Kitabı oxu: «Часы не бегут от времени»

Глава

Книга 1

Часть 1

Глава 1

1935

— Матерь божья… Девочка?! Ты что, издеваешься надо мной?

Голос приезжего сорвался на фальцет, разрезав полуденную тишину провинциального города. Щёголь ошеломлённо застыл, так и не донеся сигарету до рта. Роскошный, но намертво застрявший в этой глуши Buick Series 40 выпуска тридцать четвертого года стоял с высоко задранным капотом, похожий на крокодила с открытой пастью, а перед ним, выпрямившись во весь свой небольшой рост, стоял тот, кто только что копался в его породистом восьмицилиндровом нутре. Вернее — та.

Это была худощавая, угловатая девчонка лет пятнадцати. Из-под огромного, явно с отцовского плеча брезентового комбинезона, который висел на ней тяжелыми складками, виднелись тонкие ключицы. Светлые волосы были туго повязаны промасленной косынкой, на лбу темнел жирный мазок мазута, а на бледной, серой от дорожной пыли щеке белела свежая царапина. В её тонких, испачканных сажей пальцах, словно продолжение рук, были зажаты тяжелые ключи. Она смотрела на паникующего мужчину спокойно и холодно — так смотрят старые мастера на нетерпеливых подмастерьев.

— Эй, где твой отец, малявка?! — закричал водитель, испуганно оглядываясь на стены пристроенной к дому мастерской. — Механик! Механик, куда ты запропастился? Давай выходи! Мне сто миль до Буффало пилить, у меня время — деньги!

Сто миль до Буффало. В 1935 году это расстояние казалось непреодолимой пропастью, разделяющей два разных мира. Здесь, в этом пыльном, задыхающемся городке, время словно остановилось, придавленное гранитной плитой Великой депрессии. Даже в конце августа солнце выжигало окрестности, превращая землю в безжизненную охру, покрытую шрамами глубоких трещин. Воздух был густым и неподвижным от летней жары, пропитанным не ароматами цветущих трав, а горьким привкусом угольной извести и пылью Великих равнин.

Сама природа казалась подчиненной безжалостному ритму тектонического упадка: обмелевшая местная речушка давно превратилась в стоячую сточную канаву, лениво омывающую ржавеющие остовы заброшенных паровых молотов и груды шлака. Город жил в режиме изнурительного ожидания, и появление здесь холеного сорокалетнего мужчины в дорогом, хоть и припыленном костюме-тройке, небрежно сжимающего в кулаке свежий выпуск The Chicago Tribune, выглядело почти нереальным. Его сверкающий «Бьюик» — вершина индустриальной мощи Детройта — теперь стоял беспомощным куском железа, подчиненным воле пятнадцатилетней девчонки.

Надрывный крик столичного гостя наконец прервался, когда из глубокого полумрака мастерской неторопливо вышел мужчина и сощурил глаза от солнца.

— Не ори, мистер, — глухо, но весомо произнес Кен Филлипс, шагнув на залитый солнцем двор.

Ему было лет сорок пять, и вся его фигура — натруженные плечи, жилистые руки и при этом достаточно худощавое сложение, — говорила о человеке, который всю жизнь посвятил физическому труду. У него были нестриженные волосы и трехдневная щетина, а руки были черны от многолетней, въевшейся в поры смазки. Кен неторопливо вытирал ладони засаленной ветошью, лениво и в упор разглядывая клиента. В этом взгляде не было заискивания бедняка перед богачом; в нем читалось спокойное превосходство мастера, в чьих услугах отчаянно нуждаются.

— Отец здесь, — продолжил Кен, подойдя ближе к замершему авто. — Только я к твоей машине даже не прикоснусь. Мои руки для этого карбюратора слишком здоровые, я там половину шпилек с корнем вырву. А у неё — ладони платиновые. Ровно ноль-ноль-пятнадцать дюйма зазор клапана чувствуют без всякого щупа. Так что стой и кури молча.

Пока Анна снова скрылась под массивным капотом, между мужчинами повисла тяжелая пауза. Владелец «Бьюика» раздраженно выдохнул, затянулся сигаретой и принялся демонстративно разглядывать облупившуюся краску на стенах мастерской, всем своим видом показывая, насколько оскорбительно для него само пребывание в этой глуши. Для него Кен и его дочь были лишь деталями этого унылого пейзажа — живыми механизмами, существующими только для того, чтобы обслуживать интересы людей его круга.

— Платиновые ладони, говоришь? — буркнул он, небрежно стряхивая пепел прямо на землю. — Ну-ну. Если она мне машину угробит — ты мне заплатишь как за новую. Ей бы в школе сидеть, книжки читать, а она в мазуте по локти.

Кен даже не повернул головы. Он продолжал методично, сантиметр за сантиметром, протирать ветошью свои крупные, изрезанные шрамами пальцы. В его молчании не было ни капли робости перед дорогим костюмом-тройкой. Филлипсов в городе знали все: от фермеров с окраин до бакалейщика на центральной улице. Они не были нищими. В мастерской Кена всегда пахло хорошим машинным маслом, на верстаках лежал ухоженный инструмент, а на кухонном столе дома всегда водился свежий хлеб и сливочное масло. Даже в этот тяжелый год, когда заводы в Буффало замерли, Кен и Анна оставались на плаву.

Городок держался за них: соседи везли сюда всё, что могло крутиться и работать, от сломанных сенокосилок до барахлящих тракторных движков. Кто-то платил мелкой монетой, кто-то — мешком отборной картошки или домашним сыром. И эти несколько долларов от столичного щеголя были не спасением от голода, а честным заработком за ювелирную работу, которую в радиусе ста миль не умел делать никто.

Богач, заметив, что его слова не произвели должного впечатления, раздраженно развернул газету, шурша страницами, и добавил тише, словно разговаривая сам с собой: — Впрочем, чего еще ждать от этой глуши. Просто убраться отсюда и не опоздать в банк, акции и так едва дышат, а тут еще этот закон Рузвельта.

Кен посмотрел на дочь. Из-под капота виднелись лишь её ноги в рабочих ботинках и угловатая спина, вздрагивающая от каждого точного усилия. Завтра Анна снова наденет отглаженное платье и пойдет в местную школу, где по математике и физике ей давно не было равных. Но здесь, среди запахов бензина и каленого железа, была ее истинная стихия. Сердце старого механика затопила волна такой неистовой и безграничной любви, от которой у него перехватило дыхание. В этом меняющемся, тревожном мире Анна была его главной гордостью. Она переняла у него лучшее — гордость ремесленника, которого всегда будут уважать и который никогда не останется без дела.

— Ты, мистер, не волнуйся. Читай свою газетку. Мы свое дело знаем. — на всякий случай еще раз уточнил Кен и бросил взгляд под капот, где уже заканчивала работу его дочь.

Из-под капота донеслось последнее, решающее щелканье храповика, а затем — короткий металлический лязг. Анна хладнокровно затянула кронштейн, выпрямилась во весь рост и, не говоря ни слова, с оглушительным грохотом захлопнула тяжелую крышку капота «Бьюика».

Удар капота на мгновение заставил столичного гостя непроизвольно вздрогнуть. На секунду воцарилась звенящая тишина. Степной ветер лениво погнал пыль вдоль забора, пока девчонка не спеша подходила к застывшему у крыла водителю. Она не опустила глаз, не выказала ни капли девчоночьей робости. Напротив, она уверенно протянула ему свою открытую, черную от свежего масла и копоти ладонь.

— Заводите, — твердо потребовала Анна. Ее голос прозвучал спокойно и буднично, как у врача, выдавшего рецепт. — С вас два доллара за работу. И доллар за фордовский кронштейн.

Хозяин машины недоверчиво хмыкнул. Он бросил окурок под ноги, тщательно раздавил его носком дорогой туфли и ловко запрыгнул в пахнущий лакированным деревом и дорогой кожей салон. Должно быть, он все еще сомневался, что какая-то школьница из провинции способна оживить сложнейший механизм Детройта. Мужчина до упора вмял педаль акселератора в пол.

В ту же секунду рядный восьмицилиндровый мотор «Бьюика» мощно, яростно рявкнул, выплюнув из выхлопной трубы густую струю сизого дыма, и мгновенно перешел на ровный, утробный рокот. Огромная машина теперь работала тихо, плотно и без единого сбоя — как швейцарские часы премиум-класса. Пораженный водитель ошеломленно покачал головой, вслушиваясь в чистую симфонию цилиндров.

— Черт меня дери… Ну и семейка, — ошеломленно пробормотал он, высовываясь из окна и качая головой. — Держи, малявка. — хозяин машины двумя пальцами протянул новенькую купюру в пять долларов. — Сдачи не надо. Надо же, девочка моторы чинит, кому сказать — не поверят.

Он небрежным, размашистым жестом швырнул из окна помятую газету прямо на пыльную обочину. Тяжелый седан с заносом сорвался с места, взревев мотором, и стремительно унесся прочь по шоссе, оставляя за собой лишь плотное облако серой взвеси, окутавшее въезд в мастерскую.

Анна молча смотрела на портрет Линкольна и цифру «пять» — честные, заработанные умом и трудом деньги. Ее покрытое мазутом лицо на секунду оттаяло, и на губах появилась едва заметная, уставшая, но гордая улыбка. Она повернулась к отцу. Кен подошел ближе. Его ладонь тяжело опустилась на угловатое плечо дочери, слегка сжав его в знак безмолвного восхищения.

— Классная работа, дочка, — негромко сказал он, и в его суровом голосе промелькнула редкая, глубокая теплота. — Пойдем ужинать.

Они развернулись и вместе направились к дверям дома — две сильные фигуры на фоне бесконечного ряда безликих, похожих друг на друга серых крыш замершего в ожидании городка. Кен бережно приобнял дочь за плечи, и они скрылись в полумраке, притворив за собой тяжелую дверь.

Снаружи воцарилась прежняя глухая тишина провинции. Поднятая колесами «Бьюика» пыль лениво, неохотно оседала обратно на иссушенную дорогу, укрывая тонким серым саваном брошенный в дорожную грязь свежий выпуск «The Chicago Tribune». Очередной порыв ветра с сухим шелестом перевернул испачканную страницу, обнажая передовицу с жирным заголовком на всю ширину полосы:

«HITLER REARMS! EUROPE FEARS NEW WAR» — Гитлер вооружается! Европа боится новой войны.

Чуть ниже, впиваясь в глаза черной типографской краской, шел более мелкий подзаголовок: «Conscription ordered in Reich. League of Nations helpless» — В Рейхе объявлен призыв. Лига Наций беспомощна.

Ветер еще раз дернул надорванный край газетного листа, словно пытаясь унести эту весть дальше в предгорья, пока далекий, затихающий рокот точно настроенного восьмицилиндрового мотора окончательно не растворился в тягучем воздухе, и тишина вновь не окутала мало кому известный городишко в Штате Нью-Йорк в сотне миль от Буффало.

* * *

Глава 2

Школьные коридоры были наполнены оглушительным, сбивающим с толку шумом. Звенели металлические дверцы шкафчиков, девчонки в юбках-плиссе весело щебетали о субботних танцах и новых помадах, а парни обсуждали результаты бейсбольных матчей и шансы на финал любимых «Бизонов Буффало».

Анна двигалась сквозь этот людской водоворот как невидимка. Вокруг нее существовало некое поле абсолютного, зеркального спокойствия. Её не обижали, ей не объявляли бойкотов, над ней не издевались. Никакой открытой жестокости. С ней просто… не дружили.

Когда она шла по коридору, волны подростковой суеты плавно расступались перед её угловатой фигурой, а затем так же плавно сходились обратно. Если Анна забывала карандаш, сосед по парте охотно протягивал ей свой. Если нужно было разделиться на пары для лабораторной работы по химии, к ней спокойно подсаживались, зная, что с Анной Филлипс оценка «А» гарантирована. Но как только звенел звонок, все эти парни и девушки мгновенно растворялись, уходя в свою, непонятную для нее жизнь, оставляя Анну наедине с тишиной.

Одиночество не давило на нее бетонной плитой. Оно было скорее похожим на легкий, едва заметный туман, который сопровождал её повсюду. Иногда, глядя из окна класса на то, как стайка девчонок делится секретами, пряча лица в воротники пальто, Анна пыталась примерить их жизнь на себя. Но внутри ничего не отзывалось. Ей искренне казались глупыми разговоры о том, какой длины должен быть подол юбки в этом сезоне, или подмигнул ли кому-то Томми на перемене. Мир человеческих эмоций, намеков, полутонов и кокетства казался ей хаотичным, лишенным всякой логики. В нем не было чертежей и четких правил.

Зато эти правила были в точных науках. Уроки алгебры, геометрии и физики были для Анны моментами подлинного триумфа, хотя сама она так не считала. Для нее это было просто возвращением домой. Когда мистер Харрис выводил на доске сложные уравнения, другие ученики тоскливо вздыхали и подпирали головы кулаками. Анна же видела в этих цепочках цифр и синусов понятную строгую красоту. Цифры никогда не врали. Они не могли пообещать что-то, а потом отвернуться и сделать вид, что ты пустое место. Физические законы были честными: если приложить силу, объект сдвинется; если увеличить сопротивление, ток упадет. В этой предсказуемости Анна находила покой и безопасность, которых ей так не хватало в общении с людьми. Учителя ставили ей высшие баллы почти автоматически, привыкнув к её молчаливому, сосредоточенному превосходству в этих дисциплинах.

Но стоило начаться уроку литературы или биологии, как Анна превращалась в беспомощного слепца.

На уроках мисс Гилмор, когда класс разбирал «Алую букву» Натаниеля Готорна или тяжеловесные викторианские романы, Анна искренне страдала. Она смотрела в книгу и видела лишь нагромождение чужих, путанных чувств, за которыми не стояло никакой осязаемой реальности. — Анна, как вы думаете, почему Эстер Прин с такой гордостью и тщательностью вышивала алую букву «А» на своем платье, превращая знак позора в украшение? — спрашивала учительница, поправляя очки.

Анна поднималась, неловко переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как тридцать пар глаз лениво уставились на нее. — Мэм, красный пигмент кармин очень нестойкий, он быстро выцветает на солнце, — тихо и совершенно серьезно отвечала она. — А если нитки были хлопковыми, они сгниют от сырости за два сезона, если их регулярно не обрабатывать воском. В этой нашивке нет практического смысла, она только портит хорошую ткань. Зачем тратить столько часов работы на то, что не приносит пользы?

По классу проносился легкий, беззлобный смешок. Мисс Гилмор лишь печально вздыхала: «Садись, Анна, сегодня только «С». Анна садилась, чувствуя глухую обиду. Зачем искать скрытые смыслы в чужих выдумках, если у каждого действия должна быть прямая, понятная причина? Она не понимала этих книжных героев, их заламывания рук и трагедий, рожденных из ничего.

С биологией дела обстояли не лучше. Живой мир пугал её своей нестабильностью и сыростью. На плакате с разрезанной лягушкой, Анна видела только хаос волокон, слизи и крови. В отличие от латунных шестеренок, которые можно было разобрать, почистить и собрать заново, живая ткань не подлежала ремонту. Она казалась Анне хрупкой и ненадежной. Сломавшуюся ось грузовика отец мог выковать заново. Умершую кошку, которую Анна нашла у порога прошлой зимой, нельзя было починить никакими инструментами в мире. Эта необратимость живого пугала её до дрожи.

И все же, несмотря на свое одиночество, Анна любила школу. Ей нравился сам ритм этих дней. Запах мела, скрип паркета, мерный стук часов над доской — всё это создавало ощущение порядка. Ей было комфортно в этой школьной рутине, где от нее требовалось просто быть прилежной ученицей. Ей хватало того ровного, вежливого «Привет, Анна», которое она слышала по утрам от старосты класса. Этого было достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем уж призраком.

После уроков, когда все разбредались по домам, Анна часто задерживалась на школьном дворе. Она садилась на перевернутый деревянный ящик у спортивной площадки и смотрела на осеннее небо. Одиночество в такие минуты становилось её броней. Она была сама по себе, как маленькая, автономная планета со своей собственной гравитацией, и этот мир цифр, формул и чертежей, который она носила в своей голове, был для нее куда более реальным и теплым, чем вся остальная школьная жизнь.

* * *

Глава 3

Осень пахла прелыми яблоками, кукурузной соломой и жженой резиной. Для Анны этот запах всегда говорил о том, что опять пора в школу и опять ее отцу придется полдня обходится без нее и только под вечер она сможет перехватить из его сильных ладоней какой-то из поступивших заказов.

Она росла угловатой, нескладной девчонкой, чьи пропорции никак не хотели приходить в гармонию. Длинные, слишком худые ноги, острые коленки, вечно покрытые свежими царапинами, и вьющиеся, светлые волосы, которые она безжалостно состригала чуть выше плеч, чтобы они не лезли в глаза, когда она копалась в моторах. В привычном понимании Анна не была красивой. Местные матроны, глядя на её выгоревшие брови, худые мальчишеские плечи и пальцы с въевшейся под ногти темной каймой машинного масла, лишь сочувственно вздыхали: «Бедный Кен, растит девку без матери, совсем одичала».

Анна и правда проводила больше времени под капотами старых грузовиков в отцовской мастерской, чем перед зеркалом. До этой осени мир казался ей простым и логичным: если деталь изношена — её нужно заменить, если мотор барахлит — нужно отрегулировать карбюратор. Но в сентябре в её отлаженную, предсказуемую жизнь ворвался Рон, и привычная логика рухнула.

Рон учился в выпускном классе школы. Он был невероятно хорош собой. Даже слишком: широкоплечий красавец с темно-каштановым коком, капитан школьной команды по бейсболу, парень, который носил шерстяную куртку с большой буквой «А» на груди так, словно это была королевская мантия. Но главным его сокровищем, его колесницей, был отцовский «Форд V8» сорок восьмой модели. Иссиня-черный, с хромированной решеткой радиатора, похожей на зубастую ухмылку, этот автомобиль был центром притяжения всей местной молодежи. Внутри него билось мощное, рокочущее сердце — нижнеклапанный мотор Flathead, чья благородная вибрация заставляла дрожать стекла в окнах главной улицы.

За Роном бегали все девчонки городка. Они собирались стайками на углу у аптеки Кинга, пили кока-колу через соломинки и приглушенно хихикали, когда черный «Форд» с ревом проносился мимо, оставляя за собой шлейф пыли и восхищения.

Анна впервые увидела его близко на школьной парковке. Она стояла у забора, прижимая к груди тяжелый учебник по тригонометрии. Рон сидел за рулем, небрежно положив одну руку на обод рулевого колеса, а второй переключая передачу. В его движениях было столько легкой, уверенной грации, что у Анны перехватило дыхание. Это было странное, пугающее чувство, которое она никогда не испытывала раньше — словно внутри нее, где-то прямо под ребрами, провернулся ржавый шестеренчатый механизм, пустив по венам обжигающий ток.

Она влюбилась. Не так, как влюблялись её сверстницы — со стихами в блокнотах и вырезанными из газет фотографиями киноактеров. Любовь Анны была молчаливой, тяжелой и, скорее грустной, чем радостной. Она начала замечать каждую деталь. Как Рон прищуривает глаза на солнце. Как у него на шее бьется жилка, когда он смеется. И, конечно, она знала его машину до последнего винтика. По звуку выхлопа она могла определить, на каких оборотах работает Flathead, и порой ей казалось, что эта машина — их тайный, общий язык. Ей грезилось, как однажды Рон остановится, у него заглохнет мотор, все девчонки в шелковых платьях растеряются, а она, Анна, просто подойдет, скинет куртку, подкрутит распределитель зажигания, и он посмотрит на неё… Посмотрит по-настоящему.

Случай представился совсем скоро.

После занятий школьный двор быстро опустел. Анна засиделась в библиотеке и вышла на крыльцо, когда сумерки уже сгущались над городом. Дождь барабанил по жестяным козырькам. На парковке оставался только один автомобиль — черный «Форд» Рона. Капот был поднят, и Рон, накинув на голову куртку, раздраженно копался внутри, подсвечивая себе тусклым карманным фонариком. Стартер крутил вхолостую, издавая надрывный звук, но мотор не схватывал.

Сердце Анны сделало дикий, сумасшедший кувырок. Пальцы похолодели. Она поняла: это её шанс. Единственный. Она медленно пошла через лужи, чувствуя, как мокрая челка липнет ко лбу. Её угловатая фигура в вышедшем из моды плаще выглядела, наверное, нелепо, но сейчас это не имело значения. По звуку стартера она уже поняла, в чем дело — из-за сырости пропала искра, ток уходил на массу под залитой крышкой распределителя. Она знала, как это исправить за две минуты.

Она подошла к крылу машины. От мотора шло приятное, живое тепло. Рон даже не поднял головы, вытирая руки о грязную тряпку и вполголоса чертыхаясь.

— Привет, — тихо сказала Анна. Её голос прозвучал тоньше и глуше, чем ей хотелось бы. — Вода попала под крышку распределителя. Если протереть контакты сухой ветошью и чуть уменьшить зазор…

Она протянула руку под капот, к проводам зажигания, готовая показать, готовая помочь, готовая отдать ему все свои знания, всю себя. В её глазах, скрытых за мокрыми прядями волос, горел такой чистый, отчаянный трепет, какой бывает только у подростков, стоящих на грани великого открытия.

Рон наконец обернулся. Он посмотрел на неё.

Этот взгляд длился всего секунду, но для Анны время растянулось в бесконечную, мучительную пытку. Рон скользнул глазами по её лицу, по мокрым, облепленным волосам, по слишком длинному, не очень модному плащу, по её худым, испачканным в мелу рукам. В его глазах не было ни малейшего интереса. В них не было насмешки. Там было кое-что гораздо худшее — абсолютное, глухое равнодушие. Он не увидел в ней девушку. Просто для него это было очередное везение и удачное стечение обстоятельств.

— Привет, Филлипс, — Рон знал ее фамилию, потому что Филлипсов в городе знали, — я ща сам крутану еще разок. Постой пока.

Он даже не предложил ей посидеть в машине, хотя дождь шел такой холодный и хлесткий, что Анна начала мерзнуть. Рон залез в свой роскошный седан и машина, как назло, завелась, выплюнув облако сизого дыма. Двигатель закашлялся, затем заработал ровнее и Рон, даже не оглянувшись, укатил прочь, оставив Анну стоять под назойливым дождем.

Анна стояла не шевелясь, словно её ударили током высокого напряжения. Физическая боль от обиды была такой острой, что она невольно прижала руку к груди. Земля ушла у неё из-под ног. Вся её юношеская гордость, весь её тайный, бережно хранимый мир, где она была особенной, гениальной, способной укротить любой мотор, разбился о глухую стену его пренебрежения. Он её просто не заметил. Для него её знаний, её навыков, её бьющегося от любви сердца не существовало, потому что она не носила пышных юбок и не умела кокетливо поджимать губы.

Она повернулась и побежала. Лужи брызгали под ногами, холодный дождь смешивался со слезами, которые жгли глаза. Анна бежала по темнеющим улицам и внутри нее бушевала первая, настоящая, разрывающая сердце взрослая боль. Это была боль разочарования не просто в парне, а в самой несправедливости мира, где внешняя глянцевая красота значила больше, чем то, что ты умеешь делать руками и чувствовать душой.

Прибежав в отцовскую мастерскую, она забилась в самый дальний угол, между стеллажом с тяжелыми шинами и старым верстаком. Там пахло родным маслом и железом. Она свернулась калачиком на полу, уткнувшись носом в колени, и беззвучно зарыдала. Её угловатые плечи тряслись.

В тот нелепый вечер 1935 года Анна впервые поняла, что мир взрослых — это жестокое место, где тебя оценивают по обложке. И именно тогда, сквозь слезы и унижение, в ней зародилось глухое, упрямое решение: она докажет. Ей плевать на Ронов и их красивые «Форды». Она станет такой, что о ней заговорят все вокруг. Она заставит этот мужской мир считаться с ней, даже если ей придется выгрызать свое право на признание зубами.

Впрочем, Рон, все-таки, воспользовался ее уникальными руками. Причем на следующий же день.

* * *

Глава 4

На следующий день к двум часам пополудни серое небо уступило место ласковому теплому солнцу и настроение у обитателей городка заметно улучшилось

В доме Филлипсов, в небольшой и аккуратной кухне, царил домашний уют, который странным образом переплетался со шлейфом отцовского ремесла. Здесь пахло наваристым куриным бульоном, сушеной петрушкой, поджаренной корочкой ржаного хлеба и немного машинным маслом, запах которого Кен ежедневно приносил на своей коже.

Беленые стены отражали дневной свет. Чугунная раковина была начищена до темного блеска, а газовая плита мерно остывала после готовки. Тяжелый обеденный стол и полки резного буфета, сделанные руками Кена из плотного дуба, стояли здесь как безмолвное свидетельство его вековой надежности — добротные, крепкие, способные пережить не одно поколение. На стене лениво, в такт полуденной дреме, тикали старые ходики. Рядом с ними, в простой деревянной рамке, висело черно-белое фото.

Кен сидел за столом, тяжело опустив плечи, и лениво возил ложкой в тарелке. Его взгляд, обычно суровый и цепкий, сейчас подернулся дымкой глубокой, въевшейся в сердце тоски. Он смотрел на снимок. С фотографии на него глядела Кристина — молодая, смеющаяся, невероятно живая. Она прижимала к себе маленькую, трехлетнюю Анну, у которой из-под забавных кудряшек торчали испачканные уши.

Память Кена, словно прорвав плотину времени, мгновенно унесла его на двенадцать лет назад, в такое же залитое солнцем лето. Он вспомнил, как стоял у верстака, весь в мыле, перебирая капризную трансмиссию старого «Студебекера». А во дворе, поднимая тучи сухой травы, Кристина бегала за маленькой Энни. Они хохотали так громко, что этот смех заглушал все остальные звуки вокруг. В какой-то момент Кристина остановилась, запыхавшаяся, с растрепавшимися волосами, повернулась к распахнутым воротам мастерской и, приставив ладони к губам, звонко крикнула: «Эй, гризманки! Чумазый ты наш, бросай свои железки, иди к нам!». Этот голос, полный тепла и беззаботного счастья, до сих пор стоял у него в ушах.

Кен тяжело вздохнул, выныривая из воспоминаний. Прошлое резануло по живому. Он медленно поднялся, подошел к буфету и достал из глубины наполовину пустую бутылку дешевого виски и тяжелый стакан — олд-фэшн. Ему нужно было заглушить эту внезапно подступившую к горлу пустоту.

Но не успел он сорвать жестянку с горлышка, как в прихожей резко, с треском хлопнула входная дверь.

Кен вздрогнул, его руки сработали на чистом автомате: он быстро, воровато спрятал бутылку со стопкой обратно за стеклянную дверцу буфета и в два шага вернулся на свое место, напустив на себя будничный вид.

На кухню буквально влетела Анна. В своем обычном легком ситцевом платье, без промасленной косынки и с чистым, умытым лицом она выглядела совсем по-другому — намного привлекательнее, женственнее, хотя в ее угловатых движениях все еще угадывался прежний пацанский задор.

— Пап! Я дома! — звонко бросила она с порога.

Не теряя ни секунды, она подбежала к столу, ловко отломила хрустящую горбушку хлеба из плетеной корзинки, щедро, не жалея, сыпанула на нее крупной соли и с аппетитом откусила добрую половину.

Кен почувствовал, как тяжесть в груди растворяется. Он выдавил теплую, отеческую улыбку.

— Привет, дочка. Садись, я куриный суп сварил. Отличный получился, наваристый.

Кен приподнялся, намереваясь отодвинуть для нее соседний стул, но Анна мягко, понимающе качнула головой:

— Сиди, пап, я сама.

Она ловко подхватила половник, плеснула себе в тарелку дымящегося супа и села рядом. Ложка в ее руках застучала быстро и торопливо. Кен с нескрываемой гордостью и любовью наблюдал за тем, как быстро пустеет ее тарелка.

Кен вдруг вспомнил, как пару дней назад он решил зайти к учителю алгебры, мистеру Харрису и посоветоваться с ним насчет дочери, не попробовать ли ей поступить в педагогический колледж на учителя математики, как вдруг он увидел, как в коридоре какой-то длинный мальчишка выхватил у Анны портфель и с размаху бросил его товарищу. Анна стояла между двумя парнями, а те бросали другу другу ее портфель. Кен аж задохнулся от злости и еле сдержался, чтобы не прибить обоих обидчиков на месте, но вовремя взял в себя в руки. Однако, его выражение лица настолько однозначно считывалось, что мальчишки в ужасе бросились в разные стороны.

— Ну, как в школе? — спросил он, прищурившись. — Тот долговязый оболтус из параллельного больше не лезет? Если он еще раз косо в твою сторону посмотрит, я ему…

— Пап, ну брось, — фыркнула Анна, не прерывая еды. — После того, как ты заявился прямо в класс в своей промасленной робе, они меня за милю обходят. Мальчишки в рассыпную бросились, стоило тебе только кулак показать! Кстати, ты представь! Рон сегодня в школу прикатил на отцовском «Форде». Ну, на том самом, сорок восьмой модели. Там еще мотор Flathead, помнишь? — Анна говорила нарочито беззаботно

Кен оживился, перестал возить ложкой. — Машина ничего. Но электрика там хрено…. Слабенькая.

— Вот он и заглох прямо у крыльца! — глаза Анны азартно блеснули. — Ребята облепили мотор, начали провода дергать. А я вытащила из сумки твою контрольную лампу, проверила цепь… Ну точно, прерыватель! Конденсатор сдох, контакты обгорели, вот движок и встал. Все как ты мне показывал в прошлый четверг.

Кен откинулся на спинку стула. В его глазах загорелась гордость. Он коротко кивнул. — Золото ты мое. Представляю, как они стояли как вкопанные! — Кен вдруг решил, что сейчас самое время и, глядя на дочь, спросил:

— Ты об учебе думаешь? У Майка вон парни в Бостон уехали. На банкиров, говорит, учатся.

Анна отложила ложку, встала из-за стола, подошла к отцу сзади и крепко обняла его за шею, прижавшись щекой к жесткой щетине. — Два жирных дурака.

Кен хмыкнул, накрыв её ладонь своей огромной рукой. — Так что с учебой? Деньги есть. Заплатим если что.

— Не-а. Не интересно, — Анна упрямо мотнула головой. — Я с тобой буду. Я знаешь, что придумала? Сделаем пристройку к нашей мастерской. Откроем магазин, будем продавать запчасти, масло там, щетки. И еще я хочу, чтобы мы кузовами занимались — правили, красили, полировали. Вот это будет класс! Настоящий бизнес! Да, пап?

Лицо Кена потемнело. Он нахмурился. — Забудь. В этой дыре ты себя похоронишь, Энни. У тебя же мозги инженера. Подтяни черчение — и поступай в колледж там или еще куда.

— Чтобы стать третьим «жирным дураком»? Нет, спасибо, — отрезала Анна.

Она с вызовом бросила тарелку в чугунную раковину и глянула на ходики. — Мне бежать надо. В школу летчик из аэроклуба приехал. Настоящий пилот. Мальчишки говорят, он набирает курсантов. Может мне тоже попробовать?

Кен резко рубанул ладонью по столу: — Исключено. Некоторые на машинах башку себе сворачивают, а ты из-под облаков грохнуться хочешь? Ненавижу авиацию. Опасная блажь.

— Я быстро! Только гляну! — Анна на ходу мазнула губами по его колючей щеке, подхватила курточку и толкнула дверь.

Кен посмотрел ей вдогонку, тяжело вздохнул и крикнул уже в закрывающуюся дверь, сдаваясь: — Ладно! Но ты спроси у своего летуна — как это их моторы молотят вверх ногами и не глохнут? Чертовщина какая-то.

* * *

Глава 5

Когда за Анной захлопнулась дверь, в доме воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в провинции после изнурительного рабочего дня. Кен Филлипс остался один на кухне. Ходики на стене продолжали свой ленивый, монотонный отсчет, и этот звук казался Кену шагами уходящего времени — тяжелыми и безвозвратными.

Он подошел к буфету, приоткрыл стеклянную дверцу и достал бутылку дешевого виски, которую прятал от дочери. Налив себе полстакана, Кен вернулся за стол, но пить не стал. Его взгляд снова приковало черно-белое фото в рамке. Снимок слегка выцвел по краям, но улыбка Кристины оставалась всё такой же яркой, словно она смеялась прямо сейчас, здесь, в этой душной комнате.

Кен закрыл глаза, и воспоминания, которые он так тщательно подавлял весь день, хлынули наружу. Он отчетливо вспомнил ту весну двадцатого года. Они только переехали в этот дом. Заводы в Буффало тогда работали на полную мощность, в воздухе пахло большими деньгами и надеждой, а не сухой пылью. Кристина, тоненькая, в светлом невесомом платье, кружилась по этой самой кухне, которая тогда еще пахла свежей стружкой и лаком. «Мы построим здесь всё заново, Кенни, — говорила она, обнимая его за шею своими теплыми, пахнущими лавандовым мылом руками. — Наш дом будет самым лучшим».

Она верила в него безоговорочно. Верила, когда он бросил стабильную работу на конвейере ради собственной мастерской. Верила, когда родилась Анна. Кристина угасла за месяц — пневмония не щадила никого в эти сырые зимы у озера Эри. В разгар Великой депрессии Кен хоронил её на местном кладбище под косым холодным дождем, чувствуя, как вместе с гробом в землю уходит половина его собственной души. Тогда у него осталась только Анна — трехлетний испуганный ребенок, крепко державший его за испачканный в мазуте палец.

Кен открыл глаза и залпом выпил виски. Обжигающая жидкость привычно обожгла, но тупую боль в груди не уняла.

Он потянулся к краю стола и разгладил ладонью измятую газету The Chicago Tribune, которую Анна подобрала на дороге и принесла с собой. Черный жирный заголовок «HITLER REARMS!» смотрел на него со страницы как личное предупреждение. Кен нахмурился, вчитываясь в мелкий шрифт передовицы.

Ему было сорок пять. Он слишком хорошо помнил прошлую войну. Помнил окопы во Франции, удушливый запах горчичного газа, хрипы умирающих от дизентерии и ранений однополчан. Половина парней из его родного округа так и осталась лежать в чужой, изрезанной траншеями европейской земле. Те, кто вернулся, вроде него самого, привезли с собой ночные кошмары, шрамы и глухую ненависть к политикам в чистых воротничках. И вот теперь, спустя всего полтора десятка лет, мир снова катился в ту же самую пропасть. Газеты кричали о бессилии Лиги Наций, о новых немецких танках, о факельных шествиях в Берлине. Кен чувствовал этот подземный гул надвигающейся катастрофы кожей, как старый пес чувствует приближение грозы.

Самое страшное было то, что эта новая, еще не начавшаяся война уже тянула свои невидимые щупальца к его дому. Анна. Его маленькая Энни.

Она была всем, ради чего он продолжал просыпаться по утрам и крутить проклятые ржавые гайки. Кен безумно, до дрожи в суставах, хотел, чтобы она оставалась здесь. В этой безопасной, пусть и захолустной мастерской. Ему хотелось, чтобы она чинила с ним соседские тракторы, вышла замуж за какого-нибудь местного парня и жила простой, понятной жизнью под его присмотром. Защитить её от внешнего мира, от всех этих чертовых летчиков — вот о чем кричал его отцовский инстинкт.

Но Кен был не просто любящим отцом. Он был Мастером. И как мастер, он прекрасно понимал: Анна — самородок. У нее был дар, который дается один раз на миллион. Девчонка видела металл насквозь. Она понимала физику двигателей так, словно сама их проектировала. Оставить её здесь, в этой глуши, заставить до конца дней перебирать карбюраторы старых «Фордов» — означало совершить преступление против её таланта. Такой механизм нельзя было оставлять не настроенным. Он должен был отпустить её, дать ей образование, швырнуть в этот огромный, опасный мир, даже если этот мир сожрет её или заберет у него навсегда.

Кен тяжело поднялся, подошел к окну и посмотрел в темноту двора, где под навесом мастерской угадывались силуэты станков и инструментов. Сухой ветер дернул занавеску.

— Что мне делать, Кристина? — тихо, едва слышно прошептал он в пустоту.

Фотография на стене молчала. Ходики продолжали стучать. Кен знал, что девчонка должна покинуть его дом. Но только совсем не понимал — кем она станет? Все, что связано с металлом и техникой — это мир мужчин. Женщине там делать нечего. Ее просто не пустят, отодвинут — ей не дадут раскрыть свой талант. А что тогда? Чем дольше Кен об этом думал, тем меньше понимал, что делать ему и его необыкновенной дочке.

* * *

Глава 6

Еще была Мэгги. Соседка Филлипсов. Мэгги Хиггинс, когда-то самая красивая девушка во всей округе. Она была моложе Кена на пару лет и тоже успела похоронить мужа — тот умудрился попасть под машину в одну из пятниц, когда они с друзьями прилично нагрузились дешевым пивом после тяжкой трудовой недели. Мэгги как раз была воплощением женственности — красивая, статная, она казалась моложе лет на десять, чем ей было на самом деле. Мэгги Хиггинс в своем доме открыла небольшое ателье. Завод, где работал ее Рой, заплатил ей профсоюзную страховку, и этих денег Мэгги хватило на подержанную электрическую швейную машину, тяжеленный утюг, от которого во время глажки по комнате разносился густой пар, огромный стол и уйму разных тканей и фурнитуры.

Одну комнату она полностью обставила для своих заказчиков — установила два кресла и столик между ними. Здесь ее посетители могли полистать модные журналы и подождать заказ. Еще здесь же располагалась примерочная за ширмой и огромное, в пол, зеркало.

Мэгги шила всему городу платья и костюмы, брала любые заказы, даже самые простые и делала свою работу на совесть. У нее всегда находились клиенты — в Ателье Мэгги Хиггинс было намного выгоднее справить себе что-то из одежды, чем покупать в универмаге. Тем более, если этот универмаг — в Буффало, куда еще надо было добраться.

Мэгги очень нравился Кен. Она всегда с удовольствием наблюдала, как он чертыхается под очередным грузовиком, а потом умывается из бочки и струйки грязи стекают по его натруженным рукам. Мэгги прекрасно знала, что для Кена значила его Кристина и что он и думать не хочет о том, чтобы кто-то занял ее место. Но она, все-таки, где-то в глубине души надеялась, что этот с виду колючий, но в душе — ужасно ранимый механик, когда-нибудь оттает и наконец-то заметит, что Мэгги Хиггинс еще очень даже ничего.

Впервые он с невероятной скоростью добежал до ее дома года три назад, когда его двенадцатилетняя Энни пришла домой, вся белая, как потолок на кухне, улеглась на кровать, свернулась калачиком и прошептала: «— Папа… — и губы её задрожали. — Я… я, кажется, умираю. У меня там… кровь. Папа, я заболела, как мама? Я умру?

Кен посмотрел на простыню. Он, конечно, всё понял в ту же секунду. Он был женат, он помнил Кристину в её молодые годы, и биология не была для него секретом. Но одно дело — знать, и совсем другое — увидеть, что твоя маленькая, чумазая девочка, которая еще вчера просила покатать её на загривке, внезапно перешагнула этот порог. Без матери. В пустом доме, где из взрослых — только отец, который, конечно, многое умеет, но, честно говоря, не все.

— Энни… — голос Кена прозвучал глуше обычного. Он сделал шаг вперед, протянул свои огромные, засаленные ладони, но тут же опустил их, понимая, насколько он сейчас неуместен со своей грубой силой в этой чистой девичьей тайне. — Ты… ты не умираешь, глупышка. Всё хорошо. Так надо. Ты лежи. Я сейчас. Я быстро.

Он вышел на крыльцо, чувствуя, как у него горит лицо. Сердце колотилось в горле от неловкости и глухого отчаяния. Он побежал к Мэгги. Это первое, что пришло ему в голову.

Он без стука влетел в ее дом и, задыхаясь от бега, начал свой неловкий рассказ

— Мэгги, — сказал он, глядя чуть в сторону, поверх её плеча. — Там Энни. Время пришло, понимаешь? Она испугалась, плачет, думает, что умирает. Мне… я не могу туда идти, Мэгги. Поговори с ней. Сделай то, что должна сделать женщина. Пожалуйста.

Мэгги Хиггинс посмотрела на его суровый профиль, на то, как этот большой, сильный человек прячет глаза от чисто мужской неловкости и отчаянной заботы о дочери. Ей не нужно было ничего объяснять. Она прекрасно поняла ту огромную, рвущую душу пустоту, которую оставила после себя покойная Кристина. В её глазах не было насмешки. Только бесконечная, женская мудрость.

Она мягко, но уверенно положила свою ладонь на его фланелевое плечо.

— Иди в мастерскую, Кен, — тихо, но твердо сказала она. — Закрой ворота и поработай. Я сейчас приду. Нам с Энни нужно поговорить. По-женски.

— Да, — Кен коротко выдохнул, чувствуя, как с плеч свалилась огромная бетонная плита. — Спасибо, Мэгги.

Он повернулся и побрел в гараж. Руки всё еще немного дрожали от пережитого ступора. Кен сел на перевернутый ящик, достал кисет, торопливо свернул самокрутку, чиркнул о коробок тяжелой рабочей спичкой и уставился на разобранную молотилку. Он курил, глядя на окна своего дома, и впервые в жизни испытывал к этой женщине не просто благодарность, а глубокое, почти религиозное почтение за то, что она взяла на себя ту часть мира, к которой он сам не знал с какой стороны подобраться.

С тех пор Мэгги и Анна часто проводили время вместе, когда у Анны было свободное время между уроками и отцовской мастерской. Мэгги постепенно посвящала Анну в тонкости отношений между мужчиной и женщиной, без пугающей анатомии, но так, чтобы девчонка поняла — как следует обращаться с парнями. Для Анны «тетя Мэгги» стала скорее лучшей подругой, чем второй матерью и эта ситуация обеих вполне устраивала.

Перед началом учебного года Мэгги решила сшить Анне школьное платье. В ее доме-ателье по радио крутили оркестр Бенни Гудмена, но музыка едва пробивалась сквозь мерный, убаюкивающий стук швейной машинки Singer.

Анна стояла на невысоком деревянном подиуме, стараясь не дышать. На ней был пока еще проект платья из недорого ситца в мелкий голубой цветочек — Мэгги умудрилась достать отрез по дешевке со склада в Буффало. Острые портновские булавки то и дело касались кожи, заставляя девушку вздрагивать.

— Не вертись, Энни, ради всего святого, — Мэгги ловко перехватила губами еще три булавки из подушечки, приколотой к запястью. Ее сильные, исколотые иглами пальцы уверенно огладили ткань на бедрах девушки. — Я ведь должна из тебя сделать приличную девушку, а не пугало огородное. Если я ошибусь хоть на дюйм, платье повиснет как тряпка и твой отец решит, что Мэгги Хиггинс уже ни на что не годится.

При упоминании отца, Анна подумала, что он то как раз мало что смыслит в этих совершенно женских вещах. Мэгги, со своей копной русых волос была остра на язык, но, когда она смотрела на Кена, ее хитро прищуренные глаза становились непривычно мягкими.

— Мэри Лу сказала, что платье не должно быть слишком легкомысленным, — тихо произнесла Анна, разглядывая свое отражение в большом зеркале. — Вырезы должны быть совсем крошечными.

Мэгги фыркнула, вынимая булавки изо рта. Она поднялась с колен, выпрямляя свою роскошную фигуру, и критически осмотрела работу.

— Твоя Мэри Лу, если хочешь знать, смыслит в платьях столько же, сколько соседская кошка в карбюраторах. Вырез в самый раз. Мужчинам, милая моя, нужно оставлять загадку, но и подсказку давать не грех. Иначе они просто пройдут мимо, к той, у кого фасон посмелее.

Она отошла к гладильному столу, взяла тяжелый чугунный утюг и с шипением опустила его на влажную марлю. К облаку пара примешался тонкий аромат ее лавандовых духов.

— Тебе уже пятнадцать, Энни. Самое время уяснить: мужчины — существа простые, как трехколесный велосипед. Но управлять ими нужно уметь. Вот взять хотя бы твоего отца… — Мэгги сделала паузу, тщательно разглаживая шов на рукаве. — Гордый. Упрямый, как сто мулов. Думает, что если спрятал за забором дочку, то защитил ее от всего мира. И сам заперся. А мужчине нельзя быть одному, от этого у них портится характер и заводится язва желудка.

— Вы думаете, папе одиноко? — спросила Анна, глядя как ловко летают руки портнихи.

— Я это знаю, — отрезала Мэгги, и в ее голосе промелькнула едва заметная грусть. Она повернулась к Анне и оперлась ладонями о стол. — И тебе, девочка, пора перестать быть просто ребенком. Мужчина дома должен чувствовать, что о нём заботятся, понимаешь? Налей ему кофе, улыбнись, не лезь с распросами. Мужчина должен выговориться сам!

Мэгги подошла ближе и мягко поправила воротничок на платье Анны.

— А с парнями твоего возраста — еще строже. Если кто-то начнет крутить вокруг да около, послушай меня: никогда не соглашайся сразу. Мужчина — охотник, даже если из добычи у него пока только прыщи на лбу. Если ты достанешься ему слишком легко, он выбросит тебя из головы к следующей субботе.

— А что, тетя Мэгги, совсем нельзя быть ласковой? — засомневалась Анна, разглядывая свои туфли.

— Будь ласковой, но недоступной! — она похлопала Анну по плечу.- Всё, снимай аккуратно через голову. Мне нужно подшить подол. — Как конфетное окошко в лавке мистера Грина: смотреть — можно, трогать — нельзя. Запомни это.

— Спасибо, тетя Мэгги — так красиво получилось!

Мэгги тепло улыбнулась в ответ. Уроки женской мудрости, кажется, падали на вполне благодатную почву.

* * *

Глава 7

Утреннее солнце ещё не успело раскалить жестяную крышу школы, но в актовом зале уже дышать было нечем. Зал был забит до отказа. Подростки сидели по трое на двух стульях, толпились в проходах и облепили подоконники, отчаянно пытаясь поймать хоть каплю сквозняка из полуоткрытых окон. Воздух дрожал от невообразимого гула, мальчишеского свиста и грохота сотен стоптанных ботинок. Местная молодежь, уставшая от монотонной провинциальной скуки, требовала зрелищ.

Анна сидела в самом центре этого бурлящего человеческого моря. На ней было роскошное платье от Мэгги Хиггинс — то самое, которое она надевала теперь в особенных случаях. Волосы, которые обычно прятались под промасленной отцовской косынкой, сегодня были тщательно расчесаны и спадали на плечи легкими светлыми волнами. На бледной щеке всё еще белела тонкая царапина от неудачного общения с очередной запчастью, но сейчас Анна об этом не думала. Поджав под себя ноги, она крепко сжимала в руках холщовую сумку с тетрадью. Внутри неё, прямо под ребрами, билось странное, щемящее предвкушение.

Шум в зале достиг своего пика, когда директор школы, престарелый и всклокоченный, вышел к трибуне и, надрывая горло, объявил гостя. Зал буквально взорвался овациями. Мальчишки принялись свистеть, засунув пальцы в рот, а девчонки в первых рядах разом подались вперед, мгновенно прекратив болтать.

На сцену легким, пружинящим шагом вышел Он.

Для Анны и для всех присутствующих в эту секунду время словно замедлило свой ход, а пространство вокруг сузилось до размеров этой скрипучей сцены. Летчик казался существом из совершенно иного, недосягаемого мира. Он выглядел так, будто сошел прямо с цветной голливудской киноафиши тридцатых годов, рекламирующей очередной блокбастер от Paramount Pictures. Высокий, широкоплечий, он нес себя с той естественной, ленивой грацией, которая дается лишь людям с абсолютной уверенностью в собственной неотразимости. Его темные волосы были волосок к волоску зачесаны назад с помощью помады и блестели в лучах солнца. Кожаная летная куртка с потертыми армейскими нашивками сидела на его атлетичной фигуре так ладно, словно была его второй кожей.

Старшеклассницы в первом ряду судорожно вздохнули и перестали дышать. Они впивались в него восхищенными глазами, поминутно поправляя воротнички блузок и пряча смущенные улыбки. Летчик обвел зал своей ослепительной улыбкой кинозвезды и поднял руку, призывая к порядку. В его жесте не было армейской жесткости — лишь легкое, дружеское превосходство.

— Всем привет! — его голос, глубокий и уверенный, без труда перекрыл остатки гула. — Меня зовут Гордон Олдридж, я лейтенант Воздушного Корпуса Армии США. А по совместительству — инструктор в вашем городском авиаклубе. Наша страна сейчас строит лучшие в мире самолеты, и нам отчаянно нужны парни — отважные, здоровые, готовые к тяжелым тренировкам. Чтобы мы были уверены: ни один враг не сунется в наше небо.

Зал снова зашумел, утопая в аплодисментах. Ребята начали переглядываться, их глаза загорелись мальчишеским азартом. Гордон, чуть прищурившись от яркого света, весело подмигнул девчонкам на первом ряду, отчего те разом зашептались и продолжили пожирать глазами летчика.

— А девушкам можно в авиацию? — звонко, перекрывая хлопки, выкрикнула хорошенькая шатенка с третьего ряда, густо покраснев под взглядами подруг.

Гордон снисходительно и мягко улыбнулся, покачав головой: — В принципе, можно. Но девочки прекрасно работают и в наземных службах. Диспетчеры, радистки, метеорологи, техники по эксплуатации. Работы полно, штурмуйте наш клуб, мы всем рады!

Именно в этот момент, посреди этого колышущегося, восторженного моря голов, медленно и решительно поднялась Анна. В её угловатой фигуре не было ни капли кокетства. Она стояла прямо, как струна, игнорируя удивленные взгляды соседей. Гордон заметил движение в центре зала. Его взгляд зацепился за бледное девичье лицо и серьезные глаза. Пилот едва заметно кивнул, приглашая её говорить.

— Скажите, лейтенант Олдридж, — ее спокойный голос прозвучал удивительно отчетливо в притихшем зале. — А как удается избежать утечки масла из двигателя, когда самолет закладывает крутой вираж или летит кабиной вниз? В автомобиле оно бы уже залило всю дорогу.

Гордон Олдридж застыл на полуслове. Его отрепетированная улыбка столичного вербовщика мгновенно исчезла. На смену ей пришло искреннее удивление. Он сделал два шага к самому краю сцены, наклонив голову набок и внимательно разглядывая девчонку в ситцевом платье.

— Ого… Неожиданный вопрос для леди, — произнес он, и в его тоне впервые проскользнули серьезные, уважительные нотки. — Видите ли, авиационные моторы устроены совершенно иначе. Мы используем систему смазки с так называемым «сухим картером». Масло не болтается в поддоне свободным ходом, а принудительно откачивается в отдельный, полностью герметичный бак.

Анна даже не моргнула. В её глазах разгорелся тот самый холодный, профессиональный азарт, с которым она вчера разбиралась с «Бьюиком». Она говорила с ним на одном языке — языке железа, давлений и допусков.

— Значит, одного нагнетающего насоса мало? — развивала она мысль, подавшись вперед. — Нужен еще и откачивающий? Или даже два, с разных концов картера, чтобы при крутом пикировании не случилось масляного голодания системы?

— Филлипс, заткнись уже, не мешай слушать! — раздраженно выкрикнул с места Рон, тот самый долговязый оболтус, чей «Форд» вчера не завелся. — Иди гайки свои крути в мастерской!

Зал дружно расхохотался. Анна резко сжала губы в узкую линию. Кровь горячей, жгучей волной прилила к её щекам, окрасив их пунцовым румянцем. Ей стало нестерпимо обидно, но она не опустила головы. Она упрямо, сцепив пальцы на сумке, продолжала смотреть на Гордона, требуя ответа.

Но лейтенант Олдридж больше не улыбался. Его лицо мгновенно посерьезнело. Он сурово, сверху вниз, полоснул ледяным армейским взглядом хохочущего Рона. Под этим взором долговязый парень мгновенно стушевался, сжался и испуганно втянул голову в плечи, умолкнув.

Гордон снова повернулся к Анне. В его глазах теперь читалось не просто удивление, а неподдельное восхищение. Он смотрел на эту худенькую девушку так, словно посреди картофельного поля неожиданно нашел дорогущий хронометр.

— Я впервые в жизни вижу… Как, Вы сказали, Вас зовут? — негромко спросил он, и весь зал замер, прислушиваясь к его словам.

— Анна. Анна Филлипс.

— Возьмите ее, сэр! — выкрикнул кто-то с задних рядов, пытаясь вернуть прежнее веселье. — Она вам весь Воздушный корпус на винтики разберет за полчаса!

Школьный зал снова покатился со смеху, но уже тише, без прежней злобы. Гордон лишь ободряюще улыбнулся Анне, полностью игнорируя выкрики.

— Анна, приходите в субботу в наш аэроклуб, — произнес он, глядя только на неё. — Я покажу вам двигатель нашего «Кёртиса». Сможете заглянуть ему прямо в чрево. Придете?

— Приду обязательно, — твердо ответила она.

В эту самую секунду внутри Анны — там, где всегда жил только точный расчет механика — шевельнулось что-то пугающе новое. Это было едва уловимое, тонкое чувство, похожее на внезапное замирание сердца на вершине американских горок, прямо перед стремительным падением вниз. Мир её привычных железок, где всё подчинялось незыблемым законам физики, вдруг сдвинулся со своей оси. Рядом с этим пахнущим небом и свободой лейтенантом её собственная жизнь в городке показалась ей тесной и душной. Ей впервые в жизни до боли захотелось, чтобы мужчина смотрел на неё не просто как на сообразительного подростка, умеющего держать рожковый ключ.

— Отлично, — Гордон заговорщически подмигнул ей, и у Анны на секунду перехватило дыхание. — Потому что этот чертов мотор на самолете заклинило. Искра есть, топливо идет, но он упорно не желает схватывать. И никто на всем аэродроме не понимает почему.

— Я приду с отцом, — уверенно произнесла Анна, справляясь с волнением. — Мы починим ваш самолет.

— Попробуйте. Хотя, признаться, вряд ли у вас выйдет. Наши техники исправили всё, что могли.

Гордон снова улыбнулся своей разящей улыбкой, повернулся на каблуках и вернулся к центру сцены. Напряжение спало. Он продолжил лекцию, увлеченно рассказывая о тактике воздушного боя, активно жестикулируя и показывая руками траектории мертвых петель и виражей. Ребята смотрели на него, буквально разинув рты.

Но для Анны всё это уже было лишь далеким шумом. Она сидела, глядя на его порхающие руки, а внутри неё продолжал вибрировать тот самый странный, жаркий укол. Та история с Роном сейчас показалась ей настолько глупой, что даже и не стоила больше ни малейшего переживания.

Как только лекция закончилась, толпа мальчишек плотным кольцом облепила пилота. Они засыпали его вопросами, и вся эта гудящая гурьба вместе с лейтенантом шумной толпой вывалилась в школьный коридор.

Большой зал опустел в одно мгновение. Окна всё еще дребезжали от далеких криков на школьном дворе, а в косых лучах солнца лениво кружились золотые пылинки. Анна осталась одна. Она медленно опустилась на жесткий деревянный стул, вытащила из холщовой сумки тетрадь и остро заточенный карандаш. Её пальцы, еще хранившие вчерашний запах мазута, замерли над белым листом, а затем быстро, начали набрасывать схему двойного откачивающего насоса для авиационного картера. А на самом краю полей, едва заметно, она вывела аккуратное: «Суббота. Аэродром».

* * *

Глава 8

Субботний полдень обрушился на бетонную площадку городского парка оглушительным ревом. Сюда, на временный полевой аэродром, согнали несколько устаревших военных бипланов, и местная молодежь буквально штурмовала кабины. Воздух был пропитан едким запахом высокооктанового авиационного бензина, раскаленного металла и дешевой сладкой ваты. Горожане возбужденно кричали, оркестр безуспешно пытался переиграть треск двигателей, а вокруг самолетов кружили толпы зевак.

В стороне от этого праздничного хаоса, у одного из замерших бипланов, стояли трое. Гордон Олдридж с привычной небрежностью потянул двумя руками вверх тяжелый дюралевый кожух моторного отсека, обнажая хитросплетение трубок и цилиндров авиационного двигателя. Кен Филлипс, прищурившись от бьющего в глаза солнца, тяжело наклонился вперед и заглянул внутрь. Слова здесь были бесполезны — любой звук мгновенно тонул в плотном, вибрирующем авиационном гуле. Мужчины общались короткими, емкими жестами, понятными только тем, кто привык работать руками.

Кен повернул голову и махнул дочери в сторону стола. Анна понимающе кивнула. На деревянном верстаке, наспех сколоченном у края площадки, она бережно раскрыла их старый отцовский ящик с инструментами. Гордон, засунув руки в карманы куртки и демонстративно поглядывая на свой летный хронограф, скептически наблюдал за её движениями. В его позе читалось вежливое, но твердое недоверие столичного щеголя. Притащить на аэродром девчонку, пусть и сообразительную, казалось ему чистой воды чудачеством.

Анна на его скепсис даже не посмотрела. Она развернула на верстаке кусок чистой ткани. Спокойно, с какой-то почти религиозной неторопливостью и любовью, она доставала из ящика пассатижи, гаечные ключи, отвертки с наборными ручками. Каждую деталь она тщательно протирала тряпкой от старой смазки и укладывала на белую ткань в идеальный, ровный ряд. Эта выверенная эстетика труда заставила Гордона на секунду нахмуриться — так раскладывают инструменты хирурги перед сложной операцией. Его снисходительный взгляд сменился легким, пока еще мимолетным интересом.

Время потекло по-другому, когда солнце начало тонуть в багровом, тяжелом закате. Праздник кончился. Возбужденная толпа разошлась, самолеты на площадке зачехлили плотным брезентом, и парк погрузился в вечернюю прохладу. Лишь у одного биплана, сиротливо стоявшего в стороне, горела переносная лампа. Её тусклый свет выхватывал из темноты стол, заваленный снятыми деталями, и три фигуры. Кен, чье лицо и руки были густо измазаны угольной сажей, устало опирался о стол. Рядом стоял Гордон, на чьем лице от прежней столичной спеси не осталось и следа — только напряженное ожидание.

Анна держала в руках тяжелый металлический блок магнето. Её пальцы бережно оглаживали холодные контуры узла, пока она не нащупала то, что искала.

— Трещина в корпусе магнето, пап, — торжественно произнесла она, глядя на отца. — Искра есть, но она бьет по корпусу. Насосы качают вхолостую.

Кен гордо выпрямил спину, вытер лоб рукавом, отчего сажа размазалась еще сильнее, и повернулся к пилоту:

— К бабке не ходи! Мотор мертв, лейтенант. Без нового корпуса этот зверь не оживет.

Гордон несколько секунд молча смотрел на Кена, словно переваривая услышанное, а затем медленно перевел взгляд на Анну. В его глазах улетучились последние остатки высокомерия. На их месте появилось глубокое, почти благоговейное уважение.

— Сэр, вы лучший механик из всех, кого я видел, — тихо сказал Гордон, качая головой. — А ваша дочь…, это вообще нечто уникальное. На аэродроме три инженера три дня чесали затылки. А вы вот так просто взяли и нашли эту трещину! Вы чертов гений, мисс Филлипс!

Анна хитро прищурилась. Она подняла руку и тыльной стороной ладони вытерла испачканную мазутом щеку, оставив на бледной коже темный след. — Можно с вами полетать, лейтенант Олдридж? — спросила она с легким вызовом. — За диагностику.

Гордон рассмеялся — искренне, открыто, и этот смех стер между ними всякую дистанцию. — Вам теперь все можно, мисс Филлипс, — он повернулся к Кену, посерьезнев. — Вы не против, сэр? На моем «Стирмане» мотор в полном порядке.

Кен посмотрел на небо, где загорались первые бледные звезды, затем на сияющие глаза дочери. Он тяжело вздохнул. — Смотри, сынок, там потише, — глухо проворчал он. — Не люблю я это дело. На земле оно как-то привычнее.

— Не волнуйтесь, сэр. Доставлю в целости, — пообещал Гордон, и в его голосе прозвучала надежность мужчины, отвечающего за свое слово.

* * *

Вечерний воздух сделался бархатным, когда желтый биплан «Стирман» уверенно разрезал плотные слои облаков. Земля внизу стремительно сжималась, превращаясь в крошечную, игрушечную карту с едва заметными огоньками домов.

В открытых кабинах самолета — Анна впереди, Гордон сзади — они казались единственными живыми существами в этом бескрайнем, засыпающем мире. На них были кожаные шлемы и огромные летные очки. Поток чистого ветра с силой бил в лицо, но Анна не пряталась за козырек. Она обернулась, ловя ртом этот чудесный воздух. Несколько белокурых прядей выбились из-под шлема и бешено плясали на ветру. Девчонка смеялась — громко, навзрыд, от абсолютного, чистого восторга, который до этого никогда не испытывала.

Гордон смотрел на неё через прозрачное стекло кабины. Его улыбка была мягкой. Он видел, как эта колючая девочка-механик в одно мгновение преобразилась, растворившись в небе. В ней не было страха — только первозданная, чистая радость первооткрывателя. Самолет заложил мягкий вираж, и на секунду они зависли на фоне огромного, багрового солнца, утопающего в горизонте. Для Анны в этот миг границы вселенной раздвинулись навсегда. Она поняла, что больше никогда не сможет принадлежать только земле.

Биплан мягко коснулся колесами бетона, пробежал по дорожке и, качнувшись, замер. Гордон заглушил мотор. Лопасти винта сделали несколько ленивых оборотов и остановились, оставив их в оглушительной тишине наступающей ночи.

Анна, не дожидаясь, пока пилот выберется и поможет ей, ловко перемахнула через борт и спрыгнула на землю. На её лице сияла сумасшедшая, счастливая улыбка, а колени слегка подрагивали от непривычной земной тяжести. Гордон спрыгнул следом, на ходу стягивая очки и перчатки.

— Ну как?… — спросил он, внимательно вглядываясь в её лицо.

Анна посмотрела на свои руки, всё еще испачканные мазутом после дневной работы, затем перевела взгляд на Гордона. Эмоции так сильно душили её, что слова застряли в горле. Внутри неё, прямо под сердцем, снова укололо то самое тонкое, пугающее чувство, которое она впервые ощутила в актовом зале. Но теперь оно смешалось с восторгом полета. Она уверенно сделала шаг вперед и, подражая взрослым мужчинам-мастерам, протянула ему свою грязную ладонь.

— Это лучшее, что было в моей жизни, лейтенант, — совершенно искренне произнесла она.

Гордон на секунду замешкался, глядя на её тонкую испачканную руку. А затем на его лице появилась теплая, очень серьезная улыбка. Он крепко, по-мужски сжал её ладонь, ничуть не боясь испачкаться в мазуте.

— Из Вас выйдет чертовски хороший инженер, Анна, — произнес он, впервые назвав её по имени.

Анна резко развернулась и, пряча вспыхнувшее лицо, побежала в темноту площадки, туда, где у старого грузовичка её ждал отец. А Гордон Олдридж еще долго стоял у крыла своего «Стирмана», глядя ей вслед с задумчивой, непривычно мягкой улыбкой, понимая, что эта странная девчонка только что перевернула что-то в его собственной устоявшейся жизни.

* * *

Глава 9

Летный тренажерный класс городского авиаклуба был залит ярким солнечным светом. Воздух здесь пах старой фанерой, тальком и нагретой на солнце резиной. В самом центре комнаты на подвижной деревянной платформе высилась гордость клуба — аппарат Link Trainer, громоздкий, обтянутый синим брезентом ящик с крошечной кабиной, покоившийся на сложной системе вакуумных мехов. Для всего городка этот тренажер был диковинным аттракционом, но для Анны он за последние недели стал настоящим алтарем.

На ней было легкое ситцевое платье, но голову утяжелял громоздкий, пахнущий чужим потом кожаный шлем с толстыми наушниками. Пальцы девочки мертвой хваткой сжимали рога маленького штурвала.

Рядом, строго удерживая уставную дистанцию в полшага и заложив руки за спину, стоял Гордон Олдридж. На нем была отглаженная форменная рубашка лейтенанта Воздушного Корпуса с блестящими знаками отличия. Его лицо было сосредоточенным, а голос — ровным, сухим и лишенным малейших интонаций, которые можно было бы принять за заигрывание. Офицерский кодекс и строгая дисциплина тридцатых годов не допускали компромиссов: перед ним был ребенок, одаренная школьница, дочь уважаемого в городе мастера, и Гордон просто вел себя как внимательный инструктор.

— Итак, мисс Филлипс, — произнес он, глядя исключительно на приборную панель над её плечом. — Представь, что ты в облаках. Видимости ноль. Вся твоя жизнь сейчас — это три прибора: авиагоризонт, высотомер и компас. Нос задирается — стрелка поползла вверх. Давай, плавно от себя.

Анна, увлекшись симуляцией, слишком резко толкнула штурвал вперед. Вакуумные меха под платформой мгновенно отозвались громким, шипящим выхлопом воздуха, и брезентовая кабина резко клюнула носом вниз. Анна вскрикнула, едва не ударившись лбом о круглые окошки приборов.

Гордон не рассмеялся. Он лишь едва заметно нахмурился, сохраняя профессиональную строгость.

— Полегче, мисс Филлипс. Мы не в пике уходим. Самолёт любит нежность. Представь, что штурвал — это живая птица. Сожмёшь слишком сильно — задушишь. Отпустишь — улетит. Давай ещё раз. Плавно, только пальцами.

Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, скорректировал положение её руки на штурвале, тут же убрав ладонь обратно за спину. Это было чисто техническое, секундное движение инструктора.

Но для совсем юной Анны этот секундный жест отозвался оглушительным, пугающим ударом сердца в груди. Ей показалось, что от его пальцев по её руке прошел настоящий электрический разряд. Она замерла, боясь пошевелиться, чувствуя, как к щекам под кожаным шлемом приливает жаркая кровь. Гордон стоял так близко, от него пахло уставным мылом, табаком и той невероятной свободой, которую дает только небо, и Анна влюблялась в него с каждой секундой этой изнурительной тренировки, отчаянно и тайно, как умеют влюбляться только в её возрасте. Сам лейтенант, разумеется, все понимал.

— Чувствуешь ход? — сухо спросил он, указывая на приборную панель. — Теперь потяни на себя. Чуть-чуть.

Анна послушно и плавно потянула штурвал. Меха под платформой со свистом качнулись, выравнивая кабину. Белая стрелка прибора замерла строго по центру шкалы.

— Выровняла… — Анна улыбнулась, шумно выдыхая и пытаясь совладать с дрожью в голосе. — Смотри, Гордон, я держу горизонт!

— Я и не сомневался, — ответил Олдридж, и в его голосе впервые промелькнула сдержанная гордость за ученицу. — У тебя интуиция, Анна. Лётная интуиция. Редкая вещь.

Он сделал шаг назад, давая ей пространство, и отработанным движением открыл защелку фанерной дверцы кабины. Гордон протянул ей руку — вежливо, подчеркнуто официально, помогая выбраться с высокой платформы тренажера. Анна приняла его ладонь, легко прыгнула вниз и на долю секунды оказалась лицом к лицу с ним, ощутив тепло от его форменной рубашки.

Испугавшись собственной смелости, девчонка тут же смущенно отвела взгляд в пол и торопливыми, неловкими движениями начала стягивать тяжелый шлем, рассыпая по плечам свои светлые волосы. Гордон Олдридж спокойно отступил еще на шаг, вернувшись к уставной дистанции, и удовлетворенно кивнул, готовый завершить этот урок.

* * *

Глава 10

Над засыпающим городком медленно сгущались плотные, сизо-синие сентябрьские сумерки. Зной наконец отступил, уступая место прохладному воздуху, но нагретая за день земля у ворот мастерской Кена Филлипса всё еще дышала осязаемым теплом. Прямо у распахнутых деревянных дверей, на перевернутых ящиках из-под фордовских запчастей, сидели двое мужчин.

Кен был в своей неизменной, видавшей виды рабочей майке, обнажавшей его мощные, покрытые застарелыми шрамами и въевшимся мазутом плечи. Гордон сидел напротив — в отглаженных армейских брюках и рубашке с расстегнутым воротом. Между ними, на перевернутой бочке из-под машинного масла, заменяющей стол, сиротливо громоздилась глиняная тарелка с вяленым мясом и несколько открытых бутылок дешевого местного пива. Кожаная летная куртка лейтенанта была небрежно брошена на соседний ящик.

Из глубокого, пахнущего канифолью полумрака мастерской доносился ритмичный стук железа — Анна, уединившись у дальнего верстака, методично перебирала какой-то мелкий узел, давая мужчинам побыть наедине. Но Кен прекрасно знал: девчонка ловит каждое слово.

Старый механик сделал долгий, неторопливый глоток прямо из горлышка, вытер усы тыльной стороной ладони и оценивающе, с тяжелым прищуром посмотрел на лейтенанта. Его мозолистая рука весомо легла на колено.

— Значит, лейтенант, говоришь, моторы у вас в Авиакорпусе без дефектов? — негромко, но сурово начал Кен, и в его голосе промелькнул опасный огонек старого фронтовика. — И всё у вас там на военных заводах гладко да ладно?

Гордон спокойно принял вызов. Он не отвел взгляда, не заерзал на жестком ящике, а лишь слегка подался вперед, сохраняя офицерскую выправку.

— Я этого не говорил, мистер Филлипс, — ровно ответил он. — Но новые двигатели «Эллисон» — это действительно шаг вперед. Двенадцать цилиндров, жидкостное охлаждение, колоссальная мощность для истребителя.

— Шаг вперед, говоришь? — переспросил его Кен, подавшись навстречу. — А ну-ка ответь мне, сынок. Если на твоем «шаге вперед» от вибрации оборвет шпонку? Что ты будешь делать на пяти тысячах футов? А, летчик?

Гордон на секунду задумался. В ту же секунду в глубине темной мастерской внезапно затих ритмичный стук инструмента. Анна замерла, прислушиваясь к разговору у бочки. В наступившей тишине было слышно лишь, как остывает жестяной навес над их головами.

— Если срежет шпонку на «Эллисоне», мотор не просто заглохнет, сэр, — спокойно, взвешивая каждое слово, заговорил Гордон. — Из-за сильного встречного потока воздуха винт продолжит вращаться на авторотации. Он превратит весь газораспределительный механизм в кашу за три секунды. Клиренс клапанов уйдет, поршни разнесут головку блока.

— И? — Кен прищурился еще сильнее, впиваясь взглядом в лицо пилота. — Дальше что, лейтенант? Прыгать с парашютом? Бросать казенную машину к чертям?

— Нет, — твердо отрезал Гордон. — Прыгать я не стану. Первое, что я сделаю, — вручную переведу шаг винта на максимум, чтобы хоть немного затяжелить лопасти и сбить высокие обороты. Перекрою топливный кран, выключу зажигание и буду планировать до ближайшего пригодного поля. У наших машин жесткое крыло. Оно удержит воздух, мистер Филлипс. Если только пилот не запаникует в первые три секунды.

Кен Филлипс долго, не мигая, всматривался в лицо молодого офицера. Напряжение, копившееся в глазах старого механика, медленно таяло. Он искал в этом парне столичную спесь, но нашел лишь уверенную правоту человека, который знает цену железу и собственной жизни. Кен одобрительно, громко крякнул, потянулся к бочке, взял запотевшую бутылку и протянул её Гордону. Стекло соприкоснулось с глухим, чистым звоном.

— А ты не промах, лейтенант, — Кен впервые за вечер скупо улыбнулся. — Другой бы на твоем месте начал плести мне сказки про абсолютную надежность армейской техники и министерские гарантии. Ладно. Обиды в сторону. Давай еще по бутылочке, пока пиво холодное.

Гордон облегченно улыбнулся и сделал глубокий глоток. Суровый экзамен на право дышать одним воздухом с дочерью механика был завершен.

В следующий момент из полумрака мастерской к бочке вышла Анна. Она не спеша вытирала испачканные пальцы ветошью, а на её лице играла хитрая, абсолютно торжествующая улыбка. Она смотрела на мужчин так, словно заранее знала исход этой дуэли. Без лишних слов девчонка пристроилась на третий ящик, прямо рядом с Гордоном, едва не коснувшись плечом его рубашки.

— Ну что, пап? — весело прищурилась она, отправляя в рот кусочек мяса с тарелки. — Экзамен сдан? Можно лейтенанту Олдриджу доверять ремонт нашего капризного оборудования? Или пускай еще поучит матчасть?

— Сдать-то сдал, — притворно заворчал Кен, хотя в глубине его глаз зажглись теплые смешинки. — Да только теория это всё, Энни. На бумаге вы все горазды красиво планировать до ближайшего поля. А вот как масло из пробитого картера на лобовое стекло погонит,— вот там мы и посмотрим, из какого теста ваш хваленый Авиакорпус сделан.

Механик легко поднялся со своего ящика, подхватил пустую стеклянную тару и, проходя мимо дочери, бережно сгреб её ладонью за плечо, слегка взъерошив светлые волосы.

— Ладно, ребята, засиделись, — Кен зевнул, глядя на темнеющее небо. — Завтра рано вставать, у фермера Джонсона тракторный пускач барахлит. Гордон, пойдешь по нашей улице — будь внимательней. У нас фонари через один горят, мэр опять на городском электричестве экономит, проклятый скряга.

— Обязательно, мистер Филлипс. Спокойной ночи, — Гордон тоже поднялся, подхватил куртку и забросил ее на плечо.

Кен коротко кивнул и медленно ушел вглубь двора, его тяжелые шаги вскоре стихли за дверью дома. Гордон и Анна остались вдвоем на опустевшем дворе мастерской. На город опустилась провинциальная ночь, и в наступившей тишине со стороны вязовой аллеи в полную силу застрекотали цикады.

— Твой отец суров, — Гордон покачал головой, поворачиваясь к Анне. На его губах играла легкая улыбка, но в голосе всё еще слышалось перенесенное напряжение. — Признаться, в какой-то момент я подумал, что он меня сейчас тяжелым разводным ключом перетянет вдоль хребта за неправильный ответ.

Анна заливисто рассмеялась, глядя на него снизу вверх.

— Он просто очень боится за меня, Гордон. После смерти мамы я — это вообще всё, что у него осталось в жизни. Мастерская и я. Но ты ему понравился, честно. Он редко с кем делится своим лучшим вяленым мясом, поверь мне на слово.

— Тогда я искренне польщен, — Гордон сделал полшага вперед, сокращая расстояние, но упрямо удерживая ту самую едва заметную границу, которую диктовал ему офицерский устав. Он бережно посмотрел на её юное лицо, освещенное светом луны.

— Анна… а в следующую субботу… ты придешь в аэроклуб? Я покажу тебе настоящую кабину нашего «Кёртиса». Не учебный стенд. Приборы, лампы, тумблеры. Придешь?

Анна замерла. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза — открыто, упрямо, со всей той неистовой девичьей силой, которая крепла в ней с каждым днем.

— Приду, — тихо ответила она. — Обязательно приду, Гордон.

Лейтенант протянул ей руку для прощания — вежливо, по-мужски, как делал это всегда. Анна вложила свою маленькую ладонь в его теплую руку. Гордон крепко сжал её пальцы, чуть дольше обычного задержав их в своей ладони. Он тепло улыбнулся ей, развернулся на каблуках и медленно пошел прочь по темной, тонущей в пыли и стрекоте цикад улице.

А влюбленная Анна Филлипс еще долго стояла у распахнутых ворот отцовской мастерской, неотрывно глядя ему вслед, пока его высокий силуэт окончательно не растворился в темноте тридцать пятого года.

* * *

Глава 11

1936

В свои двадцать три Гордон не знал отказов. Внешность в духе Эррола Флинна и небрежно расстегнутый летный френч с серебряными крылышками работали безотказно. Он привык к легким победам и не забивал голову именами девиц, с которыми проводил ночи в дешевых привокзальных гостиницах. Дольше месяца эти интрижки не тянулись. Гордон остывал мгновенно и заявлял об этом прямо — безжалостная, но честная стратегия. Она избавляла его от шумных сцен прямо у ангаров, хотя обратной стороной этой честности всегда становились женские слезы и мольбы «не бросать ее так жестоко».

Но с Анной все было по-другому. Гордон сразу увидел, что она к нему не равнодушна. Она настолько была открытой и вела себя так искренне, что Гордон взял себя в руки и сам себе поклялся, что не даст девчонке окончательно потерять голову. К тому же ей было всего шестнадцать, а Гордон Олдридж вырос в потомственной офицерской семье, где Кодекс чести и понятие «Джентльмен» не были пустым звуком.

Весь этот год их общим небом стал старый, пахнущий касторкой, бензином и перегретой перкалью ангар на окраине городка. Для Анны субботы превратились в ослепительные вехи, разделявшие серые школьные будни. Гордон прилетал ровно в десять утра. Его серебристый биплан заходил на посадку со стороны рапсового поля, и Анна уже по звуку мотора Continental знала, как именно Гордон держит штурвал — уверенно, чуть щегольски, с легким креном на левое крыло перед самым касанием земли.

Ее отец, Кен, поначалу молча куривший на пороге своей мастерской, быстро разглядел в Олдридже то, что не всегда давалось гражданским: железную косточку и абсолютную честность перед техникой. Мужчины понимали друг друга без лишних слов. Гордон никогда не позволял себе фамильярности; приходя в дом Филлипсов, он вежливо снимал пилотку, аккуратно вешал свой летный китель на спинку стула и принимал от Кена чашку крепкого черного кофе так, словно это был высший офицерский орден. Кен видел, как загораются глаза его дочери, когда Гордон просто произносил её имя, и это молчаливое, суровое благословение отца стало той невидимой границей, которую лейтенант Олдридж поклялся себе никогда не переступать до времени.

Но сдерживать себя с каждым месяцем становилось все невыносимее. Осень сменилась затяжной зимой с её пронзительными ветрами, завывавшими в щелях деревянного ангара. Работать приходилось вдвоем, с трудом согревая закоченевшие пальцы. Анна в своем мешковатом комбинезоне, испачканном машинным маслом, казалась Гордону хрупким подростком только до тех пор, пока она не поднимала на него глаза. В полумраке ангара, под тусклым светом единственной лампы, её взгляд казался запредельно глубоким.

Они стояли слишком близко. Проверяя натяжение расчалок или перебирая карбюратор, их руки постоянно сталкивались. Гордон перехватывал тяжелый гаечный ключ из её ладони, и это короткое прикосновение кожи к коже отзывалось в его груди глухим, мощным ударом. Ему, привыкшему к легким и быстрым победам, теперь приходилось вести самую тяжелую войну в своей жизни — войну с собственной кровью. Он ловил себя на том, что вместо чертежей и инструкций Авиационного корпуса подолгу разглядывает её профиль, тонкую шею, на которую падали выбившиеся из-под косынки пряди волос, и изгиб губ, которые она упрямо закусывала, когда сталкивалась с капризным узлом мотора.

Весна взорвалась буйным цветением и принесла с собой настоящую пытку юностью. Теплый воздух провинции был пропитан ароматами цветущих яблонь и нагретой земли. Анна изменилась. Гордон с замиранием сердца видел, как под грубой тканью летного комбинезона оформляется её фигура, как округлились бедра и походка потеряла прежнюю угловатость. Она больше не была просто девчонкой, которая глядит исподлобья. Она превращалась в женщину, и это превращение пугало и манило его одновременно.

Их свидания в аэроклубе после тренировочных полетов стали похожи на хождение по краю грозового фронта. Когда солнце уходило за горизонт, окрашивая небо над взлетной полосой в багровые и золотые тона, они уходили к дальнему краю поля, где высокая трава укрывала их от редких прохожих. Бьющая через край молодость требовала своего. Анна, ведомая своей абсолютной, чистой любовью, не умела и не хотела притворяться недоступной, как учила её Мэгги. Она тянулась к нему всем своим существом, с той обезоруживающей искренностью, против которой у когда-то циничного лейтенанта не было оружия.

Гордон садился на траву, спиной к деревянному колесу старого планера, и Анна устраивалась рядом, доверчиво прижимаясь щекой к его плечу. В эти минуты тишины, когда цикады начинали свой монотонный концерт, Гордон чувствовал, как бешено колотится её сердце. Стоило ему обнять её за талию, как тело Анны вздрагивало, словно от легкого удара тока. Она поднимала лицо навстречу его дыханию, её ресницы трепетали, а губы приоткрывались в немом, томительном ожидании.

Он целовал её — сначала бережно, почти благоговейно, пытаясь удержать себя в рамках джентльменского кодекса, который ему с детства вбивал отец-офицер. Но лавина молодости ломала любые плотины. Его пальцы сами зарывались в её густые волосы, прижимая девушку ближе, так, что между ними не оставалось даже дюйма пространства. Анна тихо вздыхала, обхватывая его шею тонкими, сильными руками механика, и эти поцелуи уносили ее из реальности. В такие секунды Гордону казалось, что его самолет свалился в штопор, земля летит навстречу с сумасшедшей скоростью, а приборы зашкаливают от перегрузки. Его ладонь скользила по её спине, чувствуя горячую кожу через тонкую ткань платья, опускалась к изгибу бедра, и внутри все выгорало от сладкого, мучительного напряжения.

Анна сама теряла голову: её дыхание становилось прерывистым, она теснее прижималась к его сильному телу, и в её глазах, когда они на миг отстранялись друг от друга, читалась такая первозданная, пугающая готовность отдать ему всю себя, что у Гордона темнело в глазах. Сдерживать эту бурю стоило ему невероятных усилий. Он буквально заставлял себя разжимать пальцы, бережно отстранять её за плечи и глубоко, жадно вдыхать прохладный ночной воздух, пытаясь усмирить бунтующее тело.

— Еще немного, Энни, — хрипло шептал он, упираясь лбом в её лоб и чувствуя, как её лихорадочно бьющийся пульс отдается в его собственных пальцах. — Еще совсем немного.

Она кивала, преданно и мучительно глядя на него своими огромными глазами, и они снова сидели в обнимку до самой полуночи, согреваемые лишь общим дыханием и той огромной, чистой силой, которую они так бережно и трудно несли через этот бесконечный год.

— Я люблю тебя, Горди — просто сказала Анна и выжидательно посмотрела на него своими огромными честными глазами.

В этот момент лейтенант Авиационного корпуса Гордон Олдридж принял для себя жизненно важное решение.

— Я тоже очень люблю тебя. Ты самая потрясающая девушка на свете. Ты выйдешь за меня, Анна Филлипс?

— Да, — просто ответила Анна и они опять целовались до головокружения.

— Когда тебе исполнится семнадцать, — говорил ей Гордон слегка отдышавшись, — я поговорю с твоим отцом, мы будем самой счастливой в мире парой. Я буду любить тебя так, как никто еще в мире никого не любил.

Так продолжались эти почти невинные отношения. Анна заканчивала школу, а Гордон получил назначение в Буффало, на новое военное предприятие, где проектировали перспективный истребитель и владелец фирмы Bell Aircraft, сам Ларри Белл, запросил у Авиационного корпуса летчика-испытателя. Да не просто летчика, а самого классного! Таков был Ларри — он всегда требовал для своих идей самых передовых научных открытий и старался окружить себя самыми выдающимися сотрудниками.

Однако Гордон смотрел на Анну не просто как на будущую жену. Он понимал: запереть дома такой талант — преступление, и твердо решил помочь ей поступить в университет.

Как раз тогда, в тридцать шестом, Университет Буффало открыл Высший колледж, где готовили инженеров для взлетевшей ввысь авиапромышленности. Гордон разузнал всё на инженерном факультете, раздобыл программу подготовки и скупил, кажется, половину магазина канцтоваров: учебники, бумагу, тушь и тяжеленный кульман. Когда он, запыхавшись, ввалился со всем этим богатством в комнату, Анна и Кен замерли в изумлении.

Гордон тут же принялся увлеченно объяснять правила приема. Кен, окончивший свои курсы автомехаников ровно сто лет назад, быстро потерял нить разговора — особенно когда Гордон посоветовал Анне налегать на аэродинамику и законы обтекания крыла. Пока молодые люди увлеченно чертили план подготовки к тестам, Кен, знавший изнанку жизни куда лучше них, уже хмуро подсчитывал в уме, во сколько им обойдется хотя бы первый год обучения.

* * *

Глава 12

В сентябре тридцать шестого года над ангарами аэродрома Буффало висел плотный, тяжелый туман со стороны озера Эри. Воздух здесь был совсем другим, нежели в пыльной глуши, где жила Анна. Здесь пахло большими деньгами, чертежной тушью, свежим бетоном взлетных полос и совершенно особым, резким лаком, которым покрывали крылья новых машин. Заводы Bell Aircraft, основанные Ларри Беллом всего год назад, бурлили как раскаленный котел. Здесь ковалось будущее американской военной авиации.

Лейтенант Гордон Олдридж стоял у кромки взлетной полосы, затянув молнии летной куртки. Рядом с ним, пряча руки в карманы дорогих шерстяных пальто, стояли двое.

Лоуренс «Ларри» Белл был прирожденным лидером — плотный, с цепким взглядом коммивояжера и манерами крупного промышленника, он умел разглядеть талант за милю. Справа от него, нервно переступая с ноги на ногу, стоял Роберт Вудс — главный конструктор компании, чьи пальцы, испачканные графитом, беспрестанно мяли поля фетровой шляпы. Под мышкой он держал свернутый в трубу лист ватмана.

— Итак, лейтенант Олдридж, — Ларри Белл затянулся сигарой, и сизый дым мгновенно растворился в тумане. — Корпус прислал вас к нам в качестве ведущего испытателя. Но мне не нужны просто парни, умеющие вслепую перелететь через континент по авиагоризонту. Мне нужен тот, кто чувствует машину всем телом. Покажите, на что вы способны. Там, на полосе, стоит наш армейский P-30. Даю вам двадцать минут. Удивите меня.

Гордон коротко, по-военному кивнул. В его глазах не было ни капли волнения — только холодный, чистый азарт.

Через пять минут трехлопастной винт «Консолидейтеда» с яростным, рвущим барабанные перепонки треском рассек туман. Тяжелый истребитель, взревев двенадцатицилиндровым «Конкерором», сорвался с места. Гордон не стал затягивать разбег — едва оторвав колеса от бетона, он заложил крутой, энергичный вираж с набором высоты, уходя в хмурое небо над Буффало. Шасси послушно убрались в центроплан.

Ларри Белл и Вудс подняли головы.

То, что Гордон сотворил в небе, заставило даже старого циника Белла вынуть сигару изо рта. Олдридж не просто крутил пилотаж — он проверял пределы прочности тяжелой двухместной машины. Самолет на бешеной скорости заложил мертвую петлю. На самом пике, в верхней точке, Гордон на мгновение перевернул истребитель кабиной вниз — мотор на секунду чихнул от масляного голодания, но пилот тут же изящной полубочкой вернул машину в горизонт, не дав винту зафлюгироваться.

Следом истребитель ухнул в крутое, почти отвесное пикирование, стремительно набирая скорость под вой надрывающегося двигателя. Земля неслась навстречу. Роберт Вудс судорожно сжал кулаки, зная, как тяжело выводить из такого пике потяжелевший P-30. Гордон перехитрил физику: плавным, но мощным движением рулей он выровнял самолет над самым летным полем, на высоте футов в триста. Истребитель пронесся над крышей ангара, заставив зазвенеть стекла, тут же выпустил стойки шасси и с идеальным, мягким касанием без единого покачивания замер на бетонной полосе.

Когда Олдридж, заглушив двигатель, спрыгнул с крыла и стянул летные очки, Ларри Белл уже шел к нему, широко улыбаясь.

— Черт меня дери, сынок, — Белл с силой хлопнул лейтенанта по плечу. — У тебя стальные нервы. Ты принят. Боб, покажи ему, ради чего мы здесь собрались.

Роберт Вудс быстро развернул тяжелый ватман прямо на капоте стоявшего рядом автомобиля. Гордон наклонился вперед, всматриваясь в изящный, стремительный силуэт на чертеже, и его дыхание перехватило.

Это не было похоже ни на один самолет, который он видел раньше. Никаких тупых, громоздких носов, которые закрывали пилоту весь обзор. На бумаге был прорисован фантастический, хищный профиль с невероятно вытянутой, острой носовой частью и трехколесным шасси, которое заставляло истребитель выглядеть как стрела. Он казался быстрым даже на бумаге.

— Мы назвали её «Аэрокобра», лейтенант, — Ларри Белл подошел ближе, его глаза азартно блестели. Он говорил с жаром человека, который продавал не просто железо, а новую эру. — Забудьте всё, на чем вы летали раньше. Посмотрите на этот силуэт! Мы убрали двигатель из носа и спрятали его в самый центр машины, за спину пилота. Летчик сидит впереди, у него обзор как из автомобильного окна, а сама машина будет крутиться в воздухе вокруг своей оси с бешеной скоростью. Это не просто самолет, Гордон. Это оружие победы. Она влюбит в себя любого, кто хоть раз поднимется на ней в небо. Вы хотите стать первым, кто укротит эту чертовку?

Гордон Олдридж молча вел пальцем по изящным линиям фюзеляжа на ватмане. Сердце пилота забилось быстрее. Этот фантастический рисунок, обещавший невероятную скорость и маневренность, мгновенно покорил его. Это был чистый, незамутненный восторг.

— Да, мистер Белл, — негромко, но твердо произнес Гордон, поднимая глаза. — Я хочу поднять её в воздух.

Ларри Белл довольно рассмеялся и снова похлопал лейтенанта по плечу. Идея была утверждена, пилот был пойман на крючок чистых эмоций и красоты, и в этот момент никто на аэродроме Буффало не думал о формулах и расчетах. Гордон был готов летать.

* * *

Глава 13

В маленькой спальне Анны холод почти не чувствовался — его вытесняло тепло единственной настольной лампы. Ее жестяной абажур, покрытый изнутри потрескавшейся эмалью, бросал на стол резкий круг желтоватого света.

Анна сидела, немного сгорбившись, словно пыталась спрятаться в собственную тень. Длинные пряди волос, выбившиеся из небрежного узла, падали на лицо, но она не замечала их. В ее пальцах, испачканных у самого ногтя фиолетовыми чернилами, быстро и ритмично двигался карандаш. Скрип грифеля по дешевой, шершавой бумаге тетради звучал в тишине комнаты как монотонный счетчик уходящего времени.

Она не просто училась — она штурмовала эти страницы. На краю стола, напоминая оборонительный бруствер, возвышалась стопка тяжелых, пахнущих типографской краской и библиотечной сыростью томов. Золотое тиснение на корешках выглядело чужеродно в этой простой комнате: «Engineering Aerodynamics», «Aircraft Materials», «Thermodynamics». Эти названия с самого начала показались ее отцу заклинаниями на чужом языке.

Стены спальни, оклеенные простенькими обоями в цветочек, хранили следы другой, недавней жизни. На них висели рекламные плакаты начала тридцатых годов: роскошные, блестящие лаком «Дюзенберги» и «Кадиллаки» с хромированными радиаторными решетками. Тогда, несколько лет назад, Кену казалось, что мир устроен просто и понятно: машинам всегда нужен ремонт, а значит, у них с дочерью всегда будет кусок хлеба. Теперь эти плакаты выглядели как памятники ушедшей эпохе сытости, разбившейся о Великую депрессию.

В дверь негромко, почти заискивающе постучали. Анна даже не подняла головы; ее карандаш продолжал выводить вязь из цифр и формул.

— Заходи, пап, — глухо бросила она, не прерывая работы.

Створка двери приоткрылась с едва слышным вздохом старых петель. Кен протиснулся в комнату боком, словно боялся потревожить застывший здесь воздух. Он инстинктивно прятал руки в карманы засаленной домашней куртки — эти руки, всегда казались ему слишком грубыми для чистой девичьей спальни.

Он остановился у порога, глядя на заваленный чертежами и исписанными листами стол. На его лице отразилась смесь отцовской гордости и растерянности одновременно.

— Поздно уже, Энни, — тихо сказал он, и его голос, привыкший перекрикивать стук автомобильных моторов, прозвучал непривычно мягко, почти робко. — Может, поспишь? Зачем только я, старый дуралей, тебе учиться посоветовал… Сам-то я за книжками отродясь не сидел, откуда мне было знать, что ради этого высшего образования придется полночи зрение портить впотьмах?

Анна замерла. Она аккуратно заложила карандаш за ухо — этот жест у нее остался еще со школы, так, почему-то, ей было удобнее. Повернув голову к отцу, она посмотрела на него тем особенным, отрешенным взглядом человека, которого силой выдернули из мира абстрактных вычислений.

— Все нормально, пап, — ее голос был ровным, но в нем чувствовалось упрямство. — Я еще немного посижу. Голову себе разобью, а эти законы обтекания крыла выучу. Без них на тесты можно даже не заявляться. Вот только…

Она осеклась. Повернувшись к темному окну, в котором отражалось ее собственное бледное лицо и висящий позади плакат с роскошным авто, Анна тихо, прерывисто вздохнула. Вся ее напускная уверенность на секунду осыпалась, обнажив страх девочки перед огромным, равнодушным миром.

— Обучение в университете Буффало платное, пап. Мы же… мы же потянем?

Кен почувствовал, как у него внутри что-то болезненно сжалось, но привычка защищать дочь сработала мгновенно. Он заставил свои плечи расправиться, а на лицо нацепил ту самую бодрую, уверенную мину, с которой обычно объявлял клиентам, что ремонт их развалюхи обойдется в сущие пустяки.

— Ну, дело известное, — Кен усмехнулся, делая шаг вперед. — Университеты — они для того и построены, чтобы из карманов честных работяг доллары выкачивать. Сколько нужно-то? Назови цифру, а уж мы что-нибудь придумаем. Сколько там?

Анна неуверенно посмотрела на отца

— Триста пятнадцать долларов в год. Только за первый курс.

Слово «триста» упало в комнате с тяжелым, металлическим стуком, словно сорвавшийся с домкрата моторный блок.

Кен застыл. Воздух в легких сделался густым и горячим, как выхлопные газы. Триста пятнадцать долларов. Для человека, который считал себя «уважаемым рабочим классом» и который никогда не сидел без заказов, это были деньги из другого мира. У него было отложено около восьмидесяти долларов и он считал, что этой суммы точно хватит на год обучения.

Его рука сама собой поднялась к лицу. Кен медленно, скрежещущим движением заскорузлых пальцев стал тереть колючий, давно не бритый подбородок. Он смотрел в пол, на старый, протертый до дыр коврик, не зная, куда девать глаза. Пауза затягивалась, становясь невыносимой, удушающей. Он слышал, как за окном шумит ветер, и этот шум казался ему насмешкой.

«Где взять? — стучало у него в висках. — Боже мой, где взять такие деньги? Продать мастерскую? Кому? И что потом — сидеть без работы и без денег?

Он поднял глаза и увидел, как Анна ждет его ответа. В ее лице не было мольбы — там была сосредоточенность человека, готового принять любой удар, даже самый страшный. И эта ее готовность к катастрофе ранила Кена сильнее, чем сама сумма.

Он выдавил из себя улыбку. Это стоило ему невероятных усилий; мышцы лица казались деревянными. Шагнув к столу, он тяжело, по-отцовски хлопнул дочь по плечу.

— Ну… значит, соберем! — голос его едва заметно дрогнул, но он тут же взял себя в руки, повысив тон. — Тоже мне, испугала цифрами! Не думай об этом даже. Твое дело сейчас — формулы свои зубрить, поняла? Голову забивать чертежами. Деньги — это забота мужчин, не твоя. Только спать не забывай. А то еще свихнешься, а чокнутых, сама понимаешь, в университеты не берут. Там своих дураков хватает.

Кен наклонился, чувствуя, как к горлу подступает горький комок. Он неуклюже, стараясь не поцарапать ее нежную кожу своей жесткой щетиной, поцеловал Анну в макушку. От нее пахло мылом и свежими чернилами.

Не давая ей времени заметить слезы, которые внезапно обожгли его веки, Кен быстро развернулся и вышел из комнаты, аккуратно, до щелчка, прикрыв за собой дверь. Оказавшись в полутемном, узком коридоре, Кен не пошел на кухню. Силы словно покинули его в ту же секунду, как деревянная панель отделила его от дочери.

На стене, прямо напротив него, тускло отсвечивал лакированным деревом старый громоздкий телефонный аппарат— символ связи с внешним миром, за который он постоянно забывал вовремя вносить плату. Кен сделал два шага и остановился, прислонившись плечом к шершавой стене.

Его лицо мгновенно осунулось, маска напускного добродушия сползла, оставив лишь серую, смертельную усталость одинокого мужчины, загнанного в угол. Он снова провел рукой по щетине, и этот звук показался ему похожим на шорох сухих листьев на кладбище. Триста пятнадцать долларов.

В голове Кена крутились страшные, безжалостные цифры. Зима близко. Закупочная цена на уголь выросла. Клиентов будет меньше. Он посмотрел на свои руки — широкие ладони с узловатыми суставами, искалеченными годами тяжелой работы. Эти руки умели перебирать до винтика сложнейшие коробки передач, умели заставлять работать мертвые моторы. Но в 1936 году в Америке даже такими руками заработать эту сумму было не реально.

Отчаяние, холодное и липкое, подступило к самому сердцу. Кен закрыл глаза, и в темноте перед ним снова встал заваленный книгами стол дочери, ее тонкие пальцы с карандашом и этот безумный, сосредоточенный взгляд. Она смогла. Она выучила то, чего он никогда не поймет. Она заслужила право вырваться из этой нищеты.

«Я найду эти деньги, — подумал Кен, и его челюсти сжались так, что зубы заскрипели. — Даже если мне придется продать душу дьяволу или пойти к местным гангстерам из портовых доков. Она будет учиться».

Но как именно сделать этот первый шаг, Кен не знал. Он стоял в темном коридоре, слушая, как за дверью спальни снова раздался тихий, методичный скрип карандаша — Анна вернулась к своим формулам.

* * *

Глава 14

Осень того года выдалась сухой и злой и степной ветер снова погнал по улицам городка тучи серой, удушливой взвеси. Это был край Великих равнин, где земля, казалось, окончательно устала кормить людей и теперь мстила им, забивая мелкой пылью замочные скважины, оконные щели и легкие.

В мастерской Кена Филлипса в эти месяцы было особенно неуютно. Анна то помогала отцу с заказами, то убегала в комнату учить очередную главу по плану поступления в Университет.

По субботам, когда Анна шла за продуктами на центральную улицу, она видела, как городок медленно, но верно сходит с ума от безденежья и неопределенности. Эпоха Депрессии никуда не ушла, она просто въелась в повадки людей.

У мясной лавки миссис Шилтон вечно толпились женщины в перелицованных пальто. Сама миссис Шилтон — дородная дама с вечно поджатыми губами — стояла за прилавком как неприступная крепость.

— Полноте, Шилтон! — раздавался в полумраке лавки возмущенный голос какой-нибудь соседки. — Двенадцать центов за фунт говяжьей лопатки? Да у вас эта корова при жизни, небось, питалась исключительно бифштексами из нью-йоркского ресторана!

Миссис Шилтон даже не моргала, методично заворачивая кость в засаленную бумагу. Цена была безжалостной, как и этот осенний ветер. Те, у кого не было центов, уходили ни с чем, а мужчины городка зверели от бессилия.

Каждое утро Анна видела одну и ту же картину у автобусной остановки. Там собирались рабочие. Мужчины в пропотевших, потрепанных комбинезонах, сжав зубы от унижения, штурмовали утренний рейсовый автобус до Буффало. Они мотались туда каждый божий день в надежде поймать хоть какой-то случайный заработок в порту или на разгрузке товарных вагонов. Возвращались они поздно вечером — опустошенные, с выцветшими глазами, пахнущие дешевым табаком и безнадегой. Те, кому не везло, часами сидели на крыльцах деревянных бараков, провожая пустыми взглядами редкие автомобили. В их молчании уже не было бунта — только глухое, механическое примирение с судьбой.

Единственным, кто, казалось, не терял бодрости духа, был их сосед Майк — старый приятель Кена, чья ферма через дорогу худо-бедно сводила концы с концами. Майк часто заходил в мастерскую, якобы занять масленку или подтянуть болт на телеге, но на самом деле — просто поговорить. Ему отчаянно нужно было выговориться перед Кеном, который, в отличие от остальных, прочно стоял на ногах.

— Слыхал, Кенни? — Майк устраивался на деревянном ящике, сплевывая на иссушенную землю. — Мои-то оболтусы, близнецы, письмо прислали. Учатся в Бостоне. Аж за пятьдесят долларов за семестр! Ты представь себе эту сумму, Кенни! Пятьдесят долларов!

Кен в этот момент обычно молча перебирал подшипник, не отрывая взгляда от работы, но Майку ответы были не нужны.

— Пишут, на банкиров их там выучат, — продолжал фермер, качая головой с нескрываемой гордостью. — Ходить будут в чистых сорочках, бумажки перекладывать. Да только чему их там учат за такие деньжищи — черт их знает. В наше время, если у тебя руки из задницы растут, никакой Бостон не поможет. Но младший пишет, что в банках сейчас самый сок… Как бы эти самые банки не лопнули в один прекрасный момент как мыльные пузыри. А то ведь приползут обратно, я верно говорю.

Кен лишь скупо хмыкал в усы, но Анна, стоявшая у верстака, видела, как после этих слов отец крепче сжимал челюсти. Триста пятнадцать долларов, которые требовались за её собственный университет в Буффало, на фоне пятидесяти долларов Майка казались Кену неподъемной, пугающей горой. Он понимал, что его дочь идет учиться не на «белого воротничка», перекладывающего бумажки. Она идет укрощать металл. И ради этого он был готов терпеть и засуху, и пыль, и эту безумную говядину миссис Шилтон.

Вечерами, когда Майк уходил, а за окном завывал злой ветер, Анна садилась за стол и открывала тетрадь. Она знала, что за стенами этой маленькой кухни мужчины её города сходят с ума от безработицы, а мир вокруг трещит по швам. Но каждый раз, когда у нее опускались руки, она вспоминала Гордона и ее сердце начинало биться как сумасшедшее. Она училась ради них двоих. Ради отца, который оставался один в этой выжженной глуши, и ради лейтенанта, который ждал её в Буффало.

* * *

Глава 15

1937

Это осень раскрасила кроны вязов вдоль взлетной полосы в медно-красные тона. Анна Филлипс стояла у покосившегося деревянного навеса на самой обочине пыльной загородной дороги, ведущей к аэроклубу. Воздух был сухим и пыльным, а натянутые нервы девушки казались раскаленными, как жестяная крыша отцовской мастерской. Ей исполнилось семнадцать. За этот год она досконально изучила старенький учебный «Стирман», легко вычерчивала на бумаге сложные электрические схемы зажигания и интуитивно понимала: авиация — это глубокая, пугающе сложная наука, в которую она была готова погрузиться с головой.

Но сейчас все мысли о моторах отступили. Анна заметно нервничала. Она то и дело поднимала руку и краем рукава протирала стекло маленьких наручных часов, неотрывно всматриваясь туда, где шоссе сливалось с дрожащим от зноя горизонтом.

Наконец вдали показался силуэт. Со скрипом изношенных тормозов, тяжело накренившись на ухабе и поднимая плотную тучу серой пыли, к остановке подкатил рейсовый автобус из Буффало. Не успела складная дверь распахнуться до конца, как прямо на ходу из салона выпрыгнул Гордон.

Окрыленный, сияющий, в своей неизменной летной куртке, он в один шаг преодолел разделявшее их расстояние. На ходу подхватив Анну за талию, он с силой оторвал её от земли и закружил, заставив подол её легкого ситцевого платья взметнуться в воздух. Они крепко, отчаянно прижались друг к другу, словно не виделись вечность.

— Привет! — выдохнул Гордон, бережно ставя её на ноги, но не выпуская из объятий. — Прости, я ненадолго, буквально на минуту, сейчас перехвачу попутный грузовик до базы. Но у меня такие новости, Анна! Я просто не мог не приехать. В Буффало открылась новая авиастроительная компания — «Белл». И они берут меня тест-пилотом! Представляешь? Новейшие армейские истребители. И я буду первым, кто поднимет их в небо, первым за штурвалом!

— Боже, Гордон… — Анна сияла от чистой, захлестнувшей её радости, крепче сжимая пальцами жесткую кожу его куртки. — Это же невероятно!

— Я говорил сегодня с хозяином фирмы, Ларри Беллом — потрясающий мужик, — взахлеб продолжал Гордон, и его карие глаза азартно блестели. — Сам из бывших механиков, самолёт до последней заклепки знает. Он строит совершенно безумную, фантастическую машину.

— Я так рада за тебя, — Анна прижалась щекой к его груди, слушая, как бешено колотится его сердце. — Я так сильно тебя люблю, Гордон. Но… мы ведь будем вместе там, в Буффало? А… я поступлю в университет? Я ведь справлюсь, я выучу эту чертову аэродинамику?

— Я тебя люблю больше жизни, и мы снимем квартиру в Буффало. — Гордон крепко прижал ее себе

— Ты — выучишь все, что нужно, — теперь уже серьезным мужским тоном проговорил Гордон, а я — получу первый чек от Ларри Белла — и мы начнем собирать деньги сами на твое обучение. Скажи мистеру Филлипсу, что я решу этот вопрос.

Октябрь вовсю хозяйничал в округе. По утрам трава у обочин аэродрома покрывалась тонким, хрустящим инеем, а воздух становился таким прозрачным, что колокольня городской ратуши была видна за добрых пять миль. Для Анны эта осень текла двояко, разделенная надвое между сухими строчками формул и горячечным, стучащим в висках ожиданием.

Её комната теперь напоминала филиал конструкторского бюро. На старом деревянном столе, потеснив девичьи безделушки, воцарился тяжелый кульман, пахнущий свежей древесиной и лаком. Рядом громоздились стопки книг, которые Гордон привез из Буффало: «Основы аэродинамики», «Сопротивление материалов в машиностроении» и толстые справочники с синими обложками. Анна проводила за ними каждую свободную минуту после школы и работы в отцовской мастерской. Она упрямо чертила тушью профили крыла, высчитывала подъемную силу и углы атаки, до боли в глазах всматриваясь в логарифмические таблицы.

Но строчки учебников то и дело расплывались. Стоило за окном раздаться далекому рокоту случайного самолета, как Анна роняла рейсфедер. Мысли упрямо уносили её туда, где Гордон сейчас испытывал первые узлы новой машины Ларри Белла. Она открывала тетрадь, но вместо формул видела его лицо, азартный блеск его глаз и то, как смешно взъерошивались его волосы, когда он снимал кожаный пилотский шлем.

Гордон ухаживал за ней этой осенью совсем иначе, чем это делали местные провинциальные парни. В его ухаживаниях не было сельской неуклюжести; он вел себя как настоящий офицер, бережно и вместе с тем сбивающе с толку. Из каждой поездки в Буффало он привозил ей крошечные, но такие осязаемые осколки той большой жизни, которая ждала их впереди.

В один из четвергов он прислал с попутным почтовым грузовиком небольшую коробку, перевязанную бечевкой. Внутри, среди мятых газетных листов, Анна обнаружила настоящий сокровище: флакон французских духов с ароматом вербены и лимона, тонкую шелковую ленту для волос и пачку дефицитной чертежной бумаги высшего качества. К подарку была приколота короткая записка, написанная его размашистым, летящим почерком пилота: «Для моего главного инженера. Не забывай дышать свежим воздухом, Энни. Горди». Она прижала записку к груди, вдыхая едва уловимый запах его сигарет и кожи, и поняла, что готова ради этого мужчины сдвинуть горы и выучить всю высшую математику мира.

По субботам они неизменно встречались на их месте у покосившегося навеса. Гордон больше не позволял себе той безумной, исступленной страсти, от которой у обоих кружилась голова прошлым летом. Он словно наложил на себя строгий внутренний запрет, зная, что день главного объяснения с Кеном неумолимо приближается. Он катал её на своем подержанном «Форде», который они вместе перебрали до последнего болтика, водил в крошечную городскую кондитерскую мистера Грина, где неизменно покупал ей яблочный пирог с корицей и горячий шоколад.

Они сидели у окна, Гордон накрывал её ладонь своей большой, мозолистой рукой и увлеченно рассказывал об авиационном заводе. Анна слушала его взахлеб, подперев щеку кулаком. Она видела, как меняется его лицо, когда он говорил о проектировании истребителя, и чувствовала, что они связаны не просто юношеской влюбленностью, а чем-то гораздо большим — общей страстью к небу и металлу.

Вечерами он провожал её до самого крыльца дома Филлипсов. Накануне того самого воскресенья, когда должен был состояться их решающий разговор с её отцом, они долго стояли под старым вязом. Темнота сгущалась быстро, пахло жженой листвой и скорыми заморозками. Гордон аккуратно запахнул воротник её шерстяного пальто, защищая от пронзительного вечернего ветра.

— Волнуешься перед тестами? — тихо спросил он, вглядываясь в её лицо.

— Немного, — призналась Анна, зябко поводя плечами. — Но больше я волнуюсь из-за отца, Горди. Папа… он ведь упрямый. Он очень гордый.

Гордон мягко улыбнулся, и в полумраке его глаза показались Анне абсолютно надежными, как навигационные огни на ночной полосе. Он притянул её к себе, обнимая за плечи, и поцеловал в макушку, в самый пробор волос.

— Не бойся ничего, Энни. Твой отец — настоящий мужчина, и я поговорю с ним как мужчина с мужчиной. Я не прошу у него милостыни, я иду просить руку его дочери и готов доказать, что смогу сделать тебя счастливой. Иди спать, Энни. Скоро все изменится.

Она кивнула, в последний раз прижавшись лицом к жесткой коже его летной куртки, и взбежала по ступенькам. Всю ночь в её окне горел свет — Анна пыталась читать главу про аэродинамические трубы, но строчки плыли, а за стеной, в гостиной, раздавались тяжелые, размеренные шаги отца. Кен тоже не спал. Он настраивал винты снятого карбюратора и сухой, щелкающий звук металла в тишине дома напоминал Анне о том, что эта их «последняя осень» навсегда уступит место чему-то новому и неизведанному.

* * *