскин глотал коньяк прямо из бутылки.

– Чота я тебя не понял, – сказал Валерий. – Радуйся, ты пророк!

– Хренорок! – буркнул Тараскин. – Она же не издана. Кто мне теперь поверит? – Он поставил локти на стол и обхватил голову руками. – Если б я успел ее закончить и издать, я бы завтра проснулся знаменитым! Самым знаменитым фантастом мира! Уильям фон Хельсинг, «Антигоны»! Во всех магазинах! На все языки мира!

Михаил потряс его за плечо:

– Олежек, соберись! Допишешь сейчас по-быстрому и станешь самым знаменитым документалистом.

– Нахер мне документалистом! – зашипел Тараскин. – Я фантаст, нарратив-криэйтор!

– Времена меняются, – возразил Михаил.

– Пиши, – поддакнул Валерий. – Мигель поможет книгу раскрутить, он же у нас гений менеджмента, да, Мигель?

– Вы уже десять лет назад автосервис один раскрутили, ага… – желчно напомнил Тараскин и встрепенулся: – Вот нахер! Сейчас пойду и сотру весь файл! – Он сделал попытку встать, но Михаил аккуратно удержал его за плечи, и Тараскин просто уронил голову на стол.

Валерий кашлянул и налил себе в рюмку коньяка.

– А у тебя там те же слова говорили инопланетяне?

– Другие, но в том же духе. Обмен любезностями. – Тараскин шмыгнул носом.

– А потом? – спросил Михаил.

– Я же вам обоим присылал первую часть файла еще в том году.

– Напомни? – тактично попросил Михаил.

– Сперва обмен любезностями. Потом предательство. Потом галактическая война, как же без нее.

– Да типун тебе на язык, – огорчился Валерий.

– Чего он такой злой сегодня? – обернулся Михаил.

– Сегодня не его день, – объяснил Валерий. – Соседи сверху квартиру залили.

– Так это хорошо! – Михаил потряс Тараскина. – Слышишь? Можно компенсацию получить!

– Мы уже получили! – Валерий многозначительно покачал бутылкой и наполнил рюмки.

– Можно еще стрясти, если там не нищеброды.

– Нищеброды?! – подпрыгнул Валерий. – Они там три квартиры выкупили и за одной дверью объединили! Там сплошной мрамор, картины, ковры и телевизор во всю стену – вот такой! – Валерий раскинул руки, и коньяк из его рюмки выплеснулся на голову Тараскина.

– Давай, поливай меня, – произнес Тараскин, не меняясь в лице. – Унижай.

– Мы сейчас оценим ущерб, – пообещал Михаил, вытирая салфеткой волосы Тараскина так бережно, словно стирал пыль с бронзового бюста, – добавим моральные страдания и стрясем с них отличную компенсацию! Давайте за это выпьем!

Валерий налил себе снова, друзья чокнулись, выпили и захрустели огурцами.

– Ну-с, где протечка? – Михаил потер ладони.

– В санузле… – пробурчал Тараскин.

Михаил и Валерий вышли из кухни. Щелкнул выключатель санузла – и свет в квартире снова погас.

– Давай, давай, – донеслось в темноте. – Унижай меня, погружай во мрак…

Валерий сбегал на лестницу, свет включился опять.

Михаил внимательно рассматривал санузел, подсвечивая мобильником.

– На потолке здоровенное пятно, – констатировал он.

– Свет в санузле не включай! – предупредил Валерий. – Пару дней просохнуть должно! Везде включай, кроме санузла.

– А еще зеркало разбилось и две плитки треснули, – продолжал осмотр Михаил.

– Это давно, – донеслось из кухни. – Зинка психовала, когда я ее запер.

– Не глупи, – возразил Михаил. – Скажешь, что тоже от протечки.

– Там же видно, что бутылкой шампанского били, – мрачно вздохнула кухня. – На дверь посмотри.

– Уже посмотрел, – согласился Михаил. – Но пятно-то на потолке здоровенное! Я пойду поговорю с соседями…

И Михаил решительно вышел из квартиры.

Вернулся он довольно быстро, его лицо было спокойным и удовлетворенным.

– Я все уладил, – сказал он и по-отечески потрепал Тараскина. – Там его сестра ковры сушит феном. Хозяин живет в Китае, у него там бизнес. Мы позвонили с ее телефона, я объяснил ситуацию, назвал сумму. Мужик вменяемый, согласился без вопросов. Вот тебе на холодильник бумажку кладу – его номер, не просри. Пришлешь ему завтра фотку пятна и номер своей карты, он тебе переведет тридцать тысяч.

– Тридцать тысяч чего? – спросил Тараскин.

– Ну не юаней же. Рублей.

– И свет не будет выключаться? – недоверчиво спросил Тараскин.

– Да свет у тебя сам до завтра просохнет! – заверил Валерий. – А пятно на потолке замазать – вообще делать нечего. Я тебе могу за десятку вообще весь потолок перекрасить! Банка краски и час работы!

– Валера мастер на все руки, – подтвердил Михаил. – Дай ему десятку, он сделает.

– Возьми на холодильнике, там гонорар в конверте, – кивнул Тараскин.

Валера нашел конверт и отсчитал десятку.

– Заночую у тебя, утром сгоняю в «Леруа», куплю краску с кистью и сделаю! – Валера спрятал деньги в карман.

– И мне бы десятку, – кашлянул Михаил. – По справедливости на троих поделим. Валерке – за ремонт, мне – за менеджмент, а Тараскину… Кстати, а тебе-то за что, Тараскин? Да шучу я, шучу!

– За моральные страдания! – подсказал Валерий.

– Именно! – согласился Михаил. – А теперь давайте уже нормально выпьем! – Он встал и поднял рюмку: – Друзья! Олежек! Валерик! Забудем всю нашу бытовуху и вспомним, какой у нас судьбоносный день! Сегодня Земля встретила инопланетный разум! За встречу!

ГЛАВА ВТОРАЯ,

где судятся с бывшей, а Земля получает подарки, но это никак не связано

Друзья так душевно посидели до утра, что договорились встретиться снова через неделю. Тараскин предложил попить пива около его дома на фуд-корте в «Чистой тарелке» на последнем этаже торгового центра. Он уверял, что это самое бюджетное и уютное место, с небывалым разливным пивом и божественными куриными крылышками. Друзья подозревали, что фантаст преувеличивает по своей рабочей привычке, но, сев за столик в уютном уголке под пластиковой пальмой, вынуждены были признать, что он прав.

– Агата Кристи, – объяснял Тараскин, – сочиняла в ванне. Лев Толстой – на пашне. Сергей Лукьяненко – на пляже. А когда мне надо придумать нарратив, я иду сюда. Ты сам на вершине, а вокруг бурлит человечество! – Он кивнул за спину.

Там, в бездне за прозрачным бортиком, отсюда просматривался весь торговый центр – многочисленные этажи, бутики, эскалаторы, стеклянные лифты. Там ходили люди, горланили дети, кто-то описывал круги на пластиковом самокате. Там на разных этажах роняли на пол мороженое, примеряли береты, ждали очереди к банкомату и размешивали кофе пластмассовой вилкой.

– Отличное место, – согласился Михаил и поднял кружку. – За встречу!

Пиво тоже оказалось прекрасным.

– Вот скажи как фантаст, – начал Михаил, пробуя разгрызть куриную кость. – Это нормально, что инопланетный разум не выходит на связь уже столько дней?

– Абсолютный норм! – заверил Тараскин. – Не понимаю, чего все так истерят. Тысячи лет ждали контакта, подождем недельку. Может, он просто занят. Или у него нет возможностей.

– Деньги кончились в мобилке, – пошутил Михаил.

– Зря смеешься, – возразил Тараскин. – Наука не знает, как он отправляет сообщения из туманности Орла через нашу МКС. Это не радиоволны, я тебе стопроцентно говорю – они бы шли миллиард лет. Может, гравитационные поля. Или какие-нибудь спутанные кварки-квазарки. А что мы про них знаем? Галактика расширяется, звезды вращаются… Вклинилась какая-нибудь черная дыра на пути, отбросила тень – и временно нет соединения, перезагрузите передатчик и попробуйте позже…

– Я утром в машине, – сообщил Михаил, – такую версию слышал по радио, что, может, мы ему просто больше не интересны.

– Мы да не интересны? – фыркнул Тараскин. – А кто же тогда интересен? Не ссы, все будет. Никуда он не денется, просто надо ждать. Скажи, Валерка?

Валерий кивнул.

– Прикиньте, парни, – продолжал Тараскин, – меня тут звали в международную волонтерскую группу фантастов! Сценарии контакта писать. Это ж насколько там у всех башню снесло, что к фантастам побежали за советами!

– Круто! – с уважением присвистнул Михаил. – В Женеву повезут, в ООНА?

– Звучит круто, а по сути тухляк, – отмахнулся Тараскин и принялся загибать пальцы: – Во-первых, никого никуда не везут, работа по интернету, тебе присылают новые материалы, ты в ответ генеришь фантастические идеи, прогнозы, варианты развития событий и прочий нарратив. Во-вторых, как и где твой нарратив потом станут использовать – темный лес. Со всеми правами отдаешь. И все. Даже авторство не докажешь. Ну и третье: команду аккуратно назвали «волонтерской», догадываешься почему? Потому что денег платить не собираются. Мол, и так великая честь – контакт миров… В общем, я их послал.

Михаил глубоко задумался.

– Ну не знаю, дело, конечно, твое… А если и правда честь? В менеджменте это называется «имиджевый проект», можно такие преференции отхватить, что дороже денег… А тебе самому разве не интересно поработать для контакта?

Тараскин пожал плечами:

– Я не мальчик, я профессионал. Автор кучи игровых сеттингов. Автор трех фантастических книг – своих собственных. В обоих смыслах фантастических – без ложной скромности. Меня хотят бесплатно использовать в своих целях? Спасибо, не интересно.

– А ты их в своих целях используй!

– Не, это всегда игра в одни ворота, – покачал головой Тараскин.

– То есть, я правильно тебя понял, что они тебе такие: «Уважаемый автор трех книг Олег Тараскин! Приглашаем на международный брейн-штурм для Организации объединенных наций астроконтакта!» А ты им такой: «Идите нахер!»

– В целом да. Только не уважаемый Олег Тараскин, а Уильям фон Хельсинг – они меня под псевдонимом знают. А нахер я их послал изящно: порекомендовал Рената Назаретдинова.

– А кто это?

– А никто, в том и юмор. Мой стажер.

Михаил помолчал, задумчиво разглаживая начинающую лысеть голову.

– Кстати, давно хотел спросить, а почему ты под псевдонимом?

– Ну ты бы купил книгу с фамилией Тараскин?

– Я бы купил.

– Это потому что ты. Вот одна бы и продалась.

– А мне кажется, нормально: Олег Тараскин. Не какой-нибудь твой, как его, Назаретдинов…

Тараскин усмехнулся:

– Ренату, кстати, я придумал отличный псевдоним для титров игры, а он наотрез. Знаешь, чего ответил? Ренат – это, говорит, сокращенно: революция – наука – труд. Мы всем отделом ржали! Валерка, слышишь?

Валерий не отвечал.

– Валера у нас задумчив сегодня и вдаль устремлен, – заметил Михаил. – Валер, что там видишь, поведай товарищам?

– Что? – очнулся Валера. – Задумался просто.

– О чем задумался?

Валерий указал пальцем в стекло над торговой пропастью:

– Да вон бутик «Лапонель» на втором этаже. Даже у вас в торговом центре! В ста двадцати городах России, сука! Кому она вообще нужна, крафтовая дизайнерская косметика?!

Михаил и Тараскин переглянулись.

– Валер, ты это… не заводись опять, ладно? – тактично сказал Михаил. – Забудь уже, проехали. Какое тебе до нее дело?

– Зато она тебе дочь отличную родила, – напомнил Тараскин. – Дочь-то норм?

– Дочь норм, – согласился Валерий, – звонила вчера из Лондона.

– Ну вот! – подытожил Михаил. – А по сути-то Алка молодец. Сама, с нуля раскрутила такую империю. Сколько у нее, говоришь, теперь филиалов? Сто? А ты ей не верил.

– Валерка не верил, но помогал! – вспомнил Тараскин. – Я приезжал к вам в Андреевку, Алка с животом ходила, а ты ей ведра с плиты снимал, и мы во дворе по формочкам мыло разливали, помнишь?

Валерий задумчиво покивал:

– Вот помогай людям, а потом ноль благодарности… Я же правда всю семью тащил первые годы! И когда она с животом ходила, и когда с младенцем, я за всех за них один пахал! А что она мне оставила? Дачу в Андреевке? Где даже работы нормальной не найти? Мне сорок лет, парни, кому я нужен? Что у меня осталось-то от нашего брака? Компьютер сраный, диван, пиво, счета за электричество, и в огороде старый «форд» ржавеет не на ходу? Меня использовали и выкинули!

– Валер, не заводись! – одернул Михаил. – Ну чего ты разнылся, включил сейчас Тараскина: «меня использовали», «топчите меня, топчите»… Всем сорок. Я, может, тоже без работы скоро останусь, у нас в компании нелегкие времена…

Тараскин вскинул на него удивленный взгляд:

– У вас госкорпорация, энергетика, поля солнечных батарей в Краснодаре, нет?

– Да, – подтвердил Михаил. – Но они не окупаются который год. В жизни ничего заранее не угадаешь. Вот взлетело у нее дизайнерское мыло. А мог бы твой автосервис взлететь, Валерка! И сейчас там был вместо ее бутика твой филиал!

– На втором этаже торгового центра филиал автосервиса вряд ли, – заметил Валерий. – Но если бы так случилось, я бы ей хотя бы квартиру купил нормальную! Или даже две – в одной сам живи, другую сдавай для денег!

Друзья помолчали. Михаил рассматривал кружку на просвет. Тараскин копался в смартфоне.

– А вы с Алкой когда развелись? – спросил Тараскин.

– Пять лет назад. Нет, уже шесть.

– А «Лапонель» у нее был еще до развода?

– Вовсю. Она уже и дома-то не бывала, только по командировкам моталась. По крайней мере, мне говорила, что по командировкам…

– Отлично. То есть сеть косметики она создала в браке с тобой… – Тараскин ткнул пальцем в смартфон: – Я погуглил: ты по закону имеешь право на половину ее бизнеса!

Валерий отставил пустую кружку и принялся чесать пятерней в затылке.

– Что-то я такое припоминаю… – сказал он. – Ну точно! Мне еще отец, царство ему небесное, по мозгам ездил перед свадьбой: оформи, оформи автосервис в брачном договоре, а то она тебя бросит и половину отсудит… Значит, правда есть такой закон?

– Есть, – подтвердил Михаил, – я передачу смотрел. Тебе надо юриста грамотного найти и в суд подать. И половина – твоя. Хочешь, я поговорю на работе с Ковриным, может, он по дружбе возьмется.

Валерий кивнул:

– А правда же! Как гайки в яме крутить вот этими руками, – он поднял и оглядел свои ладони, – так Валера. Как ведра с мылом таскать – так Валера. Как после развода в город дважды в неделю приезжать с дочкой сидеть и на балет ее возить – так Валера. Час на электричке туда, час обратно. А как успехом поделиться – так нет Валеры?

– Ну и все, – подытожил Михаил. – Закон есть закон. Иди в суд и получи свое.

– Где тут у вас поссать? – Валера встал и оглянулся. – Слышь, Тараскин, где тут сортиры?

– Тсс! – ответил Тараскин, не отрываясь от мобильника. – Новости читаю! Он прислал сообщение!

– Да ладно?! – восхищенно ахнули Михаил и Валера. – Читай скорей! Читай вслух!

Тараскин поднялся над столом, вытянул вперед ладонь с мобильником, а другую сунул на грудь под рубашку, как Пушкин. И с выражением зачитал:

«Что ты делаешь сегодня вечером, Земля? Предлагаю после заката на каждом твоем меридиане посмотреть в ночном небе проекцию фильма „Рождение Вселенных“. Это один из моих любимых фильмов – старая, но очень красивая картина, классика научно-популярного жанра. Буду счастлив посмотреть ее снова вместе с тобой. Также хочу подарить цветы и небольшой скромный подарок, пусть он будет сюрпризом».

– И-и-и!!! – радостно завизжал Валерка.

– Йес-с-с! – заорал Михаил.

И друзья бросились обниматься и хлопать друг друга по спинам.

Наконец Михаил оглянулся:

– Слушайте, а торговый центр не закрылся? Восемь вечера, а народу никого! Или…

– Они небось все на улице уже кино смотрят! – завопил Тараскин. – За мной! Я знаю лестницу короткую!

И друзья понеслись на улицу.

И вовремя.

Казалось, весь город стоит здесь, задрав вверх головы и руки со смартфонами.

Было светло как днем – этот свет шел с неба. Над головами раскрывалась величественная панорама. Небо превратилось в исполинский киноэкран, и на нем шел объемный фильм, описать который не нашлось потом слов ни у кого, даже у Тараскина.

По сути это было что-то вроде учебного ролика по астрономии. Но на самом деле над головой разворачивалось захватывающее, небывалое действие: плоская чернота городского неба раздалась вглубь на немыслимые расстояния и наполнилась светящимися объемными проекциями. Следуя сюжету неведомых создателей, в ролике рождались и умирали звезды, пульсировали галактики, появлялись из пыли и неслись сквозь пустоту планеты, на ходу обрастая, словно кожей, сетью сверкающих сот и шпилей явно разумного происхождения. Потом между разными планетами натянулись лучи и возникла светящаяся сеть, в которую теперь ловили звезды. И звезды бились и коллапсировали, а их разрезали на части и ткали из них все новую и новую сеть, которая стягивала уже почти все пространство космоса и была такой красивой и нежной, как колготки в сеточку. Лишь черные дыры зияли тут и там, но их забрасывали звездной тканью, время начинало бурлить, а дыра – уменьшаться и стягиваться в точку, пока не исчезала совсем, провалившись внутрь себя. Но, испаряясь здесь, дыра одновременно взрывалась, рождалась и прорастала в виде новой Вселенной в другую реальность, где время течет совсем в обратную сторону… А когда хаоса в космосе не осталось вовсе и сплетенная сетка накрыла и дерзко сжала все пространство, камера поехала назад с бешеной скоростью, и тут стало понятно, что вся наша огромная Вселенная – просто готовый микроскопический атом, составляющий ткань несоизмеримо более сложного мира, который, впрочем, тоже всего лишь атом, если камера поедет еще дальше…

Фильм закончился, небо снова стало плоским и пыльным. Но в нем теперь неподвижно висела пунктирная дуга из сотни разноцветных лун размером с нашу привычную Луну – словно на самой высокой из земных орбит повесили в ряд стеклянные бусины.

– А все-таки, – задумчиво сказал Валерий, – надо поссать.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ,

в которой менеджер добивается законных прав, а Земле отказывают в дееспособности по возрасту, но и здесь тоже связь не прослеживается

Прошел почти месяц, и вдруг Валерий написал в общий чат лаконичное: «пятница».

Тараскин немедленно согласился, что пора выпить пива, например.

Валерий добавил, что он уже давно в городе – по судебным делам мотался.

Тараскин предложил взять пива и пойти посидеть под Цветами в парке напротив его дома.

Валерий усомнился, можно ли в парке пить пиво и не отморозятся ли яйца.

Тараскин объяснил, что под Цветами всегда плюс двадцать три даже в Антарктиде. И пиво там ходят пить все, и Цветами же закусывают, и хрен там кого увидишь, потому что реально же роща.

Валерий предложил тогда поехать в центральный парк.

Тараскин сказал, что тогда он пас, потому что «вам по-любому куда-то ехать, а мне придется нырять в метро и тащиться в центр».

Валерий поинтересовался, чего Мигель молчит.

Тараскин предположил, что Мигеля в этот раз не пустит к друзьям жена.

Валерий возразил, что не так уж часто Мигель пьет пиво с друзьями, а сегодня пятница и конец рабочей недели.

Тут появился Михаил и сказал, что уже закупился пивом на всех и едет в парк у дома Тараскина. А что конец недели, это ему без разницы, потому что он отныне безработный.

Парк у дома Тараскина был маленький, зажатый со всех сторон новыми высотками, и носил название «Парк сорокалетия», хотя чего именно – никто не помнил. В те далекие времена, когда Михаил и Валера тоже жили здесь и ходили в местную школу, парк принадлежал воинской части и состоял из голого поля, окаймленного беговой дорожкой для марш-бросков, а в центре были турники и окопы. Появляться здесь группами менее чем по трое было опасно: можно было получить в глаз от других мальчишек, а то и лишиться велосипеда. С годами парк облагородился: покрылся асфальтовыми тропинками, оброс клумбами, фонарями и линейками кустов, обзавелся парой вечно отключенных фонтанчиков, потом ржавые турники сменились тренажерами, а вместо окопов выросли удивительной красоты детские площадки на сияющем полу из нежной зеленой резины.

Так было до того вечера, когда с неба посыпались семена Цветов, был показан Фильм и подарена цепь энергоспутников.

Судя по репортажам и видеороликам в Сети, падающие с неба семена Цветов выглядели шикарно на всех континентах и взошли на каждом свободном уголке почвы. С большой тактичностью Цветы почти не тронули леса, посевы и прочие природные заповедники. Зато полностью накрыли Сахару, болота, солончаки и остальные некрасивые места планеты. В городах же, деревнях и вдоль дорог Цветы поселились на каждом удобном пятачке.

Огромные, разноцветные, воздушные, они распустились на каждом пустыре, под каждым окном, а уж в городских парках достигали в высоту четырех метров и превращали парк в настоящий тропический лес, смыкая над головой потолок из своих гигантских лепестков. Здесь можно было бродить, не боясь ни дождя, ни снега, ни жары, ни холода: под Цветами всегда была комфортная температура.

– Вот же, сука, ГМО! – с уважением сказал Валерий, оглядывая лес-букет, начинавшийся прямо за красными звездами на воротах парка. – Столько в одном месте я их еще не видел!

Михаил удовлетворенно перекинул на другое плечо сумку с пивом и пакетами рыбной нарезки.

– Вперед! – скомандовал Тараскин и зашагал между толстыми фиолетовыми стволами.

Они сделали всего несколько шагов вглубь, и со всех сторон навалилась благостная тишина – разом исчезло тарахтение города и гудки машин.

– Жарко-то как! – Михаил остановился, поставил сумку с пивом на ковер из осыпавшихся лепестков, снял пальто, аккуратно сложил и повесил себе на руку. – А ведь почти ноябрь!

Они пересекли появившуюся вдруг под ногами асфальтовую дорожку парка, и снова зашуршал ковер из лепестков.

– Я тут уже вторую неделю брожу, не вылезаю! – похвастался Тараскин. – Правда, работать вообще невозможно. Давайте, мучайте меня обжорством…

Он подпрыгнул, ухватился за нижний лепесток и подтянул к себе всю ветку с мохнатыми тычинками – на ней висела гроздь шариков размером с теннисные мячи. Тараскин сорвал пригоршню самых алых, один засунул в рот, остальные протянул друзьям.

– Ты уверен, что это можно есть? – спросил Михаил, подозрительно разглядывая неведомый плод.

– Ыыа-ааы! – уверенно промычал Тараскин, сочно чавкая. – Минздуав, гоорю, уазрешил.

Михаил уткнулся в смартфон.

Валерий зачем-то потер спелый шар об штанину и надкусил как яблоко.

– Вкусная вещь! – согласился он. – Как майонез.

– Пишут, там нашли все полезные белки и витамины… – сообщил Михаил, листая пальцем экран. – Уже одобрил Евросоюз, США, Мексика, Канада, Россия, Израиль… Британия колеблется.

– Британия заколебала колебаться.

– Дайте-ка попробовать! – Михаил опасливо откусил кусок и пожевал, а затем запихал в рот целиком.

– Варенье из айвы, кайф! – констатировал он. – Помните двухлитровую банку, которую мои родители на Новый год берегли, а мы нашли и захомячили у меня на кухне? Тараскина еще тошнило потом, в школу не пошел?

– Не, – покачал головой Тараскин, обрывая новую гроздь. – Какое нафиг варенье? Это ж чистый шашлык! Сплошной белок!

– При чем тут шашлык! – обиделся Михаил. – Сахар и фрукты!

– Шашлык с соусом ткемали! – парировал Тараскин. – С пивом вообще отлично.

– Не представляю, как это с пивом, – поморщился Михаил.

– А ты попробуй, – предложил Тараскин, плюхаясь прямо на ковер из лепестков и открывая банку.

Михаил брезгливо огляделся, подстелил под задницу пакет и сел, откупоривая пиво.

– А ты прав, – сказал он задумчиво, – с пивом тоже отлично. Кто бы мог подумать?

– Цветы вообще супер! – поддержал Тараскин. – Сделано с умом специально для нас. Каждый день новые исследования читаю – то они кислорода выделяют в десять раз больше земных растений, то у них лепестки антимикробные… Я вообще теперь за продуктами не хожу. Вышел с пакетиком, погулял, набрал домой листьев и плодов, хочешь – ешь, хочешь – суп вари, хочешь – чай заваривай! И главное, они растут с какой дикой скоростью, на всех хватит! – Тараскин поднял банку. – Давай, за пришельцев!

Друзья чокнулись банками.

Исполинские листья зашуршали, и появилась старушка. В одной руке она несла корзину, в другой – длинную палку с крюком на конце. Этим крюком старушка ловко потрясла гроздь, и сверху посыпались плоды. Старушка начала бойко их складывать в свою корзину, но вдруг прямо перед собой увидела компанию, смутилась и поспешно ушла в чащу.

– Тут мой старший запускал дрон, – похвастался Михаил, – я вам фотки перешлю, как город с этими цветами выглядит с высоты.

– Таких фоток в Сети как грязи, – отмахнулся Тараскин.

– Ну как знаешь, – поджал губы Михаил.

– Мне больше спутники нравятся. – Тараскин указал пальцем вверх. – Во-первых, красиво ночью светятся. Во-вторых, это ж дармовое электричество гигаваттами!

– Вот растолкуй, кстати, откуда там электричество, по воздуху, что ли? – заинтересовался Валерий. – Я так и не понял.

– Там провод сверху спускается, на нем они и держатся, – буркнул Михаил. – Космический лифт. В Италии уже дотянулся до земли, они конец поймали и вовсю с него энергию продают. В Казахстане тоже вчера провод упал в степи, они пока не знают, что с ним делать, подойти боятся.

– Чушь не говори! – вскинулся Тараскин. – Это ни разу не космический лифт! Уже две недели назад доказали! Космический лифт может быть только над экватором. Привязываешь спутник на длинную нить, и он сам наверху держится от центробежной силы! – Тараскин вынул из кармана свою любимую кепку и принялся ее раскручивать на указательном пальце: – Вот такая центробежная сила!

– А если не над экватором?

– Тогда спутник будет колбасить относительно нулевой широты! – Кепка слетела, и Тараскин назидательно замер с поднятым пальцем.

– Я не понимаю твоих слов, – вздохнул Михаил. – Поясни неграмотному.

– Я сам не понимаю, – сознался Тараскин. – Читал, что космический лифт невозможен, потому что нулевая широта. Ну, может, Экваториальные бусы – космический лифт. А Южные бусы и наши Северные – ни разу не лифт! Да и сам как думаешь, они месяц на небе висят, а провода только сейчас опускаться начали. Что их тогда держало в небе, почему не падали?

– Может, они удалялись? – возразил Михаил.

– Алло, профессура! – не выдержал Валерий. – Хорош бредить! Как на одном проводе может спутник висеть с Луну размером? Он же оборвется по-любому!

Михаил и Тараскин загалдели одновременно.

– Да они не с Луну размером, это пленки солнечных батарей в космосе развернуты, они сами по себе ничего не весят! – крикнул Михаил.

– Да это не провод, балда, это неизвестный науке сверхпрочный сверхпроводник! – закричал Тараскин.

Валерий махнул рукой:

– Ладно, проехали. Дает электричество на халяву – и спасибо. – Он поднял банку. – За пришельцев еще раз!

Друзья снова чокнулись.

– А это один пришелец или коллективный разум всей планеты? – спросил Михаил. – Я так и не понял.

– Никто не понял, – согласился Тараскин. – Но какая фиг разница? Нас здесь тоже восемь миллиардов, а говорит за нас правительство. Комиссия ООНА во главе с этим румыном, как его, забыл.

– Пришелец сказал, что во Вселенной огромное сообщество разумов, – напомнил Валерий.

– Разумных существ или обитаемых планет? – уточнил Михаил. – Вот в чем вопрос.

Тараскин смущенно кашлянул:

– Я вам этого не говорил, ребята, но… там бывает и так и эдак. Обычно зрелая цивилизация объединяется в единый разум. А более молодые цивилизации – они как мы: миллиарды существ, правительства, электронное голосование, бардак, шизофрения, вот это все, и сами не понимаем, чего хотим… Там есть свой термин, если дословно переводить, то мы в его понимании «ульевый разум». Но это пофиг на самом деле. Яблоко – многоклеточный организм, а хлеб – кирпич из теста, но кто об этом думает, когда ест?

Воцарилась тишина.

– Это ты новую книгу так на ходу пишешь? – поинтересовался Михаил. – Ульевый разум?

– Не я, – покачал головой Тараскин. – Это материалы контакта.

– Ссылку пришлешь?

– Не, – снова покачал головой Тараскин. – Неофициальная информация, не для распространения. Далеко не все материалы контакта в прессу идут.

– А ты где скачал? – спросил Валерий.

– Мне Ренат рассказал. Им в волонтерской группе присылают.

Друзья оживились.

– Во! Слушай, – сказал Михаил, – а чего там вообще говорят? Какие перспективы? Ну так, по секрету?

– Ну если только по секрету… – вздохнул Тараскин, но глаза его блестели – было видно, как ему не терпится поделиться: – Перспективы, короче, фантастика! Он очень хочет общаться. Беседы каждый день. Обещает вечную дружбу. Продумывает, как оформить гостевой визит, чтоб мы увидели, как и где он живет.

– Это как? Президенты на звездолете съездят?

– Не знаю. Подарки новые готовит. Говорит, сюрприз.

– А мы ему что подарить можем? – спросил Валерий.

– Мыло дизайнерское! – пошутил Михаил, но осекся, увидев суровый взгляд Валерия.

Тараскин взмахнул ладонями:

– Ничего мы не можем. Чем его удивишь? Альбом «Битлз» ему послать, что ли? Спрашивали много раз: что Земля вам может дать? Нам ведь тоже неудобно только подарки принимать. Он отнекивается: мол, ну что вы, у меня все есть. Скромный. На прошлой неделе его приперли совсем: ну что тебе дать? И он говорит: а можно мне дать на полюсе шахту пробурить в центр Земли?

– Зачем там шахта? – удивился Валерий.

– А на каком полюсе? На Северном или Южном?

Тараскин кивнул:

– Вот ООНА тоже уточнили: на Южном или Северном? А он так обрадовался, говорит, если и на Южном дадите – о таком подарке я даже не мечтал!

– И чего Земля?

– Дала.

– А это безопасно?

– Он сказал, что принял все меры предосторожности.

– И чего в итоге?

– Пробурил вроде как.

– Я ничего не заметил, – сказал Валерий.

– А ничего и не заметно. Только он исчез с тех пор и уже несколько дней на связь не выходит. Там опять все волнуются. – Тараскин поднял палец: – Но я вам этого ничего не рассказывал!

Михаил и Валерий клятвенно покивали.

Открыли еще по баночке пива. Михаил, как самый высокий, нарвал плодов.

– Сегодня утром по телеку говорили, – вспомнил Тараскин, – тычинки, вот эти, оранжевые, наверху под бутонами, они вес держат в норме!

– Вес бутона? – не понял Михаил.

– Балда. Вес организма. Там фермент особый открыли, жирные мыши сбрасывают вес, тощие набирают.

– Ого, – заинтересовался Михаил и снова вскочил, рассматривая оранжевые усики в кроне. – И что, их прямо есть надо?

– Как наша жирная мышь оживилась! – захохотал Тараскин. – Только есть ты это не сможешь – горькие, трынец. Можно в кожу втирать, но противно – липкие и жесткие.

– Мыло сварить! – усмехнулся Валерий. – Или крем какой-нибудь. Прикинь, какая очередь толстых девок выстроится за таким мылом! – Валерий закрыл глаза и облизнулся.

– А ты своей Алке подкинь идею, – пошутил Тараскин. – Пусть она тебе за нее денег откатит.

– Хрен ей, а не мои идеи! – отрезал Валерий.

– Как, кстати, твое дело? – напомнил Михаил. – Ты вроде в суд сегодня ездил?

– Образец заявления сфоткал, – кивнул Валерий. – И квитанцию оплатил. Как найду документы о браке и разводе – сразу подам. Всю дачу вчера перевернул, хрен знает, где эта папка. Алке звонил, сказал, что в суд подаю.

– Это зря… – огорчился Михаил. – Дама богатая, со связями, не надо ей раньше времени знать… Ну и что она?

– Разоралась. Сказала, чтоб я катился к черту. Типа я ее всю жизнь чморил, мыловаркой называл, нервы мотал, два раза ведро на плиту поднял, два раза коробки на базу привез – вот и вся помощь. Типа никакого отношения я к ее бизнесу не имею. А наоборот, одни убытки – если б не я, она бы на несколько лет раньше раскрутилась…

– Мерзко-то как! – поежился Тараскин. – Вот как люди протухают. А такая лапочка была когда-то, такая любовь…

– Если, говорит, хочешь работать – дам приличную позицию в фирме. Мне и электрики нужны, и сантехники, и водители, и менеджеры с толковыми идеями, если пойдешь поучишься сперва… Короче, я сказал, что встретимся в суде, и бросил трубку.

– Опа! – оживился Михаил. – А ей менеджеры нужны? А то я теперь безработный, в понедельник заявление пишу по собственному желанию. А у меня семья…

– А чего увольняешься? – удивился Валерий. – У тебя же госкорпорация, соцпакет.

– Увольняют, – вздохнул Мигель. – У нас батареи не окупаются, а сейчас с этими энергоспутниками паника на биржах.

– У тебя же там друг главный юрист, – напомнил Тараскин.

– Коврин? А что он может сделать, весь московский офис сокращают, только краснодарский остается. Говорит: «Напиши по собственному желанию, а как только появится возможность, я тебя первым обратно втащу. Либо в Краснодар переезжай, там устрою».

– Не, куда тебе в Краснодар, – нахмурился Валерий. – У тебя здесь жена, дети. Ну и мы.

Тараскин вдруг помотал головой:

– А ты не подписывай! Пусть сами увольняют. Если пойдешь по собственному желанию, они тебе компенсацию за два месяца платить не станут! А должны!

Михаил задумался:

– Неудобно как-то.

– Ну ты олень! – возмутился Валерий. – Чего неудобного? Ты у них сколько лет работал. У тебя двое детей.

– Вообще-то, мы с Анечкой третьего ждем…

– Ого, поздравляю! – воскликнул Тараскин. – У тебя трое детей, а они тебя увольняют без пособия? Иди и требуй!

– Хочешь, вместе в суд сходим, – предложил Валерий. – Я там уже всех знаю.

Михаил вздохнул:

– Я-то в суд подам, а отвечать-то привлекут Коврина, он же юрист. И как я другу в глаза смотреть буду в суде?

– Прямо и не мигая! – рассвирепел Валерий.

– У тебя трое детей, а он тебя на улицу вышвыривает! – напомнил Тараскин. – Как он тебе в глаза смотреть будет, лучше подумай!

– Ладно, – смягчился Михаил. – Может, вы и правы. Надо еще закон погуглить, точно ли при увольнении за два месяца зарплата положена… – Михаил вынул смартфон и уткнулся в него. – ОХ, НИ ХЕРА ЖЕ СЕБЕ! – вдруг заорал он во весь голос. – Да тут такое творится!!!

– Что там?! – заволновались Валерий и Тараскин.

– Сейчас, сейчас… – Михаил отодвинул друзей ладонью, бешено листая пальцем экран.

Наконец он выдохнул и обвел друзей ошалевшими глазами.

– Короче, там по всем мировым новостям, я так вкратце пробежал – вышли с нами на контакт другие разумы, уже официальные. А тот, наш, который снова на неделю пропал, он не пропал, а под судом. Мошенник, короче. И он вообще не имел права с Землей в контакт вступать. А особенно – полюс наш трогать. Это их всех вообще выбесило. Короче, Земле теперь нужно выступить с показаниями о том, как он ее обидел.

– Энергоспутники снимут? – убитым голосом спросил Тараскин.

– Цветы отберут? – уныло вздохнул Валерий.

Михаил не ответил – он снова листал смартфон.

– Нет, – сказал он наконец. – Наоборот. Типа он состоятельный очень, и Земля имеет право получить с него хорошую моральную компенсацию. И все Содружество Вселенной на нашей стороне, обещает принять Землю в свои ряды и поддерживать во всем!

– Охренеть, как нам повезло, пацаны! – догадался наконец Тараскин. – Ну, за Содружество Вселенной!

ГЛАВА ПОСЛЕДНЯЯ,

в которой друзья ссорятся, и Земля тоже остается без друзей, но даже здесь, наверно, нет никакой связи

Тараскин позвонил Валере.

– Валер, здорова, – буркнул он сухо. – Слушай, я в аду.

– Все в аду, – ответил Валерий.

– Нужна твоя помощь, – сказал Тараскин. – Приезжай.

– Прямо сейчас?

– Я тебе Убер вызвал. Выгляни в окно.

– Да ты чо… Ого! И правда вызвал. Ну ладно… Дай оденусь хоть… – В трубке закряхтело. – А чего у тебя случилось, рассказывай пока. Паяльник брать, или разводной ключ, или чего?

– Десять тысяч рублей возьми. Тех, моих.

Некоторое время в трубке раздавалось сопение, затем хлопнула дверца.

– Я уже в машине! – бодро доложил Валерий. – Выехал!

– Десять тысяч взял?

– Тараскин, откуда у меня такие деньги? – Сквозь микрофон, прикрытый ладонью, глухо донеслось: – Нет, направо сейчас, за тем столбом поворот…

– Это мои деньги! – повторил Тараскин. – А ты мне так потолок и не покрасил.

– А ты не напоминал! Сейчас покрашу! – Он снова прикрыл трубку ладонью: – По пути в «Леруа» заскочим?

– Уже не надо! Все хуже!

– Да что случилось? Опять сосед залил?

– Наоборот.

– Ты соседа залил?!

– Наоборот.

– Это как? – совсем растерялся Валерий.

– Пятно высохло!

– А… – Валерий перевел дух и засмеялся: – Ну ты фантаст, я чуть не повелся! Думал, катастрофа у тебя! – Он снова прикрыл трубку: – А это что у вас на торпеде, книжка? Я полистаю пока?

– Валера! – укоризненно одернул Тараскин. – Это реально катастрофа! Оно высохло без следа! А я его сфоткать не успел. А сосед без фоток отказался платить. А я свои деньги вам раздал с Мигелем. Я Мигеля тоже вызвал, будет нарратив-брейн-штурм, как пятно восстановить. Ты же у нас мастер на все руки. Все, отбой, весь пакет минут с тобой просажу сейчас…

Когда Валерий прибыл к Тараскину, Михаил уже был здесь, на столе стояла ополовиненная бутылка водки, и оба о чем-то горячо спорили.

– Ага, явился! – пробурчал Михаил. – Еще один советчик!

– Что за тон? – обиделся Валера.

– Валерочка, будь к Мигелю добрее, – саркастически произнес Тараскин. – У него большая проблема: ему зарплату дали за два месяца, он очень расстроен и обвиняет нас…

– Да иди ты к черту, клоун! – обиделся Михаил и встал. – Я пошел!

– Десять тысяч верни – и пошел! – строго сказал Тараскин. – Тебе зарплату за два месяца дали!

– Да что у вас происходит? – не выдержал Валера.

– Поля солнечных батарей в Краснодаре закрыты как убыточные. Но Мигель выиграл суд и все-таки получил свое пособие за два месяца, – объяснил Тараскин.

– Но?.. – Валерий чувствовал подвох.

– Но есть нюанс. Совершенно случайно на их поля упал с неба электрический провод от Северных Бус. Краснодар как раз между Италией и Казахстаном, можно было догадаться, посмотрев на глобус. Но Миша не посмотрел на глобус и уволен с пособием. А его энергетическая корпорация взлетела до небес, но Мишу туда почему-то больше не берут. И Миша считает, что виноваты мы с тобой. Верно, Миша?

– А что, нет? – вскинулся Михаил. – Разве не вы меня уговаривали? Иди в суд, иди в суд, у тебя трое детей! Валера кричал: «Пойдем со мной…»

– Кстати, а твой суд как, Валера? – поинтересовался Тараскин.

Валера налил себе полстакана водки, залпом выпил и кинул в рот кусок колбасы.

– Досудебно урегулировался, – объяснил он. – Я папку со всеми документами нашел на чердаке.

– И?

– А там оказался брачный договор с двумя нашими подписями. Что все имущество с Аллой у нас раздельное, супруги не претендуют на чужой бизнес, включая автосервис или иной…

Друзья посмотрели на Валерия с сочувствием.

– А вдруг Алла не помнит? – предположил Михаил. – Ты ей звонил?

Валерий покачал головой:

– Я ее нового номера не знаю. Она придумала варить мыло для похудения из тычинок, теперь в Калифорнии завод открывает. По старому секретарь трубку вешает, когда мой голос слышит.

Тараскин шмыгнул носом и принялся разливать водку.

– Короче, парни, – сказал он, поднимая рюмку. – Наша цель ближнего прицела – восстановить пятно на потолке в санузле и получить свои деньги. За пятно не чокаясь!

Друзья выпили и отправились в санузел.

Валера штопором просверлил в самом углу потолка незаметную дырочку. С душа отвинтил лейку, а взамен нее примотал изолентой соломинку для коктейлей. Михаил, как самый высокий, забрался с ногами в ванную, вставил соломинку в дырку и принялся заливать в перекрытие над потолком воду тонкой струйкой. Валера дежурил на кране: когда Михаил командовал «еще» – делал напор больше, когда вода начинала хлестать из дырки и Михаил командовал «стоп – ослаблял напор.

– А ты, Тараскин, не стой без дела, когда все работают, – сказал Валера.

– Рассказывай нам пока что-нибудь интересное! – поддержал Михаил.

Тараскин задумался, глаза его заблестели.

– Поклянитесь, что никому не скажете! – потребовал он.

– Бабу новую завел? – удивился Михаил.

– Сверхсекретная информация о контакте! – сообщил Тараскин шепотом. – Из неофициального источника. Клянитесь!

– Клянусь! – сказали хором Михаил и Валера.

– Короче. – Тараскин приосанился. – Мой анонимный источник в ООНА по имени «Р» и по фамилии «Н» сообщил недавно на условиях строжайшей конфиденциальности, что Земля составила большой ультимативный список и рассчитывает получить по нему все, что просит. Там и топливо, и технологии, и связь, и медицина, и самое современное космические оружие в том числе. Мы не должны оставаться беззащитными перед другими расами Вселенной.

Михаил присвистнул.

– Ага, разбежались, даст нам оружие Вселенское Содружество!

Тараскин загадочно усмехнулся:

– Есть нюанс. Вселенское Содружество, может, и не даст. А вот наш хороший знакомый – он даст все.

– Это он так сказал?

– А ему деваться некуда! – объяснил Тараскин. – С ним Земля связалась и объяснила свою позицию четко: либо он дает Земле все по нашему списку, либо Земля дает на него показания в суде. Шах и мат!

Все помолчали.

– Только это не для распространения информация! – напомнил Тараскин. – И последний нюанс: он в ответ прислал письмо, из которого тоже следует, что выхода у него нет, и сам он это понял. Дали ему неделю на размышление, теперь ждем. Потому что в этом письме он ругается и пишет, что…

– Что он в нас разочарован, – предположил Валера. – Что он до сих пор не может поверить, что под такой невинной красотой скрывается такое черствое сердце. И… как там было? Что мы – космическая пыль и несовершеннолетний углерод, во!

– Откуда ты знаешь?! – изумился Тараскин.

– В такси у водителя книжка лежала на торпеде, я ее полистал.

– Книжка?! – опешил Тараскин. – Какая книжка?!

– Бумажная, тонкая. Ренат Назаретдинов, «Блядская планета».

Тараскин замер с открытым ртом.

– Не понял… – пробормотал он и выхватил смартфон, бешено тыкая пальцем в экран в поисках информации о книге. – Да как он… Да как бы он успел вообще?

– Книгу сегодня напечатать в нормальной типографии – три дня, если вне плана, – подтвердил Михаил. – Мы так печатали рекламные брошюры.

– О-хре-неть! – произнес Тараскин. – Бестселлер, бомба, переведена уже на сорок языков мира! То есть он просто взял все материалы и слил их в книгу?!

– Не только, – покачал головой Валера. – У него там больше своих размышлений, я пролистывал. Там вообще паническая книжка-то, не веселая. Он пишет, что никак не смог повлиять на решения ООНА, и надеется, что хоть его книга поможет остановить катастрофу.

– Катастрофу? – переспросил Михаил.

Валерий кивнул:

– Пишет, что шантаж рано или поздно вскроется, и тогда Землю выкинут нафиг в полный игнор. Вообще он уверен, что это все был тест, который Земля проваливает по всем статьям…

– Это не похоже на тест! – возмутился Тараскин.

– А чо, вполне! – возразил Валерий.

– А вообще пипец теперь ему, если подумать, – сказал Михаил, – Ренату твоему Назаретдинову. Его же за такой слив теперь просто закопают.

– А он так и писал в книге, – возразил Валера, – что понимает ответственность, но типа не может иначе.

– Вот же красуется, сволочь! – произнес Тараскин с некоторой даже завистью.

– Может, и не закопают, – предположил Валерий.

Тараскин обернулся, чтобы возразить, но тут в коридоре раздался требовательный звонок в дверь.

– А вот это, наверно, сам Ренат к нам пожаловал! – догадался Тараскин и пробормотал: – Странно, он моего адреса не знает…

Но это, конечно же, был никакой не Ренат. На пороге стоял бородатый старик, старший по подъезду. Одет он был в ярко-зеленые тапки и таинственный розовый халат, от чего напоминал сказочного звездочета. Но лицо его было словно безжизненным, пепельно-серым.

– Тараскин, что происходит? – Он бесцеремонно отодвинул Тараскина и шагнул в санузел.

И долго стоял, горестно качая головой, а потом вынул из розового халата последний айфон и сделал несколько снимков происходящего. Только тут Валера догадался выключить воду, а Михаил выдернул из дырки в потолке шланг – оттуда сразу хлынуло.

– Вы с ума сошли, молодые люди? – зазвенел старик трагически и печально. – Вы же мне квартиру залили, и кухню, и комнату!

– Владислав Генрихович, я сейчас все уберу! – пробормотал Тараскин.

– Что ты уберешь, убогий? – всплеснул руками старик. – У меня по всем шкафам вода течет! Это французская библиотека, редчайшие книги семнадцатого – девятнадцатого веков!

Тараскин начал что-то лопотать, да так испуганно, что Валера и Михаил переглянулись.

– Кто это? – спросил Валера Михаила одними губами.

– Пипец! – тоже одними губами ответил Михаил. – Профессор какой-то, советник по культуре, я его по телеку видел, не рассчитаться никогда… – Михаил вдруг подобрался, указал пальцем на Тараскина и громогласно объявил: – Это все он придумал, Тараскин!

– Это же ты воду лил! – свирепо обернулся Тараскин к Михаилу.

– Я только держал! – парировал Михаил. – Валера кран открывал!

– Да сдохните, твари, оба! – Валера молниеносно выскочил из санузла, схватил со стола бутылку, метнулся в прихожую, сгреб свою шапку и выбежал из квартиры.

Следом за ним сбежал Михаил, не взяв даже пальто.

– Простите, Владислав Генрихович… – снова заныл Тараскин. – Давайте скорее спустимся к вам, я попробую что-то сделать, вытереть! Я и представить не мог, что будет такая катастрофа…

– Не катастрофа, а беда! – строго поправил старик. – Катастрофа – это когда в вечерних новостях сообщают, что Содружество Вселенной постановило прекратить с Землей все контакты на ближайший миллион лет! Что за день сегодня, что за день!

И старик сокрушенно пошел к себе.

Тараскин схватил все тряпки и ведра, что смог найти, и побежал следом. До утра он ползал и вытирал пол в темноте: электричество, конечно, вырубилось. Книги старик вытирал и сушил на кухне сам при свечах, сказал, что к книгам Тараскина подпускать нельзя.

Тараскин ползал с тряпками по полу в темноте до самого утра, а за окном светили фонари, сияла полная Луна и навсегда распадались, гасли одна за одной разноцветные бусины энергоспутников.

Октябрь 2019

Несебр, Болгария

Депрессант

Не помню, сколько времени простоял на табуретке с веревкой на шее. Наверное, долго. Помню, что по лицу текли слезы и ссадина на подбородке пощипывала. А потом я услышал, как в прихожей щелкнул замок. Звук показался громким, как выстрел. И тогда я страшно испугался. А чего испугался – не знаю, но прямо сердце остановилось. Чего можно испугаться, когда уже стоишь с петлей на шее? Синтия не должна была сегодня прийти, но она пришла, словно что-то почувствовала. Потом я до утра рыдал на плече у Синтии, а она меня утешала и говорила, что все наладится, что у меня стресс, и что у нее есть прекрасный знакомый врач, доктор Харви, и она завтра же ему позвонит, и обязательно меня к нему отведет, и он подберет мне лучшие в мире лекарства…

Синтия сдержала слово – созвонилась с этим Харви и наутро повезла меня в Кембридж. После всего пережитого мне было все равно – я не верил, что какой-то доктор Харви сможет мне помочь.

Харви оказался не совсем доктор – никакого кабинета в Кембридже у него не было, а побеседовать со мной он согласился после работы, в местном пабе. И когда через окно я увидел, как молодой рыжий парень пристегивает велосипед у входа в паб, я и подумать не мог, что это тот самый доктор Харви, к которому меня везла Синтия полдня на поезде. О том, что Харви – ее бывший, она призналась уже потом. Да и правильно сделала, иначе я бы постеснялся рассказывать ему о своем состоянии. Они приветливо обнялись, затем Харви предложил мне прогуляться пешком и поговорить.

Мы шли вдоль каналов, а мимо все время проплывали спортивные байдарки, словно торопились на нерест. Сам Харви тоже выглядел спортивно – быстрый, энергичный, высокого роста. Я со своим весом и одышкой снова чувствовал себя лишним в этом мире и думал, что, наверно, зря Синтия сняла меня с табуретки. Сперва мы говорили ни о чем: о погоде, о Лондоне, о брексите и выборах в Италии.

Мне думалось, что Харви сильно старше меня. Но потом я подумал, что мы ровесники. А потом заметил, что в его хорошо поставленном голосе и красивых энергичных жестах проскакивает чуть больше энергии, увлеченности и интереса ко всему окружающему, чем это принято у настоящих взрослых, даже таких бестолковых, как я. И понял, что доктор Харви – почти мальчишка.

– Меня зовут Мартин Логан, можете звать меня Марти, – сказал я, решив перейти к делу. – Мне двадцать шесть. А сколько вам, доктор Харви?

– Двадцать один, – ответил он. – Но у меня докторская степень по химии. Антидепрессанты – это то, чем мы занимаемся. Давайте к делу. Синтия сказала, что у вас проблема с депрессией. Расскажите подробней?

Я вздохнул:

– Доктор Харви, у меня не проблема с депрессией. У меня депрессия из-за проблем.

– Это само собой, – кивнул он, – все так и говорят поначалу. Но мы подбираем правильный антидепрессант, и проблемы исчезают. Так что рассказывайте о своих проблемах, потому что это одно и то же.

– Даже не знаю, с чего начать.

– Я помогу. – Харви приглашающе остановился посреди моста, оперся о перила и стал смотреть вниз, на проплывающие байдарки. – У вас проблемы с Синтией?

– Наверно, нет, – опешил я. – Думаю, что нет. Нет, точно нет!

– Видите, Марти, уже одной проблемой меньше. И целых три семейства препаратов можно сразу отбросить.

Мы помолчали. Я разглядывал маленькую яхту, припаркованную у берега. Похоже, она там стояла давно – больше напоминала курятник. В ней жили студенты: по палубе валялись спортивные рюкзаки, ведра, велосипед, учебники, а в грязноватое стекло рубки изнутри упиралась розовая пятка – там сейчас кто-то спал. Интересно, они зубы речной водой чистят? А душ как принимают?

Доктор Харви терпеливо ждал, пока я соберусь с мыслями. Надо было продолжать.

– Я сирота. Мои родители погибли, когда мне было четырнадцать.

– Это очень печально… – доктор Харви выдержал дипломатичную паузу, – но давно. Ведь вам двадцать шесть?

– Родителей фактически убил мой дядя, это очень жестокий человек.

– Но с другой стороны посмотреть: у вас есть дядя. Значит, вы не такой уж сирота.

– У меня нет дяди. Мы с ним не общаемся много лет, мне стоило большого труда вырваться.

– Ага, тут проблему я уже чувствую. Продолжайте.

– У меня нет профессии. У меня нет работы. Я бросил колледж, не смог учиться. Я ничего не умею в жизни. Я не могу ничего делать, я жирный, быстро устаю.

– Вот это ценная конкретика, которая указывает нам направление: группа стимулирующих антидепрессантов. Когда мы уберем депрессию, появится тяга к жизни. Вы сможете работать, учиться и будете получать от этого удовольствие. Ведь вы не инвалид, у вас руки и ноги, и вам всего двадцать шесть.

– Но у меня нет денег. Вообще! И неоткуда их взять! – выпалил я.

Доктор Харви изогнул бровь.

– Разве Синтия не сказала, что я поработаю с вами бесплатно? О деньгах можете не беспокоиться. Современные антидепрессанты вполне доступны по ценам. Я вас уверяю, вы не представляете, какой это широкий рынок и массовый спрос. Гляньте вниз… – Харви театрально указал ладонью на байдарку, полную нарядных девушек. Они весело щебетали и смеялись, налегая на весла. – Вы думаете, у них все хорошо в жизни? Да, хорошо. Но открою вам небольшой секрет: каждая вторая студентка в нашем городе сидит на препаратах. И каждый второй студент. Видите рулевого на той мужской байдарке? Ему я выписывал лично.

– Доктор Харви, – перебил я, – могли бы мы уйти наконец с этого моста? Мне очень некомфортно столько смотреть на воду…

– Что ж вы молчите! – укоризненно воскликнул Харви. – Прочь от воды! А у нас опять ценная конкретика: вы испытываете у воды беспокойство, неясную тревогу? В этом случае мы будем подбирать анксиолитики. У вас ощущение, что щемит в груди, когда вы смотрите на воду? Это началось давно?

– Вчера, – сказал я сухо, ощупывая ссадину на подбородке. – Меня били и опускали головой в Темзу.

– Вау! – изумился Харви. – Я думал, в Лондоне такого давно нет… Приезжие, наверно? Но кстати! – с воодушевлением воскликнул он и поднял палец. – Недавно была интересная статья о влиянии антидепрессантов на виктимное поведение. Представьте, коллеги из Миннесоты собрали женщин, которые жаловались, что сталкиваются с насилием примерно раз в год. Имеется в виду не только сексуальное насилие, еще побои, ограбления, автомобильные аварии – все то, что якобы случается не по нашей воле. Их разделили на две группы: первую посадили на антидепрессанты, второй давали плацебо. Прошел год, и как вы думаете…

– Они сказали, что убьют меня, если я не верну долг! – перебил я. – Я должен бандитам полтора миллиона фунтов.

Харви осекся и посмотрел на меня внимательно, но в глубине его глаз блестел чисто детский интерес.

– Это очень большая сумма. Как вам это удалось?

Я пожал плечами:

– Это долгая история. Вы слышали что-нибудь о криптовалютах?

– Биткоины?

– Не только. Если вкратце, я много играл на бирже.

Доктор Харви изогнул бровь.

– Для человека без профессии и денег это крайне беспечно. Трое моих знакомых инвесторов в один голос уверяли, что криптовалюты – опасная игра для самой высокорисковой части портфеля. У вас должен быть большой портфель, чтобы выделить часть на такой риск.

Я покачал головой.

– Вовсе нет. Все риски у меня были под контролем и взаимно прикрыты. Не улыбайтесь, такое тоже бывает, если держать вклады в позициях, которые всегда в противофазе. Грубо говоря, это как две чашки весов, где на каждой вы храните фунт золота, – куда бы ни качнулись весы, вы всегда будете в прибыли, если оперируете большими активами.

– Очень интересно! – сказал доктор Харви, и в его тоне блеснула нотка профессиональной неискренности. – Но в итоге весы качнулись не туда, куда вы рассчитывали, и ваша система дала сбой?

– Нет, не так. В итоге биржу накрыло ФБР. Основателю дали тридцать лет, сервера отключили. И такого форс-мажора моя система противовесов не покрывала…

– Кажется, я читал об этом в новостях, – задумчиво пробормотал доктор Харви и тайком бросил взгляд на часы. – Нам пора возвращаться.

Некоторое время мы шли молча, доктор Харви думал.

– Синтия мне о вашей ситуации не говорила, – признался он. – Боюсь, вся известная мне система антидепрессантов – это те же весы. Да, я умею их тонко настраивать, но… у вас случай, когда поломались весы. Наверно, я погорячился, когда сказал, что антидепрессант решает все проблемы. Трое моих знакомых инвесторов… одного уже год нет в живых, выбросился из окна. В общем, я думаю, вам надо пройти курс легкого успокаивающего антидепрессанта и пойти в полицию.

– Конечно, – кивнул я, – в полицию. Это была мировая биржа по продаже оружия и наркотиков. Ее основатель получил тридцать лет тюрьмы в США. Как думаете, сколько дадут мне в Британии?

– А криминал вам не чужд… – задумчиво пробормотал Харви.

– Нет, Харви, я не торговал оружием и наркотиками, я просто держал сбережения на кошельках той биржи и получал очень хороший доход.

– Я это и имел в виду.

– И вот когда я решил вложить большую сумму, в тот же месяц биржу накрывает ФБР… Где мне взять полтора миллиона?

– Сейчас подумаем, – кивнул Харви. – Я люблю интересные задачи и все-таки верю, что антидепрессанты способны решить практически любую проблему…

Мы присели на скамейку. Харви достал вайп и затянулся, выпустив густое облако пара, – меня обдало запахом корицы, имбиря и какой-то неожиданной кислинки.

– Безникотиновый, – сообщил Харви хвастливо. – Глицерин с ароматизаторами и небольшой примесью ингаляционного коктейля из релаксанта, антидепрессанта и анксиолитика – мы недавно сварили в лаборатории, тестируем… Помогает думать. Кстати, ваш дядя богат? Мы можем подобрать коммуникативный антидепрессант, который поможет вам уладить конфликт с дядей…

– Мой дядя – Джозеф Логан, – сказал я.

– Видимо, мне должно что-то сказать это имя? – вежливо произнес Харви. – Но я его никогда не слышал.

– Мебельные фабрики «БАК».

– А, слышал! – оживился Харви. – Это же крупный бизнес! Всего полтора миллиона фунтов, чтобы спасти от смерти родного племянника… У дяди большая семья? Берем коммуникативный антидепрессант, налаживаем родственные отношения для начала с кем-то из его окружения, а потом…

– Харви, – перебил я, – у дяди Джозефа нет родственников, его жена умерла много лет назад. Этот человек хуже полиции. Он никогда в жизни не давал денег ни мне, ни моему отцу. Он проклял меня, когда я бросил колледж, и сказал, что меня больше нет в его жизни. А дядя Джозеф никогда не менял своего решения.

– Это получается, вы, Марти, его единственный наследник… – удовлетворенно кивнул доктор Харви. – Сколько же лет вашему дяде?

– Восемьдесят один… нет, восемьдесят шесть. Он внучатый дядя, брат моего деда.

Харви энергично затянулся своим вайпом и задумался, глядя сквозь меня. Я сидел и думал, что сама затея ехать в далекий город к этому парню была глупой. И лишь пережитое вчера помешало мне это вовремя понять.

– Вы ненавидите своего дядю? – уточнил Харви.

– Да, – сказал я без паузы. – А он ненавидит меня. Он ненавидел моего отца – держал его фактически в рабстве, пока не угробил. И я ненавижу его.

Харви опять затянулся, и на его взрослом лице снова мелькнуло неуловимое мальчишеское выражение.

– Восемьдесят шесть – много… – произнес Харви странным тоном, тщательно подбирая слова. – Ваш дядя прожил большую жизнь.

– И проживет еще столько же, у него прекрасное здоровье.

– Он может впасть в депрессию и наложить на себя руки… – предположил Харви.

– Никогда! Вы не знаете моего дядю.

– Никогда не надо говорить «никогда». – Харви снова выпустил облако пара, и теперь этот пар показался мне тошнотворным.

– Вы что же мне предлагаете? Убить дядю? – спросил я хмуро.

– Ни в коем случае! – заверил Харви. – Но я знаю человека, который вам поможет. Только анонимно. Я вам дам контакты, и он…

– Убьет дядю? Да вы вообще врач или кто?!

– Я фармаколог, – с достоинством ответил Харви. – Лучший в мире специалист по антидепрессантам. Вы не представляете, какого уровня люди и организации идут ко мне за консультациями.

– Да что толку от ваших антидепрессантов?! – Я вскочил.

Харви благодушно похлопал по скамейке.

– Сядьте, Марти, и позвольте кое-что рассказать. Сядьте ближе, мне придется говорить тихо. Вы знаете, фармакология – это как ваши весы. Есть слабительное – есть закрепляющее. Есть успокоительное – есть возбуждающее. Можно повысить давление, а можно понизить. Фармакологами разработаны тысячи антидепрессантов, но… вы слышали хоть раз про депрессанты? Без приставки «анти»?

– Нет.

– И я не удивлен, Марти. А они, как нетрудно сообразить, тоже существуют. По крайней мере, с недавнего времени. Потому что спрос на депрессию тоже есть.

– Но зачем?! – изумился я.

– Возьмем Китай, – с задором начал Харви, – это родина депрессантов. Там успешно лечат оппозицию. Вы слышали про китайскую оппозицию? Ее нету. Каждый, кто не согласен с мнением партии, получает препарат, и его сразу перестают волновать проблемы внутренней политики или, скажем, Тибета. Человек жив, здоров, может дать интервью зарубежным телеканалам – но чаще у него нет желания даже на это. А уж тем более – сочинять воззвания и планировать пикеты. У человека внутренний кризис, у него все валится из рук, все кажется бессмысленным, он в глубокой депрессии, и ни о какой политической борьбе уже нет речи. Жив, но выключен из активной жизни. Это гуманней, чем расстрел или тюрьма, согласитесь. Главное – ни у кого нет претензий, даже у него самого. Он же не понимает, что с ним произошло…

– Как не понимает? Его же лечат насильно!

– Есть разные способы, – пожал плечами Харви. – Можно пропитать одежду, которую он носит день за днем. Есть препараты, которые можно бросить в стакан один раз – жахнуть дозу, которая встроится в жировую ткань и уже оттуда будет выделяться в кровь месяцами по капле… Это технические мелочи. Куда интереснее, что есть не просто депрессанты, а препараты, которые вызывают самоубийство. В течение трех недель.

– Фантастика, – сказал я. – Никакая химия не может заставить человека принять такое решение!

– Ошибаетесь, мой дорогой! – ласково улыбнулся Харви. – Все гораздо проще, если понимать механизм. Достаточно ввести пациента в глубокую депрессию до полной потери сил, а затем включить ему энергию, не выключая депрессию. И он все сделает сам. Просто потому, что в таком состоянии это для него единственный выход. Если я правильно понял Синтию, у вас самого вчера тоже был э-э-э… неприятный эпизод? Это нормальная реакция человека на ситуацию, которую он считает мучительной и абсолютно безвыходной. А такие комбинированные, разложенные по срокам препараты тоже есть, я вам скажу по секрету. И я не знаю ни одного случая, чтобы технология не сработала. И не только в Китае. Достаточно последить за новостями и светской хроникой… – Харви снова затянулся своим тошнотворным вайпом. – Экспертизой это не доказуемо: в первые сутки препарат распадется на метаболиты, а дальше они запустят сложные процессы. Дозу вам оставит в тайнике совершенно анонимный человек, которого вы не знаете и никогда не увидите…

Я встал и гордо вскинул подбородок.

– Спасибо, доктор Харви, я вас услышал. Но это не мой случай.

– Уверены?

– Абсолютно.

– А вы подумайте. На одной чаше весов – ваша жизнь. На другой – большая и долгая жизнь человека, которого вы ненавидите, и которая сама вот-вот закончится…

– До свидания, доктор Харви.

– Надеюсь, что до свидания. Подумайте, Марти, и звоните. Это бесплатно, оплата только в случае успешного наследства.

– Нет! – сказал я твердо.

– Вы поступаете очень правильно, и вы весьма неглупы, – улыбнулся Харви и снова выпустил облако тошнотворной корицы. – Именно так вы и должны были ответить мне при личной встрече в таком публичном месте. Вы мне правда очень, очень понравились, Марти! – широко улыбнулся он. – Если бы я был геем, я бы в вас влюбился!

Я молча развернулся и пошел искать дорогу в паб, где ждала Синтия. Искал, видимо, дольше, чем он, – велосипеда у входа уже не было.

– Этот твой врач! Это не врач, это… – зашипел я на нее с порога.

– Я знаю. – Синтия улыбнулась и мягко взяла меня за рукав. – Обсудим все дома.

* * *

За пять лет дом не изменился, только побольше стало плюща. Обычный тесный двухэтажный домик, сжатый с боков такими же компактными соседями на тихой улочке в пригороде Лондона. Дядя мог себе позволить куда более просторный дворец в самом Сохо, но почему-то предпочитал жить здесь.

По сердцу снова пробежал холодок, и в тысячный раз кто-то внутри спросил, правильно ли я делаю. И в тысячный раз я ответил себе, что не делаю ничего. Решать буду не я.

Подойдя к дубовой двери, я погремел бронзовым кольцом.

– Входи, Марти, не заперто! – рявкнул мне в ухо дребезжащий дядин голос из коробки домофона.

Домофона раньше не было: дядя ненавидел технику. Видимо, в какой-то момент сдался и перестроился. Я вошел в дом.

Здесь, как и прежде, пахло трубочным табаком и деревом, старой мебелью и старой бумагой – как в библиотеке. И тоже ничего не изменилось: маленькая гостиная, кухня, багровый письменный стол, заваленный стопками документов, – ноутбуков дядя по-прежнему не признавал. Или не бросал на столике в гостиной? Узкая лестница, в детстве я любил кататься по ее перилам. Старик до сих пор жил в спальне на втором этаже – и не лень ему в таком возрасте ползать по крутой лестнице.

– Марти! – донесся пронзительный голос. – Захвати мою трубку!

Я нашел у камина дядину трубку и прошел сквозь дом во внутренний дворик. Дядя сидел в шезлонге, укрыв ноги пледом, и читал книгу. Рядом стояла его трость, а на земле лежали садовые ножницы. Дворик был аккуратно подстрижен.

– Рад, что решил навестить меня, – проскрипел дядя, не поднимая глаз от книги, и перелистнул страницу. – Я действительно рад тебя видеть. Но ровно до того момента, когда ты откроешь рот и попросишь денег.

Рот пришлось закрыть. Я подвинул стул и присел рядом.

– Здравствуй, дядя Джо. Как твои дела, как ты себя чувствуешь?

– В моем возрасте, Марти, о самочувствии следует беседовать только с врачом и священником. Для всех прочих у меня все в порядке – у вас хватает собственных проблем. О них и расскажи.

Я вздохнул:

– У меня нет особых новостей. Я нигде не учусь, у меня нет работы, но мы все еще с Синтией.

– Хищная ворона вцепилась в тебя клещом.

– Она любит меня.

– Врешь, Марти, тебя никто не любит. Даже ты сам. Тебя не за что любить, ты ничего для этого не сделал.

Я вздохнул:

– И как я жил эти пять лет без твоих оскорблений, дядя Джо?

– Но ты за ними приехал. Или у тебя завелся другой человек, который скажет правду?

Я глянул ему в глаза, но словно обжегся: в дядиных глазах всегда плясал дьявольский огонь.

– Да, дядя, – сказал я кротко, – такой человек завелся. Это большой и очень неприятный китаец. Он гангстер, мафиози. На прошлой неделе он с подручными затолкал меня в машину, отвез на берег Темзы и макал головой в воду. Клялся, что убьет меня, если я не верну долги.

Я искоса глянул на дядю, но мои слова не произвели эффекта – дядя безмятежно читал книгу.

– Дядя Джо, ты не услышал важную новость, которой я с тобой поделился.

– Услышал, – задумчиво кивнул дядя, перелистывая страницу.

– Что же ты услышал?

– Сяолун требует вернуть деньги.

Я невольно подпрыгнул.

– Я не говорил этого! Откуда ты знаешь, что его зовут Сяолун?!!

Дядя посмотрел на меня поверх очков.

– Тебе не следовало брать деньги у Сяолуна.

– Да, но он сам…

– Марти, еще раз: тебе не следовало брать деньги у Сяолуна.

– А у кого мне их брать следовало?

– В твоем возрасте – уже ни у кого. Только в банке под толковый бизнес-план. Я тебя предупреждал.

Мы помолчали.

– Что ты намерен делать дальше? – спокойно продолжал дядя. – Как будешь рассчитываться с Сяолуном?

– Дядя, ты не представляешь, сколько я ему должен!

– Миллион четыреста тридцать тысяч фунтов.

– Да откуда ты все знаешь?! – Я снова подпрыгнул, и тут до меня дошло. – Он приходил к тебе требовать мой долг?! И что ты ему ответил?

– Я ответил, что ты заработаешь и отдашь.

– Я заработаю?! Но как? Где?!

– Теперь ты на верном пути, Марти. Хорошие вопросы начал задавать себе.

– Но он убьет меня! Как ты себя будешь чувствовать, когда коп из полиции пригласит тебя на опознание трупа?

– Я буду очень расстроен. Мне будет тяжело, – согласился дядя. – Постарайся меня не расстроить, Марти, я очень немолод.

Он взял трубку, деловито набил ее табаком, а затем снова углубился в книжку, выпуская кольца дыма.

– Правильно ли я понял, – уточнил я еще раз для очистки совести, – что, когда моя жизнь висит на волоске, ты мне отказываешь в помощи?

– Я много раз пытался тебе помочь, Марти, – ответил дядя. – Но деньги тебе не помогут: ты не умеешь с ними работать.

– Но меня убьют!

– Ты уже большой мальчик? Большому мальчику – большие проблемы. – Дядя Джо снова углубился в книгу.

Ответ на свой вопрос я получил, выбор был сделан.

– Я бы попил ч… – Я запнулся. – Я бы попил чая…

– Да, – кивнул дядя Джо, не поднимая глаз от книги. – И мне сделай.

Я ушел в дом на кухню, закрыл за собой дверь и вскоре вернулся с двумя дымящимися чашками. Ту, что с фарфоровой ложечкой, я поставил перед дядей на плетеный столик. А ту, что с металлической, взял себе.

Не отрываясь от книги, дядя помешал фарфоровой ложечкой в чашке.

– Сахар, надеюсь, не клал? – спросил он брезгливо.

– Все как ты любишь, – ответил я, чувствуя, как мой голос звучит глухо и надтреснуто.

Дядя взял чашку, поднес к губам, подул и снова поставил на столик. Меня обдало жаром – на миг подумалось, что у дяди могли везде стоять камеры наблюдения. Но я вспомнил, как он ненавидит любую технику, и успокоился.

Дядя отложил книгу, медленно откинул плед, опустил ноги на землю, закусил губу и с трудом сел. Немного отдышался, нащупал трость, сделал еще один рывок и поднялся на ноги. Он стоял передо мной, опираясь на трость рукой, а в другой держа трубку: маленький, ссохшийся, скособоченный, но такой же самовлюбленный, гремучий и опасный.

– В старости, Марти, с каждым днем труднее подниматься. А каждый день пролетает быстрее предыдущего. Если однажды ты не заставишь себя встать – больше не встанешь.

– Это все твоя спина после Кореи? – спросил я, просто чтобы что-то спросить.

– Да, – ответил дядя Джо. – Не только спина. Тело в старости – это как дом, который гниет. Сегодня крыша начала течь, завтра камин засорился, потом перестало закрываться окно, а кран горячей воды в ванной хрустнул и рассыпался у тебя в руке… А потом ты оглядываешься назад и понимаешь, что все твое свободное время уже давно уходит только на этот бесконечный ремонт. И чем больше ты шаркаешь по дому с полотенцем и прислушиваешься, где снова капает с крыши, тем больше все рушится. Это отвратительно, Марти. Я не могу тебе такого пожелать. Но и не пожелать такого я тоже тебе не могу – в каждом возрасте свои плюсы и радости, и ты должен пройти этот путь до конца.

– Ты устал жить, дядя Джо? – спросил я, стараясь не глядеть на него.

– Тело устало, – ответил он. – Но я не тело. Я тот, кто командует телом. А командир не может устать командовать – у него нет такой опции. У него только долг и ответственность. Очень жаль, Марти, что мы с тобой говорим на разных языках… Посмотри на себя – ты заплыл жиром. А я до сих пор начинаю утро с гимнастики. Мои упражнения теперь совсем просты, а из тренажеров лишь эта трость. Но иначе я не смогу себя уважать. А ты, Марти, – перекормленная тряпка, как все ваше поколение. Жевать еду и глотать развлечения с экранов – это все, чему вы научились. Вы настолько привыкли жрать, что даже не замечаете, какой низкосортной дрянью вас стали кормить!

Он взял чашку, поднес к губам и сделал маленький глоток.

– Даже чай теперь не тот, – сказал дядя с отвращением и вернул чашку на блюдце, – горчит и пахнет йодом и порохом. Это не тот бергамот, который был в моей молодости. Но другого вы не заслужили…

И тут меня почему-то взяла злоба.

– Не заслужили? И что же мы такого тебе сделали, что ничего не заслужили?!

– Вы просто мало делали.

– Этими словами ты, дядя Джо, моего отца угробил с матерью! Если бы ты не был таким жестоким подлецом, они были бы сейчас живы!

Дядя изменился в лице, и я увидел, как его пальцы стали такого же цвета, как и слоновая кость набалдашника трости, которую он сжимал.

– Угробил? – прошипел он. – Да как ты смеешь такое говорить? Я вырастил твоего отца после смерти Анри! Я дал ему лучшее образование! Я дал ему самую ответственную работу! Я дал работу твоей матери! Я…

– Ты не отдал ему половину, принадлежавшую Анри! Ты захапал компанию себе!

– Да что ты несешь, Марти?! – взревел дядя. – Компания – это ежедневный труд! А не сундук золота, который мы нашли с твоим дедом, чтобы теперь его можно было открыть и поделить на две кучи! Дом развалится, если от него отпилить половину!

Вдруг раздался требовательный звон, дядя Джо вынул мобильник и прижал к уху.

– Слушаю… – сказал он и действительно слушал некоторое время. – Нет. Значит, пусть шлют самолетами, мои цеха не будут ждать. Что? Нет, Фридрих. Люкс-серии мы не будем строить из дерьма. Мы делали из аргентинской лиственницы и будем делать! Если Гонзалес срывает поставку, я сдеру с него по суду все убытки и найду другого Гонзалеса. Что? – Некоторое время он брезгливо слушал. – Фридрих, я еще вчера сказал: нет. Через час буду в офисе, вызывай в чат Гонзалеса, и я ему объясню, кто он. – Дядя зло нажал отбой и тут же сам сделал звонок: – Вацек, через двадцать минут едем в офис, подъезжай, из машины не выходи, я сам спущусь. Что?! Меня не волнует, где ты. Я сейчас вызову такси для подстраховки, и если ты успеешь – заплатишь пятьдесят фунтов таксисту, а если не успеешь – мне больше не нужен шофер, которого нет через двадцать минут.

Дядя Джо с отвращением нажал отбой, молча вызвал такси через какое-то приложение и только после этого снова посмотрел на меня.

– Каждая сволочь, – объяснил он, – норовит перестать работать, как только ты отвернешься! Если ты взялся за что-то, если сам вызвался – то будь мужчиной, доведи до конца, нравится тебе это или нет!

Он с отвращением схватил чашку, решительно выплеснул в рот все до капли и со звоном опустил на блюдце.

– Меня ждут дела, Марти, – сухо произнес Джозеф. – Подумай обо всем, что я тебе сегодня сказал. И приезжай через неделю. Мы не договорили. А нам надо поговорить. Я тебя жду.

* * *

В тот день я снова позвонил консультанту, чьи контакты мне передал Харви. Анонимное приложение, которое он мне для этой цели посоветовал, неузнаваемо меняло не только голос, но и лицо собеседника – в тот день я беседовал с афроамериканцем, чье лицо напоминало какого-то актера, но было слишком гладким и правильным, как бывает только в мультфильме. Чистый белый фон подчеркивал мультяшность происходящего. Впрочем, интонации и мимику лица анонимный чат воспроизводил полностью. И конечно, у меня не было сомнений, с кем я говорю. Смысл в этой клоунаде был, видимо, чисто юридический: попробуй я записать наш разговор, в суде никто бы не смог доказать, что это был Харви.

– Как ваш дядя? – жизнерадостно спросил чернокожий парень, показав такие белые зубы, что казалось, будто у него во рту дыра, в которую просвечивает белый фон.

– Он бодр, полон желчи и понесся в офис кого-то карать.

– Хорошо, – кивнул чернокожий собеседник. – К концу недели у него испортится настроение и закончатся силы на желчь. А к концу второй недели включится немного сил, и он примет важное решение.

– Мне не верится в это, – сказал я.

– Когда меня положили на операционный стол, чтобы удалить аппендикс, – жизнерадостно произнес афроамериканец, выпуская клубы дыма изо рта, – я был абсолютно уверен, что наркоз на меня не подействует. Так и сказал хирургу. Правда, мне было всего шесть, но этот урок я помню до сих пор. – Он снова поднес ко рту ладонь и выпустил клубы дыма – совсем как дядя. – Просто не думайте ни о чем. Станьте близким и заботливым человеком, которому можно доверить наследство. Это недолго: конец второй недели – начало третьей.

* * *

Ровно через неделю я набрал дядин номер, но аппарат абонента был не в сети. Я позвонил снова, и снова ответа не было. Тогда я поехал к нему без звонка – он же сам мне велел.

Дядя лежал на спине в своей постели на втором этаже и смотрел в потолок не мигая. Его лицо выглядело белым и осунувшимся, дряблые щеки словно сползли вниз к ушам и там собрались в неопрятные складки.

– Дядя Джо? – спросил я, аккуратно постучавшись в крашеный косяк двери.

Он перевел на меня взгляд, полный невыразимой печали, вздохнул и снова уставился в потолок.

– Я звонил тебе, дядя Джо, но ты не брал трубку…

– Марти… – медленно просипел Джо одними губами. – Мне так тошно… Телефон валяется внизу, принеси его, у меня нет сил…

Я спустился вниз и принес ему телефон – он был разряжен.

– Набей табака в трубку, Марти… – попросил Джо.

Я набил трубку, зажег и поднес к его рту. Дядя Джо затянулся и закашлялся.

– Все бесполезно, Марти… – сказал он. – Все будет только хуже… Я слишком стар, Марти… этот мир проклят и безнадежен, я устал его держать, чтоб он не разваливался… сил больше нет ни на что… – Последнее он произнес одними губами.

– Мне уйти, дядя Джо? – спросил я.

– Да… – выдохнул он и отрешенно закрыл глаза.

Я на цыпочках пошел прочь из комнаты, но дядя Джо вдруг открыл глаза снова.

– Помоги дойти до туалета… – прошептал он скрипуче. – Хоть такая от тебя будет польза.

Я помог старику подняться: сгорбленный, в белом халате, опираясь на трость дрожащей рукой, он выглядел привидением. Я поддерживал его за плечи, пока он, медленно шаркая, прошел до санузла и заперся внутри.

– Марти… – прокряхтел он из-за двери. – Ты здесь?

– Я здесь, дядя Джо.

– Марти, если бы ты знал, какая это безнадежная чернота… Тут сгнило все… Этот мир, эти новости, кусты во дворе… Зачем я прожил свою никчемную жизнь? Почему я не погиб тогда, в восемь лет, при бомбежке Манчестера? Вместе с мамой и сестрой Элизой…

Я сглотнул и прижал ладони к крашеной двери санузла, словно пытаясь его успокоить.

– Но, дядя Джо, ты прожил прекрасную жизнь! – сказал я. – Ты вырос, ты помог вырасти Анри…

– Его бы все равно взяли в тот же самый приют…

– Но без тебя! Дедушка рассказывал, ты специально ушел в дивизион воевать в Корее, чтобы заработать денег ему на колледж!

– Корея… – просипел дядя Джо. – Чудовищная мерзость, какой стыд… Я был снайпером, Марти… Я убивал людей… и учил людей убивать людей… Я убийца, я чудовище, Марти…

– Ты был солдатом и выполнял приказ!

– Я ничего не сделал полезного в жизни, я ничтожество…

За дверью полилась вода рукомойника, но казалось, что это слезы. Даже мне было невыносимо – через дверь на меня плыла безнадежная тоска дяди Джо.

– Не смей так говорить про моего дядю! – закричал я искренне. – Вы с Анри добились всего, вы построили с нуля богатейший мебельный бизнес! У вас заводы, магазины, вы даете работу двадцати тысячам людей…

– Тридцати тысячам… – проскрипел дядя Джо. – Я ничего им не дал… Я не могу им ничего дать, кроме зарплаты, комбинезона и электрической отвертки для сборки шкафа… Если бы я мог им передать свою память, свои правила, свои принципы… Но я никому не нужен, и у меня никого нет…

– У тебя есть я, дядя Джо! – сказал я и сам испугался, насколько искренне сейчас в это поверил.

– Я даже тебе не могу ничего дать, Марти… – ответил дядя Джо, плеснул водой и завинтил оба крана. – Ты, Марти, такая жирная… такая распущенная и бесхребетная свинья… Я потерял тебя, Марти, давно… Я не смог ничего тебе дать, прости меня…

Он снова включил воду и заплакал – здесь, за дверью, это было слышно отчетливо. Хотя, наверно, он думал, что клекот воды все заглушит. Наконец он снова выключил воду, долго шуршал полотенцем, а потом вышел.

И это снова был дядя Джо, а не привидение, – бесконечно уставший, бесконечно одинокий и безнадежно расстроенный, но все еще жесткий.

– Свари мне кофе, Марти, – сказал он.

– Но доктора запретили… – начал я.

– И позвони Вацеку, чтоб приехал, – продолжал дядя. – Я должен ехать… я должен… я… – Он вдруг пошатнулся и схватился обеими руками за дверь. Я неуклюже подхватил его.

– Нет сил… – прошептал дядя Джо. – Нет смысла… Оставь меня и уходи, Марти. Уходи и никогда не возвращайся… Ты убил меня своими словами… Ты считаешь, что я виновен в смерти твоего отца… Какая ты подлая сволочь, Марти!

Он вырвался, доковылял до постели и со стоном опустился на подушку. Я помог ему укрыться одеялом.

– Ты правда считаешь, что это я вышвырнул машину твоих родителей на встречку через отбойник?

– Нет, дядя Джо. Но если бы ты их так не изматывал, аварии бы не было. Ты заставлял их работать с утра до ночи, я не видел их все детство… Они боялись тебя, дядя Джо, боялись тебе возразить.

– Они были управляющими, Марти! Главными управляющими! Они ездили с инспекцией по фабрикам и решали вопросы… Как я… Как мы с Анри…

Он тяжело вздохнул и снова уставился в потолок.

– Я устал от вас всех, – сказал он одними губами и судорожно схватился рукой за грудь. – Вы прокляты. Я проклят. Мы все прокляты. Уходи, Марти, у меня нет на тебя сил, мне тошно тебя видеть.

– Я приду через неделю, дядя Джо, – кротко сказал я.

– Не приходи никогда. Мне от тебя все хуже и хуже.

Я поплелся к двери, но напоследок обернулся.

– Может, вызвать врача? – спросил я с надеждой.

Дядя Джо не ответил – он обессиленно лежал лицом вверх и смотрел в потолок, его щеки снова опустились серыми складками к ушам. По ним текли слезы.

* * *

Три долгих дня я не мог решиться. Но потом понял, что скоро наступит этот рубеж – конец второй недели. И тогда я все для себя решил и позвонил консультанту. На этот раз случайный аватар оказался покемоном. Интересно, в каком облике видел меня он?

– Я много думал, – сказал я. – Мы все отменяем. Я не могу больше! Я не такой.

Покемон задумчиво посмотрел на меня, вставил в рот палец и выпустил клуб дыма.

– Что случилось? – пропищал он мультяшным голоском. – Дядя дал денег?

– Нет! Мы просто должны отменить препарат, – повторил я твердо. – Это не обсуждается!

Покемон склонил голову набок.

– Препарата давно нет, – пискнул он. – Он распался, рассыпался на молекулы, впитался в жировые складки брюшины, сцепился с другими молекулами, выжег в мозгу синапсы в нужных тканях… Работа завершена, процессы запущены, ситуация необратима.

– Нет! – закричал я. – Так нельзя! Дядя невероятно страдает!

Покемон скривился:

– Это он вам так сказал? Ему просто кажется. Вокруг нас каждый день ходят депрессивные люди и постоянно рассказывают, как они несчастны. Они самые несчастные люди в мире: у них несчастная любовь, не сложившаяся жизнь, и вообще все плохо. А вы на них смотрите и думаете: как же ты достал, мне бы твои проблемы! Просто забудь этого козла, страдающая дура, и найди себе другого… Малыш на Пикадилли рыдает, мама не купила мороженое – он чувствует себя самым несчастным в мире. Вы броситесь его утешать, покупать мороженое? Нет, вы пройдете мимо и даже подмигнете его маме. Потому что нас мало волнует, что люди чувствуют внутри. Нас волнует, как у них дела в реальности. А в реальности дела плохи у вас. Это вы должны серьезных денег серьезным людям, это вас грозятся убить. А у дяди вашего, наоборот, все хорошо. Он богат, удивительно крепок для своего возраста, и ему совершенно никто не угрожает, кроме него самого.

– Но…

– Подождите, я не закончил. Вашему дяде осталось безучастно страдать совсем недолго – вот-вот включится вторая фаза: к нему вернется немного психической энергии, наложится на депрессию, и он примет единственно верное решение. Сам, без чьей-либо подсказки. На что он вам жаловался? На бессмысленность жизни? Все бесит? Одиночество?

– Да.

– Но это же чушь! – Покемон снова затянулся дымом. – Смысла в его жизни не меньше, чем у меня или у вас. Бесит – понятие вымышленное, нет бесов, которые бесят. И он не одинок – у него есть как минимум вы…

Я набрал воздуха и выпалил:

– Харви, это все красивые слова, я тоже немного учился в колледже и тоже слушал курс философии: можно и так повернуть, и наоборот, и всегда звучит красиво. Но я звоню вам потому, что принял решение это остановить.

– Во-первых, я не Харви, а Пикачу, – напомнил покемон. – Во-вторых, остановить это невозможно.

– Выписывайте противодействие! Антидепрессанты!

– Такой схемы не существует, – ответил покемон. – Это не так работает, как вы думаете. Нельзя на всей скорости выжать тормоз, когда нажат до упора газ, и надеяться, что машина плавно остановится. Она не остановится, она уже обречена. Она сорвет и газ, и тормоз и полетит кувырком, да еще покалечит всех окружающих – и вас в первую очередь. Я понятно объясняю?

Я стиснул зубы.

– Харви, а кто говорил, что любит интересные задачи и верит, что антидепрессанты способны решить любую проблему? Это проблема, которую вам надо срочно решить!

– А иначе – что? – с вызовом спросил Пикачу.

– Мне терять нечего, – напомнил я. – Меня скоро убьют. А вот вы со своими препаратами рискуете познакомиться не только со Скотленд-Ярдом, но и с МИ-5!

– Это будет для меня дауншифтинг: ведь я работаю на МИ-6.

– Значит, вы там больше не работаете! Я подключу полицию и журналистов, если вы не спасете дядю, я вам устрою такую утечку…

– Вы меня решили напугать… – Покемон задумчиво выпустил изо рта кольцо дыма.

На миг приложение дало сбой в мимике: рот Пикачу уплыл вверх вместе с кольцом, глаз вдруг рухнул на место рта, и сложившееся чудовище оказалось таким омерзительным, что я похолодел. Но через миг картинка покрылась квадратами и щелчком вернулась в норму: передо мной снова был Пикачу.

– Я попробую объяснить, Марти, – назвал он меня по имени своим мультяшным голоском. – Вы, наверно, не в курсе, что такое МИ-6. Почитайте в Википедии. МИ-6 – это не мебельная фабрика, оттуда не увольняют. Особенно учитывая ту пикантную область моей профессии, в которую черт меня дернул по дружбе вас посвятить в тот солнечный кембриджский денек под действием новенького необкатанного релаксанта… Вы, наверно, не до конца понимаете, какими исследованиями я занимаюсь? Может, вы думаете, что моя работа – обижать чьих-то пожилых дядюшек? Поверьте, то, с чем вы столкнулись совершенно бесплатно, – это мое доброе отношение к Синтии и вечная нехватка статистики. А работаю я для интересов страны. Поэтому я при любом раскладе уцелею – я нужен МИ-6 даже больше, чем их киберотдел, и заменить меня пока некем. Но цена этой утечки для МИ-6 будет так высока, что все остальное окажется выжжено напалмом в большом радиусе. Вы поставили крест на себе? Ваше дело, Марти. Вас не волнует, что по самым разным бытовым причинам за пару дней уйдут из жизни все те полицейские и журналисты, которых вы задумали так подло схлестнуть с геополитическими интересами родного королевства? О’кей, они тоже на вашей совести. Может, вы думаете, что спасете дядю, подняв шум? Вы ж не идиот, Марти. Никто не сохранит живой экспонат для независимых анализов и свободных репортеров. Даже трупа не останется для исследований. И наконец, Синтия. Вы ее любите, Марти? Хотите, чтобы утром ее нашли в ванной комнате с остановившимся сердцем?

Я молчал, потому что вдруг понял, как он прав. И только нежелание скандала не даст этому парню сделать звонок, чтобы с остановившимся сердцем к утру нашли меня… Или он обязан это сделать по инструкции?

– Харви, – перебил я, – перестаньте меня запугивать. Я принял решение: я хочу спасти дядю Джо. И я сделаю это.

– Вы не сделаете этого, – спокойно сказал покемон.

– Посмотрим, – ответил я. – Или я не Мартин Логан!

– Вы не Логан, – нагло ответил покемон и отключился.

Вскоре мне стала названивать Синтия, но я не отвечал на звонки – просто выключил телефон.

* * *

Заснуть я не мог – ворочался, и мне все время чудился на лестнице за дверью шорох. Мне и раньше представлялась картина, как ночью в эту дверь врываются люди Сяолуна, надевают мне на голову черный мешок, как в кино, и волокут по лестнице. Сейчас мне представлялись невзрачные штатские с белыми глазами убийц – как из фильмов про Джеймса Бонда. Этот бесконечный калейдоскоп заставлял меня дрожать, я чувствовал, что простыня холодная от пота. Под утро мне все-таки удалось уснуть. По крайней мере, перед глазами поплыли сумбурные образы: Пикачу, потом я в колледже на каком-то экзамене сдаю свой дизайн-макет, потом лодка на канале в Кембридже, заваленная ведрами и рюкзаками, потом Синтия – как в тот день, когда она подсела ко мне в пабе… А потом я услышал, как в прихожей щелкнул замок и раздалось пыхтение. Уж точно не Синтия, а больше ни у кого не было ключа от моей квартиры. Я распахнул глаза – вокруг темнота. Показалось? Снова послышалось пыхтение, затем чиркнула зажигалка, и я испуганно зажмурился, притворяясь спящим. Сердце колотилось так, что я не мог понять: то ли кто-то ходит по комнате, то ли это грохочет у меня внутри.

– Марти! – требовательно раздалось у меня над головой. – Проснись, Марти!

Я открыл глаза.

Надо мной склонился дядя с горящей зажигалкой, и ее огонь отражался в его зрачках.

– Нам надо поговорить, Марти, – сказал он глухо. – Другого выхода нет. Где у тебя зажигается чертов свет?!

– Откуда у тебя ключ, дядя Джо? – спросил я ошарашенно.

– Ты уже забыл, чья это квартира, – с горечью сказал дядя. – Как же я тебя избаловал. Мальчику тяжело жить в квартире погибших родителей, мальчик хочет жить один, в студии, в центре Сохо, он дизайнер…

Я вскочил, зажег свет и начал торопливо одеваться. Мысли путались. Дядя внимательно смотрел на меня. Сегодня он выглядел гораздо лучше: не было ни складок, ни мешков под глазами, лицо было чисто выбрито, а костюм безупречен, как в прежние времена. Только был он немного бледен, а глаза красные, воспаленные. Одеваться под его пристальным взглядом было очень некомфортно. Дядя шагал по квартире, опираясь на трость, и разглядывал мой бардак.

– А Синтия все-таки с тобой не живет, – сказал он желчно.

– Мы встречаемся… Что-то случилось, дядя Джо?

– Случилось, – ответил он. – Я много думал Марти, очень много. Тот наш разговор во дворе… Он привел меня в жуткую, беспросветную депрессию – я даже не знал, что такое бывает. Я понимаю, ты не хотел этого, но так вышло. Мне уже не хотелось ничего – ни жить, ни есть, ни даже курить трубку, я лежал много дней, смотрел в потолок и понимал, что жизнь кончена и все бессмысленно. Я это понимаю и сейчас. Скажу честно: больше всего на свете мне сейчас хочется умереть и наконец освободиться от этой черноты. Как долгожданный подарок и освобождение от страданий. Но черт побери, я не могу себе позволить этого подарка, Марти! Я его пока не заслужил, потому что у меня есть незаконченные дела на этой земле. И если Бог дал мне напоследок немного сил, то это для того, чтобы я делал то, что должен, а не то, что хочется. А должен я, Марти, – он упер в меня узловатый палец, – сделать из тебя человека.

– Что?! – опешил я.

– Сделать из тебя человека, – повторил дядя Джо. – Потому что это ты, Марти, причина моего страдания. После смерти Мэй я остался совсем один, но я справился. Я с достоинством старел, продолжал вести дела в главном офисе, читал книги, подстригал участок, раз в неделю ходил в оперу… А потом снова появился ты, Марти! И сказал мне такое, от чего я потерял весь свой покой, волю и радость жизни…

– Про родителей?

Дядя Джо брезгливо обнюхал пустую бутылку виски, стоявшую на столе, и принялся распахивать шкафы на кухне один за другим.

– Что ты за гадость пьешь? Где твой бар, Марти?

– У меня нет бара.

– Ты что, алкоголик? Только у алкоголиков дома нет бара: они допивают все, что к ним попадает.

Я открыл рот, но не нашелся, что ответить.

– Я много думал, Марти, – снова повернулся ко мне дядя Джо с горечью. – У меня совершенно безвыходное положение. Ты – мой единственный наследник, у нас с Мэй нет детей. Но я не могу тебе оставить «БАК»: ты бестолковая, бесхребетная свинья. Эта ноша убьет тебя. Ты бизнес разоришь, тысячи людей оставишь без работы, а сам погибнешь – либо от жира и алкоголя, либо тебя придушит какая-нибудь циничная Синтия.

– Не смей так говорить!

– Оставить тебя ни с чем, – продолжал дядя задумчиво, – я тоже не могу: ты сын Питера, ты внук Анри. Ты носишь мою фамилию, черт тебя дери, Марти Логан! Все подсказывает мне, что я должен спуститься в гостиную, отпереть сейф, вынуть винтовку и застрелиться. И оставить тебя решать свои проблемы. Но именно поэтому я не могу этого сделать – нет такой опции. И поэтому я здесь.

– Чего же ты хочешь, дядя Джо? – спросил я.

– Я хочу все оставшееся время, которое мне дано Господом, – зло произнес дядя Джо, – потратить на то, что я не успел: сделать из тебя человека. Своими руками! Двадцать четыре часа в сутки! Семь дней в неделю!

– Что это значит?!

– Это значит, что ты не получишь наследства – я все активы завещал в Международный Красный Крест. Чертовы волонтеры едут из благополучной Европы раздавать африканским детям лекарства от малярии – по колено в грязи, да под пулями! Это они достойны помощи. А не жадная свинья, которая готова просадить чужой миллион в электронную рулетку! Но тебе, Марти, я оставлю нечто более ценное: свою память, свои принципы и опыт. И этот капитал ты будешь монетизировать всю оставшуюся жизнь.

– Но… – Я не мог подобрать слова. – Дядя Джо, ты представить не можешь, как я рад увидеть тебя живым и бодрым!

Дядя Джо меня не слушал. Он хмуро смотрел на часы:

– Я не бодрый и почти уже не живой. Сейчас пять утра, Марти. Запомни это время: это время, когда ты должен поднять с постели свою эгоистичную задницу и отправить ее на пробежку. – Он властно взмахнул тростью и направился к двери. – Вперед, за мной!

– Ты что же, – пробормотал я, – побежишь? В свои восемьдесят шесть?!

– Легкой трусцой и опираясь на палку, – желчно кивнул дядя. – А на углу, когда у тебя перехватит горло и заколет в твоем жирном боку, я тебя еще и обгоню…

* * *

С этого часа для меня начался ад. Неутомимый дядя всегда был рядом, кажется, он даже не спал. Он двигался медленно, дышал тяжело, кашлял, курил и опирался на трость, но постоянно требовал, требовал, требовал и постоянно читал нотации. Иногда – бил меня тростью.

В пять утра он гнал меня на пробежку. Потом заставлял готовить ему завтрак. Потом засаживал меня за французский и заставлял зубрить. Потом мы обедали, дядя сам выбирал новое кафе, мы шли туда пешком, и это было отдыхом, потому что дядя шел медленно, от меня ничего не требовал, а только говорил.

– Посмотри на людей, Марти! – желчно говорил дядя Джо и взмахивал тростью. – У них не будет ни достижений, ни бизнеса – они не умеют жить. С утра они пьют кофе, чтобы заставить себя собраться и выйти из дома, едут на службу и там протирают штаны, вечером идут в паб и выжигают мозг алкоголем, дома включают дебильный сериал и засыпают. Они не просыпаются никогда! Они живут и надеются, что их повысят, полюбят, оценят… Останови любого, спроси: что ты сделал за последние десять лет? Собирал мебель, получал зарплату, взял в кредит машину, встретил подружку и случайно родил ребенка, выбрался на отдых в Прованс? Что ты запланировал сделать в следующие десять лет? Взять новую машину? Они не хозяева своей жизни, это животные, рабочая сила. Человек, который не умеет составить себе план и заставить себя его выполнить, – это животное. Ваше поколение даже не умеет добиваться женщины: вы как листья осенние, вас сорвало с веток, вы в воздухе покружились, столкнулись случайно, если слиплись – упали вместе, не слиплись – упали по отдельности. Ты слышишь меня, Марти?

– Угу, – кивал я.

После обеда мы до вечера занимались бизнесом: дядя рассказывал мне, как строил «БАК», какие хитроумные ловушки обходил и какие приемы выдумывал. Учил бухгалтерии, учил вести переговоры, объяснял тонкости рекламы. Потом мы ехали в офис – там дядя заставлял меня читать тонны бумаг, искать не сходящиеся балансы и выбирать поставщиков. А я все делал неправильно, и дядю Джо это приводило в отчаяние.

– Ты совершенно необучаемая свинья, Марти, – говорил он. – Питер уверял меня, что у тебя нет способностей бизнесмена, но у тебя вообще нет способностей! Ты говорил, что мечтаешь стать дизайнером мебели, – ладно, я отправил тебя в лучший колледж. Прошло восемь лет, где этот дизайн? Где тот колледж? У тебя за спиной все заводы «БАК», ты мог сейчас ходить как породистый йоркшир – покрытый медалями всех мебельных выставок! Значит, ты мне врал, что тебе нравится дизайн?

Вечером мы отправлялись ужинать в бар, шли по улице, и дядя давал мне задания. Он требовал, чтобы я подходил знакомиться с девушками, на которых он укажет, причем иногда указывал на старух. Требовал, чтобы я подходил к чьему-нибудь шумному столику и заявлял, что они слишком громко разговаривают. Однажды потребовал, чтобы я подошел к трем чернокожим парням в татуировках, оживленно жестикулирующим в углу на набережной, и сказал, что им здесь нельзя стоять… Я был уверен, что меня побьют, но парни почему-то извинились и ушли. Били меня в другой раз – я получил в пах коленом, а в глаза из баллончика от истерички, к которой дядя велел мне подойти и шепнуть на ухо, что она так красива, что я не прочь заняться с ней сексом…

Потом мы ковыляли домой, и дядя снова читал нотации, пытаясь вбить мне в голову свои истины:

– Ты человек ровно настолько, насколько сумел себя заставить быть человеком.

– Угу, – говорил я отрешенно.

– Когда я называю тебя жирной свиньей, – объяснял дядя, – я говорю не про тебя, а про твое тело, твою голову и мозг. Ты должен стать хозяином, научиться подчинять его себе. Себе, Марти!

– Угу…

– Каждый раз, когда твоя свинья что-то просит, ты должен ей отказать, Марти! Сколько раз ты отказал ей – столько раз ты человек. Ты должен научиться получать удовольствие именно от этого отказа, Марти! Понимаешь меня?

– Угу.

– Ты должен научиться выживать среди стада, в которое превратилось ваше поколение. Мне было проще, Марти, – у меня не было выхода. Погибли мать и сестра Луиза, мне было восемь, у меня на руках был двухлетний брат, нас устроили в приют… Ты знаешь, что такое приют военных лет? Это было очень дрянное детство, Марти. Это не планшеты и не конфеты. Мы были никто и ничьи в разрушенной войной стране. Я пошел в армию, чтобы Анри смог получить образование, – Анри был мой капитал, я в него вкладывался. А когда Анри получил степень по экономике, он стал мозгом, а я стал его руками. Мы не спали, мы не ели, мы работали, Марти! С пяти утра и до полуночи! Знаешь, сколько мебели я собрал вот этими руками за первые двенадцать лет, пока мы не встали на ноги? Знаешь, сколько раз мы ошибались, сколько раз падали и начинали почти с нуля, сколько оскорблений я слышал, сколько встретил циничных и лживых людей, набивавшихся в партнеры?

– Угу…

– Но каждый раз я заставлял себя делать то, чего не желала свинья внутри… Ты думаешь, я жестокий, я требовательный?

– Угу…

– Нет, Марти, это – жалкие крохи той жестокости, которую я ежедневно предъявляю к себе. А иначе я бы уже давно умер.

Он остановился на мосту и принялся раскуривать свою трубку.

– Угу, – сказал я невпопад.

– Я знаю, Марти. – Дядя Джо затянулся, – Знаю, как я тебе надоел. Я отстану от тебя в двух случаях. Либо когда умру, либо когда увижу, что ты сам хозяин своей свинье, а не плывешь по течению в облаке дерьма и мусора! – Он выпустил изо рта дым.

– Дядя Джо, – не выдержал я. – А курить ты не пробовал бросить?

На его лице появилось задумчивое выражение.

– Пробовал, – кивнул дядя Джо, – но у меня не получилось. Я ведь тоже не ангел.

– Ну вот видишь! – оживился я, но дядя Джо поднял руку.

– Это лишь значит, что я плохо пробовал или мне было не нужно. Ты хочешь от меня чуда? Тебе показать, как бросают курить?

– Ну… – замялся я.

– Вот так бросают курить, – сказал дядя Джо и кинул с моста свою трубку, а следом полетели зажигалка и табакерка.

Больше дядя Джо не курил.

* * *

Я давно потерял счет дням. Мобильник дядя Джо у меня отобрал. Синтия пыталась звонить, но с ней поговорил он: сказал, что Марти очень занят своим дядей и его надо оставить на время.

В один из дней мы возвращались домой через мост Миллениум, как вдруг дядя Джо остановился, вцепился в перила, а затем схватился рукой за сердце.

– Дядя Джо! – закричал я. – Дядя Джо, тебе плохо?

Со всех сторон к нам бросились туристы и прохожие. Но дядя Джо помотал головой и вдруг улыбнулся.

– Отпустило! – сказал он счастливо, и прохожие потеряли к нему интерес.

– Сердце? – взволновался я.

– Нет. – Дядя Джо потряс головой. – Душу отпустило. Посмотри, Марти, какая красота! В какой красивый мир мы попали! – Он поднял трость и указал вдаль, на огни Тауэра, глаза его светились. – Какая красивая Темза!

– Я не люблю Темзу, меня в нее Сяолун головой макал и, наверно, скоро утопит.

– Не утопит, – беспечно откликнулся дядя. – В этом нет смысла – трупы долги не отдают. Сяолун хочет, чтобы ты хорошо работал, хорошо жил и отдавал долг.

– Это он тебе так сказал? – удивился я.

– Это я ему так сказал, – ответил дядя Джо. – Так что расслабься. Ты умеешь радоваться жизни, Марти?

– Не знаю… – растерялся я.

Дядя Джо обнял меня за плечи.

– А ты должен уметь и это, Марти! Ты должен уметь не только приказывать своей свинье, но и выгуливать ее, давать ей резвиться. Ты должен чувствовать красоту, музыку, еду, красивых женщин! И каждый раз ты должен говорить себе: какое счастье, какая красота! Ты понимаешь меня?

– Угу.

Дядя опустил взгляд и стал смотреть вниз, на блики Темзы.

– Здесь очень хороший мир, Марти, – сказал он тихо. – Как мне жаль его покидать. Почти нет войн, везде достаток, всюду эти ваши новые технологии, все, что нам давалось кровью, вы получаете прежде, чем успеете пожелать… Если б только я мог стать опять молодым, Марти! Я бы работал как бык дни и ночи, я бы открывал эти ваши стартапы как консервные банки. Я бы гонял на велосипеде, путешествовал, искал и добивался своей Мэй… Ох, Мэй…

Он замолчал, улыбнулся и уставился вдаль.

Я стоял рядом, смотрел на огни Тауэра, на огненные блики и все пытался понять, что за необыкновенную красоту увидел дядя Джо. И мне показалось, что я тоже вдруг ее увидел – словно мне передалась наконец его энергия, которую он так долго пытался в меня впихнуть. Мы были на одной волне. И кажется, он тоже меня чувствовал.

– А ведь знаешь, Марти, – сказал дядя Джо, – я был уверен, что навсегда потерял это счастье жить и мне остался только долг… Но нет, я снова чувствую! – Он обвел тростью все вокруг и улыбнулся совершенно счастливой улыбкой.

– Какое сегодня число, дядя Джо? – вдруг спросил я.

– Пятнадцатое мая, – ответил он без паузы.

Меня окатило холодом.

– Пятнадцатое мая? То есть… ты со мной возишься уже месяц?!

– Да, – просто ответил дядя Джо. – И оно того стоило. Да, Марти?

Я молчал потрясенно.

Дядя Джо полез в карман плаща и протянул мне мой телефон. Потом отсчитал из бумажника стопку денег и тоже вручил мне.

– Что это значит, дядя Джо?

– Ты свободен, Марти. Я сделал для тебя все, что мог. Дальше – сам. А я устал. Я поеду домой.

Он развернулся и пошел по мосту, не оборачиваясь. А я смотрел ему вслед, пока он не скрылся в толпе.

* * *

Я включил мобильник, и мне тут же позвонила Синтия. Она была очень взволнована и раздражена.

– Что происходит? – кричала она. – Где ты был все это время?

– Учился, – сказал я. – Ты в центре? Давай встретимся через час в нашем пабе.

Я купил букет желтых роз, пришел в паб и вручил цветы Синтии. Она была очень удивлена: я ей не дарил цветов давным-давно.

– Желтые розы? – спросила она.

– Викторианский язык цветов, – объяснил я.

– Не знаю такого языка.

– Я тоже на это надеюсь.

– Да ты ли это вообще? – спросила она, оглядывая меня. – Что с тобой стало? Ты же стал худой, ты же… А что с дядей? – спросила она быстро. – Он оставил тебе наследство?

– Нет. Он перевел все активы в Красный Крест.

– Да ты смеешься? – рассердилась Синтия.

– Я абсолютно серьезен.

Синтия обиженно поджала губы.

– Нет, так не годится, Марти, – сказала она. – Ты должен уговорить дядю оставить наследство тебе! Слышишь? Тебе! Если ты этого не сделаешь, то я не знаю… я уйду от тебя!

– Вот прямо уйдешь? – улыбнулся я.

– Я не могу жить с таким бесхребетным человеком! Мы с тобой столько лет ждали этого наследства!

– Мы? – уточнил я.

– Да, мы! – капризно повторила Синтия. – Мы не чужие люди, Марти!

– Конечно, – кивнул я, – у тебя ведь даже ключ от моей квартиры. Ты его не потеряла, надеюсь?

– Нет, вот он…

Я аккуратно взял у нее из рук ключ и поцеловал в щеку.

– Спасибо тебе, Синтия, – сказал я. – У нас было много хороших моментов, которые я запомню навсегда. Но наши пути разошлись, и больше мы не увидимся.

– Как это? – опешила Синтия. – Что это значит? Ты не можешь так поступить со мной!

– Именно так я и должен поступить с женщиной, которая так ждала наследства моего дяди. К тому же я уезжаю в далекую страну, а ты со мной не поедешь. Прощай.

Я поднялся и вышел из паба. На душе было тепло и спокойно.

Добравшись до дома, я выключил телефон и рухнул спать. И привычно проснулся ровно в пять. Но я не успел даже выйти на пробежку, как услышал, что кто-то шуршит у двери снаружи.

Я тихо прошел на кухню и взял два ножа – один в руку, другой заткнул сзади за пояс. Встал сбоку от двери и крикнул: «Входите, не заперто!»

Дверь раскрылась, и вошел незнакомый дядька, которого я со спины не узнал. Но даже если он был от Сяолуна, он был полный, неуклюжий, и всего лишь один. Так что с двумя ножами я погорячился – пришлось спрятать за спину и второй.

– Марти, это вы? – спросил дядька взволнованно, с небольшим польским акцентом. – Я Вацек, шофер дяди Джозефа! У него инфаркт, он в больнице и просит приехать!

* * *

Когда я подошел к дядиной палате, оттуда вдруг вышел Сяолун. Большой толстый китаец в белом халате казался здесь хирургом, а не гангстером. Увидев меня, он тоже опешил. А затем развел руками, словно извиняясь, и бочком, бочком проскочил мимо.

Палата дяди оказалась такой же маленькой, как и его спальня. И лежал он в той же позе на спине, с уплывшими к ушам щеками и заострившимся лицом. Рядом светились медицинские приборы и поблескивали шнуры капельниц.

– Дядя Джо, ты слышишь меня? – спросил я.

– Заходи, Марти, – раздался скрипучий голос. – Прости, что вырвал тебя, хотел попрощаться на всякий случай.

– Что с тобой, дядя? Что говорят врачи?

– Инфаркт. Переутомился я с тобой, Марти.

– Да я вообще не понимаю, как ты все это вытерпел…

– Но я не жалею, – заскрипел Джо. – Это было отличное время, Марти.

– Да, – сказал я искренне. – До сих пор не могу осмыслить.

– Я тебя позвал, чтобы сказать: прости меня, Марти. Я много сделал неправильного и виноват перед тобой.

– Ты передо мной виноват?! – изумился я. – В чем же, господи?!

– Во многом, Марти. Я действительно слишком нагружал твоего отца. Я правда завещал все состояние Красному Кресту и не изменю своего решения.

– Я поддерживаю это, – сказал я. – Я, дядя Джо, еще и присмотрю за ним, за твоим состоянием, правильно ли его используют.

– Как это? – не понял дядя Джо.

– Я решил уехать волонтером в Африку. Потому что хочу стать врачом. Не менеджером, не дизайнером – врачом.

Из глаз дяди покатились слезы.

– Обнял бы тебя, – сказал он, – да понавешали на меня всякой вашей электронной чертовщины твои будущие коллеги.

– Заодно и от Сяолуна спрячусь временно… – Я опасливо покосился на дверь. – Он даже сюда приходил из тебя долг выбивать?

– За Сяолуна меня отдельно прости, – вздохнул дядя. – Это мой начальник охраны. Я подкидывал тебе деньги через него, а когда узнал, как ты их просадил… Хотел заставить тебя научиться работать.

Я открыл рот, и глаза наполнились слезами.

– Дядя Джо, – выдавил я. – Да я сам виноват перед тобой, дядя Джо. Ты даже представить себе не можешь, как я перед тобой виноват! Я буду носить этот камень в душе до конца своих дней.

– Я чего-то не знаю? – нахмурился дядя Джо. – Ты женишься на Синтии?

– Нет, – мрачно усмехнулся я. – С ней я расстался. Все хуже. Настолько хуже, что ты даже не сможешь представить… Оно уже в прошлом. Но…

– Рассказывай, не томи. Что ж ты мог мне такого плохого сделать? Нагадил мне в трубку?

Я помотал головой:

– Не могу рассказать, дядя Джо.

– Тебе станет легче.

– Да. Но тебе – тяжелей. А вот этого я совсем не хочу.

Дядя откинулся на подушку.

– Значит, чему-то я смог тебя научить, – задумчиво сказал он. – Тогда и не рассказывай. Я просто тебя прощаю. А сейчас иди, Марти. – Он откинулся на подушку и закрыл глаза. – Я прожил долгую и сложную жизнь. А теперь мне пора отдохнуть…

* * *

Больше я никогда не видел дядю Джозефа живым, только говорил с ним по телефону. Нет, он не умер к утру. К обеду ему сделали операцию на сердце, и он снова не умер. Но в реанимацию меня не пускали до конца недели. А мне надо было держать слово, и я уехал волонтером в сирийский госпиталь – мне было все равно куда. Я провел там три года, встретил Ингу, а когда вернулся в Лондон, дядя Джозеф уже умер – мы так больше и не увиделись. Зато мне довелось однажды встретиться с доктором Харви – уже после того, как я окончил медицинский колледж и стал работать врачом. Поговорить нам не удалось, хотя я его узнал сразу – Харви привезли к нам в кардиологию без сознания, его подобрали на улице с остановившимся сердцем. Оно отчаянно не хотело работать – сердечная мышца словно засыпала. Мы откачивали его несколько часов, а потом я решился на операцию и поставил ему водитель ритма. Я рассчитывал, что он придет в сознание на следующий день и расскажет, что с ним произошло. Но к утру за ним приехали полицейские и люди из спецслужб – они показали предписание о переводе в военный госпиталь, и больше я его никогда не видел.

Мне до сих пор кажется, что я в любой момент могу набрать номер и позвонить дяде Джо. Кажется, просто здесь, в Лондоне, дяди временно нет. Хотя умом понимаю, что его действительно нет. Таких людей больше не делают, мы утратили этот рецепт.

Май 2017

Здание номер 1

А началось все с того, что однажды утром к дому подъехал фургон, из него выскочили смуглые муниципальные рабочие в синих комбинезонах и принялись выгружать рамы с новенькими стеклопакетами и рулоны пенолиума. Последней из фургона вынесли современную входную дверь – ее первым делом поставили взамен старой. Следующий час в доме звучала гортанная исламская речь, и вскоре все пять окошек на лестничных пролетах сверкали новыми стеклопакетами. Сама лестница оказалась покрыта свежим пенолиумом, ступеньки крыльца заменены на новые, пластиковые, на всех пролетах горели исправные светильники, и еще что-то сделали на крыше, но что – осталось загадкой. Старые рамы и двери рабочие зашвырнули в фургон и уехали, оставив на этажах запах строительной свежести и чуть-чуть пластиковой стружки.

– Ох, не к добру это, – бормотала тем же вечером баба Юля, бродя по лестнице с совком и веником, подметая стружку и ощупывая новые рамы. – Ох, не к добру.

И была, как мы скоро убедимся, абсолютно права.

* * *

Неделю было все спокойно. Затем вдруг поверх бронзовой таблички появилась бумажная наклейка «Предлагаем выгодное расселение. Большой метраж. Экологически чистые районы». Понятно, что на голом фасаде никаким клеем и никакой липучкой объявление не приклеить, но зачем же мемориальную табличку поганить?

Баба Юля в тот же день хозяйственно счистила объявление кухонным ножом, а табличку отполировала содой так, что давно заросшая надпись проступила с новой силой: «В этом доме жил и работал академик Е. Б. Формысло, основоположник конфигурационной архитектуры. Здание номер 1».

Слова, из которых состояла надпись, были по отдельности верны и безупречны. А вот общий смысл оказывался сильно искаженным. И неспроста.

Евгений Борисович действительно некоторое время жил в этом доме на последнем этаже. Он занимал все пять комнат, где теперь живет его племянница Виолетта с бойфрендом по имени Павлуша. Вполне может быть, что он здесь работал тоже, ведь академики, как известно, работают даже во сне. Но ничего особенного о его работе здесь нам неизвестно, да и прожил он тут совсем недолго и вскоре уехал в Голландию. Где и живет до сих пор, читая свои лекции.

Основной же смысл таблички скрывался во фразе «Здание номер 1». С первого взгляда, это вроде бы относилось к номеру корпуса, хотя дом носил номер 142 по Лавринской набережной, и он был такой один, без всяких корпусов. На самом же деле фраза имела куда более глубокий смысл: ведь этот дом являлся самым первым зданием в истории человечества, возведенным не из кирпича, не из камня, не из бетона, а с помощью голой математики – из силовых плоскостей, появившихся при помощи конфигуратора, собранного будущим академиком Е. Б. Формысло. Поэтому табличка должна была звучать иначе, например так: «Потомки! Перед вами – первое в мире здание конфигурационной архитектуры, возведенное самим Е. Б. Формысло!»

Но в таком виде табличку повесить было нельзя по одной щекотливой причине: Евгений Борисович использовал конфигуратор без спросу. Ведь конфигуратор был запатентован группой американских ученых, создавших его сугубо для военных целей. Поэтому, с точки зрения международных юридических норм, Формысло не имел никакого права использовать чужой конфигуратор, тем более придумывать на его основе новую область инженерной науки. Истинные создатели конфигуратора, не будь они настолько засекречены военными ведомствами, вполне могли бы подать на него в суд и потребовать возместить всю ту выгоду, которую они упустили, не догадавшись применить конфигуратор в мирных целях прежде, чем это сделал Формысло. Понятно, что выгода от внедрения конфигурационной архитектуры колоссальна, именно поэтому архаические здания из кирпича и камня не строят больше ни в одной стране мира, а цены на жилплощадь во всем мире упали в семь раз, а по Москве – даже в десять. Тот факт, что Формысло тоже упустил свою выгоду, обнародовал принципы и формулы и до сих пор ничего не имеет от повсеместного внедрения своей разработки (кроме голландской зарплаты лектора и гонораров за редкие архитектурные консультации), – это в глазах мировой юридической науки его не оправдывает. Именно поэтому он вроде бы и является изобретателем конфигурационных зданий, но вроде бы об этом вслух говорить не рекомендуется. Что мы и видим на табличке.

Сегодня любой школьник знает, что такое конфигурационное поле. Но в те времена это был тот самый секретный щит, которым американский президент сперва планировал укрывать США от исламских баллистических ракет, а когда выяснил, чем это чревато для родного населения, – грозил запереть от солнца весь обнаглевший Восток вместе с Россией, если она будет продолжать вмешиваться. К счастью, оба эти проекта провалились по техническим причинам.

Вкратце напомним физическую суть величайшего изобретения XXI века: конфигуратор создает межматериальную плоскость, которая с виду больше всего напоминает зеркальную фольгу, потому что полностью отражает все мыслимые лучи и воздействия. В своем первозданном виде плоскость получается абсолютно гладкой и скользкой, потому что ни один атом не может к ней прилепиться. Конфигурирование ребристых и дырчатых поверхностей для последующей облицовки материальными материалами изобрел как раз Формысло, но это было позже.

Для американских военных поначалу было важно, что плоскость эта не пробиваема ничем, даже такой же плоскостью. Возникает плоскость на пустом месте абсолютно из ничего при помощи прибора-конфигуратора и некоторого количества электроэнергии. И существует она до тех пор, пока конфигуратор не обесточат. После чего так же мгновенно исчезает.

Как это ни прискорбно, но военная мысль ничуть не изменилась за последние тысячи лет: для своего уникального изобретения военные придумали только одно применение – в качестве щита. Неуязвимым куполом пробовали укрывать бронемашины, крейсеры, военные базы и целые города. Непробиваемые плоскости конфигурировали высоко в воздухе, пугая и сбивая самолеты, но применить изобретение как-нибудь иначе, кроме как в виде плоского или выпуклого щита, никому не пришло в голову. Кроме… Евгения Борисовича Формысло, военного архитектора по диплому и физика божьей милостью. Именно он вывел весь параметрический ряд формул, которыми пользуются и по сей день для возведения плоскостных конструкций любой сложности и геометрии. И именно он первым разработал систему быстрой облицовки поверхностей, что позволяло в этих конструкциях жить, расставлять мебель, стелить ковролин, вставлять пластиковые стеклопакеты в оконные дыры и пользоваться санузлами. Формулу, выгибающую плоскость на полу санузла в форме унитаза и ванны, придумал тоже он, как, впрочем, и конфигурирование труб для канализационных стоков, воды и газа.

Первый домик Формысло сконфигурировал на военном полигоне в Кубинке. Просуществовал этот дом всего несколько часов, а когда рабочий день закончился, его обесточили. Поэтому первым зданием его считать нельзя. А вот первый настоящий дом как раз был сконфигурирован на Лавринской набережной, и было это сорок три года назад. После чего начался великий бум конфигурационного строительства во всем мире, и стало уже не важно, какой дом сделали первым.

Но табличку спустя десять лет все-таки повесили – для этого пришлось всего-то добавить в формулу здания четыре асимптотических отверстия в наружной стене, чтобы приклепать к ним табличку. Баба Юля (в те времена еще тетя Юля), в чьей стене на первом этаже появились четыре заклепки, сперва была недовольна и ворчала, чтобы табличку родственники академика вешали у себя на пятом, раз им так надо. Но вскоре сделала очередной ремонт, и заклепки исчезли под навесными обоями.

Снаружи домик был небольшим – узким и пятиэтажным. Но Формысло, художник в душе, задал его контуры настолько изящными, а внешние стены снабдил таким количеством излишеств и финтифлюшек, что дизайнерам нынешних уродливых коробок в спальных районах должно быть мучительно стыдно.

В доме получили квартиры деятели науки и городской администрации. Но они не торопились заселяться, поскольку слухи о необычайной вредности нового жилья появились одновременно с новой строительной наукой. Популярная в регионах газета «Здравствуй, НЛО!», привычно ссылаясь на британских ученых, писала, что межматериальная плоскость выделяет в воздух Пардон – прозрачный ядовитый газ, вызывающий рак организма и климакс. А глянцевый журнал «Физика и фитнес» опубликовал интервью с главным врачом Института спортивной травмы, который вычислил вероятность самопроизвольного обвала перекрытий и схлопывания стен. Вероятность оказалась близка к стопроцентной в первый же год. Первую часть статьи занимали таблицы вероятностей аварии электричества, затем шли фотографии увечий, которые могли бы получить жильцы такого дома, а заканчивалась статья рекламой кирпичной новостройки в Черемушках. Иными словами, никто из деятелей науки и администрации, кроме самого Формысло, в дом не вселился, уступив квартиру дальним родственникам из тех, кого не жалко. Но и это продолжалось недолго – уже через десять лет все так перемешалось, что дом стали населять люди, не имевшие вообще никакого отношения к первым жильцам.

В момент, когда в доме поменяли стеклопакеты, а на табличку налепили предложение разъехаться, там проживали:

Первый этаж: баба Юля, работающая здесь же дворничихой, а напротив кавказец Гамлет, работающий в телецентре осветителем, и его овчарка той же породы по кличке Гор.

Второй этаж: семья таджиков из одиннадцати детей и некоторого количества родителей, а рядом – сильно пьющий водитель-дальнобойщик Удальцов и его жена, кондукторша Акулина.

Третий этаж: священник отец Дионисий, в миру – Леша Пичуля, а рядом бизнесмен Валерий, ночующий здесь редко, и всякий раз с парой незнакомых девушек.

Четвертый этаж: семья потомственных милиционеров – Владлен и Катерина Рыковы – и их шестнадцатилетний сын Федюня, а рядом непонятно кто, вечно сдающий свою квартиру студентам Мите и Артуру.

На пятом этаже, как мы уже говорили, жила племянница академика Виолетта с бойфрендом.

Но вернемся к нашей истории, которая началась со смены оконных рам и продолжилась наклейкой объявленьица «Предлагаем выгодное расселение». На него, само собой, никто не откликнулся, и тогда по квартирам лично прошелся агент фирмы недвижимости, предлагая выгодный разъезд. Произошло это в разгар рабочего дня, поэтому побеседовать агент сумел лишь с немногими. Баба Юля долго смотрела в глазок, но дверь не открыла. Семья таджиков высыпала на лестничную площадку всем составом, испуганно кивала головами, но по их лицам было ясно, что они ни слова не понимают. Сын потомственных милиционеров Федюня казался рассеян, все время перебивал агента и пытался рассказать, что все негры в темноте становятся белыми и наоборот, просто этого никто не видит, потому что полный мрак.

Агент понял, что не найдет в этом доме делового собеседника. И, уже выходя из дома, столкнулся с молодым интеллигентным человеком в джинсах и рясе, который парковал мотоцикл под мемориальной табличкой, – это Леша Пичуля вернулся с утренней службы. Леша, как показалось агенту вначале, оказался собеседником крайне деловым. Стоя у мотоцикла, они целых сорок минут увлеченно беседовали о перспективах разъезда, прежде чем агент сообразил, что, повинуясь наводящим вопросам, зачарованный красивым старославянским выговором, он выболтал то, о чем ему говорить строго запрещалось. В то время как миловидный Леша не дал агенту ни ответа, ни информации, если не считать прощального «бог в помощь».

* * *

Прошло еще две недели, и в дом нагрянула многолюдная комиссия. Проверка была полной: конфигурационщик в присутствии сотрудника Спецслужбы спасения отключил на конфигураторе сигнализацию внешних стен, после чего задал большой лаз в каждую квартиру рядом с ее запертой дверью. Так во всех помещениях побывали члены комиссии: электрик, водопроводчик, пожарник, налоговик, конфигураторщик, озеленитель, работник санэпидстанции, интернет-контроля и собеса и прочие немолодые женщины с твердым характером. Не вошла в дом только лифтер, которая с детства страдала боязнью замкнутых пространств, и с возрастом все сильнее. Она нервно курила на крыльце у таблички, дожидаясь остальных.

Каждая из членов комиссии написала свой протокол, в котором признала дом аварийным по всем статьям. К примеру, выяснилось, что по своей конструкции дом не оборудован второй лестницей на случай пожара на первой (выписано предписание оштрафовать проектировщика за преступную халатность). А ситуация внутри дома оказалась пожароопасной: в одних квартирах разжигается кадило, в других на все четыре конфорки газовой плиты установлен вверх дном большущий чугунный казан, и на его раскаленной поверхности жарятся кукурузные лепешки. В том месте прилегающей территории, где по плану района должна быть расположена клумба, лежит многолетний асфальт и стоит мотоцикл. Кавказская овчарка, обнаруженная в ряде квартир, не имеет справок о прививках, лает и рвет юбку сотрудника собеса. Также в ряде квартир имеют место обои порнографического содержания и холодное оружие (плетки, наручники). Кое-где хранятся солярка и покрышки для фуры, а на лоджии сушится вобла, причем в таком количестве, что представляет угрозу санитарной безопасности, и вдобавок настолько сухая, что грозит самовозгоранием. Кое-где обнаружена компьютерная стойка, содержимое которой свидетельствует о наличии подпольной фирмы, занимающейся нелицензионным написанием программ. Сам конфигуратор в подвале, как выяснилось, не проходил профилактику с момента запуска, его аккумулятор-бесперебойник не сертифицирован Жилгосстроем, а с контактных клемм отводится незаконное электричество, от которого тут же, в подвале, запитана лампа дневного света, освещающая куст марихуаны в самодельной кадке, – эта неожиданная находка огорчила всех жильцов дома, и особенно Федюню. Да что там говорить, если даже мемориальная табличка оказалась не зарегистрирована в базе Мосгосмеморпалаты! По итогам проверки комиссия выдала заключение: дом подлежит немедленному отключению; в недельный срок выселить жильцов за пятое транспортное кольцо и обесточить конфигуратор.

Все найденное в доме казалось настолько преступным, что расслабившаяся комиссия легко позволила Леше Пичуле снять копию с каждого заключения. А зря.

* * *

Как только комиссия уехала, жильцы интуитивно собрались на пятом этаже у Виолетты и устроили стихийное собрание. Многие здесь впервые познакомились и узнали друг друга по именам.

Отец Дионисий, в миру Леша Пичуля, говорил меньше всех, но очень толково. И его единогласно выдвинули начальником штаба по спасению дома. Он и сообщил нерадостную весть, которую когда-то выведал у агента: место, где стоит дом, интересует крупную полугосударственную фирму, задумавшую сконфигурировать здесь высотную башню современного бизнес-центра с видом на Кремль. И уже, кстати, начавшую продавать комнаты будущих офисов.

Эта новость привела жильцов в полное негодование. Все смешалось: женский визг, русский мат, грузинские и таджикские проклятья и лай овчарки. Леше пришлось долго хлопать в ладоши, прежде чем удалось призвать соседей к порядку. Но вскоре был выработан общий план и распределены обязанности. Каждый взял на себя фронт работ.

Бизнесмен Валерий, находящийся в Таиланде, но присутствовавший на собрании по видеофону, обещал эту фирму пробить по своим каналам. Баба Юля, вооружившись совком, ломиком и таджикскими детьми, отправилась во двор устраивать необходимую клумбу. Еще не наступил вечер, как студенты Митя и Артур демонтировали и вывезли в направлении Чертаново свою компьютерную стойку, а потомственные милиционеры Владлен и Катерина завели уголовное дело по факту обнаружения марихуаны и тут же его закрыли за отсутствием улик, благо куст за время собрания таинственно пропал. Тем временем Федюня, вооружившись баллончиком краски, залез в квартиру бизнесмена Валерия и мастерски превратил порнообои в безобидных зеленых чертиков. Так общими усилиями из здания постепенно улетучивалось преступно-аварийное состояние.

* * *

Через три дня дом нанес ответный удар. В новостной телепрограмме, где работал осветителем Гамлет, вышел часовой сюжет о продажной комиссии, пытающейся отключить национальную реликвию – первый в мире конфигурационный дом. Программа получилась содержательной: племянница академика взяла видеоинтервью у дяди, чего он никому раньше не позволял, выступили представители милиции и духовенства, громко плакали дети таджикских беженцев, и тоскливо выла овчарка, леденя сердце всех любителей животных. Крупным планом показали одну из бумаг – лживое заключение лифтера об аварийном состоянии лифта, хотя лифта в этом доме сроду не существовало. Жильцы дома пообещали телезрителям отдать жизнь ради национальной реликвии: запереться в квартирах и погибнуть под обвалами мебели, когда враги обесточат конфигуратор. «Это наш дом, мы живем здесь спокон веков единой дружной семьей, будем бороться до последней капли крови до самой конечной и не будем делать остановок по требованию!» – выразила общий настрой Акулина.

И под конец передачи прокрутили мультипликационный 3D-ролик, наспех смоделированный студентами Митей и Артуром. Ролик демонстрировал в замедленном темпе, как именно будет выглядеть отключение этого дома. На всех экранах страны появилась объемная фотография уже знакомого нам пятиэтажного здания с золотой табличкой у входа. Камера приблизилась и замерла. Вдруг по зеркальным контурам дома проползла та характерная рябь, какая бывает в первый миг при отключении конфигуратора. Конек крыши задрожал, и на миг стало видно, что дом собран из граней. Эти грани зашевелились и начали разъезжаться, словно это были простые листы фанеры. Тут уже ни у одного телезрителя не осталось сомнений – если начались сбои в позиционировании перекрытий, значит здание отключено. И действительно, в следующую секунду зеркальная громада вспыхнула и исчезла. На миг стало видно содержимое бывших квартир – горы предметов, зависшие кучами в воздухе, словно на гигантской этажерке. Разумеется, это было вольным художественным допущением – ведь если дом жилой, то в первую секунду после отключения в том месте, где были стены, еще продолжают висеть ковры и обои, поэтому увидеть бывшие квартиры насквозь не получится. Но кто бы стал обращать внимание на такие мелочи в такой трагический момент? Телезрители как зачарованные разглядывали кровати, шкафы, посудомоечные машины, столы, телевизоры на тумбочках, холодильники, аквариум, стопку покрышек от фуры, антикварный рояль в спальне Виолетты и зависшие на своих старых местах стеклопакеты. Проявились в каждой квартире и люди: по просьбе Леши Пичули их руки нарисовали горестно воздетыми к небесам, а лица не стали прорисовывать из сострадания. Земная гравитация не дала всему этому висеть долго – в следующую секунду застывшие россыпи вещей и людей пришли в движение и стремительно рухнули, подняв кучу пыли и кровавых брызг. Заглушая звон стеклопакетов, адски взвыл всеми своими восемьюдесятью восемью горестными нотами рассыпающийся рояль, и вприпрыжку полетели на все стороны света покрышки от фуры. Последнее, что увидели телезрители в этом леденящем душу ролике, – взлетающая высоко в воздух чья-то оторванная рука, фонтанирующая кровью. Ее Артур с Митей выдернули из какой-то компьютерной игрушки.

Телепередача удалась.

* * *

Разразился грандиозный скандал. О доме начали писать центральные газеты и порталы. Незадачливой лифтерше пришлось по собственному желанию уволиться из Лифтнадзора и податься в Госком канализационных колодцев. Остальные члены комиссии в ужасе затаились. В час назначенного отключения конфигуратора у дома собралась толпа репортеров, хотя и так было ясно, что оно не состоится. И отключение действительно не состоялось. Хотя жильцы еще пребывали в тревожном ожидании весь день и весь вечер, а затем легли спать.

Единственный ущерб, который потерпел дом, – это смена новых рам на лестничных пролетах снова на старые, причем гораздо старее, чем были. Произошло это тихо, в ту же ночь. Долго ли менять стеклопакет в легко конфигурируемой стене? Проснувшаяся поутру баба Юля увидела лишь фуру, груженную новыми рамами, и смуглых муниципальщиков, снимающих входную дверь. Разумеется, баба Юля выскочила в ночной рубашке, вцепилась в дверь обеими руками и подняла крик, требуя объяснить, что происходит. Рабочие честно пытались объяснить, но на исламском языке. Наконец на шум из кабины лениво вылез шофер. Он оказался русским и незлобным, поманил бабу Юлю пальцем и тихо все объяснил. Оказывается, муниципалитет ежегодно выделяет немалые деньги ремонтным комиссиям на ремонт зданий города. После отключения зданий совсем другая комиссия – демонтажная – собирает разбитый мусор, что остался лежать на месте дома, и увозит на свалку, осматривая очень тщательно. И если при этом выяснится, что оборудование было старое и в доме никогда ничего не ремонтировалось, то будут неприятности, от которых можно избавиться, лишь договорившись с демонтажной комиссией на сумму, которая сильно выше стоимости ремонта. Именно поэтому демонтажная комиссия так тщательно осматривает разбитые рамы и клочья пенолиума. Именно поэтому перед отключением любой дом принято ремонтировать. И тот факт, что старые рамы и двери вернулись обратно, говорит лишь о том, что дом решено не отключать. Поэтому надо радоваться. Баба Юля прослушала это объяснение три раза, наконец поняла и обрадовалась.

* * *

Победу праздновали всем домом на пятом этаже у Виолетты: расконфигурировали внутренние стенки, сдвинули мебель и подняли конфигурацию пола в форме длиннющего стола с банкетками. Угощений получилось даже больше, чем планировали. Баба Юля сделала тазик оливье. Гамлет раздобыл откуда-то пятилитровый глиняный кувшин настоящего грузинского вина. Семья таджиков приготовила из целого барашка настоящий бара-кабоб, а также напекла кукурузных лепешек. Удальцов с Акулиной выставили ящик воблы и бутыль самогона. Леша Пичуля принес огромный кулич с медом и пять бутылок кагора. Валерий из своего Таиланда сделал заказ одной столичной фирме, и вскоре внесли пиццу диаметром в метр с надписью «Вот вам, а не наш дом!», выложенной хреном. Заодно Валерий сообщил забавную новость: он, шутки ради, уже успел купить пару комнат в будущем бизнес-центре, и теперь намерен подавать на ту фирму в суд, чтобы снять с нее громадную неустойку. Владлен и Катерина Рыковы принесли с рынка ящик конфискованного винограда. Студенты Митя и Артур, извинившись за бедность и непричастность к домовладению, поставили на уголок стола банку пива и пакетик чипсов. А благодаря Виолетте появились праздничный торт и профессиональный клоун-аниматор из банкетной фирмы, который умело отработал вечер, развлекая собравшихся скетчами, играми и шутками, а под конец снял с лица грим и оказался бойфрендом Виолетты, что вызвало настоящий восторг – никто не предполагал, что этот тихий и скромный парень работает клоуном в банкетной фирме.

– Тост теперь скажу, – поднялся Гамлет с одноразовым стаканчиком. – Орел перегрелся на солнце и задумал его выключить! – Собравшиеся ответили бурными аплодисментами. Гамлет принял аплодисменты с достоинством, дождался тишины и продолжил: – Орел полетел высоко над горами и расправил крылья! Но у солнца такой угол, что заслонить не получилось! Тогда орел упал глубоко в ущелье, но солнце такое заливное и следящее, что спрятаться не получилось! Тогда орел взял большую черную пушку, направил на солнце и выстрелил! Но промахнулся! И тогда пришла ночь, и солнце погасло само! Так выпьем за то, чтоб наши желания исполнялись каждый день сами собой!

– Ура-а-а!!! – закричал Удальцов, вытягивая стакан, и повалился бы на стол, но Акулина придержала его за воротник.

– А вот негры в темноте… – увлеченно начал Федюня, но получил от отца подзатыльник.

– Домочадцы и гости дома! – произнес Рыков-старший и зачем-то козырнул. – А я вот предлагаю просто, таскать, выпить за прописку! Чтоб, таскать, как говорится, была всегда!

– Ура-а-а!!! – закричал Удальцов, и все снова выпили.

– Братья и сестры! – поднялся отец Дионисий. – Помолчим минутку, ибо скажу о сокровенном, что каждый из нас чувствовал всегда, да не пустословил. – Наступила тишина. Леша Пичуля ждал долго, чтобы подчеркнуть важность момента. А затем продолжил: – Возблагодарим Господа нашего! Возблагодарим за то, что волею Его и помышлением мы все живем в таком доме, который первый, как Адам! А все прочие дома сконфигурированы по образу его и подобию! Слава Богу!

– Ура-а-а!!! – закричал Удальцов и на этот раз слегка упал на стол.

– И слава богу, – закончила вдруг баба Юля, – что мы не платим за электричество конфигуратора шестьсот двадцать в месяц, как моя свояченица!

– Это еще что! – на чистом русском ответил старший таджик. – У нас в Таджикистане платят восемьсот с квартиры.

Видеофон, висевший на стене, вдруг ожил, на экране появилось лицо бизнесмена Валерия под таиландскими пальмами и что-то произнесло. Но в шуме его услышали не сразу.

– А почему мы, кстати, не платим? – повторял видеофон. – Почему?

Жильцы изумленно переглянулись.

– Но это же первый дом, – объяснила Виолетта, которая после интервью с дядей начала блестяще разбираться в тонкостях. – Когда его возводили, еще и счетчиков не было. Дядя запитал конфигуратор прямо от уличного фонаря. А жильцы не платят за уличное освещение района.

– За что, за что? – переспросила баба Юля.

– За ваше здрвье! – не к месту ответил дальнобойщик Удальцов, поднимая трясущийся стакан.

* * *

На следующий день отца Дионисия разбудил звонок из Таиланда.

– Леша, – строго начал Валерий. – Бесплатный сыр бывает только где?

– В церкви на Пасху.

– Не паясничай, – строго оборвал Валерий. – Так дела не делаются.

– Я ничего не понял, – хмуро констатировал Леша.

– Я говорил со своими юристами, – объяснил Валерий, переходя на шепот. – Если в Мосэнерго когда-нибудь сообразят, что мы все эти годы не платили за электричество, дом отключат.

– Как это отключат? – возмутился Леша. – Мы собственники, дом наш. На худой конец заплатим с Божьей помощью. Много там денег набежало?

– Кому как, – ответил Валерий. – Мне – терпимо. Помножь сорок киловатт на сорок лет, подели на все квартиры, и получится ерунда. А когда прибавишь пеню за сорок лет – не ерунда. Но не в этом байда. По закону, если жилец не оплачивает коммунальные счета больше года, он считается злостным неплательщиком, и ему блокируют свет, газ, воду, канализацию и интернет. Если он еще год не платит – его выгоняют, а двери и окна запечатывают поверху сплошной стеной. Так квартира стоит еще год, и, если жилец не заплатит по долгам, ее просто изымают из собственности и делегируют другому владельцу.

– Валер, давай в семь утра не будем решать проблем, которых нет? – поморщился Леша.

– Проблема есть, – возразил Валерий. – Мы не платим за питание конфигуратора сильно больше трех лет. Больше сорока лет…

– Валер, Господь с тобой… – начал Леша, но вдруг замолчал и задумался.

– Главное, – сказал Валерий, – это чтобы никто ничего не узнал раньше времени. Ясно? Когда придем с деньгами, никто отключить не посмеет. А если они нас опередят – сам понимаешь…

* * *

Через час отец Дионисий собрал жильцов, тщательно закрыл окна и двери, послал Федюню караулить вход в дом, после чего шепотом объяснил ситуацию и назвал сумму.

Раздались горестные стоны, но Дионисий стукнул кулаком по столу и снова призвал к тишине.

– Деньги надо собрать. Каждому и быстро. Но главное, – подытожил он, – ни одна живая душа не должна знать, что мы все эти годы не платили за электричество!

– Что ж, даже сестре сказать нельзя? – недоуменно переспросила баба Юля. – Она у меня юрист в банке, может, чего умного бы подсказала…

– Никому! – отрезал Дионисий. – А то сама не знаешь, как в жизни бывает! Ты – сестре, сестра – мужу, муж – начальнику, начальник – любовнице, любовница – дочке, дочка – жучке, жучка в интернете гавкнула, и завтра Мосэнерго в курсе.

– У моего брата нет интернета, – вдруг сказал Гамлет.

– Если мы не хотим потерять дом, – отец Дионисий обвел взглядом собравшихся, – то ни одна живая душа не должна знать. А пока постепенно собираем деньги.

* * *

Беда разразилась через два дня: утром к дому подъехал фургон, из него выскочили смуглые муниципальные рабочие. Они быстро установили абсолютно новые стеклопакеты и входную дверь самой последней модели – под горестные вопли бабы Юли.

Отец Дионисий связался с Валерой, тот хмуро выслушал новость и сообщил, что постарается выяснить ситуацию. Через час он перезвонил и сказал, что ситуация критическая: в Мосэнерго уже пронюхали, и все квартиры готовы передать подставным жильцам, которые их тут уже добровольно уступят под снос. Жилнадзор готовит акт. Акт должен быть подписан завтра, но Валерию удалось нажать через своих людей и договориться, чтобы акт задержали до понедельника. Есть четыре дня, и за это время должна быть собрана вся сумма.

Отец Дионисий устроил экстренное собрание и сообщил новость.

* * *

Прошло четыре дня. Все собрались на пятом этаже у Виолетты. Федюню снова поставили внизу караулить. Деньги нашлись у всех.

Бизнесмен Валерий, как и обещал, перечислил нужную сумму без проблем – прямо отцу Дионисию. Виолетта после беседы с дядей тоже сообщила, что нужная сумма у нее найдется. Отец Дионисий продал свой мотоцикл и взял в церкви кредит. Гамлет одолжил у брата. Таджикам помогла диаспора. Удальцовым пришлось продать свой недостроенный летний домик в дачном товариществе московских дальнобойщиков на 1001 километре. Супруги Рыковы обошли все рынки и магазины района и с каждого постоянного клиента собрали штрафов на год вперед с просьбой войти в ситуацию. Всю эту сумму они потратили на взятку кому надо, тоже с просьбой войти в ситуацию, и получили возможность три дня поработать инспекторами дорожного движения. Работали супруги на шоссе без сна, еды и перерывов, умудрились оштрафовать даже Удальцова и Лешу Пичулю, правда чисто символически, и в итоге собрали вдвое больше, чем нужно, но заработали нервное истощение. Лишь баба Юля, как выяснилось, поступила умнее всех: просто взяла в банке ссуду под залог квартиры. Это всех сильно расстроило: фактически баба Юля отделалась дешевле всех и без риска.

– Ай нехорошо поступила! – хмуро цокал языком Гамлет. – Нам ничего не сказала!

– Умная нашлась! – возмущенно кричала Акулина. – Нас по миру пустила, а сама умная, да?

– А я-то чего? – возмущенно отмахивалась баба Юля.

– Когда мы вместе, одной семьей, – выговаривал злой и трезвый Удальцов, – друг за друга как братья кровные, тогда все нам и удавалось. А ежели щас начали каждый за себя как скоты поганые жадные, то пиши пропало.

– За… такое… почки… отбивают… – истощенно шептали супруги Рыковы.

– Тихо, тихо! – громко проорал отец Дионисий, в миру Леша Пичуля. – Вы лучше скажите, где наши студенты, Митя и Артур?

Все недоуменно замолчали.

– Я щас схожу за ними. – Дальнобойщик Удальцов угрожающе поднялся и вышел.

– Только без экстремизма! – погрозил вслед пальцем отец Дионисий.

Вскоре Удальцов вернулся, хмуро толкая впереди себя Митю и Артура. Те были слегка удивлены, но держались с достоинством.

– Объясняйтесь, – пробасил Удальцов, выпуская студентов в центр собрания.

– Его зовут Абрам Ильич, ему девяносто два года, и он давно живет в Израиле, – сообщил Митя. – Мы туда высылаем квартплату.

– Деньги принесли? – прямо спросил Удальцов.

– Ты мужик, возьми себя в руки, – не выдержал Артур. – Что за тон? Мы что, нанялись ваши проблемы решать? Мы здесь всего лишь угол снимали.

– Уже нашли другую квартиру, – вставил Митя.

– Да я вас, пидарасов… – Удальцов угрожающе поднял руки, но отец Дионисий остановил его.

– А они пидарасы? – Баба Юля, высунув язык, с любопытством оглядела Митю, а затем Артура.

– Ясное дело, если вместе живут! – прогудел Удальцов.

– Гамлет с овчаркой живет, – фыркнул Митя.

– Что ты сказал, повтори? – насторожился Гамлет и зашевелил бровями.

– Тихо, тихо, тихо!!! – закричал отец Дионисий. – Что за бардак, прости Господи? Мы здесь для этого собрались, что ли? Митя, Артур, у вас есть его номер? Вы ему сообщили?

– Звонили сегодня… – кивнул Артур. – Глухо.

– Не дозвонились?

– Почему, дозвонились. Но только Абрам Ильич из ума выжил. В маразме полном и ничего не соображает.

– А что он сказал-то?

– Сказал, что пойдет посоветуется с калькулятором и чтобы мы перезвонили через пять минут.

– И чего вы?

– Перезвонили.

– А он?

– Ответил, что этих денег у него нет, а если он возьмет их под десять процентов годовых, то это начнет окупаться только через тринадцать лет сдавания квартиры студентам, причем если за это время ничего в мире не изменится. Но в тревоге за мир он тринадцать лет не протянет, а поэтому хрен с ней, с квартирой.

– То есть как это – хрен? – возмутилась Акулина. – Пусть тогда срочно нам подарит!

– Мы так и сказали.

– А он?

– Ответил, что идея срочно подарить квартиру студентам после идиотского звонка среди ночи смешит даже калькулятор.

– Вот как… И на этом повесил трубку?

– В общем, да. Еще сказал, что шутка глупая для первого апреля.

– А что, сегодня действительно первое апреля? – заволновалась Акулина.

– Век воли не видать! – уверенно подтвердил Федюня, просунув голову в дверь.

– А ну… я кому… велел внизу… на шухере… выпорю… по почкам… – истощенно прошипел Рыков-старший, и Федюня мигом исчез.

– Подвел ты нас, Абрам Ильич… – задумчиво вздохнул отец Дионисий. – Деньги-то надо сдать сегодня, а если чьей-то доли не будет, отключат дом. Надо заплатить за старика.

– Вот ведь иуда грешная! – выразил общую мысль Удальцов.

Все хором зашумели, но как-то ни о чем и без толку.

– Пусть студенты платят! Они тут живут, им и платить! – кричал Удальцов.

Митя и Артур переглянулись.

– Счастливо оставаться, – кивнул Артур. – Мы что, больные, что ли, за чужую квартиру выкуп платить?

– Куда это вы? – насторожился Удальцов.

– Вещи собирать и в Чертаново. – Оба вышли.

Снова раздался шум.

– А вот пускай Валерий заплатит, он олигарх, у него денег куча! – вдруг раздался голос бабы Юли.

Видеофон на стене ожил, и на экране появился Валерий, потягивающий коктейль в шезлонге.

– Не олигарх, а бизнесмен, – рассудительно поправил Валерий, и по его медленно нарастающему тону становилось понятно, что он не на шутку обиделся. – А бизнесменом я стал именно потому, что не швыряю денег попусту. И лично мне квартира в вашем гадюшнике вообще рогом не уперлась, потому что у меня один особняк на Рублевке, другой в Таиланде, и две комнаты в будущем офисе у меня проплачены на всякий случай. А с блядями раз в месяц мне и в сауну не западло завалиться.

На этом видеофон погас.

– Видали? – кивнул Удальцов и прицельно плюнул в видеофон.

Акулина шагнула вперед и указала пальцем на Виолетту.

– Тогда пускай Виолетта платит, у нее самая большая квартира! И вообще это дом ее дяди!

– Я что здесь, одна, что ли, живу? – с достоинством возразила Виолетта. – Мой дядя сконфигурировал много тысяч домов, и я найду, где поселиться в случае чего. Без хамов и прихлебал!

– Как ты меня назвала, сучка? – вскинулась Акулина.

– Тихо! – рявкнул отец Дионисий, уже потеряв свою степенность. – Скидываться будем по-божески: с каждого поровну.

– Ишь мы какие умные! – всплеснула руками баба Юля. – Чтоб я свои кровные деньги за старого гада выложила? Чтоб он бесплатно остался в нашем доме, сдавал квартиру студентам и деньги греб?

Отец Дионисий снова поднял руку, но ничего сказать не успел. Удальцов шагнул вперед, оглянулся на жену и решительно рубанул рукой воздух.

– Значит, так! – сказал он с нажимом. – Гори оно огнем, но я за старого хрыча ни гроша не выложу!

– Так это только сегодня! Он же отдаст потом! – попытался урезонить отец Дионисий.

– Кто это сказал? – обернулся Удальцов и выдвинул челюсть. – А если не отдаст? А ведь в суд не пойдешь, не докажешь потом!

– Я не буду! – поддержала баба Юля. – Даже если б у меня и было!

– Я объясню, – продолжил Удальцов, прижимая ладонь к груди и поворачиваясь к отцу Дионисию. – Мне ж не денег жалко, гори оно огнем! Это старому хрычу денег жалко, а я не из таких! Мне жалко, если на мои кровные этот хрыч в нашем доме останется прописан! Мы бегаем, горбатимся, пашем – все, даже чурки! Мы все вместе, заодно! Правильно, Акулина? И все для того, чтоб какая-то сволочь сидела в Израиле, ничего не делала, ни копейки не вложила и осталась в нашем доме?!

Вдруг без единого слова поднялась в полном составе и вышла семья таджиков.

– Братья! – вскричал отец Дионисий. – Вы с ума сошли, братья? Виолетта! Валера! Валера-а-а!!! Гамлет, может, сделаем еще одну передачу?!.

* * *

Если идти по Лавринской набережной вдоль реки, прямо напротив Кремля возвышается блестящая стрела восьмидесятиэтажного офисного центра. На фасаде справа от проходной вертушки висит табличка: «На этом месте жил и работал академик Е. Б. Формысло, основоположник конфигурационной архитектуры. Здание номер 2».

2002–2006

Хомка

Стасик вращал карандаш долго. Резинка натягивалась, скручиваясь в штопор, а затем появился и первый барашек. Руки устали. Сосед по парте, вредный толстяк Женя Попов, искоса наблюдал за приготовлениями. «Если сейчас зачешется нос, – подумал Стасик, – я никак не смогу его почесать». В тот же миг нос действительно жутко зачесался. Но приходилось терпеть и крутить карандаш, придерживая свободной рукой линейку. Нос чесался нестерпимо. «А вот Майор Богдамир бы вытерпел!» – думал Стасик, сжимая зубы. Когда Ольга Дмитриевна перешла к разбору третьей задачи, резинка уже целиком покрылась барашками, и катапульта была готова.

– Подержи линейку минуточку, – шепнул Стасик.

– Чтоб вместе с тобой выгнали? – Женя отвернулся.

– На перемене в лобешник получишь, – пригрозил Стасик.

Женя Попов ничего не ответил. Пришлось прибегнуть к шантажу.

– Скажу Ольге Дмитриевне, что ты копался в ее столе…

– Я не копался! – возмутился Женя Попов.

– А я скажу, что копался.

– Так нечестно!

– Зато интересно.

На Женю Попова было жалко смотреть. Но все-таки он еще колебался. Тогда Стасик набрал в легкие воздуха и поднял подбородок, словно собираясь привстать за партой и сделать громкое заявление. Это подействовало.

– Где подержать? – торопливо прошептал Женя.

Стасик кивнул на свободный конец линейки. Женя воровато оглянулся на Ольгу Дмитриевну, заливающуюся соловьем у доски, отодвинул перо с планшетом и прижал линейку локтем. Теперь можно было отпустить пальцы и почесать нос. Стасик нагнулся под парту и вытащил из ранца хомку. Словно чувствуя неладное, хомка тревожно водил пушистым носиком и шевелил всеми своими лапами. Стасик аккуратно посадил его в бумажную корзинку катапульты. Хомка не сопротивлялся.

– Руженко, ты чем занят? – недовольно гаркнула Ольга Дмитриевна, всматриваясь в дальний угол класса.

– Записываю, – торопливо сказал Стасик.

– Что ты там записываешь? – проскрипела Ольга Дмитриевна самым противным тоном, каким только умела. – Ты решил уравнение?

– Решаю…

– Выходи и решай на доске!

Стасик посмотрел на Женю, виновато пожал плечами и отправился к доске. Женя остался за партой, не в силах пошевельнуться. Локоть его держал взведенную катапульту. В глазах застыло страдание.

На экранной доске красовались развалины уравнения. Стасик взял из рук учительницы еще теплый магнитный маркер и остановился в нерешительности.

– Где у нас переменная? – проскрипела Ольга Дмитриевна.

Стасик нерешительно ткнул маркером в нижнюю строчку.

– Руженко, я тебя оставлю на второй год! Покажи мне числитель?

Стасик замялся, указал на верхнюю часть строки, но по брезгливому лицу Ольги Дмитриевны понял, что снова не угадал.

– Кто поможет? – проскрипела Ольга Дмитриевна, оглядывая притихший класс. – Сосед поможет. Попов?

– Числитель справа! – испуганно сказал Женя Попов.

– Для ответа положено вставать!

– Извините, – пробормотал Женя, но не встал. – Числитель справа, икс минус тридцать два…

– А ну встань, когда разговариваешь с педагогом!!! – рассвирепела Ольга Дмитриевна.

Все обернулись на Женю, и наступила тишина. Женя вздохнул и медленно, обреченно поднялся. Освободившаяся линейка со свистом распрямилась и завибрировала с дробным стуком. Хомка взмыл под потолок, перелетел через весь класс, с размаху хлопнулся в тяжелую штору и повис на ней под самым потолком, испуганно уцепившись всеми шестью лапками. Примерно так и планировал Стасик, но не в такой же момент… В солнечных лучах вокруг шторы закружились пылинки. Хомка глянул вниз и заверещал. Под ним на шторе расползалось мокрое пятнышко – видимо, от страха. Класс взорвался хохотом.

Ольге Дмитриевне пришлось трижды стукнуть указкой, прежде чем наступила тишина.

– Попов, забирай своего хомку, собирай вещи и вон за дверь! – рявкнула она.

Повисла напряженная пауза. Стасик потупился. Ему вдруг представился Майор Богдамир – суровый и нахмуренный. Одна могучая ладонь была картинно заведена за спину, другая крепко сжимала рифленую рукоять атомного нагана, висящего на поясе. Воротник скафандра был небрежно распахнут, обнажая могучую жилистую шею. Глаза-лазеры сверлили курточку Стасика, пуговицы плавились и капали на линолеум. «Я Майор Богдамир, часовой Галактики! – прохрипел Майор Богдамир, – А ты трус и мерзавец! Ты хуже злодея Пакстера!» Видение исчезло. Стасику было очень стыдно. Он вздохнул и поднял голову:

– Ольга Дмитриевна, это сделал я! Это мой хомка.

– Значит, оба вон за дверь! – с той же интонацией рявкнула Ольга Дмитриевна. – Руженко – завтра с родителями. А со следующего урока я тебя пересажу. Ты будешь сидеть… – она оглядела класс, – будешь сидеть с Перепелых!

– С девчонкой я сидеть не буду, – твердо заявил Стасик.

Анна-Мария Перепелых фыркнула, гневно качнув челкой. Всем своим видом она показывала, как ей отвратительна мысль сидеть за одной партой с Руженко.

– Руженко, ты еще здесь?! – Ольга Дмитриевна смерила его взглядом, словно только сейчас заметив. – Собрал вещи и вон из класса!

* * *

Стасик отодвинул свой стул как можно дальше, сел вполоборота и первую половину урока демонстративно глядел в другую сторону. Анна-Мария тоже его не замечала. Но делать было нечего. Поэтому Стасик все-таки сел ровно, взял линейку и положил ее поперек парты.

– Это граница, – сказал он. – Здесь моя территория. Там – твоя.

– И подавись. – Анна-Мария копошилась в небольшой коробочке и не обращала на Стасика никакого внимания.

– Граница охраняется! – предупредил Стасик. – Зайдешь на мою территорию – щелбан!

– Чего ко мне пристал, влюбился, что ли? – шикнула сквозь зубы Анна-Мария.

– Сама ты дура! – возмутился Стасик и снова надолго отвернулся.

Но вскоре ему наскучило сидеть без дела. Он искоса глянул на Анну-Марию и немного подвинул линейку в ее сторону. Та ничего не заметила – она копалась в коробочке. Стасик еще чуть-чуть подвинул линейку вглубь вражеской территории и снова выжидательно глянул на Анну-Марию. Только сейчас Стасик заметил, чем она занимается. Анна-Мария сосредоточенно разглядывала хомку внутри клетки-коробочки. Хомка был красивый: белое пузо, голубая шерстка, четыре лапки и два белых крыла, покрытых тонкими перышками.

– Он у тебя летает? – удивился Стасик.

Анна-Мария ничего не ответила. Она чесала мизинцем хомку между крыльями, а на глазах ее были слезы. Хомка вяло шевелил лапками и все норовил свернуться клубком, уткнувшись носом в пузо.

– Куклится, – убежденно констатировал Стасик. – Вон сонный какой!

– Ему всего два месяца! – всхлипнула Анна-Мария.

– Иногда они куклятся раньше, – сообщил Стасик с видом знатока.

Анна-Мария тихо вздохнула, закрыла коробочку и уронила голову на руки.

– Куклится! Куклится! Куклится! – поехидничал Стасик. – Дашь скушать? Или сама съешь?

Анна-Мария тихо подергивалась, и Стасик понял, что она плачет.

– Ну ладно, ладно тебе… – сказал он примирительно. – Подумаешь, хомка. Еще сделаешь.

Анна-Мария подняла голову. Сквозь челку смотрели заплаканные глаза.

– Больше такого никогда не получится! – всхлипнула она. – Я код не сохранила!

Настал миг триумфа. Стасик гордо выпрямился, прищурился и произнес, стараясь подражать Майору Богдамиру:

– Не бойся, ты со мной! Я подберу тебе код!

– Как? – Глаза посмотрели из-под челки с надеждой.

– Запросто, – кивнул Стасик. – Увидишь.

– Как?

– Возьму у хомки капельку слюны и запихну в инкубатор. В слюне плавают клетки этого… эпителия. В каждой клетке – код.

– Так не получится!

– Это на твоем не получится. А на моем получится!

– У меня инкубатор седьмого поколения! – обиделась Анна-Мария. – Мне папа привез из Кореи!

– Вот потому и не получится, – усмехнулся Стасик.

– Руженко! – рявкнула Ольга Дмитриевна. – Ты и здесь отвлекаешься? Перепелых, прекрати с ним разговаривать! Воркуют, как два голубя на скамейке!

Класс захихикал.

– Жених и невеста! – раздалось с дальнего ряда.

Раздался новый взрыв хохота.

– Сейчас детей нарожают!

Снова грохнул хохот. Стасик почувствовал, как багровеют уши. Он был готов провалиться сквозь землю.

– Попов, закрой свой поганый рот! – Ольга Дмитриевна яростно постучала указкой. – Я никого здесь не держу! Кому неинтересно – могут выйти из класса. К директору!

Снова воцарилась тишина. И в тишине прищуренный взгляд Ольги Дмитриевны еще долго ползал по классу – как лазерный прицел на атомном нагане Майора Богдамира. Убедившись, что дисциплина восстановлена, Ольга Дмитриевна повернулась к доске и заскрипела магнитным маркером.

«Ты правда сможешь сделать такого же хомку?» – написала Анна-Мария на своем планшете и подвинула его Стасику.

Тот гордо выпрямился и написал: «Все могу!!!»

«А можешь сделать, чтобы он не куклился через три месяца?»

«Могу!!!»

«Как??? Научи!!!»

«Потом!!! Она на нас смотрит!!!»

– Перепелых и Руженко! Что вы там планшетами меняетесь? – загрохотало у доски. – Руженко, встань и повтори, о чем я сейчас рассказывала.

* * *

Из школы они вышли вместе. Стасик бегал вокруг Анны-Марии и пинал пластиковую бутылку от минералки.

– Я космический ниндзя Майор Богдамир! – кричал он. – Бдыщ! Бдыщ! Бдыщ!

– Прекрати скакать, – морщилась Анна-Мария. – Ты правда можешь сделать бессмертного хомку?

– Я владыка добра, Майор Богдамир! – кивнул Стасик. – Я всегда там, где меня кликают о помощи! Пара пустяков! Скачиваешь из Сети свежую прошивку для инкубатора – и делов!

– А где скачиваешь?

– А места надо знать!

– И для моего инкубатора тоже есть?

– Это надо разбира-а-аться… – важно произнес Стасик с интонациями отца.

– Поможешь?

Стасик пожал плечами, размахнулся и пнул бутылку далеко вперед по дорожке.

– Я – Майор Богдамир, дистрибьютор добра, – повторил он. – Я всегда там, где меня кликают о помощи!

– Мне не нравится сериал про Богдамира, – поморщилась Анна-Мария. – Мне нравится про фею Элизабет.

– Фея Элизабет дура и поет нудные песни! – тут же заявил Стасик.

– Сам дурак, – огрызнулась Анна-Мария.

Они пошли молча и дошли до самых гаражей. Вдруг из щели наперерез выскочил Женя Попов со своими друзьями – веснушчатым Белкиным и рослым второгодником Кузей. Стасик и Анна-Мария остановились.

– Тю! – сказал Кузя с деланым удивлением. – Жених и невеста!

– Сам жених и невеста! – обиделась Анна-Мария. – Уже поболтать нельзя!

– Тише, пацаны, они сейчас поцелуются! – предположил Женя.

– И детей нарожают! – захохотал Белкин, дурашливо помахивая ранцем.

– Попов, а в лобешник? – грозно спросил Стасик, обращаясь только к Жене.

– Рискни, – ухмыльнулся Попов, но на всякий случай оглянулся на Кузю и Белкина.

Кузя и Белкин вразвалочку подошли ближе и обступили парочку с обеих сторон.

– Бежим быстрей! – Анна-Мария дернула Стасика за рукав, но тот медленно покачал головой.

– Майор Богдамир не умеет отступать! – сказал он гордо.

– Иди домой, Перепелых, – мотнул головой Женя. – У нас к Руженко разговор. Охамел, Руженко?

Он размахнулся и ткнул Стасика в плечо. Стасик отлетел на метр и упал на одну коленку. Женя подошел ближе. За ним подтянулись Кузя и Белкин.

– Ну что, Руженко, кому ты здесь в лобешник дать собирался?

Стасик медленно поднялся, вынимая руку из-за пазухи. Из сжатого кулака торчала мордочка хомки. Стасик слегка сжал кулак, и хомка заверещал, обнажая два острых зуба.

– А ну стоять!!! – неожиданно рявкнул Стасик. – Подойти сюда!!!

Женя Попов вздрогнул.

– Пацаны, он нас своим хомкой пугает! – захохотал Белкин, но под суровым взглядом Стасика умолк.

– А ну подойди! – зашипел Стасик, надвигаясь на Женю и размахивая сжатым кулаком. – У моего хомки зубы от болотной гадюки! Три часа кровавого поноса, судороги и смерть!

Ноги Жени чуть подогнулись, он остолбенело раскрыл рот и как завороженный следил за раскачивающимся кулаком, из которого торчали два белых зуба. Ему даже казалось, что с них во все стороны капает яд. Быстрее всех среагировал Белкин.

– Пацаны, тикай! – сдавленно крикнул он и первым бросился в щель между гаражами.

Следом метнулся Кузя. Женя наконец пришел в себя, развернулся, вытянул вперед руки и с жалобным воем бросился за друзьями.

Стасик мстительно посмотрел им вслед, разжал кулак и подул на хомку, разглаживая шерстку. Бережно сунул его за пазуху и только тогда оглянулся на Анну-Марию. В ее глазах светилось неподдельное восхищение.

– Я Майор Богдамир, часовой Галактики, – напомнил Стасик, почесывая ушибленную коленку. – Бдыщ! Бдыщ! Бдыщ!

И они пошли дальше.

– А ты его не боишься носить в кармане? – наконец произнесла Анна-Мария.

– В смысле?

– Ну, он тебя не укусит? Ядовитыми зубами?

– У него обычные, крысиные. Это я наврал… – нехотя объяснил Стасик и, видя недоуменный взгляд Анны-Марии, пояснил: – Я прошлому хомке по правде хотел от гадюки сделать! Даже скачал из Сети генокод. Потом думаю: что я, больной?

* * *

Инкубатор седьмого поколения поражал великолепием: черная полусфера, напоминающая перевернутый котелок, блестела новеньким пластиком. По переднему краю тянулась вереница кнопок, а над ними располагался даже экранчик для непонятных цифр.

– Обалдеть! – сказал Стасик, подходя к компьютерному столику и восхищенно прикасаясь пальцем к черной полусфере.

1.ВОЗРАСТНОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ 18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (СЛОВОСОЧЕТАНИЕ «ЖЕЛЕЙНЫЙ ЗАНАВЕС») СОЗДАН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПИСАТЕЛЬНИЦЕЙ ЛИНОР ГОРАЛИК, ВКЛЮЧЕННЫМ В РЕЕСТР ИНОСТРАННЫХ АГЕНТОВ. ЦИТИРУЕМОЕ СЛОВОСОЧЕТАНИЕ РАСПРОСТРАНЕНО ПИСАТЕЛЬНИЦЕЙ ДО НАЧАЛА ЕЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА.

2.ВОЗРАСТНОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ 18+. НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (СЛОВОСОЧЕТАНИЕ «СКОЛЬЗКИЕ ТВАРИ») СОЗДАН ПОЭТЕССОЙ ВЕРОЙ ПОЛОЗКОВОЙ, ВКЛЮЧЕННОЙ В ПЕРЕЧЕНЬ ЛИЦ, ПРИЧАСТНЫХ К ТЕРРОРИЗМУ И ЭКСТРЕМИЗМУ. ЦИТИРУЕМОЕ СЛОВОСОЧЕТАНИЕ РАСПРОСТРАНЕНО ПОЭТЕССОЙ ДО НАЧАЛА ЕЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ТЕРРОРИСТА И ЭКСТРЕМИСТА.

Pulsuz fraqment bitdi.