Kitabı oxu: «Черная карусель братьев Человековых»

Name: Черная карусель братьев Человековых
Author: Лев Брусилов
ISBN: 978-5-04-252000-6

Лев Брусилов

Şrift:

Жене и дочери, тем, кто, несмотря ни на что, верил в меня

Глава 1
Всадник без головы

Если бы только татаярский полицмейстер Свищ знал, чем лично для него обернется визит в полицию двух проворных братьев-близнецов Человековых, то не пустил бы их даже на порог управления, более того, гнал бы визитеров в три шеи до конца улицы Красной, на которой, собственно, это управление и находилось. Но поскольку губернский полицейский начальник не обладал даром ясновидения и даже рудиментами предчувствия, то встретил братьев как родных и почти сразу же полюбил их. Человековы тотчас же располагали к себе любого, кто их видел и слышал в первый раз. Одного брата звали Яков, а другого Ростислав, по отчеству они были Ивановичи. Совершенно неотличимые друг от друга, одинаково одетые, небольшого росту, полнотелые, но не той обременительной полнотой, которая иногда случается у людей, невоздержанных в питании, а полнотой веселой, можно даже сказать радостной. Они, как два скачущих по ступеням мячика, влетели в кабинет Зотика Ефимовича (так звали полицмейстера) и буквально заполнили радостью все его огромное казенное пространство, от двери до самого дальнего пыльного угла. Казалось, что даже поясной портрет государя императора, висящий за спиной полицмейстера, улыбается при виде этих источающих счастье людей.

Надо заметить, что в полицию нечасто приходили подобные типажи, чаще заглядывали плакальщики, чтобы жаловаться. И жаловались они почти всегда на своих соседей. Ведь как устроен наш человек: по его мнению, все люди замечательные, только соседи – сволочи. Ну еще разве что родственники жены, и не знаешь, кто из них похуже. Полицмейстер – мужчина огромного размера, с лысой, без единого волоска головой и большими пегими усами, находящийся в должности вот уже четверть века, до тонкостей знал, как обращаться с этими людьми, что им говорить, что обещать, как быстро от них избавляться, а вот встречать подобных Человековым удальцов ему пришлось впервые. Он был ошеломлен в хорошем смысле этого слова: не понимал, что говорить, как себя вести, только улыбался да мотал головой. Усадил визитеров на кожаные кресла, сам уселся на диван, предложил чаю, но те отказались, мол, дело надобно делать, а чай – это уже потом, а может быть, и не чай, а что-нибудь поувесистей. Деловой подход в особенности понравился полицмейстеру, сразу быка за рога. Он тоже всю свою сознательную жизнь пытался вот так и жить, без предисловий и отступлений, пустых слов и мутных фраз, но, скажем правду, у него не всегда это получалось.

Оказалось, что братья не просто веселые люди, а предприниматели с большими возможностями. Занимались они тем, что ездили по стране и везде, где только им позволяли, строили карусели, затем передавали управление увеселением городским властям, а за собой оставляли двадцать процентов с выручки. И поскольку за их плечами было уже больше сотни каруселей, то доход у Человековых был значительный, можно даже сказать фабрикантский. И вот так сложилось, что в Татаяре не было карусели, почему никто раньше не догадался ее построить – неизвестно.

Братья какое-то время смачно и восторженно рассказывали Свищу, что такое карусель. С их слов получалось, что это не просто какая-то там забава, а самая настоящая загадка и даже, если подумать, волшебство!

– А в чем волшебство? – спрашивал, перебегая глазами с одного одинакового лица на другое, полицмейстер. Он не знал, на каком остановиться, братья говорили в унисон. Думал, что если смотреть на одно, то обидится другое.

Волшебство, со слов Человековых, заключалось вот в чем (полицмейстер никогда об этом не задумывался): на карусели можно проехать сто верст, можно двести, да что там двести… Можно и тысячу! И все по-настоящему, ты не просто едешь, ты мчишься: свист в ушах, ветер развевает волосы, мелькают виды, а ты на самом деле никуда и не сдвинулся. Эти слова так впечатлили и взволновали Зотика Ефимовича, что он вскочил с дивана и, стуча подковками, зашагал по кабинету. «Это же уму непостижимо, тысяча верст позади, а ты стоишь на месте. Что это, как не волшебство?» – думал он. Правда, Свищ никак не мог найти практического применения этому новому знанию. Похоже это все, конечно же, на волшебство, но волшебство какое-то жульническое, ненастоящее. Однако он гнал от себя подобные мысли. «В чем тут жульничество?» – спрашивал сам себя и не мог ответить, потому как все было в рамках здравого смысла и закона. Ехать долго и в результате никуда не приехать никакими указами и эдиктами не возбранялось.

Перед человеком современным, конечно же, встанет вопрос: а зачем братья пришли к полицмейстеру? И главное, зачем ему это все рассказали? Какая связь может быть между полицией и каруселью? На наш взгляд, никакой, а вот в ту пору, когда, собственно, и происходит действие нашего рассказа, общая полиция отвечала буквально за все. И понятие «следить за порядком» трактовалось широчайшим образом – от исправности пожарной каланчи до надлежащего содержания отхожих и мусорных мест. И за всем этим следила полиция. Да, да, в этом нет никакой шутки и тем более обмана. И чтобы в городе построить карусель, нужно было наперед всего прийти к главному стражу порядка и испросить у него разрешения на устройство такого увеселения.

Полицмейстер дал добро. Правда, возникла некая закавыка. Место, которое братья запросили под карусель, по слухам, которые ранее уже доходили до Зотика Ефимовича, присмотрел для каких-то своих нужд сам губернатор. Впоследствии слухи оказались всего лишь слухами, но полицмейстер ведь этого тогда не знал, поэтому уговорил братьев на другой участок в черте городского парка, под старыми раскидистыми липами. Человековы с радостью согласились.

Сами же братья столкнулись в полиции Татаяра с одной насторожившей их странностью. До того все начальники, с которыми им пришлось встречаться в других городах, пристально всматривались не в веселые лица, а не отводили глаз от их карманов. И, так или иначе, прозрачно намекали на некую смазку, без которой, увы, ни одна капризная городская машина не сдвинется с места. Ведь как оно в жизни? На обычной телеге если и есть тормоз, то он один, а вот городская машина сконструирована таким хитрым способом, что у нее тормоза везде: и спереди, и сзади, и с боков. Снизу? Есть! А сверху? Тоже есть. Даже там, где тормоза не должно быть по определению, он имеется. Зачем? Для равновесия. И все эти тормоза требуют к себе внимания. Зная эту особенность административной машины, братья к Свищу явились уже с подношением, разделенным на две половины: одна находилась в кармане Якова, а другая – Ростислава. Братья хитрили, вначале свою половину доставал Яков, часто случалось, этого хватало, а вот если начальник замирал в ожидании, точно козодой на заборе, или более того – кривился, то тут наступал черед Ростислава выложить на стол свою часть.

Татаярский же полицмейстер повел себя иначе, мало того что не запросил смазки, так и сам предложил братьям финансовую помощь, объясняя это тем, что уж больно хочется ему, чтобы в Татаяре была карусель. Человековы, конечно, удивились такому повороту, между ними опосля даже разговор был, где один другому высказывал сомнения. «А может быть, ну его, этот Татаяр? Что, мало в империи городов больших и малых? Где все понятно, где люди при власти ведут себя соответственно, так сказать, сообразно своему месту. А тут и мзду не берут, и своих денег добавляют. На западню похоже». Думали братья, думали, а потом, как водится у нашего человека, махнули рукой: бог не выдаст, свинья не съест. Правда, во избежание, кабы чего не вышло, денег у полицмейстера сговорились не брать. Зотик Ефимович настаивал, говорил, что так карусель быстрее построится, но братья сказали решительное «нет», убедив полицмейстера, что и без его финансовой помощи сделают все быстро.

Потом они пожалели о своем решении остаться и построить карусель. Даже упрекали друг друга, один настаивал, что он, дескать, говорил – нужно уезжать, а второй возражал, мол, это не ты говорил, а я. Так и спорили, пока не помирились.

Были составлены и получены все нужные бумаги. За это время последний снег сошел, установились приятные, пахнущие весной солнечные дни, земля подсохла, и в конце апреля 1900 года начались работы по возведению увеселения.

У братьев, как выяснилось, были большие планы. Карусель они сооружали капитальную, на каменном фундаменте, так еще в дальнейшем рассчитывали возвести над ней шатер, чтобы увеселением можно было пользоваться не только в теплое время года, но и зимой. Полицмейстеру это чрезвычайно нравилось. Он сгорал от нетерпения, бывал на стройке чуть ли не каждый день. Во все вникал, за все брался, сам спускался в котлован, чтобы осмотреть электрическую машину, которая будет двигать карусель, удивлялся ее размерам: «Не маловата ли?» Проверял на прочность карусельных лошадей, похлопывал по их лаковым спинам своими огромными руками: «А выдержат ли? Не сломаются?» «Нет, не сломаются», – заверяли его братья. «Изготовлены лошадки из даурской лиственницы, а это, – утверждали Человековы, – такое удивительное дерево, которому все нипочем, ежели вся Венеция на сваях из этой лиственницы стоит, тот уж тут и подавно все будет хорошо». Ну если Венеция, то ладно.

И вот настал день пуска карусели. Первое августа, среда, в городском саду по этому случаю играл духовой оркестр, да и погода, надо сказать, не подвела: с самого утра светило солнце, радостно пели птицы, видать, и до них дошел слух о карусели, и они слетелись воочию поглядеть на чудо чудное и диво дивное. К одиннадцати часам стала собираться празднично одетая публика. Строгие чиновники городской управы стояли отдельной группкой, заложив руки за спинами, все как один в партикулярных платьях, все как один с торжественными лицами. Сама карусель сверкала лаком, ветер трепал разноцветные флажки, лошади – деревянные, всяких мастей – ожидали седоков. Братья Человековы давали последние распоряжения, следуя их указующим перстам, туда-сюда сновали рабочие, что-то поправляли, что-то уносили, что-то, напротив, приносили, работали метлами, стучали молотками. Один из братьев, Яков, с тревогой осматривал собравшихся и не находил среди них главного – полицмейстера. Именно ему выпала честь разрезать алую ленточку. На серебряном подносе лежали портновские ножницы.

– Может быть, задерживается? – шепотом проговорил Ростислав.

– Может быть, и задерживается, – соглашался с ним Яков.

Бежали минуты, публика стала волноваться, оглядываться, кто-то крикнул из задов:

– А чего стоим, чего не начинаем?

Тогда братья решили сделать пробный пуск без седоков и без перерезания ленточки. Пусть карусель сделает несколько оборотов, а за это время, кто знает, может, и полицмейстер явится. Да и публика успокоится, будет на что смотреть.

Была дана команда работнику, сидящему в небольшой дощатой будке. Работник взялся за эбонитовую ручку рубильника и опустил ее. Заискрили медные контакты, и карусель, к восторгу публики, мягко и совершенно бесшумно тронулась. Однако восторг собравшихся был недолгим.

Карусель сделала пол-оборота, развернулась другим боком, и все увидели, что там находится. Наступила гробовая тишина. Но вскорости ее разрезали дикие, истеричные женские крики.

На одной из проплывающих мимо лакированных лошадок сидел человек без головы. Вся верхняя часть туловища была залита кровью. Руки безжизненно висели. Карусель сделала еще два оборота, пока братья догадались ее остановить. Ростислав кинулся к будке, буквально вытащил из нее оцепеневшего работника и сам поднял рубильник как раз в тот момент, когда обезглавленное тело в очередной раз выехало к посадочной площадке.

– А вот и полицмейстер, – тихо, сам для себя проговорил Яков.

Глава 2
Совет у губернатора

Такого злодеяния губернский город Татаяр еще не знал. Убийство полицмейстера, как писали в газетах, кроваво-талантливое, даже гениальное, средневеково-изощренное, точно заплечных дел мастер Малюта Скуратов восстал из гроба и самолично отрубил голову полицмейстеру. За что? Было, видать, за что, просто так людям головы не отрубают. Крепко проштрафился Зотик Ефимович Свищ, раз послана была ему такая чудовищная кара. Столица губернии гудела, как струны телеграфных проводов на крепком морозе. Догадки, приправленные «достоверными» сведениями от людей знающих, от людей, которые в курсе, от людей, которые сидят там – перст, указующий вверх, – которые не чета нам. А тут еще кто-то с самого утра разбросал по городу листовки зловещего содержания, с угрозами и обещаниями извести под корень всех «сатрапов». Листовки были написаны от руки, с огромным количеством как грамматических, так и орфографических ошибок. Впоследствии выяснилось, что это гимназисты старших классов решили пошутить. Шутка оказалась неудачной, губернатор, когда услышал об этих листовках, шутников велел отыскать и из гимназии отчислить. Это была такая воспитательная акция для тех, кто еще ничего не сделал, но думал.

Что говорили об этом убийстве? Многие во всем винили карусель, мол, это она убила полицмейстера, и настаивали, что неплохо было бы хорошенько ее обследовать, а случится нужда, так и вовсе разобрать проклятую до винтика, вдруг спрятан там внутри какой-нибудь убийственный механизм, вроде этой, французской, как ее там, – гильотины? Вот не было в городе карусели – и что? Жили не тужили! Построили, а она давай людей крошить. Нет, так не годится! Другие, напротив, утверждали, что увеселение тут ни при чем, а во всем виноват несколько месяцев назад наступивший двадцатый век, вот от него вся беда. Нет, не соглашались третьи, двадцатый век здесь каким боком, потому как до первого января 1901 года он еще даже не наступил. Тут, скорее всего, говорили они, замешаны какие-нибудь революционеры, бомбисты… Их хлебом не корми, дай только начальников поубивать…

Вот под всю эту чудовищную какофонию и собрался в кабинете губернатора Протопопова совет с единственной целью – решить, что делать и кто возглавит расследование этого без всякого преувеличения вопиющего происшествия. Кроме губернатора в кабинете находились: прокурор Клевцов, шеф губернского жандармского управления полковник Трауэршван, жандармский штаб-офицер Зинковский, судебный следователь Сверчков – все ожидали от него доклада, ведь это он провел первичный осмотр места преступления, – и помощник трагически погибшего полицмейстера Веретенов. В самом конце огромного стола сидел начальник сыскной полиции барон фон Шпинне. И Трауэршван, и следователь Сверчков неодобрительно поглядывали на барона. Кроме неодобрения в их взглядах еще читалось удивление. «А что он-то здесь делает?»

Судебный следователь встал со своего места. Бледный, взволнованный, одетый в новый темно-зеленый вицмундир по случаю приглашения к губернатору. Черный бархатный воротник уже был присыпан тонким слоем перхоти. Сверчков открыл лежащую перед ним папку, достал из нее листок бумаги и, окинув собравшихся красными от недосыпа глазами, стал читать. Речь его, вначале сбивчивая и негромкая, через мгновение приобрела силу и необходимую в таких случаях монотонность.

Если отбросить канцеляризмы, пустословие и вежливости, доклад его сводился вот к чему: на торжественном мероприятии, открытии в городском саду карусели, произошло ужасное событие, убит полицмейстер Зотик Ефимович Свищ. Вернее, когда именно он был убит, неизвестно, скорее всего ночью, но обнаружили его тело во время торжества. Следователь отметил некоторые особенности, а именно – труп был привязан к одной из карусельных лошадок, у трупа отсутствовала голова. И, что самое примечательное, голову, сколько ни искали, так и не смогли найти. У Сверчкова не было объяснения, куда она подевалась, но он высказал предположение, что, возможно, голову утащили бродячие собаки, которых в последнее время развелось очень много. При этом следователь бросил быстрый взгляд на помощника полицмейстера Веретенова.

– Почему же сразу собаки? – хриплым голосом возразил тот и приподнялся с места. Маленького роста, в великоватом мундире он выглядел толику комично, однако строгое и даже злое лицо совсем не вызывало желания смеяться. – А вы, господин следователь, разве не допускаете, что голову мог унести с собой убийца? Как мне известно, я ведь тоже вместе с вами присутствовал на месте преступления, пропала сабля Зотика Ефимовича, ножны на месте, а сабли нет! Ее, так же как и голову, не нашли. – Веретенов обвел сидящих за столом пристальным взглядом, затем посмотрел на следователя, и в глазах его читалось ехидство. – Ведь не будете же вы утверждать, что ее утащили бродячие собаки?

Среди собравшихся послышались смешки, улыбнулся даже начальник сыскной и присмотрелся к помощнику полицмейстера.

– Нет, этого я утверждать не буду, – заявил следователь и, повернувшись к угрюмо молчавшему губернатору, сказал: – Это было всего лишь предположение. Я согласен с господином Веретеновым – и саблю, и голову мог унести убийца. Просто мне непонятно, – Сверчков перевел взгляд на помощника полицмейстера, – зачем убийце голова? Сабля да, может пригодиться, а вот отрезанная голова… – На лице следователя отобразилось сомнение.

– А почему вы решили, что убитый – это полицмейстер Свищ? – задал неожиданный для присутствующих вопрос шеф жандармов Трауэршван. Белобрысый, гладко причесанный, с рыжеватыми подкрученными усиками и проницательными глазами, он медленно перевел взгляд на следователя, затем на губернатора. Протопопов вздрогнул, сам он об этом и не думал. Собравшиеся молчали, а Трауэршван продолжил:

– Головы нет, а без головы как мы можем утверждать, что это полицмейстер?

Это был резонный вопрос, но у следователя Сверчкова имелся ответ. Он порылся в своей папке и через несколько секунд вынул бумагу, поднял ее, поводил из стороны в сторону и тихо сказал:

– То, что тело без головы принадлежит именно полицмейстеру Свищу, утверждаю не я, а доктор Викентьев. Вот его заключение, где сказано, – следователь поднес бумагу к глазам и для пущей убедительности ткнул в нее пальцем: – У Зотика Ефимовича Свища был ножевой шрам в правой поясничной области, вот здесь… – Сверчков коснулся спины и торжествующе глянул на шефа жандармов, тот в ответ только улыбнулся. – И еще большой жировик под левой лопаткой. Доктору это все известно, потому что убитый при жизни наблюдался у него. А не верить доктору по крайней мере у меня нет никаких причин…

– Но и доктор может ошибаться, – ни на кого не глядя, хмыкнул Трауэршван, ему было неприятно слушать слова следователя. «Да, – мелькнуло в голове жандармского начальника, – недооценил я этого Сверчкова…»

– Ошибаться может каждый, – заметил до того молчавший губернатор и жестом предложил следователю садиться. – И вы, уважаемый Александр Генрихович, – он махнул рукой в сторону шефа жандармов, – и я, – коснулся своей груди, – и, конечно же, доктор. Но мы здесь собрались не для того, чтобы спорить, а для того, чтобы выработать план действий. Я предлагаю, пока у нас нет никаких веских оснований считать иначе, исходить из того, что убитый – это Зотик Ефимович Свищ, опираясь, разумеется, на заключение доктора Викентьева. Я думаю, со мной все согласятся, или есть возражения? – он окинул взглядом собравшихся.

Возражений не было, да и не могло быть. Всем и без заключения доктора было понятно, что убитый – полицмейстер. Человек такого роста и такого сложения был в Татаяре один, ну, если не брать в расчет околоточного надзирателя Бибикова, но тот был жив-здоров и даже участвовал в снятии тела убитого с карусельной лошадки. Трауэршван все понимал, просто ему хотелось возразить, и он возразил.

– Что вы еще можете добавить, господин следователь? – Протопопов обратился к Сверчкову.

– Еще пропал электромеханик Суматохин… – Сверчков снова вскочил.

– Это кто такой и почему мы должны знать о его пропаже? – спросил Протопопов.

– Суматохин отвечал за работу электродвигателя, который крутит карусель. Суматохина часто видели рядом с полицмейстером, когда последний навещал строительство увеселения. Они вели какие-то беседы…

– А вы хорошо его искали, этого механика? – продолжил допытываться Протопопов. Следователь ответил не сразу, замялся, было похоже, что Сверчков не до конца понимал, что значит «хорошо искали».

– Ну, – начал он медленно, – мной были отправлены стражники по месту жительства. Суматохин снимал комнату в доходном доме на улице Пряжкиной…

– Господин Сверчков, это все лишнее, – оборвал следователя Петр Михайлович. – Что вы еще предприняли для поиска механика?

– Да… – следователь запнулся и, виновато опустив глаза, добавил: – Собственно, больше ничего.

– Больше ничего, – в задумчивости повторил за Сверчковым губернатор.

В кабинете повисла тишина, но ненадолго, через мгновение раздался скрипучий голос барона фон Шпинне:

– Ваше превосходительство, если позволите, у меня есть вопрос к следователю…

– Да-да, конечно, Фома Фомич, задавайте! – энергично кивнул губернатор.

Все развернулись к начальнику сыскной полиции, кроме полковника Трауэршвана, тот демонстративно смотрел в другую сторону, изобразив на лице пресную, как церковная просфора, мину. В руках Фомы Фомича появился небольшой блокнот с пружиной – изобретение американского писателя Марка Твена – и тонкий карандаш. Барон поднял голову и взглянул в лицо следователя:

– Скажите мне, уважаемый господин Сверчков, у вас, конечно, не было времени опросить квартирную хозяйку, а стражники не задавали ей, случаем, никаких вопросов?

– Отчего же, – слегка повел подбородком следователь, – спросили, где ее жилец.

– И что она ответила?

– Что его нет дома.

– И более ничего? – Начальник сыскной смотрел на Сверчкова почти ласково, и на лице его было такое выражение, будто он с радостью примет любой ответ.

– Она сказала, что Суматохин как уехал вчерашним вечером, так и не вернулся…

– Уехал? Так, так… На чем, на пролетке? – Начальник сыскной перебросил листки своего блокнота, разделив его где-то пополам, и сделал карандашом быструю пометку.

– Да, – кивнул следователь. – Хозяйка сказывала, что за ним кто-то заехал…

– Кто? – тут же спросил Фома Фомич. Сверчков пожал плечами:

– Да они не спрашивали, кто-то заехал, вот и все, – проговорил Сверчков с некоторым недоумением, мол, «а чего вы хотите от стражников? Это очень хорошо, что они вообще хоть что-то спросили, а то могли бы и не спросить».

Начальник сыскной еще что-то записал, закрыл блокнот и всем своим видом показал, что больше вопросов у него нет. В беседу снова вступил губернатор:

– У вас есть что еще нам доложить, господин Сверчков?

– Да! Еще стражники по моему указанию наведались в дом полицмейстера, чтобы сообщить жене о печальном событии, но ее тоже не оказалось дома. Кухарка… прошу прощения, не знаю, как ее зовут…

– Это сейчас неважно, – отмахнулся губернатор, – что сказала кухарка?

– Что жена полицмейстера, прошу прощения, теперь уже вдова, еще накануне… события отбыла к своей тетке в соседнюю губернию. Было это, если мне не изменяет память, тридцатого июля…

Начальник сыскной снова открыл блокнот и сделал пометку. Трауэршван скривил тонкие губы, прочие сидящие за столом даже не обратили на это внимания.

– Это все? – губернатор скорее утверждал, чем спрашивал.

– Все! – кивнул следователь.

– Ну что же, господа, – губернатор выбрался из-за стола. – Вы присаживайтесь, – махнул рукой Сверчкову. – Господа, наш долг – отыскать убийцу полицмейстера, и сделать это, как вы понимаете, нужно в кратчайшие сроки. В противном случае нас не поймут ни здесь, – он указал обеими руками в сторону окна, что должно было означать Татаяр, – ни там, – губернатор ткнул пальцем в потолок; что это означало, было понятно всем без разъяснений. – Нам нужно решить, кто возглавит следствие, будет это судебная управа, – он посмотрел на Сверчкова, тот едва заметно кивнул; затем перевел взгляд на полковника Трауэршвана, – либо жандармское управление.

После небольшой речи губернатора поднял руку прокурор Клевцов, давая тем самым понять, что у него есть что сказать.

Прокуроры – странные люди. С одной стороны, все их знают, много раз про них слышали, а с другой, видеть прокурора воочию мало кому приходилось. Отсюда возникает иллюзия о почти былинном всемогуществе этого чиновника.

Лицом Клевцов был невыразителен, но шитый серебром вицмундир придавал ему строгости и важности. Он встал, чуть поддернул рукава и мягким голосом сказал следующее:

– Ваше превосходительство, в данном деле у нас возникает некая правовая коллизия…

– Что еще за правовая коллизия? – спросил, резко подавшись вперед, губернатор. Он был человеком военным, словарный запас его содержал такие термины как: тактика, стратегия, рекогносцировка, наконец, а вот коллизии там не было. Само слово его не пугало, но он интуитивно чувствовал, что за ним прячется какое-то, мягко говоря, неприятное уточнение.

Глава 3
Правовая коллизия

– У нас произошло убийство, – трагичным голосом начал прокурор и сложил руки ладонями точно перед молитвой. – Убийство страшное и, надо сказать, необычное…

– Так в чем коллизия? – прервал Клевцова губернатор, который, как человек военный, любил краткость.

– А коллизия вот в чем, – поклонился в сторону Протопопова прокурор. – Полицмейстер в одно и то же время является и государственным чиновником, и обычным подданным…

– Ну и… – Губернатор потер подбородок, ему еще до конца не было понятно, что хочет сказать Клевцов.

– Если полицмейстера убили с целью грабежа, или, например, ревнивый муж, или еще что, то это обычное преступление, которое должны расследовать по части окружного суда, то есть это дело господина Сверчкова. – Он выразительно посмотрел на сидящего рядом с ним следователя. Тот после этих слов, почувствовав свою важность, выровнял спину, приосанился.

– Так! – мотнул головой губернатор.

– А если полицмейстер был убит какими-нибудь заговорщиками, революционерами, социалистами, убийство было запланировано и осуществлено как террористический акт, то это преступление можно считать политическим, а значит, расследованием должен заниматься корпус жандармов в лице уважаемого полковника Трауэршвана… – Прокурор и шеф жандармов обменялись легкими поклонами, а затем Александр Генрихович глянул на следователя и криво ухмыльнулся.

– И в чем состоит коллизия? – строго спросил губернатор. Ему почему-то казалось, что прокурор просто отнимает время.

– В том, что нам на сегодняшний день, – Клевцов вяло улыбнулся, – неизвестно, кто убил полицмейстера, а значит, мы не можем решить, кто будет вести расследование: судебная управа или корпус жандармов.

– И как нам быть? – спросил, глядя на прокурора, его превосходительство.

– Ну… – Клевцов развел руки, а затем снова соединил ладони и сказал универсальные в подобных случаях слова: – Нужно подумать…

– У кого-нибудь есть на этот счет мысли? – Губернатор медленно переводил взгляд с одного мрачного лица на другое и в конце концов остановил его на полковнике фон Шпинне, точно его вопрос был адресован именно начальнику сыскной полиции. Фома Фомич не заставил себя долго ждать, побарабанив пальцами по лежащему перед ним блокноту, встал и, обращаясь к губернатору, сказал:

– Я сталкивался с подобной коллизией и думаю, что ее можно легко разрешить…

– И как же? – Петр Михайлович чуть подался вперед, но в глазах его читалось недоверие. Трауэршван – так тот и вовсе издал звук, который был похож на фырканье лошади.

– Если, – начальник сыскной посмотрел вначале на шефа жандармов, затем на следователя Сверчкова, – стороны не будут возражать, то возможно объединить их усилия и создать совместную следственную группу. Мне кажется… Да нет, я просто уверен, что они быстро определят, политическое это убийство или уголовное. А потом расследованием преступления займется соответствующее ведомство. – Начальник сыскной замолчал, давая возможность собравшимся осмыслить его слова. Первым высказался губернатор.

– Блестяще! Это решит возникшие перед нами сложности…

– А кто, позвольте, возглавит группу? – нетерпеливо спросил шеф жандармов. Как бы там ни было, как бы он ни относился к начальнику сыскной, предложение ему понравилось.

– Кто возглавит? – Петр Михайлович, глядя перед собой, задумался: – Кто возглавит, кто возглавит… Думаю, что здесь двух мнений быть не может, возглавит тот, у кого выше звание и выше должность, а это полковник Трауэршван! – губернатор прихлопнул по столу ладонью, тем самым ставя точку в этом вопросе. – Думаю, вы, господин Сверчков, возражать не будете? – приподняв брови, посмотрел на следователя.

– Да… – Сверчков вскочил со своего места. – Я и сам хотел предложить шефа жандармов, но вы, ваше превосходительство, меня опередили.

– Вот и замечательно, – губернатор снова прихлопнул по столу, но на этот раз уже двумя руками.

– А как мы поймем, что это был именно террористический акт? – спросил, ни на кого не глядя, Трауэршван.

Петр Михайлович с недоумением смотрел на шефа жандармов. «Это шутка?» – читался немой вопрос в его глазах. Губернатор не совсем хорошо знал Трауэршвана, поэтому и удивлялся такой постановке вопроса. А дело было вот в чем: шеф жандармов, несмотря на значимую должность и почти генеральское звание, никогда в своей жизни с настоящими террористами не сталкивался. Ну, так получилось. За его плечами были разгоны вполне мирных митингов, задержание собиравшихся на маевки рабочих, облавы на замаскированные под именины студенческие кружки. Никто из тех, с кем Александру Генриховичу приходилось иметь дело по службе, не угрожал ему оружием.

Хотя был один случай, был…

Однажды на него навели пистолет, и, признаться, полковник сильно напугался, даже повел себя не совсем пристойно – закричал, и не грозно, а визгливо, по-бабьи, спрятался за спиной жандарма. Потом выяснилось, что пистолетом был «Лепаж» из дедушкиной коллекции одного из студентов, который тот таскал с собой для форса, чтобы производить впечатление на гимназисток старших классов. «Лепаж» был не заряжен и со спиленным бойком. Случай этот полковник старался забыть, и ему это, надо сказать, почти удалось.

Начальник сыскной понял, что возникло некоторое замешательство, и решил поправить дело, встал и, взмахнув рукой, сказал:

– Думаю, что заговорщики, если таковые существуют, сами нам сообщат об этом… – Все молча уставились на фон Шпинне, и тот пояснил свои слова: – Отрицать всякую вину принято у уголовного элемента, тех пока не припрешь, что называется, к шершавой стенке, не скажут ни слова. А вот политические, напротив, берут на себя содеянное. В нашем случае убийство громкое, и они постараются заявить о своей причастности. В ближайшее время в городе должны будут появиться прокламации, в которых самым подробным образом будет сообщено, кто и за что убил полицмейстера.

– Вы полагаете? – спросил несколько озадаченный Протопопов.

– Да!

– А если никаких прокламаций не появится? – допытывался губернатор.

– Значит, это, скорее всего, уголовное дело, из мести или корысти. Правда, в этом деле существует еще одна опасность…

– Какая? – спросил, поджав губы, Петр Михайлович.

– Политические могут взять на себя это убийство, даже если не совершали его…

– Зачем это им? – удивился губернатор.

– Затем, что убийство громкое, я бы даже сказал, почетное, ну, для них, разумеется, устоять от желания прославиться за счет этой смерти им будет крайне трудно, – он сделал паузу. – Но в любом случае нужно создавать объединенную следственную группу. Без этого никак! – закончил свой монолог начальник сыскной.

– Хорошо, – кивнул Протопопов, – на том и порешим. Расследованием от жандармов, я так понимаю, будете заниматься вы? – губернатор указал рукой на Зинковского. Тот поднялся и поклонился, не проронив при этом ни слова.

Зинковский был высок ростом, упитан, имел темные непослушные волосы и пытливый, даже подозрительный взгляд. Лицом не красавец, хотя, по представлениям Протопопова, офицер, какому бы ведомству он ни принадлежал, должен быть красив не лицом, а выправкой. Иной, если глядеть на него с точки зрения привлекательности, совсем в этом роде неудачный, а выйдет на строевой плац да пройдет парадным шагом, сапоги сверкают, спина прямая, как деревянная линейка у начальника штаба, взгляд орлиный… Ну чем не красавец?

– Завтрашним днем, – продолжил губернатор, – в это же время мы снова соберемся, но уже в ограниченном составе, то есть жандармерия, судебное следствие, ну и вы, господин Веретенов. А пока не смею вас больше задерживать, думаю, у всех имеются дела, да и у меня тоже… накопилось… – Петр Михайлович замолчал, наморщился, раздумывая, не забыл ли чего. Потом прихлопнул себя по собравшейся гармошкой коже лба. – Фома Фомич, я вас так и не расспросил об этом деле, как его бишь? – пощелкал пальцами. Начальник сыскной, стоящий уже в двери, неторопливо развернулся, лицо его не выражало ровным счетом ничего. А вот на лицах прочих читался интерес.

– Вы, ваше превосходительство, очевидно, имеете в виду дело о шелковом платке? – Фома Фомич вернулся в кабинет.

– Да, да! – радостно закивал губернатор. – С этими хлопотами совсем вылетело из головы. И вы мне тоже не напомнили…

– Я думал, сейчас неподходящее время, убийство полицмейстера… – начал полковник фон Шпинне, но Петр Михайлович тотчас же прервал его.

– Время – такая вещь, оно всегда неподходящее, вернитесь и в подробностях мне все расскажите, что за срок с нашей последней встречи было сделано сыскной полицией. А вы, господа, – он перевел взгляд на столпившихся в приемной участников совещания, – можете идти и не забывайте, что завтра в это же время я вас жду здесь.

После чего Петр Михайлович попросил секретаря, который протиснулся между шефом жандармов и штаб-офицером, проводить гостей и затворить дверь в кабинет.

– Что это за дело с шелковым платком? – спросил губернатор начальника сыскной после того, как секретарь затворил дверь и шум в приемной стих.

– Да нет никакого дела, – отмахнулся тот. – Это я только что придумал, чтобы избежать неловкости. Ведь вы меня задержали, как я понимаю, из-за убийства полицмейстера?

– Да-да! – кивнул губернатор и указал на стул у своего стола. – Присаживайтесь, Фома Фомич. Ловко вы придумали – дело о шелковом платке.

– Ну, это первое, что пришло мне на ум, – проходя и присаживаясь на предложенный стул, как бы оправдался начальник сыскной.

– Нет-нет, я не в претензии, ни в коем случае, просто не хотелось всяких кривотолков, домыслов, а зачем губернатор оставил у себя в кабинете начальника сыскной, какие такие у них разговоры? Зачем нам это? Незачем! И потому, чтобы в дальнейшем не вызвать ни у кого никаких подозрений, я предлагаю дело об убийстве полицмейстера в наших с вами разговорах называть делом о шелковом платке. Вы не возражаете?

– Ни в коем случае! – сказал Фома Фомич и откинулся на спинку стула, он так понимал: разговор будет долгим, – но сделал вид, что до конца не может сообразить, какие у них с губернатором будут разговоры об убийстве Свища.

Глава 4
Дело о шелковом платке

– Надеюсь, вы догадываетесь, зачем я вас задержал? – спросил Петр Михайлович, выбрался из-за стола и уселся напротив фон Шпинне. Лицо начальника сыскной было бесстрастным, потому как губернатор задал риторический вопрос и совсем не ждал на него ответа. А Петр Михайлович тем временем продолжал: – Не буду ходить вокруг да около, скажу, как привык, прямо. Я не совсем уверен, что жандармерия и судебное следствие должным образом справятся с расследованием убийства полицмейстера. Я, конечно, в ваших сыскных делах, можно сказать, младенец, но даже мне представляется, что это дело непростое. И, говоря «непростое», я, конечно же, смягчаю. Нет, вы, Фома Фомич, не подумайте, что я им не доверяю, вовсе нет, – поняв, что сказал не то, стал неуклюже оправдываться Протопопов. – И судебный следователь Сверчков, и полковник Трауэршван – люди, безусловно, достойные, но… – Он замолчал, подыскивая нужные слова. – Но в некоторых… моментах очень увлеченные. Опасаюсь, что каждый из них будет гнуть свою линию и в конце концов все закончится руганью, а такой поворот совсем не на пользу расследованию. И мне было бы намного спокойнее, если бы… – Губернатор потер рука об руку, как делают, когда стынут пальцы. – Если бы вы, уважаемый Фома Фомич, тоже занялись этим убийством, – произнес, несколько даже смущаясь.

– Полуофициально? – спросил начальник сыскной.

– Да! – обрадованно кивнул Петр Михайлович. – Это как раз то слово, которое я хотел сказать. Со своей стороны обещаю вам всяческую поддержку и, если понадобится, прикрою вас от ненужных вопросов. А теперь, мне кажется, у вас есть что мне сказать по поводу этого загадочного убийства. Ведь так?

– Да, ваше превосходительство, у меня имеются некоторые соображения, и я их, с вашего позволения, выскажу.

– Разумеется! – губернатор кивнул и благостно улыбнулся. – Ничего другого я от вас и не ожидал.

– Сам я не был на месте преступления, – начал фон Шпинне, – и не потому, что счел это неважным, а чтобы не вызвать неприязнь со стороны судебного следствия…

– Понимаю, – губернатор выставил вперед правую руку и медленно опустил ее.

– Как только до сыскной полиции дошла эта печальная весть, я послал туда своего чиновника особых поручений Кочкина…

Справедливости ради должны сказать, что все было не совсем так. Начальник сыскной не посылал на место преступления своего помощника. Меркурий Фролыч Кочкин еще накануне отпросился у Фомы Фомича, чтобы сходить на открытие карусели, и таким образом случайно оказался в самой гуще событий. Он смог еще до прибытия полиции и судебного следователя Сверчкова со всей тщательностью осмотреть место преступления.

– Мне всегда нравилась ваша поистине армейская оперативность! – похвалил Фому Фомича губернатор.

Начальник сыскной ступил на зыбкую почву, потому как нельзя было проговориться, что Кочкин оказался на месте преступления раньше. Но Фоме Фомичу это было, что называется, не впервой: путать, водить за нос и при этом самому не запутаться. Фон Шпинне считал уловки неотъемлемой и даже обязательной частью сыскной работы.

– Когда Кочкин прибыл на место происшествия, тело уже сняли с лошадки и положили на помост перед каруселью. Из разговоров полицейских, которые снимали труп, он услышал, что ноги полицмейстера были связаны между собой кожаными вожжами и при этом использовались мудреные узлы…

– Что еще за узлы? – губернатор заметно напрягся. Все непонятное всегда приводило его в краткосрочное замешательство.

– Стражники, которые снимали тело, не смогли развязать эти узлы и потому разрезали путы… – Начальник сыскной еще не договорил, а Протопопов снова его перебил:

– И что это нам дает?

– Многое. Мой чиновник особых поручений разбирается в морских узлах… Он узнал «артиллерийский узел», или выбленочный. Его применяли на флоте для крепления орудий. Не могу исключать, что он использовался и в армии…

– Повторю свой вопрос: и что это нам дает? – Губернатор повернул голову к окну и искоса глянул на фон Шпинне.

– Человек, который привязывал полицмейстера к лошадке, скорее всего, имел отношение либо к флоту, что вероятнее всего, либо к армии.

– Так-так-так… – Петр Михайлович в задумчивости побарабанил указательным пальцем по нижней губе, заерзал, удобнее устраиваясь на стуле. – А как так получилось, что полицмейстер, человек, судя по всему, огромной силы, позволил усадить себя на карусельную лошадку? – Вопрос губернатора был созвучен с теми вопросами, которые задавал себе начальник сыскной. Первое, о чем он подумал после того, как Кочкин доложил ему о происшествии: как преступнику удалось обездвижить Зотика Ефимовича? Ведь со слов того же Кочкина, на теле не наблюдалось признаков борьбы – ни порванного мундира, ни ссадин, ни порезов на руках.

– Возможно, его оглушили, – проговорил после некоторой заминки начальник сыскной. – Подкрались сзади и ударили чем-нибудь тяжелым по голове. Полицмейстер потерял сознание, а может быть, оставаясь в памяти, не мог сопротивляться. Но мы, к сожалению, этого уже не узнаем.

– Но в таком случае на голове должна быть рана, а следователь почему-то этого не упомянул… – сказал губернатор и запнулся. – Что? – Петр Михайлович с удивлением уставился на фон Шпинне: – Я что-то не то сказал? Почему вы улыбаетесь?

Начальник сыскной молчал, давая губернатору возможность самому догадаться о причинах своей улыбки.

Протопопов метался глазами из стороны в сторону. Затем еще раз, но уже медленно повторил:

– Если полицмейстера оглушили ударом по голове, то там должна быть рана! Я ведь прав?

– Да, ваше превосходительство, вы правы, я тоже так думаю, – мягким голосом соглашался с губернатором Фома Фомич. – Более того, я в своих рассуждениях пойду дальше, полицмейстера могли этим ударом убить. А уже мертвого усадить на лошадку и привязать к ней…

– А голову ему отсекли уже мертвому… – продолжил мысль губернатор. – Ну что же, вполне… И это объясняет, почему полицмейстер не оказывал никакого сопротивления. – После каждого произнесенного слова Протопопов медленно поднимал и опускал руку с выставленным указательным пальцем, точно задавал необходимый ритм своим словам. – Однако почему Сверчков не упомянул о ране на голове… Погодите, Фома Фомич! – Губернатор замолчал, с недоумением глядя на фон Шпинне, затем догадка озарила его лицо, и он смущенно прикрыл глаза ладонью. – Головы-то нет! – проговорил, не отнимая руку от лица. – Позор! Но и вы, Фома Фомич, тоже хороши, нет бы поправить меня в самом начале… – Губернатор встал и пересел за свой стол и тут же, чтобы как-то сгладить неловкость, принялся размышлять: – Так поэтому преступник и забрал голову полицмейстера с собой…

– Да, – кивнул начальник сыскной, – чтобы запутать следствие. И еще, – Фома Фомич провел рукой по подбородку, – мне кажется, преступников было несколько…

– Я тоже так думаю, – согласился с полковником губернатор. – Ведь чтобы поднять такую тушу, прошу прощения за просторечие, нужно как минимум три, а то и четыре человека. В полицмейстере было, наверное, центнера полтора, если не больше.

Губернатор задумался: щурил глаза, водил головой из стороны в сторону, машинально поправлял манжеты мундира, кривил губы и время от времени бросал быстрые взгляды на фон Шпинне, а затем проговорил:

– И все равно меня не покидает мысль о какой-то иррациональности этого преступления. Кажется, но я могу ошибаться, что это, скорее всего, убийство политическое, а не уголовное. Зачем уголовникам все это действо? Они если и имели зуб на полицмейстера, то обделали бы свои дела как-то иначе… Или я ошибаюсь? – Он вопросительно уставился на фон Шпинне.

– Нет, ваше превосходительство, вы не ошибаетесь, я с вами согласен, логики в этом убийстве очень мало. Оно совсем не похоже на те преступления, с которыми мне приходилось сталкиваться. Неоправданное усложнение ставит множество вопросов, на которые нет ответов.

– Какие вопросы? – спросил губернатор.

– Во-первых, мне это пришло в голову, как только я узнал об убийстве полицмейстера: что делал Свищ ночью возле карусели? Как он там оказался, зачем пришел, может быть, его туда кто-то позвал…

– А вы не думали, что его могли убить в другом месте, а к карусели доставить уже, скажем, на пролетке или вообще на какой-нибудь телеге? – начал высказывать свои предположения Петр Михайлович.

– Ну как же, думал. – Стул под начальником сыскной скрипнул, когда он забрасывал одну ногу на другую. – Если так, то все похоже на какой-то ритуал…

– Именно, – горячо перебил Фому Фомича губернатор, – никак не мог подыскать подходящего определения. И мне кажется, для преступников очень важным было соблюсти вот всю эту чудовищную очередность: доставка полицмейстера к карусели, усаживание на лошадку, привязывание, отсечение головы. Мне только непонятно, что они хотели всем этим сказать… – Губернатор с шумным вздохом, как после тяжелой работы, замолчал и откинулся на спинку стула.

– Да боюсь, что это непонятно никому, кроме самих преступников. Хотя… – начальник сыскной вскинул руки, – бывает и такое, что когда преступник пойман, сидит он перед тобой и сам не может объяснить, зачем все это делал.

Начальник сыскной и губернатор еще какое-то время поговорили, поделились соображениями. Соображений больше высказывал Протопопов, порой они были логичны и осмысленны, а порой фантастичны и невероятны до такой степени, что Фоме Фомичу приходилось прилагать усилия, чтобы не рассмеяться. Их беседа начала приобретать затяжной и довольно бессмысленный характер, начальник сыскной это понял сразу, а вот его превосходительству понадобилось время.

Сговорились хотя бы раз в несколько дней встречаться и делиться сведениями. Начальник сыскной будет докладывать о продвижении расследования, а его превосходительство – о том, как идут дела у жандармерии и судебного следствия.

Глава 5
Полковник Трауэршван

Александр Генрихович Трауэршван, тридцати восьми лет от роду, женат, супруга некрасива, детей нет. Будет не лишним рассказать об этом человеке подробнее.

Ранее мы упоминали, что он никакими блестящими победами себя не зарекомендовал – в военных кампаниях не участвовал, в громких разоблачающих расследованиях не замечен, но, несмотря на этот девственный послужной список, сделал карьеру. Как же так получилось и в чем его секрет?

Родился будущий губернский шеф жандармов в городе Киеве в семье чертежника при межевом ведомстве. Никакие капиталы, никакие влиятельные или знатные родственники за ним не стояли.

Детство Александра Генриховича прошло среди рулонов ватманской бумаги, больших картонов, обтянутых дешевой кожей, готовален с наборами блестящих чертежных приспособлений: циркулей, рейсфедеров, тонких колонковых кистей. Мать часто и тяжело болела, потому все свое время проводила либо в лечебнице, либо на даче. Сын помнил ее лицо исключительно по акварельному портрету, висящему в гостиной.

Мальчиком в основном занимался отец. Он был человеком мягким и хотел, чтобы сын пошел по его стопам – стал чертежником, ведь он сам когда-то пошел по стопам своего отца. Брал Александра с собой на службу, позволял играть циркулями и не заправленными чернильной тушью рейсфедерами.

Поначалу маленькому Саше все это очень нравилось. Как только сын подрос до возможности понимать суть разговоров о грядущем, отец поведал ему о своих мечтах. Мечты эти были просты и незатейливы, как брусковый шрифт. Трауэршван-старший мечтал посадить сына на затертое до блеска многими поколениями войлочное место за чертежным столом.

Сын, будучи уже гимназистом, имел свои представления о будущем, оттого этой перспективой ужаснулся. У него-то уже были планы, о которых отец ничего не знал, да и не мог знать.

Планы эти, как часто бывает в жизни, появились не на пустом месте. Подтолкнул его один случай.

Как-то к ним в гимназию нагрянули жандармы, пришли за учителем словесности Соколовским. Это, собственно, никого не удивило, среди преподавательского состава гимназии давно ходили разговоры, что рано или поздно Соколовский договорится и за ним придут. Учитель словесности был известным на всю гимназию фрондером, нелицеприятно высказывался о прочих преподавателях, об инспекторе, о директоре, о министре просвещения и даже, тут нужно сказать шепотом, о самом государе императоре. Договорился.

На ученика четвертого класса Сашу Трауэршвана произвело впечатление то, как выглядели жандармы, вернее, жандармский офицер. В васильковом, с иголочки, мундире, в фуражке с высокой тульей, в начищенных до блеска Полярной звезды сапогах, которые чулком обтягивали голени, без единой морщинки или залома.

Офицер, лица которого гимназист не запомнил, не суетился, не кричал, он вообще говорил мало и негромко, а управлял всеми лишь взмахами рук в белых лайковых перчатках. Он словно дирижировал. В тот момент в том конкретном месте он был царь и бог. Все беспрекословно выполняли его команды. Саша видел, как преподаватели и сам директор навытяжку стояли перед ним, выстроенные шеренгой в коридоре. Офицер расхаживал, скрипя сапогами, перед этой публикой и улыбался тонкими бесцветными губами. А они все дрожали. Саша видел. И это необычайно радовало его. Вспомнилось, как вызывал его к себе директор, вальяжный, рыхлотелый, с толстыми, точно измазанными свиным жиром губами, и отчитывал за какие-нибудь пустяки. Теперь вот сам стоит, вытянувшись струной, и наполненными ужасом глазами смотрит на жандарма.

Вот тогда, в тот самый миг, Саша захотел, да что там захотел, решил стать таким, как этот жандармский офицер.

Правда, отцу он об этом ничего не сказал, продолжая слушать его монотонные и тягучие уроки «правильной» жизни.

Отец вечерами подсаживался за стол, за которым Саша готовил уроки, и говорил, говорил, говорил…

О том, что нужно делать, а чего делать ни в коем случае нельзя, что говорить и кому, а где промолчать.

Надо отдать должное гимназисту, он очень рано понял смысл этих правил. Пока его сверстники думали черт его знает о чем, он, сам того не понимая, впитывал отцовскую науку. И эти сказанные тихим голосом правила оказались универсальными. Их можно было применять везде – и в чертежной мастерской, и в армии, и в жандармерии.

– Ум, – говорил отец, – он, как и красота, доставляет человеку многие неудобства. И если от красоты никуда не деться, она лежит на тебе каиновой печатью, не уродовать же, в самом деле, себе лицо, то ум – можно прятать.

– А зачем ум прятать? – спрашивал сын.

– А затем, – отвечал отец, – что начальство, от которого будет зависеть вся твоя будущая жизнь, умных не любит. Еще оно не любит дерзких, своевольных, в словах невоздержанных…

– А кого любит? – интересовался гимназист.

Отцу очень нравилось, что сын вступает в беседу.

– А любит оно послушных, как говорят на Подоле, – слухняных. Да, есть еще кое-что. Твои-то однокашники, они как думают? Лучше держаться подальше от начальства, так проще и легче? А ты от начальства не бегай, больше на глазах мельтеши. Как только начальник появился где-нибудь в проходе, ты там тоже отирайся. Да, спорить не стану, будут тебя обременять, всякие работы заставлять чинить, не уклоняйся, все порученное делай, и делай хорошо. Так тебя запомнят, а это очень и очень важно. Когда наступит час, а он всегда наступает, когда понадобится нужный человек, про кого вспомнят? Разве про того, кто под веником прятался? Нет! Вспомнят про тебя. Именно так и продвигаются по службе. Я тебе сейчас открою один секрет, который мало кто знает, а может быть, и никто не знает, кроме меня. Этот секрет поможет тебе в дальнейшем. Вот ты как думаешь, что самое важное в жизни?

Этот вопрос застал гимназиста, скажем так, врасплох. Какие-то слова на языке вертелись, но ему казалось, все не то, нет ответа.

– Может быть, деньги?

Отец только криво усмехнулся.

– Деньги – это, конечно, важно, однако денег может и не быть. Есть кое-что, что может быть у каждого и что есть, ты уж поверь, у тебя.

– У меня уже есть самое важное в жизни? – Гимназист удивился и не поверил.

– Это тебе поможет, – продолжал отец. – Порой люди, владея силой, даже не подозревают, что она у них есть. Я ведь тоже такой был, и только со временем мне открылась эта истина. Так вот, слушай: для человека, который хочет не прозябать где-то на краю, а подниматься по служебной лестнице, главным является почерк.

– Почерк? – Гимназист ушам своим не поверил, он-то ожидал услышать что-то эдакое, что-то магическое, какое-то заклинание.

– Ты вот смотришь на меня как на дурачка и удивляешься, а сам, поскольку мал еще и глуп, не понимаешь, что почерк, красивый почерк – это пропуск в другую жизнь. Вот ты хочешь после гимназии в юнкерское училище поступить… Да, я знаю об этом, но сейчас речь о другом. Так вот, там таких, как ты, будет превеликое множество, может быть, десятки, а может, и сотни. Все вы для начальства будете на одно лицо. Одинаковая форма, одинаковая стрижка. А тебе нужно, чтобы тебя заметили. И как быть? Вот тут тебе и пригодится твой красивый почерк, я же не зря тебя с малолетства заставлял вензеля выписывать. Все ведь как пишут: обмакнул перо в чернила – и тяп-ляп. Вот тебя начальство и заметит, заинтересуется: а кто таков, а как зовут? Тут у тебя еще одно преимущество – немецкая фамилия. Начальники, как ни крути, немцев уважают. Станут тебя в штаб звать всякие бумаги заполнять, потому как командиры ваши, да и вообще командиры, писать не любят. А дальше – больше. Зима. Юнкера прочие на морозе да на ветру строевой шаг вырабатывают, а ты в тепле сидишь – пишешь. А там, туда-сюда, ты уже и младший портупей-юнкер, а чуть еще время прошло, ты уже старший портупей-юнкер. Благодаря вот этому, – отец ткнул пальцем в лежащую перед гимназистом ученическую тетрадь.

Полковник Трауэршван, сколько лет прошло, уже давно умер отец, часто вспоминал, что батюшка, царствие ему небесное среди сонма ангелов, был прав. Помог Александру Генриховичу красивый почерк, ой как помог.

Но чтобы двигаться дальше, чтобы выбраться из провинции и осесть где-нибудь в одной из столиц, возможно даже стать генералом, красивого почерка явно мало. Нужно проявить себя непосредственно на жандармском поприще. И убийство полицмейстера как раз давало ему такой шанс.

Глава 6
Беседа шефа жандармов со штаб-офицером Зинковским

После совещания у губернатора все его участники разошлись по своим служебным местам и принялись составлять планы расследования. Полковник Трауэршван вернулся в губернское жандармское управление на улице Купельницкой вместе с Зинковским и тотчас пригласил штаб-офицера к себе в кабинет.

Зинковский, состоявший в звании капитана, был самым доверенным лицом Александра Генриховича. Особым умом штаб-офицер не блистал, но это было и не нужно. У капитана были другие достоинства. Когда шеф жандармов выбирал себе помощника, он прежде всего обращал внимание на готовность слушать и выполнять указания. У Трауэршвана было несколько кандидатур на это место, и он весьма тщательно подошел к отбору, применив при этом довольно хитроумный прием, о котором ему когда-то рассказал отец.

У полковника на столе стояла оставшаяся от прежнего начальника бронзовая пепельница в виде черепахи. Сам Трауэршван не курил, пепельница ему была не за надобностью, но он ее оставил. Хорошо сработанная, с откидной крышкой, она, стоя рядом с чернильным прибором, как нельзя лучше дополняла его.

Как только первый кандидат зашел в кабинет для беседы и сел на предложенный стул, как Трауэршван велел сдвинуть эту пепельницу на вершок. Эта просьба, может показаться странной, и в этом, как говорил отец, и есть тайная сила ее.

Какое-то время соискатель сидел и удивленно смотрел то на саму бронзовую черепаху, то на Трауэршвана, а потом спросил:

– Зачем?

После этого вопроса Александр Генрихович даже слегка оторопел. «Что значит зачем? – мелькнуло у него в голове. – Ну хотя бы затем, что я так велел».

Однако вслух он этого не сказал, просто про себя сделал вывод: кандидат ну никак не годится на должность помощника, не такой человек ему нужен. Полковник тем не менее еще какое-то время поговорил с офицером, задал малосущественные вопросы и отпустил.

Второй кандидат после предложения сдвинуть пепельницу на вершок начал с того, что поднял руки с чуть скрюченными пальцами, точно готовился кого-то напугать, и замер, посидел так некоторое время, затем спросил, не глядя на Трауэршвана:

– А вершок – это сколько?

– Ты не знаешь? – в свою очередь спросил его шеф жандармов, удивляясь тому, как такой человек попал в их ведомство.

– Знать-то я знаю… – начал жандарм и осекся, потом, просительно глядя на Трауэршвана, продолжил: – Только вот как отмерить этот самый вершок? Мне бы мерку какую, щепочку там или кусочек бечевки нужного размера, я бы приложил к столу и по нему сдвинул… А так… – он пожал плечами.

Этот соискатель тоже не годился.

Третий нисколько не удивился приказу, что уже само по себе вселяло надежду.

– Сдвинуть на вершок? Это мы сейчас, это мы легко… – начал он уверять начальника, затем сдвинул бронзовую черепаху чуть ли не на целую пядь. – Вот, пожалуйста, сдвинул на вершок! – указал он обеими руками на пепельницу.

– На вершок ли? – засомневался Трауэршван.

– Вершок, – принялся убеждать его кандидат. – У меня глаз наметанный.

– А вот мы сейчас проверим. – Александр Генрихович вынул из ящика деревянную линейку и приложил к столу. – Погляди, тут не вершок, тут вся пядь!

– Верно, пядь, – мотнул головой третий кандидат.

– Ну я же просил тебя сдвинуть на вершок, – с тщательно скрываемой злобой проговорил шеф жандармов.

– Нет, – замахал руками кандидат. – Вы сказали сдвинуть на пядь, вот я и сдвинул. А про вершок даже и разговора не было, вы, прошу прощения, запамятовали, наверное. Хотели сказать вершок, а сказали пядь.

Понятное дело, что Трауэршван вычеркнул из своего списка и этого.

Четвертый кандидат молча приложил к столу согнутый указательный палец и сдвинул пепельницу на две первые фаланги, затем встал со стула, вытянулся в струну и громко сказал:

– Разрешите удалиться, ваше высокоблагородие?

Это и был капитан Зинковский.

Трауэршван назначил его своим помощником и, надо заметить, не ошибся. Штаб-офицер соответствовал служебным чаяниям Александра Генриховича: немногословен, исполнителен, приказы не обсуждает и действует всегда по предварительно разработанному плану.

Вернувшись после собрания в кабинет, шеф предложил Зинковскому присесть и, устроившись сам за столом, спросил своего подчиненного:

– Ну что, Иван Егорович, есть у тебя какие-нибудь соображения относительно убийства полицмейстера?

И в тот момент в кабинете жандармского начальника произошли две невероятности, которые совсем будут непонятны стороннему человеку. Во-первых, Трауэршван за все время совместной службы впервые обратился к помощнику по имени-отчеству. Раньше такого не было. И во-вторых, Александр Генрихович первый раз поинтересовался, а нет ли у его помощника каких-либо соображений. Надо заметить, что эти невероятности никак не отразились на лице штаб-офицера, оно было бесстрастным, и, казалось, он даже не заметил этих изменений в поведении начальника.

Чтобы поставить точку в объяснениях отношений Трауэршвана и Зинковского, скажем, что шеф жандармов не ожидал никаких соображений от своего подчиненного, а сам Зинковский даже не думал ничего высказывать. Полковник просто пытался немного расположить к себе штаб-офицера, потому что у него на Зинковского были большие планы.

Расследованием, конечно же, займется сам полковник, а вот вся ответственность ляжет на Зинковского. Если будет победа, то все лавры достанутся шефу жандармов, как же иначе, а если жандармское управление постигнет неудача, ее полностью можно будет свалить на штаб-офицера. Мол, сделал все не так, как планировалось, пошел в расследовании каким-то своим путем, пренебрег словами старших. За время существования начальников ими было напридумано тьма сколько объяснений, почему что-то не получилось.

– Что я хочу сказать об этом преступлении, – не дождавшись ответа своего помощника, начал шеф: – Они там думают – и сам губернатор, и следователь, и этот… из сыскной полиции, что это уголовка… Им так выгодно. Губернатору не нужны в его вотчине революционеры. Если они даже появятся, он постарается это дело замять. Следователя, если это убийство политическое, от дела отстранят. Ну а фон Шпинне… – Александр Генрихович произнес эту фамилию с нескрываемым пренебрежением. – О нем даже не будем. Я же уверен, что здесь налицо убийство политическое. Думаю, ты тоже разделяешь мою уверенность, ведь так? – Полковник замолчал, глядя в лицо Зинковского и дожидаясь от того какого-то подтверждения. Штаб-офицер кивнул. Трауэршвану этого было достаточно, и он продолжил:

– И мы с тобой во всем губернском городе… – шеф жандармов поднял указательный палец и прочертил им в воздухе круг, – единственные люди, которые понимают, что убийство политическое…

Трауэршван даже не поинтересовался у своего помощника, считает ли он это убийство политическим, для шефа жандармов все было и так понятно. Считает. А как иначе?

Дальше Александр Генрихович принялся дотошно объяснять помощнику, какие выгоды именно им – он так и сказал – «нам» – принесет расследование политического дела.

– Ты пойми, если мы с тобой отыщем, разоблачим и обезвредим одиночку террориста, большое будет дело, нам почет, уважение… но этого, – он, показывая недовольство, сморщился, – этого недостаточно. Чтобы вместо почета получить настоящую славу, чтобы наши с тобой имена прогремели на всю империю, от варшавских костелов до сахалинской каторги, нам нужно совсем, совсем другое.

– Другое? – Зинковский произнес свое первое слово. Полковник поймал себя на мысли, что иногда молчуны ему нравились, а иногда они раздражали, и сейчас был второй случай.

– Да, – произнес он, кривя губы. – Нам нужен не террорист-одиночка, а целая террористическая организация, какой-нибудь «Черный передел» или… – Он задумался и, приложив пальцы ко лбу, принялся медленно потирать его. – Или, скажем, «Черная карусель»…

– А почему – карусель? – спросил Зинковский.

– Тут все ясно, полицмейстера убили на карусели.

– А почему – черная? – не унимался штаб-офицер, и уже вопросы начинали раздражать шефа жандармов.

– Потому, – ответил Трауэршван, – что звучит устрашающе. А если мы к этому присовокупим и фамилию этих близнецов, то получится совсем ужасно. Ты только вдумайся: «Черная карусель братьев Человековых».

– Да! – согласился Зинковский. – Звучит как-то, как-то, – он замолчал, подыскивая нужное слово, – по-людоедски…

– Именно! – обрадованно поддержал своего помощника Трауэршван. – Я вот долго думал, что мне не нравится в фамилии этих близнецов. Вроде фамилия как фамилия, есть и пострашнее, а ты сказал «людоедская», и я сразу все понял. Эти Человековы ездят по всей империи под видом предпринимателей, строят карусели, а на самом деле они ведут подрывную работу против властей, как местных, так и… – полковник указал пальцем в потолок, но, чтобы быть полностью уверенным в том, что его помощник понимает, о ком идет речь, чуть подавшись вперед, тихо уточнил: – Против царя. А что это значит? – Вопрос был риторическим.

– Что? – поддерживая беседу, вопросом на вопрос ответил Зинковский.

Шеф жандармов положил левую руку на стол и провел ладонью по зеленому сукну, ногтем поддел какую-то прилипшую соринку и скинул ее на пол, после чего продолжил:

– Если мы с тобой, Иван, сможем, а мы сможем, я в этом уверен, разоблачить и уничтожить эту организацию, то перед нами откроются такие перспективы, от которых дух захватит. Я вот только подумаю об этом, а у самого в груди теснит и воздуха не хватает. Мне… – полковник запнулся, чуть подумал, махнул рукой, – да что там мне, тебе, скорее всего, предложат возглавить губернское жандармское управление… – Трауэршван не договорил, потому что штаб-офицер, дело в иное время невиданное, перебил его.

– А вы как же? – На лице удивление, смешанное со страхом.

– Меня переведут в столицу… – сказал небрежно, даже с какой-то ленивой неохотой, после чего тяжело вздохнул и продолжил: – А там работы! Непочатый край…

– А если нет никакой тайной организации? – задал неожиданный для полковника вопрос Зинковский.

Трауэршван долго и пытливо смотрел, откинувшись на спинку стула, на своего помощника. Еще несколько дней назад он отчитал бы штаб-офицера за подобные мысли, но при новых обстоятельствах нужно было действовать тонко и хитро. Потому что без Зинковского никак осуществить задуманное не получилось бы.

– Иван, – проговорил после молчания полковник, – а ты разве не хочешь стать начальником губернского управления, сесть за этот стол, получить майора?

– Хочу!

– И я тоже этого хочу, но если не будет тайной организации… – он развел руки, – то наши с тобой желания так и останутся желаниями. Ты меня понимаешь? – спросил с нажимом, не отрывая цепкого взгляда от лица помощника, тот кивнул. – Твоя задача будет заключаться в том, чтобы делать, что тебе говорят, что я тебе говорю, – уточнил Трауэршван, – и все. Причем делать то, что я говорю, и не болтать, чтобы все наши мечты исполнились. Я могу на тебя положиться?

– Да! – кивнул Зинковский.

Из-за подобного немногословия помощника шеф жандармов думал, что Зинковский, что бы там ни случилось, болтать не будет. Но мы должны слегка приоткрыть занавес будущего и сказать, что у штаб-офицера была одна тайна, которую мы раскроем, когда придет время. А пока оставим все как есть, пусть Трауэршван пребывает в наивном заблуждении, что может доверять своему помощнику.

Глава 7
Следователь Сверчков

У судебного следователя, в отличие от полковника Трауэршвана, были свои соображения по поводу убийства полицмейстера. Он, конечно, допускал, что преступление – политическое, но был почти уверен: дело сугубо уголовное. Более того, он уже знал, за что убили Свища. Просто, чтобы продвинуться в расследовании, Сверчкову нужна была помощь. Как мы уже упоминали ранее, следователь был лицом независимым, этим правом его наделяла судебная реформа 1864 года. Однако независимость эта была иллюзорной, о ней можно было говорить, ею можно было даже размахивать как знаменем, но на деле от нее оставалось одно название. У следователя не было, как это принято говорить днем сегодняшним, оперативной поддержки. Для осуществления этой поддержки судебная управа обращалась к городской полиции, и следователь Сверчков всегда ходил на поклон к полицмейстеру. Но по понятным причинам в общей полиции царила некая сумятица, там пока не знали, кто станет новым главой правоохранительного ведомства.

Следователь решил обратиться за поддержкой к полковнику фон Шпинне, начальнику сыскной полиции. Это его не радовало, однако другого выхода не было, поэтому следующим днем он с утра отправился на улицу Пехотного капитана.

Начальник сыскной встретил следователя несколько удивленно, однако радушно. Предложил чаю, Сверчков отказался. Выпить чаю в такую жару мог предложить только недоброжелатель, по крайней мере так думал Анисим Федорович.

– Слушаю вас, господин следователь, вы у нас гость нечастый, если пришли, то, полагаю, есть очень веская тому причина? – Фома Фомич склонил голову в ожидании слов гостя.

– Да, господин полковник, нужда заставила меня, нужда… – проговорил и замолчал, раздумывая над собственными словами, ему вдруг показалось, что говорит он не то, что нужно было начать с чего-то другого, что слово «нужда» здесь неуместно и выглядит как-то уж очень просительно. Что сказано, то сказано, уже не поправить. Понимая затруднения следователя, начальник сыскной пришел к нему на помощь:

– Полагаю, вы пришли по поводу убийства полицмейстера?

– Да! – кивнул Сверчков и, чтобы не терять время, сразу же зашел с самой старшей карты из тех, которые были у него на руках. – Я знаю, за что его убили… – сказал тихо, даже как-то обыденно, точно сообщал начальнику сыскной давно известный факт.

– Вот как? – Полковник удивленно вскинул брови и обеими руками облокотился на стол.

– Я много думал, – начал медленно класть одну ладонь на другую Сверчков, точно складывал бумаги стопкой. – Прикидывал и так и эдак, не спал ночью. Ну вот за что, за что могли убить полицмейстера, да еще таким, не побоюсь слова, варварским способом…

– И я так понимаю… – Фон Шпинне убрал локти со стола и откинулся на спинку стула. – Ваши долгие раздумья принесли результат?

– Да, – кивнул следователь, – причина убийства, как ни странно, находится на поверхности, просто мы ее не видим…

– Честно сказать, вы меня, господин Сверчков, заинтриговали, лично до сих пор ничего не понимаю.

– А все просто, – следователь коснулся левого уха и слегка помял его. – Свища убили из-за головы, она ведь пропала с места преступления?

– Из-за головы? – изумился начальник сыскной и, даже не стараясь этого скрыть, оторопело смотрел на следователя в ожидании продолжения.

– Так вот, не буду ходить вокруг да около… У полицмейстера – вам, господин полковник, возможно, это неизвестно – и верхняя, и нижняя челюсть, – Сверчков провел кончиками пальцев по губам, – были золотыми, все зубы из настоящего червонного золота.

Начальник сыскной, услышав это, чуть было не рассмеялся, ему бы никогда не пришло в голову подобное. Но смеяться было ни в коем случае нельзя. Сверчков ошибался. Фоме Фомичу было известно, что из червонного золота зубные протезы не делают, слишком для этих целей мягкий металл. Просто «червонное золото» звучит намного «главнее» обычного.

– Конечно, я, возможно, и преувеличиваю, утверждая, что его из-за зубов убили, но голову с места преступления преступник унес точно из-за них! – продолжил Сверчков. – И мне, чтобы отыскать злодея, нужно обойти, во-первых, ломбарды, а во-вторых, проверить всех, кто скупает ворованное. Как вы понимаете, мне с этим одному не справиться, поэтому я, собственно, и пришел за помощью…

– А почему вы не обратились в общую полицию? – Вопрос фон Шпинне был обычным, однако для следователя он прозвучал укором. Сверчкову показалось, что начальник сыскной пытается его этим вопросом уколоть. Мол, раньше вы к нам не приходили за помощью, а теперь вот и мы вам понадобились. Как и что думал по поводу визита следователя в сыскную ее начальник, сказать трудно, может быть, где-то в глубине души и злорадствовал, но внешне никак этого не выказывал.

– Да понимаете… – Сверчков опустил голову, почесал нос, – там после убийства полицмейстера такая сумятица… Руководит сейчас полицией Веретенов, а у нас с ним как-то с самого начала не задалось…

Следователь не сообщил Фоме Фомичу ничего нового, тот знал, что Сверчков и нынешний временно исполняющий обязанности полицмейстера Веретенов если и не были врагами, то находились в большом неприятии друг к другу. Фон Шпинне также была известна причина этого неприятия: все крутилось вокруг дел амурных, не поделили они когда-то, уж много времени прошло с тех пор, какую-то крупнотелую мещанку. Попеременно ходили к ней с подарками, даже состязались, у кого отрез ткани поярче, у кого букет цветов побольше. Мещанка дары принимала, тем самым авансировала соискателей, а после вышла замуж за приказчика из осетринной лавки. И Сверчкову, и Веретенову можно было бы помириться после этого, но нет, как пробежала между ними кошка, так и все. В жизни так часто случается, враждуют люди между собой, а почему враждуют? Да из-за какой-то ерунды. И никто не хочет идти на уступки – гордые.

– Какая помощь нужна вам от сыскной полиции? – фон Шпинне решил перейти к делу.

– Да, собственно, – следователь дернул плечами, – как я уже говорил, проверить ломбарды, скупщиков краденого на предмет нахождения у них золотых зубов, если таковые обнаружатся – изъять и выявить тех, кто эти зубы туда сдавал, отыскать и препроводить на допрос.

«Делов-то…» – подумал начальник сыскной, а вслух проговорил слова поддержки и понимания:

– Конечно, конечно, мы вам поможем, как же иначе…

– Очень буду вам благодарен, очень, – замотал головой, задвигал руками Сверчков.

– Мы сделаем вот как. Я передам в ваше полное распоряжение несколько своих агентов, скажем… – начальник сыскной задумался, – скажем двоих. – По лицу следователя пробежала какая-то тень. Фома Фомич, заметив это, сразу же поправился: – Если будет мало, я отправлю к вам еще двоих или столько, сколько нужно. Агенты получат указания беспрекословно выполнять все ваши распоряжения.

– Было бы неплохо, было бы неплохо, – Сверчков благодарно закивал. Ему почему-то казалось, что уговорить фон Шпинне будет намного сложнее, что начальник сыскной поведет себя заносчиво и будет прямо-таки сочиться злорадством, но прошло в высшей степени замечательно.

– Агенты будут у вас… – Фома Фомич бросил взгляд на стоявшие у противоположной стены часы в ореховом футляре, которые отмеряли секунды, беспрерывно мотая блестящим маятником. – Сегодня после обеда, вас это устроит?

– Вполне! – приложил руки к груди следователь.

– Тогда, – начальник сыскной встал из-за стола, – не смею вас больше задерживать, думаю, что дел у вас много накопилось…

– Да, да, – Сверчков быстро встал. – Значит, сегодня после обеда? – уточнил и, дождавшись подтверждения, простился и вышел из кабинета фон Шпинне.

А начальник сыскной сел и нажал кнопку электрического звонка. Где-то внизу раздалось приглушенное стенами чугунное дребезжание, после чего хлопнула дверь и на лестнице раздались торопливые шаги.

– Кочкина ко мне! – велел Фома Фомич запыхавшемуся дежурному.

Чиновник особых поручений при начальнике сыскной Меркурий Фролыч Кочкин не заставил себя ждать, в кабинет вошел без стука и не спросясь уселся на ситцевый диванчик. Между начальником сыскной и Кочкиным отношения были хотя и не панибратские, но без лишних церемоний. В то утро простоватое лицо Кочкина казалось дремотным. Одетый в голубую рубаху-косоворотку, подпоясанную узким кожаным ремешком, он походил на трактирного полового. Правда, для полного сходства нужны были розовые раздольные щеки и увесистые бока, чего у Меркурия Фролыча отродясь не было.

– Ты что это так вырядился? – спросил начальник, глядя на своего помощника. – Подавальщиком подрабатываешь, что ли?

– Приходится, – ответил глуховатым голосом Меркурий. – На полицейское жалованье рази разгуляешься, а я ведь еще не старый: и того охота, и того, а в лавку к Котенкиным зайдешь, так там вообще, – махнул рукой, – всего охота, а денег нет. Вот и бегаю между столами в трактире Дудина, как пес…

– Ну не знаю, – задумчиво проговорил фон Шпинне. – Мне жалованья хватает, даже остается, и копить получается…

– И отчего же это так? – спросил с деланой издевкой в голосе Кочкин.

– Я, Меркуша, экономный, лишнего себе не позволяю, по лавкам Котенкиных не хожу, живу по средствам. Потому и не приходится между столами бегать… Но позвал я тебя не за тем, чтобы учить финансовой грамотности, есть у меня к тебе ответственная просьба… – Слово «просьба» не могло сбить Кочкина с толку, он понимал, что это всего лишь другое название слова «приказ», может быть, несколько смягченное, но сути не меняющее. – Прежде всего скажи мне, дорогой друг, по поводу твоего маскарадного костюма, вам удалось выследить этого жулика, как его там… – Начальник сыскной задумался, крутя в воздухе указательным пальцем. – Морковкина, кажется?

– Морокина! – поправил полковника Меркурий.

– Точно, Морокина, – кивнул начальник сыскной. – Так как, удалось?

– Удалось, слежку за ним установили, ждем, когда оступится, и возьмем на горячем…

– Очень хорошо. Но сейчас, как ты понимаешь, последние события диктуют нам заняться убийством полицмейстера…

– Так там жандармерия и, опять же, Сверчков… – пытался возразить Кочкин, но Фома Фомич остановил его жестом.

– И жандармерия, и Сверчков, и мы тоже. Это просьба губернатора. – Начальник сыскной развел руками, мол, ослушаться нельзя. – Вот что нужно сделать…

Глава 8
Другая стратегия

– Тебе, конечно, известно, что ко мне приходил Сверчков?

– Да!

– Судебный следователь просил, чтобы мы подсобили ему в поиске и поимке злодея, убившего полицмейстера…

– Всего-то, – бросил чиновник особых поручений и тихо рассмеялся.

– Я тоже так подумал. Пустяшная работа. Вы, говорит, мне его выследите, поймайте, руки ему скрутите, препроводите в холодную, а дальше я уж сам…

– Ну да, ну да! – закивал Меркурий. – Зачем ему потом сыскная, награды получать и сам сможет…

– Однако, – продолжал свой рассказ начальник, – он пришел не с пустыми руками, сказал, знает, за что убили полицмейстера, и поделился своей стратегией поиска злоумышленника. Оказывается – я этого не знал – у нашего главного полицейского были золотые зубы, притом все. Ты об этом слышал?

– Слышал, – проговорил, почесывая бритый подбородок, Кочкин. Глаза его сощурились, он обдумывал слова Фомы Фомича, потом в мутном взгляде зажглись огоньки понимания. – Выходит, он считает, что Свища убили из-за зубов?

– Да! Из-за золотых зубов, – уточнил полковник. – Поэтому, мол, голову отрезали и унесли.

– А не проще было зубы вырвать на месте, чтобы не тащить отрезанную голову куда-то?

– Это вопрос мне или Сверчкову? – спросил, подавляя приступ смеха, начальник сыскной.

– Следователю, конечно, но я боюсь, он мне на него не ответит. И я не пойму, сыскная-то зачем ему понадобилась? Шел бы в общую полицию, там сейчас все спят и видят, как поймать разбойника…

– Да там сейчас Веретенов, а у следователя с ним нелады, вот он к нам и ткнулся. В общем, что нужно сделать: отправить в его распоряжение пару агентов для проверки ломбардов и скупщиков краденого. Сверчков думает, что золотые зубы полицмейстера уже где-то там и, возможно, выставлены на продажу. Если таковые обнаружатся, нужно будет устроить засаду, злодей явится за деньгами, и агенты его схватят. Это в двух словах, – закончил свой небольшой монолог начальник сыскной и уставился на Кочкина в ожидании возможных вопросов.

– Каких агентов отправить, толковых или…

– Толковые нам самим понадобятся, – проговорил Фома Фомич, – так что отправляй туда очень толковых.

Кочкин после этих слов улыбнулся, понимая, что слова начальника – это всего лишь ирония.

– Как я понимаю, в ломбардах и у скупщиков можно отыскать не только зубы полицмейстера, а еще десятки, если не сотни других зубов, как быть с этими коронками, всех, кто их сдавал, задерживать?

– Ну, эту задачу пусть им ставит следователь. Одно они должны делать неукоснительно: каждый вечер писать донесения на мое имя, где были, что делали и какие распоряжения получали от Сверчкова. Таким образом, мы в сыскной будем знать, чем занято следствие и как оно продвинулось в поиске злодея.

– А мы чем займемся? – спросил чиновник особых поручений.

– Я ждал от тебя этого вопроса, – кивнул Фома Фомич. – Да, собственно, тем же, будем искать того, кто убил полицмейстера, но выберем для этого совсем другую стратегию. – Начальник сыскной замолчал, встал из-за стола и пересел на ситцевый диванчик. – Что мы знаем об этом убийстве?

– Ну… – начал Меркурий, но начальник сыскной тут же перебил его.

– Полностью с тобой согласен, мы не знаем ничего. Другие это убийство называют ужасным, а я назову его странным и каким-то очень уж дерзким, я бы даже сказал – демонстративным. Мы, – фон Шпинне хлопнул себя по правому колену, – не будем склоняться ни в одну сторону, ни в другую…

– Вы, Фома Фомич, про какие стороны говорите, что-то я не понимаю?

– Ну как… Есть два, скажем так, мнения. Судебный следователь Сверчков уверен, что это уголовное дело, а жандармерия в лице полковника Трауэршвана, напротив, стоит на том, что убийство это политическое. Мы займем позицию посередине. Прежде всего нам нужно отыскать двух человек. Во-первых, пропавшего в неизвестном направлении электромеханика Суматохина, а во-вторых, вдову полицмейстера. Нужно выяснить, куда она уехала, к каким родственникам, установить адрес этих родственников и отправить ей телеграмму с неприятным известием.

– Вы думаете, вдова может что-то знать? – с плохо скрытым сомнением в голосе спросил Кочкин.

– А как же? – удивленно глянул на него полковник. – Я тебе больше скажу, жена знает все, просто очень часто строит дурочку. «Ой, да муж мне ничего не говорил, ой, да я не интересовалась, ой, да у нас и разговоров только о щах да о пирогах». Муж, каким бы скрытным он ни был, всегда с женой поделится, в особенности если ему угрожают…

– А что, полицмейстеру разве угрожали?

– Не знаю, но все может быть… Нет-нет, жену нужно отыскать и сделать это как можно раньше. Значит, так, найти вдову и найти электромеханика. А после допросим, и станет ясно, что делать дальше.

– Ну, со вдовой все понятно, – кивнул Кочкин. – А как искать этого Суматохина? Ведь он не местный, ищи-свищи…

– Нет-нет, Меркуша, не то ты говоришь, и у меня складывается мнение, что не хочется тебе его искать…

– Ну почему же…

– Да потому. Если электромеханик уехал, то нам могут это подтвердить на железнодорожной станции, но мне почему-то кажется, что Суматохин не уехал, он, скорее всего, где-то здесь, в городе, просто прячется…

– А может, это он полицмейстера, – Кочкин демонстративно провел указательным пальцем по горлу, – поэтому и прячется?

– Может, все может, – хотя и с неохотой, но согласился со своим помощником начальник сыскной.

– А может быть, – продолжил высказывать предположения Меркурий, – у вдовы и у Суматохина, – он потер указательные пальцы друг о друга.

– И это может быть, – опять согласился Фома Фомич, – но пока мы с тобой их не отыщем и не опросим, так и будем сидеть здесь и строить догадки. Поэтому сейчас, не теряя времени, ты мчишься на квартиру, которую снимал Суматохин, и опрашиваешь хозяйку…

– Но ведь ее уже опросили… – начал Кочкин, но начальник сыскной тут же оборвал его:

– Кто опросил? Стражники, которых туда послал Сверчков?

– Ну… ну да! – кивнул Меркурий.

– Стражники отрабатывают свою, полицейскую повинность. Они служат за жалованье, которое считают недостаточным, поэтому лишний раз спину в пояснице не согнут. Ну спросили, куда делся, узнали, что приехала пролетка, что он сел и уехал. А дальше-то что?

Кочкин пожал плечами:

– Кто-то Суматохина вызвал из квартиры…

– Вот правильно ты мыслишь, – похвалил своего помощника начальник сыскной, – а если так, то получается, что кто-то заходил в дом и его наверняка видела хозяйка…

– А если никто не заходил? – проговорил тихо Меркурий. – Если Суматохин увидел пролетку из окна и сам спустился на улицу? Ведь так могло быть?

– Могло! – согласился с ним Фома Фомич. – Но мы ведь сейчас эту пролетку обсуждаем.

– И что не так? – не понял Кочкин.

– Как что? – удивился полковник и резким движением поднялся с дивана, зашагал по кабинету. – Значит, откуда-то мы знаем об этой пролетке. Откуда? От хозяйки, верно? А сама хозяйка откуда знает, на чем Суматохин уехал тем вечером? – протягивая открытую ладонь к своему помощнику, повторил вопрос Фома Фомич, но уже тише, почти шепотом, и, не дожидаясь ответа, ответил сам: – Хозяйка эту пролетку видела…

– А может быть, слышала? – не сдавался Кочкин.

– Может быть, и слышала… Но мне почему-то кажется, что видела…

– Это почему же? – Вопрос Меркурия был лишним, потому что он и сам знал почему, но мягко возражать начальнику было в его природе.

– Ты что, не знаешь нашего человека? Хозяйка квартиры, останавливается у нее приезжий, и не просто приезжий, а электромеханик! – Начальник сыскной поднял указательный палец. – Уже само это роскошное слово звучит как заклинание, как пропуск в неведомое. Для многих это занятием представляется полубожественным, он не просто человек, он управляет молниями! Ну и, конечно, это вызывает интерес. А кто он, а что он? Женат или нет? И если не женат, а такое бывает, не нужна ли ему в его удивительной электромеханической жизни спутница? Суматохин, скорее всего, жил как под увеличительным стеклом. Квартирная хозяйка – наш кончик ниточки, за который мы ухватимся, потянем и распутаем весь клубок. И из нее, я думаю, даже ничего не нужно будет вытягивать клещами, она все расскажет без принуждения, потому как хочет этого, может быть, больше всего в жизни.

– Чего хочет? – не понял Кочкин.

– Поделиться с кем-то интересующимся, вот с тобой, например. Только ты ее не торопи, дай высказаться, пусть говорит – о том о сем, о пятом-десятом. А ты слушай и мотай на ус, – начальник сыскной сделал круговые движения пальцем у правой щеки. – В первую голову нас что должно интересовать?

– Что?

– Как жил Суматохин? Кто к нему приходил, исправно ли он вносил за комнату, приводил ли женщин? И, пожалуй, главное: часто ли он отлучался по вечерам, как в свой последний раз, после которого не вернулся на квартиру? Может быть, это вообще было впервые. Нужно выяснить у квартирной хозяйки, были ли у нее беседы с жильцом. Может быть, она приглашала его к себе, может, они чаевничали, а может быть, и бражничали. Если были беседы, в особенности во хмелю, о чем говорили? Рассказывал ли Суматохин о себе, если рассказывал – что рассказывал? А может так статься, что он прямо откровенничал… Вот ты все это из хозяйки и вытяни.

Глава 9
Первый шаг в расследовании

Кочкин тотчас же после беседы с Фомой Фомичом отправился на улицу Погорельскую. Вернее, то была не улица, а переулок, о чем Кочкину сказал полицейский кучер Прохор. Там, в доходном доме вдовы Барышовой, и снимал комнату электромеханик Суматохин.

Двухэтажный, под вальмовой крышей, каменный доходный дом оказался на удивление опрятным и ухоженным. Чувствовалась забота и хозяйская рука. Стены были выкрашены в серовато-голубой цвет, именуемый в ту пору диким. У дома с левой стороны был разбит небольшой липовый палисадник за низеньким штакетным забором. Сквозь чистые стекла восьми выходящих на улицу окон виднелись набивные ситцевые занавески с веселым цветочным рисунком. От дома так и веяло уютом и умиротворением.

Однако полицейский опыт подсказывал Меркурию, что это могло быть только видимостью, а на самом деле за ситцевыми занавесками бурлили и булькали страсти. Но об этом, не переступив порог и не поговорив с жильцами, не узнаешь.

У Меркурия не было возможности переодеться, и поэтому на переулок Погорельский он явился в той же светло-голубой подпоясанной косоворотке. Он совсем не походил на полицейского, но это и было ему нужно. Всем известно, что наш человек не любит полицию, старается ее по возможности избегать. Там, где на углу стоит мордатый городовой, – ускорять шаг, переходить на другую лежневку, в сторону стража порядка не глядеть, а то еще, чего доброго, привяжется с расспросами да с проверками.

Это всяк знает, знал это и Кочкин.

Однако справедливости ради нужно сказать, что полицию не любят не только в России, ее не любят везде, хоть в Германии, хоть в той же Франции или каком-нибудь, не к ночи будет сказано, Лихтенштейне. Полиция – это как тихо и мирно лежащая на лавке плеть, безобидная и совсем не страшная. А вот спроси хоть у кого, любит он плеть? Что ответит? То-то. Так вот и полиция, ее не нужно любить, ее нужно бояться и знать, пока ты себя ведешь, как того требует закон, то и плеть к тебе безразлична, а вот стоит закон нарушить, тогда да, тогда не обессудь.

Не все эту мудрость понимают и не все ей следуют. Поэтому люди наши, если они не ябедники и не сутяжники, откровенничать с полицейскими не хотят, что создает для правоохранителей определенные трудности. Однако чиновник особых поручений Меркурий Фролыч Кочкин – умел он эти трудности обходить.

Кочкин знал, что, как и в каком виде говорить свидетелю. Еще в молодости он задался вопросом: если наш человек не любит полицию, то что или, вернее, кого он любит? Ответ нашелся быстро. Наш человек любит несчастных, угнетенных, гонимых, преследуемых и притесняемых. И эту любовь нужно использовать. Появилась у Меркурия целая стратегия общения со свидетелем.

Прежде всего, не нужно противопоставлять себя ему, необходимо с первых же слов перейти на сторону свидетеля. Не пытаться объехать его на кривой кобыле, а сразу же заявить, что я, мол, из полиции, но лицо при этом сделать страдательное, как у мучеников на иконе «Страшный суд». Дальше сказать, что сам я, дескать, ничего супротив не имею и никогда бы сюда, вот по этому адресу, не пришел, но… И после этого «но» рассказать опрашиваемому нелегкую историю своей жизни. Вроде: «Человек я маленький, классного чина не имею, будет ли он у меня когда-нибудь – под большим сомнением. И поскольку я никто, то каждый, кто сидит повыше на административном насесте, старается меня попрать, унизить, пригнуть к земле и свалить на меня всю работу. Вот поэтому и приходится ходить да по приказу начальства у людей всякое выпытывать. А начальники… да вы сами знаете».

И вот тут Кочкин попадал в цель. У нашего простого человека есть мнение, что начальники пребывают в постоянной, никогда не прекращающейся праздности и по этой причине мучимы нескончаемой, обезвоживающей скукой. И вот от скуки этой они подчиненных своих заставляют выполнять всякую пустую работу, от которой никому ни холодно ни жарко.

После этих рассказов свидетель, в особенности женщина, начинает смотреть на маленького, несчастного полицейского с жалостью и состраданием. Бывали даже случаи, что гладили его по голове, утешали, говорили, мол, не отчаивайся, все еще поменяется, после чего норовили чаем напоить, калачом угостить, а то и пирогами, да в ответ про свою жизнь рассказать. Кочкин знал, что в такой момент надо не чураться, а с интересом слушать, задавать вопросы, сокрушаться от несправедливости происходящего.

Чиновнику особых поручений, надо сказать, повезло. Хозяйка доходного дома на улице Погорельской Барышова Мария Елисеевна оказалась женщиной, измученной в ожидании этих самых вопросов. Меркурию даже не пришлось рассказывать ей про свою несчастную судьбину. Как только она услышала от Кочкина, кто он и зачем пожаловал, так прямо ухватила его за руки и буквально потащила к себе в комнату.

Жилище Барышовой выглядело, как и весь дом, опрятным и ухоженным. Все было в наличии: занавесочки с вышивкой ришелье, плюшевые коврики, литографии с видами беседок и сценами охоты на зайцев, букет сухого бессмертника в майоликовой вазе, стоящей в самом центре покрытого зеленой скатертью стола. Пахло воском, конопляным маслом и сгорающим лампадным фитильком. В правом углу, как водится, висела большая киотная икона с ликом Спасителя, который был виден только отчасти, половина образа скрывалась за стекольным бликом.

Мария Елисеевна была женщиной пусть еще и достаточно молодой, но дородной. Круглолицая, краснощекая и веселая, может быть, даже хохотушка. Росту среднего. В тот день она была в коричневом муслиновом платье, без моды, но с отложным белым воротником, на голове сидел муслиновый с бисером повойник.

– Может быть, чаю? – спросила хозяйка, чуть подаваясь вперед, как часто делают половые в хороших трактирах. Кочкин согласился, потому как, по одному из его правил, повторимся, нельзя было ни от чего отказываться, а то еще свидетель подумает, что полицейский им гребует, и не будет до конца откровенен.

Пока Барышова хлопотала в соседней комнате, Меркурий еще раз пробежался глазами по ее жилищу.

Потом, вспомнив, о чем говорили с Фомой Фомичом, встал и подошел к большому, в три оконницы, окну. Подоконник был первозданно чист: ни пыли, никакого сору и, что самое удивительное, никаких дохлых мух. Кочкин отодвинул занавеску. Ну так и есть! Из этого окна хорошо была видна улица, как раз напротив главного входа. Значит, Барышова, скорее всего, видела пролетку, в которую в тот вечер сел Суматохин. Да, прав был Фома Фомич, именно здесь, на Погорельской улице, и находится кончик той ниточки, ухватившись за который они и распутают этот клубок.

Где-то минут через пятнадцать Мария Елисеевна подала чай. Крепко заваренный, похоже, что китайский, в большом гжельском чайнике с высоким, гордым носом. На столе также появились несколько тарелок с прикусками к чаю. Расселись. Хозяйка разлила темную, приятно пахнущую жидкость в фарфоровые бело-голубые чашки. Кочкин отхлебнул и высказал одобрение:

– Хороший у вас чай, Мария Елисеевна, да и заварки вы, похоже, не жалеете, а такой чай, насколько мне известно, удовольствие не дешевое… – Меркурий не договорил, а хозяйка уже возражающе замахала руками.

– Да мне этот чай – что хороший, что плохой – все едино. Я к нему, правду скажу, равнодушная. Это все жилец мой, Пал Андреевич…

– Суматохин? – без интереса в голосе спросил Кочкин.

– Да, он, – кивнула Барышова, – большой любитель. Сам мне этой заварки и натаскал, а я сама больше взвар люблю. Но с Пал Андреевичем пристрастилась к чаю. Вот его нет теперь, так я опять перестала его пить. А вы пришли… – хозяйка запнулась, думая, как бы ловчее сказать. – Взвар, это ведь на любителя, не все его уважают. Я вот в гостях была у одной дальней родственницы, она уже старушка совсем ветхая, вот она знает, что мне взвар нравится, налила, а я гляжу, а там червячки плавают. Она сослепу-то и не увидела. Тоже стало как-то неприятно, я-то за свой взвар уверенная, но ведь чужому человеку, – она глянула на Меркурия, как бы давая тем самым понять, кого имеет в виду, – не объяснишь про свою чистюльность. А чай он без всего и без всякого, в чае ничего такого нет…

И вот тут, по мнению чиновника особых поручений, настало время подводить свидетеля к важному.

– Так вы, значит, часто чай пили с жильцом вашим Суматохиным?

– Да почитай что каждый вечер, – не задумываясь даже на мгновение, ответила Барышова.

– А вот мне интересно… Как вы, уважаемая Мария Елисеевна, стали водить знакомство со своим жильцом? Ведь не станете же вы, женщина серьезная и положительная, распивать чаи с каждым своим жильцом?

– Боже упаси! – отмахнулась хозяйка. – Я с жильцами строгая, спуску им не даю. Бывают такие, не буду скрытничать, видят, что женщина одинокая, вдовая и давай ходы в снегу топтать, подкрадываться, а я им – нет! – После этих слов Барышова ударила основанием кулака по столу, звякнула крышка на гжельском чайнике, у Кочкина внутри тоже что-то ёкнуло. – Я баловства не потерплю, с баловством это к Шкваркиным! – И указала пальцем на окно. – У них девки добрые.

Чтобы не сбивать хозяйку, Меркурий не стал выяснять, кто такие эти Шкваркины, сколько у них там девок и в чем, собственно, заключается их доброта. Ему нужно было идти по намеченной тропинке в сторону электромеханика Суматохина.

– А Пал Андреевич, значит, был без умысла? Вел себя достойно и уважительно?

– Да! – кивнула Барышова. – Мы с ним как зазнакомились? Он в первый день, когда на постой стал, пришел ко мне за чайной заваркой. А у меня нет ничего, я только руками развела, на том бы и разговору конец, но заинтересовала меня его смешная рубашка. Вот я и спросила: «А что это у вас, мил человек, рубаха такая скоморошья?» А он как услыхал, так давай хохотом смеяться, вот остановиться не может, до слез смеется, а я что же, стою и вместе с ним хохочу! Когда отсмеялись, он мне говорит: «Нет, это не скоморошья рубашка, это…» – Хозяйка замолчала и постучала себя по лбу согнутым большим пальцем. – Дай бог памяти… А! Вспомнила!

Глава 10
Смешная рубашка

– Вспомнила – «тельняшка»! – почти обрадованно выкрикнула хозяйка. – Сама рубашка смешная, так и называется тоже смешно… Он ведь флотский, на крейсере служил! По морям-океанам ходил.

Только Мария Елисеевна проговорила это, в памяти Меркурия тотчас же, словно кто-то лучину зажег, вспыхнули воспоминания о выбленочном узле, которым были связаны ноги полицмейстера. «Вот, значит, как! – подумал Кочкин. – Получается, электромеханик Суматохин может быть замешан в убийстве Свища».

«Конечно, торопиться в этом утверждении не стоит», – старался мысленно успокоить себя Кочкин, принижал свое открытие, пытался следовать указаниям начальника сыскной, который всегда говорил: «Не спеши, подумай, а подумавши, подумай еще раз».

«А с другой стороны, что тут думать, что тут думать? – тут же мысленно говорил он себе. – Все ясно как божий день! Ноги убитого полицмейстера были связаны морскими узлами, а Суматохин – моряк. Кто тут еще в нашем сугубо сухопутном городе может вязать морские узлы? Кто? Никто!»

Радость от такого открытия распирала, пучила чиновника особых поручений изнутри, сердце в груди гремело набатным колоколом. Представилось, какое лицо будет у Фомы Фомича, когда Кочкин придет в сыскную и после некоторого смурного молчания выложит имя убийцы.

Хотя внутри у чиновника особых поручений и бушевала буря радости, на лице она никак не отразилась, личина несчастного человека приросла к коже намертво. Хозяйка тем временем, даже не подозревая о творящемся в душе ее собеседника празднике с духовым оркестром, продолжала докладывать о Суматохине:

– Он такие мне истории рассказывал, заслушаешься! Пал Андреевич почитай что весь мир видел! И там бывал, и там, а названия какие у городов, у островов! Мне с моим умишкой нипочем не запомнить, а он все помнит: когда был, где, в каком году и день даже! Вот человек какой, все у него вот тут, – она коснулась пальцем лба.

– И что же он вам рассказывал? – скучно поинтересовался Кочкин.

– Да рази вспомнишь, там столько историй, и одна другой интереснее… – Хозяйка замолчала, отхлебнула из чашки, чуть скривила губы – «и что только люди в этом чае находят?». – Вот припоминаю, был с ним такой случай. Пристали они на своем крейсере, крейсер – это такая большая железная лодка с пушками, – к острову какому-то, где-то в теплых краях. И остров этот вроде как необитаемый, нет людей, а потом, когда разгляделись – нашлись люди! Только очень-очень маленького росту, вот такусенькие, – Мария Елисеевна свела большой и указательный пальцы чуть ли не вплотную, осталось только ничтожнейшее расстояние. – Величиной с блоху. Так Пал Андреевич чего удумал? Решил взять несколько этих людей с собой, чтобы потом дома хвастаться находкой перед знакомыми. Ну ухватил их щепотку, без счета, и ссыпал в деревянную коробочку из-под спичек. Потом он их сосчитал, сорок два человека было. И, говорит, то ли забыл про них, то ли еще что-то, в общем, кинулся через время, а все эти люди, – слово «люди» хозяйка произнесла с той интонацией, с какой обычно произносят непристойности, – все и померли. Что делать? – Мария Елисеевна вопросительно подалась вперед. – Вроде и печали никакой, взял да и выкинул этот коробок в море. Но Пал Андреевич он не таков, он рассудил так, что за борт выбросить никогда не поздно, а прежде нужно спросить у корабельного батюшки… Я, по правде сказать, и не знала, что такие есть, а вот он мне поведал, оказывается, на каждом корабле есть священник! Вот оно как! Я отвлеклась… Пошел, значит, он к батюшке, мол, так и так, грешен, но делу-то уже не поможешь, что делать и как быть, может, просто выкинуть да и дело с концом? А священник ему и говорит: «Нет, брат мой во Христе, так не пойдет, это ж все-таки хоть и маленькие, но люди, что значит выкинуть? Мы же не дикари какие! Их надобно похоронить по нашим обычаям». Велел батюшка Пал Андреевичу в качестве епитимьи за случайную смерть сорока двух этих людей собственноручно их похоронить и каждому сделать гроб. Вот Пал Андреевич и мучился. Даже представить трудно, сорок два гроба соорудить… – Хозяйка подняла указательный палец: – Кто-то скажет, так они ведь маленькие, соглашусь, маленькие, но сколько в этой работе кропотливости…

– Ну и чем это дело закончилось? – решил немного укоротить рассказ хозяйки Кочкин.

– Да чем закончилось, большим несчастьем. Священник ихний, прогуливаясь по палубе, а в тот раз ветрено было, по неосторожности свалился за борт… Да так изловчился, что не нашли его, а как найдешь? Море – это ведь не наша речка, это глубина… – Мария Елисеевна сказала это с такой уверенностью, будто бы сама измеряла эту глубину. – Ну вот, пока искали батюшку, пока то да се, времени на гробы у Пал Андреевича не было, а потом он взял да всех, прошу прощения, «покойников» и выкинул. Грешно, конечно, но тут еще взвесить нужно, что грешнее: всех выбросить или электромеханика от работы отвлекать?

Чиновник особых поручений был уверен: Суматохин рассказал хозяйке чистой воды вымысел. Какие маленькие люди, какие гробы? А вот что касаемо падения судового священника за борт, тут, кто знает, может, такой случай и был. Непонятно другое, зачем Суматохин рассказал об этом прискорбном случае Марии Елисеевне. «Но об этом, – решил про себя Кочкин, – будем думать позже, а сейчас нужно подвести хозяйку к главному».

– Да, – мотнул головой Меркурий, – грустно это все…

– Вы про то, что сорок два человека померли? – спросила Барышова.

– Нет, что жилец ваш уехал и не вернулся… – начинал вести свою игру Кочкин.

– Да-да, – согласилась хозяйка. – Ну, я думаю, что найдется, может быть, у него какая зазноба появилась, вот он к ней и пристал, так бывает, – сказала эти последние слова Мария Елисеевна с какой-то ревнивкой в голосе, точно имела некоторые виды на бравого электромеханика. – Но с другой стороны, – она чуть приглушила голос, – я этим-то, которые приходили, стражники, не сказала, но в тот вечер он уехал с полицмейстером Свищем…

– А почему вы ничего не сказали стражникам?

– Так ведь они ничего такого и не спрашивали, – хозяйка выпятила нижнюю губу. – Их интересовало, где Пал Андреевич, я им и сказала, что уехал, а они – когда уехал, я им и говорю – вчера, а они – на чем, на пролетке? На пролетке. Вот и весь разговор.

– А как вы узнали, что Суматохин уехал с полицмейстером?

– В окно видала.

– А почему вы решили, что это именно полицмейстер за ним приехал?

– Ну, перво-наперво, пролетка была полицмейстерская, ее тут все знают, а потом я видала самого Свища. Он, когда Пал Андреевич вышел, сошел на землю и поздоровался с Суматохиным за руку…

– Значит, они вели себя в тот вечер уважительно друг к другу?

– Уважительно, а Пал Андреевич даже с поклоном и другой, свободной рукой сжал руку Свища, вот так вот, – и хозяйка соединила перед собой ладони.

– И никакого неприятия вы не заметили?

– Нет! Все было в высшей степени достойно. Но в пролетке еще кто-то сидел, вот его я рассмотреть не смогла, потому что он из-под навеса не выглядывал…

– А как вы, Мария Елисеевна, поняли, что в пролетке еще кто-то сидит?

– Так ведь Пал Андреевич когда подошел к повозке с полицмейстером, я уже говорила, поздоровался за руку и еще кому-то кивнул. Он смотрел при этом мимо Свища, туда, в темноту, под фордек, и картуз приподнял.

– Интересно, очень интересно… – Кочкин еще что-то хотел сказать, но хозяйка перебила его:

– Мне кажется, в пролетке сидела женщина! – Это было неожиданное заявление.

– Женщина? Но вы же никого не видели, как можете такое утверждать? – слегка возмутился Меркурий, по тактике, которую он выбрал, этого не стоило делать, но Мария Елисеевна пропустила возмущение сыщика мимо ушей и принялась пояснять:

– Так если бы там сидел мужчина, то, скорее всего, Пал Андреевич поздоровался бы с ним за руку, а он просто, как я уже говорила, поклонился и приподнял картуз…

– Ну… – протянул с сомнением Кочкин, однако хозяйка продолжала:

– А потом Суматохин не сел в пролетку! Он вскочил на подножку, хотя мог поместиться внутрь. Так они и уехали.

«Если допустить, что в пролетке рядом с полицмейстером сидела женщина, – думал Кочкин, – то кто? И зачем Свищ вместе с какой-то женщиной приехал к электромеханику?» Все это быстро пронеслось у Меркурия в голове, но он решил не забивать себя мозг лишним, расскажет все начальнику, пусть тот думает.

– А кроме этого раза полицмейстер когда-нибудь навещал вашего жильца? – Меркурий решил зайти с другой стороны. Ему было как-то даже удивительно, что Свищ водил дружбу с каким-то электромехаником, может быть, это был случайный или вынужденный визит. Может быть, что-то случилось на карусели? Кочкин был уверен: хозяйка скажет, что никогда раньше полицмейстер к Суматохину не приезжал.

– Приезжал, да, – кивнула Мария Елисеевна, – и не один раз. У них с полицмейстером, как я поняла, были приятельские отношения. Между ними все было запросто, обращались друг к другу на «ты», подшучивали…

– А вы откуда это знаете?

– Так я им чай подавала, прислуживала…

– Они тут чаи распивали? – удивился Кочкин.

– Да!

– А что-нибудь покрепче?

– Нет, такого не было. Ни водки, ни вина, только чай, ну и к чаю там… – Она задумалась, припоминая. – Баранки, крендельки, халва опять же…

– Если вы им прислуживали, значит, слышали их разговоры?

– Слышала, они особо и не скрытничали…

– Спорили?

– Нет, между ними всегда согласие было.

– И о чем же они разговаривали? – осторожно спросил Кочкин, чтобы ненароком не заставить хозяйку задуматься, почему полицейский интересуется такими подробностями.

– Да о чем? Об карусели этой, будь она неладна! – Мария Елисеевна потерла левый глаз согнутым указательным пальцем, а потом, заметив, как непонимающе на нее смотрит гость, пояснила: – Полицмейстер спрашивал, как там все устроено, из чего лошадки карусельные изготовлены, не сломаются ли, что будет двигать саму карусель. Пал Андреевич все ему в подробностях объяснял, мол, так и так, что все будет в лучшем виде, что они не одну карусель построили и никаких жалоб, все довольны. Порой, мол, даже письма присылают с благодарностями вот этим братьям, как их там…

– Человековы, – подсказал Меркурий.

– Человековым. И ему тоже присылали. «И ты, – говорил, – Зотик Ефимович, тоже будешь нас благодарить…»

– И никогда они, значит, не спорили, не пререкались? Все у них было чинно, благородно? – Спрашивая это, Кочкин водил правой рукой из стороны в сторону, точно сам собой дирижировал.

– Нет! – решительно ответила хозяйка, но, чуть подумав, с прищуром добавила: – Но, может быть, у них и было чего, я этого не слыхала. Может быть, пока я в комнате – чай там подаю и прочее, – они вежливые, а как только ушла, начинают друг по другу бранными словами колесить.

– Может, – согласился Кочкин, но тут же добавил: – Однако ругаются обычно громко, поэтому вы должны были слышать.

– А я ничего такого не слыхала, стало быть, они и не ругались!

Pulsuz fraqment bitdi.