Kitabı oxu: «Жребий бросают трижды»

Жребий бросают трижды

Часть первая. Имплантация

1. Детектор

Я совершенно не подумал об этом. Просто думал о чём угодно, только не о главном. Так со мной бывало не раз. Ещё в студенчестве, когда нужно было сдавать экзамен, я думал только о сексе. Мыслей о сдаваемом предмете просто не было. Не было совсем. В голове был один секс. Так и сейчас, я просто не подумал. Думал только, что нужно быстрее поменять права, чтобы не остаться без машины. Но если мысли о сексе вместо экзамена грозили только «незачётом», то теперь всё было гораздо серьёзнее. Я просто успокоился, пройдя три месяца назад медосмотр. Совсем успокоился и пошёл продлевать истекшие водительские права, забыв о детекторе лжи. Я не подготовился! Бежать теперь было бессмысленно. Да и невозможно. На входе охрана, вооружённая охрана, а без пропуска меня не выпустят. Что самое главное – дома же есть таблетка! Таблетка, купленная у проверенных людей, помогала обмануть детектор. Таблетка была тщательно спрятана дома за наличником двери и ожидала следующего ежегодного осмотра. Таблетка импортная! За такую можно сесть на десять лет сразу по двум статьям: покупка импортного товара и дача ложных сведений на детектор лжи. Но сейчас меня ожидал другой расклад. За выявленные знания и мысли, противоречащие стратегии правящей партии и сокрытие фактов мне грозит двадцать лет. Плюс, соответственно, обыск. Найденная таблетка – ещё десятка. Тридцать лет плюс мои пятьдесят семь. Сомневаться не приходилось, на свободу я уже не выйду.

– Виктор Тимофеевич, заполняйте форму. Сейчас пройдёте детектор и в течение пяти минут получите новые права.

– Спасибо девушка. Я детектор на медосмотре проходил, месяц назад, у меня есть медсправка.

– Виктор Тимофеевич! Но вы же понимаете… Причём тут медосмотр. Стандартная, необходимая процедура лояльности.

– Да, да конечно… Конечно.

– Пройдите в двенадцатый кабинет и потом возвращайтесь. Снимем отпечатки пальцев, отсканируем сетчатку глаза и получите права.

Какая вежливая девушка. И ведь мне даже не дадут попрощаться с дочкой и внуком. Валя, Валечка, Тима, Тимочка… Милая Валечка… Милый Тимоша… Семью мне больше не увидеть! Заблокировать мысли могла только таблетка!

– Вам плохо?

– Да, что-то сердце прихватило. Неожиданно. С чего бы вдруг?…

– Но, может быть, пройдёт… Посидите вот рядом… Ой! Виктор Тимофеевич! А где же у вас справка об участии в выборах? В компьютере в базе есть, но справки заверенной избирательной комиссией нет! Где справка у вас?

– Нет… Я, видно, забыл её, наверное, девушка, если в бумагах нет…

– Что же вы так… Ну что же вы так! Взрослый человек и без справки о голосовании! О чём вы думаете…

Девушка ворчала, листая мои бумаги.

– Ну да, скорее всего забыли… Нет её здесь… А права у вас будут недействительны уже через три дня, а на новый приём смогу записать вас только на первое октября… Почти месяц! Сами себя наказали своей забывчивостью, будете без машины!.. Сходите в двенадцатый кабинет, пройдите детектор и первого октября сразу ко мне со справочкой и быстренько права получите.

– Так может я и детектор тогда первого? Что-то сердце… Мне бы дома лекарство выпить…

Конечно это детский лепет но, ВДРУГ?! Девушка взглянула на меня с лёгкой усмешкой.

– А если за рулём у вас ваше сердце?… Ладно, идите. Первого в одиннадцать вам назначаю, жду в октябре… Вот пропуск на выход вам.

Я смотрел на пропуск. Смотрел на дату. Сегодняшнюю дату и время. Вообще я везучий. Но оказывается даже очень, везучий, очень. Много лет назад, когда я был молод, и была совсем другая страна, мне повезло остаться в живых. Мне было тридцать девять лет, когда я попал в аварию, где из десяти человек находящихся в микроавтобусе выжил только я. Тогда изменилась и моя жизнь. И меньше чем за два года она поменялась совсем. После того, как я получил второе рождение, всё начало меняться. Перемены, которые происходят постепенно, незаметны. Что-то изменилось сначала в Асе. Постепенно я начал понимать, что любовь моей жены уходит как песок в перевернутых песчаных часах. Когда уходит любовь – это чувствуется. Сначала уходит, что-то в сексе. Ты понимаешь, что уже ты не тот для любимой, что был раньше. Потом секс становиться механическим. Потом исчезает почти вовсе. Но и это ещё не конец любви! Затем следует самое страшное и разрушительное – равнодушие. Тобой перестают интересоваться. Твоя жизнь становится не интересна. На тебя уже нет времени. Есть на всё: на уборку, на готовку, на работу, на сон, на магазины, на маникюр, педикюр, на парикмахера, а на тебя уже нет. Ты выпал из жизненных приоритетов своей любимой. И наступает молчание. Вы разговариваете только по необходимости: «Что купить в магазине?», «Иди есть», «Отвезёшь сегодня дочь?», «Где пульт от телевизора?». Сделать ничего не возможно. Песок пересыпается сверху вниз. И его становится всё меньше. Но, оказывается, у Аси как раз и была настоящая жизнь, когда её не было дома. Когда она была на работе. Жена просто перевернула часы, когда песка оставалось совсем мало. Свои часы… Не мои. Мои упали на землю и разбились, рассыпав весь песок, без шансов, что их можно снова перевернуть. Стекло уже не склеить, песок не собрать – он перемешан с чёрной землёй.

Всё было как обычно. Разговор произошёл в спокойных тонах, на кухне, когда дочь ушла в школу.

– Витя, я ухожу от тебя.

– …Куда, Ася?

– Точнее, к кому. Я уезжаю. Уезжаю в Италию. Через некоторое время вернусь, заберу Валю. Если ты захочешь, тоже сможешь перебраться в Италию, в этой стране становится опасно. Я помогу тебе в этом… если хочешь, конечно.

– Ася… Ты что такое говоришь, Ася…

– Я полюбила его, Витя. Я не виновата.

– …Это тот итальянец, к которому ты приставлена переводчиком?

– Да… Но мы купим тут дом и будем жить на две страны, ты будешь часто видеть Валю. Понимаешь, я не виновата. Так получилось. Мне не за что просить у тебя прощения – это жизнь. Ты хороший. Ты красивый. Ты один никогда не останешься.

Остался. Остался, конечно, не один. Остался с Валечкой, ей тогда только исполнилось пятнадцать. Сначала с Валечкой, а теперь и с внуком Тимошкой. Остался не один, но без любимой женщины. Возможно, всё было бы по-другому. Но по-другому не стало. Страна менялась стремительно. И скоро уже нельзя было не только выехать к Асе и её итальянцу ни дочери, ни, тем более, мне. Скоро, совсем скоро пришлось скрывать, что у дочери родственники за границей. Это уже было клеймо. Таких не принимали в институт, и было сложно с работой. Они были «второй сорт». А потом была ИМПЛАНТАЦИЯ. И уже после неё за такое родство грозил тюремный срок.

«5 сентября 2031 года 12 ч. 45 мин.», стояло на пропуске. Пятое сентября. Ровно семнадцать лет назад был этот разговор на кухне с Асей. Годовщина.

– Виктор Тимофеевич! Что же вы сидите?! Я вам время поставила двенадцать сорок пять! Осталось три минуты! Я же в базу уже в компьютере внесла! Вы же не выйдете потом, не выпустят!

– Простите девушка, задумался. Бегу, бегу…

– Вот сидит! У меня же тоже проблемы будут! Выпускаю ведь без прохождения детектора! А если ещё и время перенесу…

Я почти бежал вниз. Сунув пропуск охраннику, который хмуро посмотрев на него, сверил с компьютером и нажал кнопку открытия двери. Электронный замок на тяжёлой железной двери брякнул и я, толкнув дверь вперёд, выскочил на улицу, жадно хватая воздух открытым ртом.

2. Любовь

– Мам. Слушай… Я такую музыку сегодня слышал… Мам… Это просто не знаю как объяснить. Просто класс! Мам! Такой класс! Ты не представляешь, я такого никогда не слышал.

– Да? И где ты, Тим, её слышал?

– В туалете мам, у старшеклассников, мам… Но ты не представляешь, какой это класс! Но пели они не на нашем языке. Представляешь, я ни понимал ни слова. Но это не китайский мам, точно.

– Ууу… Так это наверное запрещённая музыка… иностранная. Её, Тимофей, нельзя слушать. Никак нельзя, ты же знаешь.

– Но как? Откуда у этих иностранцев вообще может быть музыка, да ещё такая, мам?

– Тимош… Тебе лучше не слушать её. Ты же знаешь, будут проблемы.

– Мам, но ведь я буду музыкантом! Если такая музыка существует, её нужно знать.

– Ты же понимаешь, что окончательно всё решается на тестировании по окончании школы. Сейчас просто были предварительные тесты. Может, тебя определят в шахтёры? Помнишь Смоленков у вас в школе был? Всё картины писал, был уверен, что будет художником! Я знаю его маму. Стране не нужно столько художников, он сейчас работает на стройке на кране, стране нужны крановщики. И это почётная работа… Не нам решать где нам работать, сам знаешь. Партия подберёт для тебя работу согласно надобности и твоих способностей.

– Мам, ну какой из меня шахтёр? Что ты, а…

– Я просто не хочу, что бы ты был уверен в том, кем ты станешь. Ты же знаешь, что тут одних способностей мало. Если это не нужно будет стране, то будешь – кем скажут… Не слушай музыку больше… А на детекторе, если попадёшься, не скрывай, скажи все как есть, сам знаешь.

Сын замолчал. Мне было жаль, что мне приходится это ему говорить. Но что будет, если он решит сейчас, что станет композитором, а его направят в дворники? Как он это переживёт? Нужно с детства быть реалистом. Я тоже ведь мечтала быть модельером одежды. И такая профессия даже была! Я успела немного поработать. Но тогда было не так. Тогда можно было самому выбирать, кем ты будешь в жизни. Тогда все носили разную одежду. Даже на работу ходили не в форме, а в одежде. Причём, можно было надевать каждый день разную. Но всё меняется. Стране не нужно столько одежды. Та одежда, что есть сейчас – её и достаточно. Да и когда её носить? После работы домашние дела. Разве что, в отпуске? К тому же на неё нужны деньги, а их и так почти нет, а тратить из-за семи дней отпуска в году глупо. Сейчас все больше народу даже в отпуске ходит в своей форме, ну, единственно, погоны снимают. Хотя, кто высоких чинов, те и в отпуске с погонами. Вообще – это правильно. Правильно, что у каждой профессии есть своя форма, вернее, цвет. Но форма у всех одинакова, вот этим я не совсем согласна. Я даже напрямую говорю это на детекторе лжи. У нас же демократическое общество и я могу выражать своё мнение. Да, я считаю, что форма должна отличаться! Моё мнение, что различия только по цвету, или разным вставкам, значкам, полоскам не достаточно. Во-первых, профессий слишком много и мало кто может уже понять, кто есть кто. Во-вторых, мужская и женская форма могла бы отличаться, не только юбкой. Обувь! Вот уж обувь могла бы быть разной. Что хорошего в том, что и мужчины и женщины ходят в одинаковых чёрных ботинках? Да и хотя бы по ведомствам можно было бы разделить форму. Но кому моё мнение интересно? Высказалась и всё, вот и вся демократия… Хотя, многие согласны, что форма должна различаться. Но по различию в женской форме кроме юбок только смеются. Но модельер это совсем далёкое прошлое. Я работаю сейчас диспетчером, и раз модельеры стране не нужны, то скорее всего это и правильно. Партии лучше знать, что нужно, а что нет.

– У нас завтра опять субботник, мам.

– Хорошо. Где будете помогать стране?

– Опять от оружейного завода посылают на кладбище… говорят, допоздна, скорее… Там большую шайку вредителей-шпионов разоблачили. Будем рыть большую яму… к воскресенью.

– Их в воскресенье, что ль будут расстреливать?

– Ну да. Ты чего, мам? Сейчас уже давно на воскресниках только и расстреливают…

– А что, теперь ФРС этого не делает?

– Они, мам, только называются «федеральной службой расстрелов», а на самом деле просто в стороне стоят… Расстреливают те, кто с ними работал, для этого воскресники и устраивают, так правильнее же. Хотя, мам… вот если бы я даже знал, что мои, к примеру, Валерка Шепелев или Васька Кондаков шпионы, всё равно бы не смог их расстрелять.

Всё это я знала, просто не хочу говорить с сыном на эти темы. Мне кажется, детям совсем незачем на субботниках рыть общие могилы для расстрелов, ему и его одноклассникам всего по одиннадцать лет. Могли бы их послать, скажем, на уборку территорий. Но не мне это решать, да и осуждать это я тоже не имею права.

– Зато они бы не задумались, сынок…

– Возможно.

– Тимоша… ты понимаешь, тебе придётся привыкнуть к взрослой жизни. Возможно, страна решит, что тебе нужно будет работать там, где много иностранных шпионов. И возможно, тебе тоже придётся когда-то расстрелять того, кто работает рядом с тобой. Жизнь – суровая штука, сынок.

– … А ты расстреливала сама мам?

– Ну, я – нет. У нас работа такая, где шпионам делать не чего… Мы же не оборонный завод.

– А если вдруг? Будешь расстреливать?

– …Ты посуду домыл? Молодец. Давай, садись, делай уроки. Если завтра субботник, то уроки нужно приготовить сегодня. Ты ж в воскресенье с дедом на рыбалку собирался.

Сын вздохнул, сел за стол и, включив компьютер, начал учить уроки. Я включила телевизор, направив звук на себя, чтобы не мешать сыну. У нас с ним одна комната. Из двухкомнатной квартиры пришлось съехать, слишком дорого. Телевизор не смотрела. Не слушала. Я думала о любви. Я думала о Денисе. Вопрос сына заставил вспомнить то, что загонялось поглубже. Я прятала эти мысли, прятала так, что детектор лжи не выявлял ошибок в понимании стратегии нашей партии «Единая страна». Денис был единственным мужчиной в моей жизни, о котором я думала, как о будущем муже. Даже отец Тимофея не был мне так близок.

Мужчины в моей жизни появляются и исчезают. Меня на них не хватает. Меня хватает только на сына, отца, работу и дом. Я люблю свою семью. Я люблю чистоту в своей квартире. У меня просто физически нет времени и сил на мужчину. Мужчине нужно внимание, а этого я не могу дать. Это как ведро с водой. Если ведро полное, то больше не нальёшь. Сын, отец и дом – это и есть моё полное ведро. Я так думала. Но оказалось, что ведро только кажется полным. Оно расширяется кверху, и туда, где казалось, почти нет места, входит очень много воды. И Денис заполнял эту пустоту моего ведра. И постепенно оно наполнилось до краёв. Я даже познакомила его с сыном. Они поладили, им было интересно вместе, хотя они были совсем разные. Потом Дениса не стало. Не стало два года назад. Тимофею я тогда сказала, что страна отправила Дениса на высокий пост в другой город и назначила ему быть одному, чтобы не отвлекаться от работы. Тима даже переживал, я это видела. Но он поверил и был рад, что Денис так нужен нашей стране, нашей партии. Пусть так и будет. Пусть так и думает.

Денис… Его расстреляли. Делать это должна была я, потому что была его замом, а он был моим непосредственным начальником. Направить дуло автомата ему в грудь и нажать на курок должна была я… Но я знала, что не смогу. И знала, что даже сделай я вид, что заболела и не могу прийти на расстрел, на детекторе бы всё выявилось. Я не верила, что он мог быть замешан в шпионаже. По обвинению, выходило, что он помогал своему брату, работавшему в министерстве обороны, переправлять данные за границу. Я не верила. Сначала не верила. Первый раз я не могла поверить в правоту решения расстрельной комиссии. Потом, когда увидела тщательность расследования, показания Дениса и данные детектора лжи, я уже допускала такую мысль. Могло быть и так… Всё могло быть. Человек, каким бы близким он не казался, всегда останется сам в себе. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, нам никогда не узнать его настоящего. Он может всю свою жизнь говорить правильные слова, совершать только правильные поступки, но то, что у него внутри – не знает никто. Почти никто. Даже у меня есть тайна, которую приходится скрывать. Даже у меня есть тайна, из-за которой я прихожу в ужас каждый год во время глобальной проверки. Ежеквартальные проверки на детекторе не страшны, там не углубляются в прошлое. Но раз в год мне приходится пить таблетку, которую где-то достаёт отец. Раз в год проходит часовая глобальная проверка. Моя тайна ужасна: мама на самом деле не умерла, а живет в Италии. Живёт ли, вот вопрос? Можно ли вообще выжить в том аду? Что там, на этом богом забытом Западе, творится? Бедная моя мамочка, в этой загранице нищета и войны, по телевизору постоянно показывают горы трупов, которые зарывают в общие могилы. Как она попала в эту дикую страну, я точно не знаю, папа мне ничего не рассказывает. Я только знаю, что раньше Италия не была дикой и мама даже хотела забрать меня к себе. Да, я была бы с мамой, но выжила бы я в том аду, который там сейчас творится? В упадок пришла их экономика, а с ней и мораль рухнула. Это случилось не так, по сути, и давно, ещё когда я была подростком, после прорыва нашей страны в лидеры по экономике, производству и демократии. Нашей стране пришлось полностью изолироваться от Запада, потому как обнищание в их странах привело к деградации населения. И если бы мы не изолировались, то нашу страну сегодня населяли бы одни эмигранты в поисках счастливой и сытой жизни.

Но самая ужасная тайна – это, то, что я знала об ИМПЛАНТАЦИИ. Конечно, она появилась на наше счастье. Теперь, после ИМПЛАНТАЦИИ, наш великий Мудрейший будет править нашей великой страной вечно… Всё это ясно. Всё это правильно, иначе нельзя. Я согласна с жертвами, которые нужно приносить ради такой возможности. Но знать об этом НЕЛЬЗЯ! Никак нельзя. За такие знания расстреливают!

Конечно, детектор может чего-то не увидеть, что-то напутать, даже если человек не пил таблетку… Но это редкий случай. В случае с Денисом он не ошибся, потому как проверку проводили трижды, что большая редкость. По супружеским изменам о разглашении тайны на детекторе существует запрет. А зря. Прикрываясь демократией, государство просто покрывает измены. Но Денис мне как раз не изменял, я это знала. Я это чувствовала. Но я же не государство. Я не партия «Единая страна». Видимо в человеческую сущность изначально заложена измена. Она человеку необходима, как чувство опасности. Это адреналин. Вот и выходит, что если человек не изменяет супругу, он изменит государству. И кто знает, которая из измен хуже? Но за измену партии грозит наказание, а за измену жене нет. Денису, очевидно, было нужно много адреналина, раз он изменял стране. Или он меня слишком любил, чтобы изменять мне… такое тоже возможно.

Расстреливать Дениса я отказалась, честно рассказав следователям всё о любви и наших с ним отношениях. Было страшно. Сначала было страшно за мою семью. Было страшно, что меня посадят в тюрьму за пособничество. По этой статье это не меньше двадцати лет. Когда я выйду, Тимофею будет почти столько же, сколько мне сейчас, а отца уже может и не быть в живых вовсе. Но после того как меня поняли, простили и даже оставили на работе, просто понизив в должности до обычного диспетчера, я затосковала по Денису. Мне физически не хватало его присутствия, его запаха, его голоса. Была вырвана часть моей жизни. Часть моего счастья. Его расстреляли сами ФРС вместе с братом и его женой, которая тоже оказалась пособником. Детей брата Дениса отправили на Север в государственную сельскохозяйственную школу. Выпускники этой школы заселялись в посёлки рядом с плантациями, где они работали. Там они жили и создавали свои семьи. Это очень гуманно, ведь ещё года три назад их могли содержать в тюрьме до достижения четырнадцати лет, а потом расстрелять.

Я отвернулась от телевизора и смотрела на макушку сына, склонившегося над компьютером. Мне нельзя никого пускать в свою жизнь. У меня есть только он и папа – этим и нужно довольствоваться, это и нужно беречь. Да и вода в моём ведре никуда ни делась, оно так и осталось наполненным до краёв Денисом. Его уже не было, а вода осталась. Я не могу любить другого мужчину, не получится. Да и нельзя мне любить.

3. Грибы

– Привет, Тимофеич! Опята пошли! Ты как смотришь, сходить за грибами?

Когда-то меня раздражали мобильные телефоны. Я считал, что это вторжение в мою личную жизнь. Меня раздражало, что любой может запросто позвонить мне, и, что бы я в этот момент не делал, беспардонно начать со мной говорить. Тогда я с тоской вспоминал, как раньше, когда я был студентом, ещё не было мобильных телефонов. И даже когда я бывал дома, но, к примеру, занят курсовой, я мог не отвечать на звонки, и все думали, что меня просто нет дома. Я мог отвечать на звонки только тогда, когда считал это нужным. Но потом пришли эти сотовые телефоны и всё поменялось. Какой же я был наивный! Я думал, что всё поменялось, и я на привязи. Тогда ещё ровным счётом ничего не поменялось! Кто меня заставлял брать с собой этот телефон, или, на худой конец, снимать трубку? Это было счастливое время! Люди были свободны. Они могли брать или не брать телефон, им ни кто этого не навязывал. Сейчас эти импланты обязательны. Сейчас без них ты не имеешь идентификационного номера, а значит, ты – НИКТО. Сейчас ты знаешь, что связаться с тобой, помимо друзей, коллег и знакомых, может любая госслужба в любое время дня и ночи. Сейчас ты знаешь, что твои координаты и передвижение отслеживаются. Сейчас ты знаешь, что всё, что ты вокруг себя видишь и слышишь, как и твои разговоры, фиксируются, записываются, прослушиваются и просматриваются. Сейчас это не только звук, но и окружающее тебя изображение. Но этот звонок был нужен. Я его ждал. Друг выглядел бодрячком, такой же был и голос.

– Иван Валентиныч! Дорогой! Рад тебя видеть! Куда ж ты пропадал-то так надолго? Я уж соскучился даже!

– Да работа, Тимофеич! Всё скитался по просторам нашей необъятной Родины, во благо её партии и нашего Мудрейшего!

– Дай Бог здоровья Мудрейшему, Валентиныч! Работал значит… Так, что, говоришь, опята пошли?

– Пошли, говорят.

– Я с удовольствием! Завтра? Завтра суббота как раз… Только Валентиныч, я без машины, до октября…

– Что так?… Да не переживай Вить, я же на машине…

С утра тогда заеду. И слушай, давай твою Валю с собой возьмём.

– …Ты, Валентиныч, вполне здоров? Не приболел, нет?

– Нет, не приболел… Витя, нужно Валю взять, пусть прошвырнётся, воздухом подышит.

Ваню я знаю со студенчества. С того времени и зовём друг – друга по отчеству. Когда-то у нас с ним был общий бизнес. Потом страна изменилась, и бизнес остался только у избранных, только глобальный и в масштабах страны. С переменами страна решила, что я должен преподавать в училище, а Валентиныча назначили в управление закупок при министерстве промышленности. Звонок очень растревожил. Почему он хочет, чтобы с нами была Валечка? Тревожило. Очень тревожило. Я оберегаю всячески свою дочь. Говорить много нельзя. Я и так болтнул в своё время про ИМПЛАНТАЦИЮ, теперь дрожу от страха каждый год и заставляю её пить таблетки. Потом на детекторе, или, как его раньше называли, полиграфе, всё выяснится, и у неё будут проблемы. Валентиныч об этом знал, но, тем не менее, говорит, что ей нужно быть. Значит, что-то серьёзное. Что-то очень серьёзное.

Сразу такое решение не принять. Мне нужно подумать. Занятия кончились, и я сидел в пустой аудитории, проверял работы своих учеников. Государство, конечно, подозревало, что наше поколение думает не так, как преподносит пропаганда. Мы помним. Хотя у многих память стиралась. Ведь не зря проекции телевизоров повсюду, в метро в автобусах, да везде даже в туалетах. На телевизоры власть денег не жалела. Где бы ты не находился везде шли новостные программы, об успехах страны, о силе нашей армии и полном развале остального мира. Скорее, конечно, многое – правда. Скорее, мир после сокрушительной экономической катастрофы с их валютами, со спадом рождаемости и заселением Запада эмигрантами, не выдержал и треснул по всем швам. Скорее, конечно, они отстали технологически от нашей страны. Скорее, конечно там истребляются тысячи людей и идут нескончаемые войны. Скорее это так. Но сомнения в том, что всё настолько плохо, меня не покидали. Я же знал, как всё начиналось. Я знал, как было до ИМПЛАНТАЦИИ.

Я отчётливо помнил, как всё начиналось. Внутри этого времени изменения были незаметны. День за днём, все происходило постепенно. Но это было внутри этого времени, внутри этих событий. Это как сидишь в скоростном поезде, который стремительно несётся по рельсам на север. Ты не чувствуешь движения, спокойно читая под стук колёс. Ты знаешь, что ты перемещаешься, что ты с каждой секундой всё дальше и дальше от точки отправления, но ты этого не чувствуешь. Ты лишь видишь, как незаметно за окном начинает меняться природа, как за бортом становиться всё холоднее и холоднее. Мысленно возвращаясь почти на двадцать лет назад, я понимал, как на самом деле стремительно развивались события. Началось всё с того, что мы вернули себе остров, принадлежащий другой стране, и поддержали восстание, произошедшее в этой же стране. Вернее, не поддержали, а совершили это восстание, сказав всему миру, что восстали местные рабочие. Нашей стране объявили санкции, ещё и нефть, на которой держалась тогда вся наша экономика, начала дешеветь. Кризис наступал неминуемо – это понимали все, кто, хоть немного задумывался. Тогда ещё можно было просто не включать телевизор. Просто не включать и не смотреть. Тогда – это сейчас кажется невероятным – можно было читать в интернете иные точки зрения на происходящее, чем транслировало государство. Тогда, зная иностранный язык, можно было спокойно читать западную прессу и смотреть западные новости. Интернет был всемирным, это была сеть не только по нашей стране. Тогда можно было даже выехать за рубеж! Просто купить билет на самолёт, получить визу и спокойно выехать, куда тебе захочется. В любую точку мира! Просто сел в самолёт и вылетел… Фантастика! Затем обрушилась наша валюта, и уже это сделало большинство из нас не выездными. Просто уже не было денег для выезда, для отдыха за рубежом. Постепенно под шум народа о подорожании продуктов, начали отнимать у собственников торговые сети. Народ был рад отъёму собственности, потому, что государство ввело фиксированные цены на многие продукты. Когда эти продукты стало невыгодно продавать, они исчезли с прилавков. За этим последовало обвинение производителей и отъём у них производств и ферм. Продукты в то время людей интересовали гораздо больше, чем запрет на ввоз импортной техники и оборудования, поэтому на этот запрет сначала не обратили внимания. Хотя запрет на всякую другую валюту кроме отечественной, заметили. Заметили, потому что имеющиеся у людей деньги фактически отбирали, возмещая её нашими деньгами по выдуманному копеечному курсу. Робкие возмущения жестоко подавлялись. Поскольку одновременно был закрыт выход в мировой интернет, а в прессе и телевидении ничего о восстаниях не говорилось, то и эта волна протестов быстро сошла на «нет». Уже тогда я сильно сомневался, видя как отличается настоящая жизнь от той радужной картинки, которую показывали по телевизору. Потом наступило затишье, а по-настоящему новая жизнь настала после ИМПЛАНТАЦИИ.

Я набрал номер дочки. Иван знает, что говорит. Если он считает, что Валя должна быть, значит, основания серьёзные. Очень серьёзные.

– Доча… чем занята?… Что-то ты похоже чем-то расстроена… Ну-ка не морщи лобик!

– Привет, па… Да не… нормально. Как ты?

– Да вот пошёл права продлевать, а справку о голосовании на выборах забыл… Представляешь?

– Ну, ты даёшь, что ж ты так? И что теперь?

– Без машины… что теперь… До октября.

– Обидно. Значит, на рыбалку с Тимкой не поедете в воскресенье?

– Не знаю, Валюш. Да придумаю чё-нить. Ты завтра чем планировала заняться?

– Не знаю… Как всегда в выходные: уборка, готовка.

А что?

– Да Валентиныч звонил… Говорит, опята пошли.

– Ааа. Ну сходите, что ж…

– Тебе нужно с нами сходить, что дома-то сидеть. Дела не убегут.

– Чтой-то? Чтой-то ты вдруг? Вы же никогда нас с Тимошей не брали, даже когда мы просились.

– Ну, не знаю… Пойдёшь?

– А Тимофей наверно не сможет, пап. У него субботник завтра.

– Ну что ж… пусть идёт. Без него… Он, что там уроки делает, я смотрю.

– Ага…

– Тимка! Привет внук!

Тимофей обернулся и помахал деду рукой.

– Привет дед! В воскресенье рыбачим с тобой?

– Рыбачим, рыбачим… А ты, Валь, завтра утром готова будь, мы с Валентинычем заедем за тобой на его машине.

* * *

Валя села в подъехавшую машину.

– Привет, па. Здравствуйте Иван Валентинович!

– Не холодно ты оделась дочь? Не замёрзнешь в плаще-то этом?

– Здравствуй Валь, давно не виделись. Всё хорошеешь! Красавица у тебя, Тимофеич, выросла.

– Да ну вас, Иван Валентиныч… Красавица, тоже мне… Он, папа, с подогревом, плащ, в нём и зимой можно… Ты все по старинке… Опять зимой будешь удивляться почему в форме одной ходят, без курток…

– А у тебя, Тимофеич, что, форма без подогрева, что ль?

– Нет, он ещё и шинель до сих пор носит.

– Ну, ты даёшь, Вить!

Иван посмотрел на дорогу и улыбнулся.

– Да вы Иван Валентиныч, как и папа, почти всегда сами за рулём. Вы-то уж могли бы себе позволить и автопилот, там и права не нужны вовсе.

– Да нет, Валечка, не мог бы, это очень дорого… Но если бы даже мог себе это позволить, я никогда не стал бы… Только контроль дороги, только автомобиль с рулём! В этом я с твоим отцом солидарен, жаль, что их прекращают уже выпускать… эти автопилоты лишают водителя одного из немногих удовольствий.

– Да, Валентиныч, ты прав. Автопилот – это деградация.

Зайдя в лес, разошлись на несколько метров друг от друга, и пошли вглубь.

– Ты, Валь помнишь, хоть, как грибы выглядят? Это такие на ножках со шляпками, а опята ещё и на пнях растут.

– Да ну вас, Иван Валентиныч.

– Сюда, сюда… правее пошли.

Грибов не было. Пройдя пару километров мужчины, встав рядом, махнули женщине рукой следовать за ними. Шли, молча, целенаправленно и деловито, не глядя по сторонам. Подойдя к оврагу, так же молча стали спускаться.

– Па, а мы точно за…

Отец резко обернулся, поднеся палец к губам. Дочь замолчала. Отец кивнул головой, и продолжил спуск за другом. Когда спустились на дно оврага, сели на поваленное дерево. Кругом были опята.

– Бааа! Обалдеть сколько грибов! Ну, вы даёте!.. А чего уселись-то? Давайте собирать!

– Потом соберёшь, дочь… Садись… Поговорить нужно.

* * *

Я смотрела на отца и его друга. Молчала. Мне было понятно, что я услышу то, чего не должна была до этого знать. Зачем иначе всё? Оказывается, ещё есть на земле места, где отсутствует связь. Раз мы пришли туда, где нет связи, где нас не могут слушать, значит, предстоит разговор. К своему удивлению, я спокойна. Совершенно спокойна.

– Валентиныч… Ну, что скажешь?

– То, что я был за границей, ты, наверное, понял уже, Вить?

Отец кивнул. Я молчала. Руки и ноги похолодели. Почемуто заграница у меня ассоциировалась с чертями, которые варят людей в котлах.

– По правде, были такие мысли, но… Не ожидал, что на самом деле так. Ии?

– Лично я закупал там старые автомобили, документацию и технологии. Нас там была целая делегация из разных министерств…

– Старые? Почему старые?

Почему-то меня больше всего удивляет не сам факт, что там можно что-то закупать. Даже не факт закупки и вообще поездки за рубеж! Не сам факт, что раз мы там что-то закупаем, то значит там ЖИЗНЬ. А факт, что машины закупаются старые! Почему-то именно это меня больше всего поразило.

– Потому что на бензине никто уже, кроме нас, во всем мире, не ездит… Ну, может быть, где-то, конечно, и ездят, но это экзотика. Но не в этом дело… У нас мало времени, я должен сказать вам главное.

– Нетнет, Иван Валентиныч… Как не в этом? Вы хотите, что бы я вам поверила? Простите, конечно, но у нас передовые технологии и мы сами производим новые машины, и технику и всё, что нам нужно. Всё! Оборудование, еду, электронику, машины, самолёты, да всё… мы полностью себя обеспечиваем! И я это вижу сама и знаю!

– Да, Валечка, ты права… Производим сами. Но своего почти нет ничего. Ну, разве что, оружие. Мы скупаем старые технологии и делаем по ним, причем, получается хуже чем было у них… Потому что никто в мире не хочет, да и не может продавать нам новые – это под санкциями и под запретом… Нас боятся. Считают, что мы это обязательно применим в оружии и используем против них. Мы пробовали покупать новые готовые автомобили, технику… без толку, мы не понимаем, как это устроено, настолько за последние несколько лет изменились технологии… Там, как на другой планете. Я себя чувствовал просто дикарём, не понимал элементарных для них вещей… как передвигаться по городу на общественном транспорте… в туалет, простите, и то не мог понять как сходить, просто как на другой планете побывал. Автоматизация колоссальная. Те машины, что мы производим – это просто копии тех, что выпускались там лет десять назад… И то не совсем! Двигатели у нас стоят ещё бензиновые, хотя уже десять лет назад полностью бензиновых уже почти не производили. А сейчас там все ездят на тории! Наши машины скопированы со старых западных автомобилей, поставлена и старая электроника и автопилоты, но она ещё не такая допотопная как движки, они совсем старые… нам так и не продали новых технологий на новые ториевые двигатели. А купив машины с новыми двигателями, мы, конечно, можем их разобрать… Но… это как для папуаса часы разбирать… и не поймёт, а уж тем более – не сделает.

– Валентиныч… То есть, там-то всё нормально?

– Угу… Ещё как нормально. Мы в полной изоляции от всего мира. Мир идет своим путём, развивается. Там уже нет фактически границ между Востоком и Западом. Они развиваются и экономически и технологически, да и политически. Наша изоляция приводит к отсталости. Мы не имеем доступа к новым технология, знаниям, открытиям, экономике… И как понимаю – это только прогрессирует. Потому как наука стоит на месте, и даже образование в университетах устаревшее настолько, что… Кхм… Наши учёные изобретают «велосипеды» и жутко этому радуются, хотя все давно уже это изобрели и внедрили… да куда ни плюнь…

– А как же там войны, расстрелы? А, Иван Валентинович?

– Да нету их… Валечка, то, что ты видишь по телевизору. – это и есть наша страна. Тебе показывают нашу страну, говоря, что это Запад. Там и бытовое убийство-то нонсенс, не то, что расстрелы сотен человек. Там нет смертной казни, Валь… У нас пропаганда выдаёт желаемую картинку благополучия за действительность, хотя даже эта картинка – лишь слабая имитация жизни за пределами…

– … Валентиныч… Ты зачем это нам рассказал?

– Вот и самое главное. У меня минут пять, не больше. После выезда я теперь под особым контролем. Долго быть вне сети не могу. Так, что коротко. Там со мной была группа парней… короче, мы с ними вечером выпили в отеле, они и разговорились… Там же мы на свободе были, там нет нашей прослушки, на неё стоят блокировки. Когда появились импланты, то первой задачей в мире стало создание системы отслеживания. Нет, конечно, там можно определить, где человек находится, но не более. Остальное запрещено законом, причем, уголовная ответственность вплоть до пожизненного… Так вот эти парни нашли программу, разработанную уже давно, для нужд разведки, но она сейчас под строгим запретом. Её купили за большие деньги у каких-то мафиози. Эта программа позволяет включать детектор лжи дистанционно… тотальный контроль настроения в обществе. Там даже вопросов не нужно задавать… система фактически читает мысли, посылает закодированные вопросы и получает ответ от человека, от его мыслей. Человек же даже может и не заметить вмешательства… Я, конечно, не убеждён, что на Западе ничто подобное не работает, ведь это им, по сути, ничем не грозит, кроме морального дискомфорта, не то, что у нас.

– То есть… Валентиныч… ё…

– Да, Тимофеич… Моя семья не в курсе об имплантации, поэтому под ударом только я один. Хотя, по правде, я никак не могу понять, на черта эта имплантация им так сдалась? Даже если рассказали бы о ней народу, он бы поддержал… Сейчас есть вещи пострашнее… Те же каждодневные расстрелы…

Завтра у меня командировка в Вьетнам для закупок бытовой техники… Видно, я там и останусь… Но это я, у тебя сложнее. И что самое кислое: Валя знает, что такое имплантация… Плюс мать за границей… Заодно таблетки эти всплывут… Ты, само собой, как и я, сразу, после получения по нам результатов в базе розыска ФРС…

– Нас расстреляют, па?… Что ты молчишь?

– Валентиныч… сколько у нас времени?

– Программа уже начинает проходить тестирование.

– …Амнистия о законе на «мысли и передаваемые знания» ещё в действии?

– Да… Ты молодец, сразу сориентировался… Мне жаль… Поэтому я и позвал вас… Мне очень жаль, Тимофеич… Но жребий, видно, брошен…

– Ты прав, жребий брошен… и уже летит.

Мне стало вдруг очень холодно. Я поняла всю беззащитность своего положения. Выходит, мы обречены? Выходит и я, и отец… Сына не тронут, я знаю законы. Если он ничего не будет знать – его не тронут. Будет чистка. Они избавятся от всех, кто даже просто знает истину об имплантации, не говоря уже о большем. Сын отправится в Сибирь на поселения… Голова кружилась, руки немели.

Страх за отца и сына и чувство беспомощности… Я смотрела в небо на летящих птиц. Я закричала. Я кричала и не могла остановиться. Что за страна?! Кому мы мешаем, чем мы можем им угрожать?! Лишь хлёсткая пощёчина по лицу привела меня в чувство.

– Валя! Не нужно. Не кричи! Выход есть… твой отец знает… Пока есть время, нельзя терять ни часа.

Отец сидел на поваленном дереве. Глаза его будто затянуло плёнкой, они не выражали ничего. Вдруг он резко встал и, подойдя ко мне, обнял. Прижал меня, как в детстве, когда я вырывалась и отталкивала его, считая себя уже взрослой. Сейчас, почувствовав его родной запах, я прижалась к нему как можно глубже. И заревела, понимая неизбежность, чувствуя, как дорог мне этот уже немолодой мужчина, который любит меня, как никто другой за всю мою жизнь не любил.

– Нужно спешить, Валечка… Пошли… Нужно спешить…

4. Рыбалка

По субботам всегда очереди. Я выстоял уже около двух часов. И думал о понедельнике. Думал о том, как это всё будет.

– Мне, пожалуйста, три допуска на выезд, на троих, вот документы. Один несовершеннолетний.

Подав в окошко документы, я улыбнулся симпатичной девушке.

– Причина выезда за пределы области?

– Рыбалка.

– Рыбалка?

Девушка, выдававшая разрешения, была явно удивленна. Тратить такие суммы для выезда из-за рыбалки на са мом деле глупо. Люди зачастую не могут найти денег на выезд к родственникам в другой город, а тут рыбалка! Рыбачить можно и в своём городе и в своей области.

Расплатившись и получив разрешения, я вышел на улицу.

– Алло, Валь… Я взял три разрешения на выезд. Ты надеюсь, поедешь вместе с нами.

– Конечно, пап… А мы в другую область поедем?!

– Да… Ты знаешь, я раньше, лет двадцать назад всегда там рыбачил. Там очень живописное место и с рыбой все было всегда в порядке.

– Как скажешь, пап.

– Тебе за рулём придётся.

– Ой… пап… права-то правами, у меня с ними всё в порядке, но за рулём уж не была…

– Ничего, вспомнишь…

– Может к нам придёшь ночевать?

– Завтра. Завтра переночую у вас… Сегодня побуду один, хорошо?

– Как скажешь, пап.

– Вот ты заладила! «Как, скажешь, как скажешь»…

– Ну, пап!

– Ладно, ладно… Валечка, завтра заеду рано… Часов в шесть утра, будьте готовы.

* * *

Отец. Я всегда уделяла мало ему внимания. Он был, я это знала, и мне этого было достаточно. Я обращалась к нему только тогда когда, мне было что-то нужно. А так, он сам постоянно не давал о себе забывать. Он приезжал, звонил, помогал. Но это было как должное. Как должное, обсуждали мои проблемы, проблемы Тимофея. Он всегда был рядом, всегда, когда был нужен. О себе он говорил мало, да я особо и не спрашивала.

Тимофей спал напротив, на маленьком диванчике, я лежала и смотрела в потолок. Потолка не было видно, только очертания. Темно. Спать не могла. Спит ли отец? Я, зная законы, догадывалась, как он хочет нас спасти. На глаза наворачивались слёзы. Отец! Он был со мной с самого детства. Пока мама была здесь, она много работала. Отец гулял со мной вечерами, кормил в кафе, иногда готовил и сам. Всей семьёй мы собирались только на выходные. Я уже тогда понимала, что между ними происходит что-то непонятное. Мама спала со мной в одной кровати, отец – в отдельной комнате. Я до сих пор помню запах и тепло мамы, лежащей рядом под другим одеялом. Потом она стала всё чаще задерживаться и на работе и не ночевала дома. Затем появился этот итальянец. Он был такой же как мы, с руками, ногами и головой, только говорил на непонятном мне языке. Очень импульсивно размахивая руками, говорил руками и мимикой. Было забавно. Изначально по маминому плану итальянец должен был остаться в нашей стране, и я должна была бы жить с ним и мамой в отдельном доме. Они уже присмотрели тогда себе роскошный дом, куда возили и меня. Дом мне понравился, но я плакала, что в нём не будет папы. Это сейчас я понимаю, что папы там и не могло бы быть, тогда я думала, что это можно как-то совместить. Совместить итальянца, папу, маму и этот дом.

Но вышло всё по-другому. Страна начала меняться. Жить иностранцам в стране становилось всё тяжелее. У них возникли проблемы с визами, им приходилось каждый день отмечаться в полиции. Мама с Антонио, так звали итальянца, уехали к нему для оформления их брака. Мы с папой провожали их в аэропорту, мама плакала. Она должна была вернуться за мной через три месяца. Не вернулась. Уже через месяц после её отлёта произошла ИМПЛАНТАЦИЯ. А после неё всё пошло уже стремительно. Почти сразу начались массовые расстрелы мигрантов, не согласных, протестующих. По телевизору об этом не говорили, но, хотя это делалось тайно, а не так как сейчас, показательно, мы это видели. Интернета к тому времени уже не было, и связь с мамой была потеряна. Её возвращение стало невозможным. Мы с папой остались вдвоём.

У папы и Ивана Валентиновича в то время была своя фирма, тогда ещё можно было заниматься своим делом. Мы также продолжали болтать с ним вечерами, и в нашем с ним внутренним мире мало что изменилось. Я всегда ощущала его любовь к себе. Но по выходным с нами уже не было мамы, а в папиных глазах появилась непроходящая грусть. А я взрослела, становилась девушкой.

Чуть позже в стране стали повышать налоги, и малый бизнес вести стало невозможно. К тому же страна в любой момент могла назначить тебя на более подходящую работу, при этом бизнес, который у тебя был, работой не считался. Папа с Валентинычем успели закрыться, заплатив все налоги и таким образом избежать расстрела по экономической статье. Правда, для этого им пришлось продать свои квартиры. С тех пор мы с папой жили на съемной квартире. Папу назначили быть преподавателем, а я поступила в институт и стала жить в общежитии.

Чувствуя, что если так и дальше буду реветь, то утром просто не встану. А вставать в шесть. И мне ещё за руль. Это ответственно. За рулём я не была давно. Хотя сейчас ещё много машин, которые были совсем без автопилота, но, в основном, у всех полуавтоматический автопилот. У папы был как раз такой. За рулём всё равно приходилось сидеть, смотря за дорогой. Правда, папа говорил, что с удовольствием бы ездил сам, без помощи этого автопилота, но его, к сожалению, никак нельзя отключить. Он даже хотел купить себе старую машину, где его нет вовсе. Но таких машин было мало, и они были совсем старые. Запчастей для них не было, потому что в основном это были иностранные машины, и в обслуживании они были очень дороги.

Я закрыла глаза и повернулась на бок. Слёзы перестали течь, потому, что мне удалось отвлечь себя мыслями о машинах, и я постепенно заснула.

* * *

Я всегда чего-то жду. Жду своего дня рождения, жду нового года, жду каникул. Я всегда в ожидании. А когда то, что я так ждал, приходит, появляется разочарование. Я очень ждал этой рыбалки и одновременно боялся разочарования, которое последует за ней. Но так не случилось. К сожалению, так не случилось. Всё было по-другому. Теперь я жалел, что разочарования от рыбалки у меня не будет. Теперь я даже жалел, что эта рыбалка запомнится мне на всю жизнь. Это была странная рыбалка. Во-первых, с нами была мама. Во-вторых, за рулём сидела мама. В третьих, мы ехали за пределы нашей области. Я никогда не был за пределами. Никогда. Я думал, что там всё совсем по-другому. Но даже воздух был тот же. Всё было так же как у нас.

Но на этом всё не закончилось. Дед меня постоянно обнимал, заглядывал в глаза. Мама часто плакала. Было понятно, что что-то не так. Что что-то произошло. Они мне не говорили. Я не спрашивал. Если это что-то тайное, то говорить нельзя. В своей мы области, или в чужой, прослушка работает везде. Я отгонял мысли, что дед или мама признаны «вредителями» или шпионами. У моего друга Серёги на той неделе расстреляли отца, но он узнал об этом только после того, как его расстреляли. Его отец, как всегда ушёл спокойно на работу, где его и поймали, а на воскреснике показательно расстреляли вместе с другими шпионами. Теперь Серёгу отправляли вместе с матерью на Север.

– Фу, какая гадость! Тимоша, помоги мне этого червя нацепить – я его боюсь!

Пока я насаживал ей червя на крючок, дед гладил меня по голове, как маленького. Сначала я автоматически хотел скинуть его руку, но не скинул. Было всё как-то очень необычно. И тут я понял, я почувствовал, что не мама, а дед. Дед прощается с нами. Уже насадив червя, я заплакал сам. Заплакал беззвучно. Заплакал от понимания, что эта рыбалка последняя. Эта встреча с дедом последняя!

Взглянув в мокрые глаза деда, я взял его за руку. До меня стало доходить, как я люблю этого человека. Мне стало понятно, что если даже он шпион, это ничего не изменит и я буду продолжать его любить, даже если его расстреляют.

5. Ученик

Он был моим любимым учеником. Выпуск 2027 года, помню как сейчас. Я даже тосковал, когда он закончил учёбу. Вообще работа преподавателя мне нравилась. Я даже посмеивался над собой, потому что не зная за собой таких наклонностей, считал, что это «не моё». Люди редко знают своё предназначение. Сколько гениев так и не раскрылось. Человек, который мог быть гениальным учёным, работает управленцем или чиновником. Кому следовало быть актёром – работает снабженцем, поэт – строителем, выдающийся спортсмен – экспедитором, и всё в этом роде. Найти себя в этой жизни сложно. Чаще всего люди стремятся туда, где получат больше денег, а соответственно и комфорта, ставя это в приоритет. Комфорт-то они получают, а вот счастья – нет. Что говорить, если люди не могут найти свою половину, подходя к этому как к покупке мебели, красиво, удобно – значит подходит. Хотя как раз обычно мебель и технику выбирают более тщательно, чем своё предназначение в жизни или свою половину. Ту половину, того партнёра, который именно их. А ведь она эта половина есть у каждого, и встреча с ней бывает у всех. У всех – я в этом не сомневаюсь. Просто, кто знает, где и когда он её встретит? И вот, встретив, поговорив, люди расходятся, с тоской смотря друг другу вслед. Поэтому, обычно начав жить с человеком и устроившись в жизни материально, люди живут дальше своей скучной, по сути, жизнью. Хотя, конечно, всё сложнее: это я упрощаю. В каждом возрасте свой партнёр и своё предназначение, потому как, если отношения не поддерживаются – они гаснут, если вырос из своего предназначения и дорос до другого, то нужно меняться. Упрощаю, но иногда это полезно. Из простой схемы гораздо легче построить сложную, это как дом, который начинают строить с фундамента, а не с крыши. Мои мысли путались, перескакивая с одного на другое, всё-таки я сильно нервничал.

В моём случае Аня так и осталась тем партнёром, которого нельзя заменить. А вот работа, хотя за меня это и решил компьютер, оказалась вполне заменима. Сама работа приносила мне гораздо большее удовлетворение, чем занятие бизнесом.

Николай, сидевший в кабинете за столом, выглядел растерянным. Вот, значит, куда его назначили. Странно… Обычно мои выпускники шли по специальности, ведь они каждый год проходили тестирование. Хотя… Неужели он был в качестве проверяющего? Не иначе. Просто другого объяснения не было, моих учеников не брали в ФРС. А вот из ФРС направляли своих сотрудников везде. Теперь понятно, почему он был душой учебной группы и любимцем преподавателей, в том числе и моим. Обаятельный, умный, тактичный… теперь становилось всё ясно. Люди из этого ведомства всегда были душой коллективов и друзьями многих. Но часто это заканчивалось расстрелом одной половины коллектива второй половиной. Нам, видно, просто повезло.

– Виктор Тимофеевич… Даже не знаю, радоваться или огорчаться.

– Тебе решать, Коля… Давно здесь работаешь?

Начав разговор, я успокоился. Я знал, что делаю всё правильно, другого решения в сложившейся ситуации просто нет. Я успокоился. Мои мысли перестали суетно кружиться в голове. Я действовал по чётко отработанному и продуманному плану.

– Ну вы же понимаете, Виктор Тимофеевич…

– Да конечно… Мне, кстати, всегда казалось, что ты старше студенческого возраста. Впрочем, у меня о тебе только хорошие воспоминания…

– И у меня о вас… Так всё же… Просто так к нам не приходят.

– Я, Коля, по амнистии на закон «мысли и передаваемые знания»…

Я смотрел на этого парня. Всего три дня назад я пытался получить права. Всего три дня назад я переживал по поводу детектора лжи, боясь людей из ФРС. А сейчас я сам пришёл в эту службу и отсюда уже никогда не выйду. И я хочу этого. Всего, три дня. Как это много. Как это мало.

– … хм… На кого будет распространяться амнистия…

– На дочку и внука… Их нужно будет выслать в Италию.

– … эээ… я смотрю, всё очень серьёзно. Вы не преувеличиваете?

– Нет, Коля… к сожалению, я знаю наши законы… И, к сожалению, тебе придётся меня расстрелять, именно тебе и придётся нажать на курок.

– Мне кажется, вы преувеличиваете свою вину…

– Ты же гарантируешь мне, что они будут депортированы в Италию? Давай подпишем все формальности.

– Да. Я гарантирую. Давайте подпишем. Но сначала нужно знать степень вашей вины перед государством. Я всё же склонен считать, что вы преувеличиваете свою ответственность. Я знаю вас как преданного человека нашей партии и самому Мудрейшему.

– Речь идёт о знаниях по ИМПЛАНТАЦИИ, которые я передал дочке. Свои мысли я скрывал, пользуясь таблетками которые купил десять лет назад для обмана детектора лжи. У кого купил, не знаю, тогда это можно было сделать достаточно просто. Таблетки, соответственно, импортные – вот они. В дополнение, у дочери мама живёт в Италии.

Николай присвистнул. Выглядел он загрустившим. На самом деле это так или нет, я не знал, ведь он, как, оказалось, был хорошим актёром.

– Дааа… Вы правы…Вы правы…

– Я могу быть уверен в безопасности своей семьи, Коля?

– … Да… Вы же знаете закон. Производится конфискация всего личного имущества, и осуществляется высылка до границы страны… Дальше уже как они там сами…

– Они должны найти мать… Они найдут.

Николай поднялся. Лицо его приобрело каменное выражение.

– Виктор Тимофеевич. Как вы понимаете, я не могу вдаваться в подробности ваших мыслей и догадок по имплантации. В противном случае, я буду носителем «вредоносных мыслей», так же как и вы. И, так же как и вы, подлежать немедленному уничтожению. Поэтому мне придётся верить вам на слово, даже без помощи детектора лжи.

– Я понимаю…

– Но… Зачем? Виктор Тимофеевич? Зачем вы рассказали это дочке? Не рассказав, вы бы избежали расстрела… При чистосердечной сдаче мыслей – всего десять лет с последующей высылкой в поселение… Зачем?

– Это было пятнадцать лет назад, Николай… Тогда и знать никто не знал, что всё так будет… Тогда я и бросил этот жребий… Пятнадцать лет назад бросил.

– Если вы не против, то расстрел проведём немедленно, дабы избежать проведения дополнительного расследования и затягивания дела… И, соответственно, высылки вашей семьи.

– Конечно, Коля, я сам хотел попросить об этом.

– Пойдёмте…

Коля открыл шкаф, достал автомат и вышел из кабинета. Так мы и шли, он впереди я сзади. Когда мы вышли во двор, я встал у стены и начал искать глазами лопату.

– Мне же нужно вырыть себе могилу, Коль?

– Виктор Тимофеевич… Не нужно, так раньше было… Мы вывозим сейчас отсюда трупы и хороним в уже вырытые могилы.

Я встал, смотря в небо. Сегодня понедельник… Видно, мой труп бросят в могилу, вырытую позавчера моим внуком. Мой внучок на субботнике рыл могилу для меня. Даже в этом ФРС не хотели утруждаться.

– Вы готовы?

– Да Коль, давай не затягивай дело… Проследи, чтобы с семьёй было всё нормально. Обещаешь?

– Обещаю…

Я встал у стены. Было тихо. Сидевшие на противоположной стене птицы с любопытством смотрели на нас. Коля стоял с автоматом и смотрел на меня, смотрел, как мне казалось, с сожалением.

– Может, у вас есть ещё какое-то последнее желание? Похоже, он действительно огорчен, что ему приходится это делать. По правде, я сам немного жалел Колю, скорее всего, вечер его будет испорчен. А возможно и целую неделю его будет угнетать сочувствие ко мне и к себе – за то, что ему пришлось выполнять свои обязанности. Но это пройдёт. Будут другие расстрелы, будут другие проблемы, и все забудется, и через годы он об этом и не вспомнит.

– Да… Ты знаешь, у меня есть сигареты. Я бы покурил…

– Курите.

Я достал пачку с оставшейся одной сигаретой, прикурил, и полной грудью вдохнул дым. Я давно так не курил. Так, чтобы не думать о штрафе. Даже на рыбалке я по привычке прятал сигарету в кулак и непроизвольно оглядывался.

– Что бы быть по-настоящему свободным, Коля, нужно потерять всё. Только тогда ты можешь делать то, что по-настоящему хочешь.

– Что, простите? Я не слышу,… Вы тихо говорите.

– Да, так… Это я сам с собой, Коль.

По другой стороне двора прошли два сотрудника ФРС. Они удивлённо оглядывались на меня. Поравнявшись с Колей, отдали ему честь. Коля, переложив в другую руку автомат, отдал честь в ответ.

– Коль! На, возьми деньги… А то ведь с ними расстреляешь, так и зароют с ними. А ведь штраф за моё курево, тебе придётся оплачивать.

– Не нужно, Виктор Тимофеевич, я найду на штраф деньги, курите спокойно.

Я не стал настаивать. Пусть делает, как знает. Пусть закопают меня вместе с моими никчемными деньгами.

Когда оставалось пол сигареты, я, смотря на Колю, мысленно представил, как через пару минут из его автомата вырвутся языки пламени, как очередь из пуль разорвёт мне грудь. Интересно это очень больно? Больно умирать? Быстро ли я умру после того, как эти куски металла пробьют моё тело? Интересно, они пролетят навылет, или останутся во мне, в моём трупе? Больно ли умирать? Наверное, больно. Я щелчком, не ища места, куда бы бросить бычок, как в былое время, выкинул окурок и посмотрел на Колю. Мне показалось, что в его глазах были слёзы. И тут я услышал детский смех! Одна из сотрудниц ФРС шла через двор со своим ребенком. Мысли. Чёрт побери! Голова закружилась, появились какие-то непонятные и не мои мысли. Я думал о каких-то не проданных мной акциях. Я испытывал сожаление, что не продал какие-то акции, из-за которых мне приходиться умирать. Я думал о деньгах. Думал о каком-то грузовом автомобиле с незакреплённой арматурой. В моей голове ежесекундно аккумулировались миллионы мыслей, в которых я даже не успевал разобраться. Я захотел сосредоточиться. Мои последние мысли должны быть о дочери и внуке! Но мои мысли не могли вернуться к дочери и внуку, я думал о непонятных мне деньгах, машине, арматуре, акциях.

Женщина, схватив ребёнка за руку, потащила его быстрым шагом через двор. Девочка уже не смеялась. Она с удивлением смотрела на меня, семеня своими маленькими ножками за мамой. Коля ждал. Я понял, что как только они скроются за дверью, он выстрелит в меня. Улыбнувшись, я подмигнул девочке. И не дождавшись её ответной реакции, сразу перевёл взгляд на Колю. На автомат направленный мне в грудь. К моей радости моя голова очистилась. Я не думал почти ни о чем. Я был спокоен. Совершенно спокоен. Я не думал ни о чем, если не считать мыслями, что птицы, внимательно смотрящие на нас, после выстрелов взлетят наверх и мой труп, они будут наблюдать уже с высоты. Они свободны, эти птицы. Они перелётные, и ни кто им не может запретить лететь им туда, куда им необходимо по зову природы или по своему желанию.