Kitabı oxu: «Исповедь»

© ИП Сирота Э. Л. Текст, оформление, 2016

© Оформление. ООО «Издательство Э»

* * *

По Толстому, задача человека в жизни:

1. Выразить себя в любимом деле.

2. Наслаждаться и радоваться.

3. Жить по-божьи и спасти свою душу.

4. Способствовать прогрессу общества.

________________

Правильный ответ вы сможете узнать, прочитав эту книгу…

Голос совести

Лев Толстой – один из величайших писателей мира, русский прозаик, публицист, философ, религиозный мыслитель, просветитель. С конца 1870-х гг. философия и публицистика выходят в творчестве Толстого на первый план. Он осуждает несправедливость и насилие, критикует догматы православной церкви. Через все творчество Толстого проходит тема поиска нравственного идеала и смысла жизни. Богослов Александр Мень назвал Толстого голосом совести.

1828 – граф Лев Толстой родился в Ясной Поляне (Тульская губерния), в богатой дворянской семье.

1844 – поступил в Казанский университет на отделение арабско-турецкой словесности философского факультета; в 1847-м бросил учебу.

1851–1856 – военная служба: сначала на Кавказе, затем в Крыму. За оборону Севастополя награжден орденом Святой Анны 4-й степени с надписью «За храбрость».

1852 – в журнале «Современник» выходит первый рассказ Толстого – «Детство».

1857, 1860–1861 – поездки в Европу.

1859 – занялся устройством школ в Ясной Поляне и во всем уезде.

1862 – женился на 18-летней Софье Андреевне Берс, уехал в имение, занялся хозяйством. В 1860-е написал свой первый большой роман – «Война и мир».

1873 – избран членом-корреспондентом Императорской Академии наук, а в 1900 – почетным академиком по разряду изящной словесности.

1879–1882 – написал «Исповедь», религиозно-философское произведение, в котором выразил свое новое миросозерцание.

1886, 1888, 1889 – трижды пешком ходил из Москвы в Ясную Поляну.

1901 – Святейший синод отлучил Толстого от православной церкви.

1910 – ноябрьской ночью Толстой тайно покинул навсегда Ясную Поляну в сопровождении лишь своего врача. В дороге заболел, сошел с поезда и после недели тяжелой болезни умер в доме начальника станции Астапово.

Предисловие

«Толстого-мыслителя всегда занимали лишь две темы – жизнь и смерть», – сказал однажды Владимир Набоков. Две темы – но какие! Сотни персонажей, населяющих страницы произведений Льва Николаевича Толстого, проживают свои жизни на наших глазах: они страдают, любят, ненавидят, верят и разочаровываются, воспитывают детей… и подчас совершают последний шаг – туда, за черту.

Мы привыкли воспринимать Толстого как мудрого старца, устами своих героев провозглашающего истину. Но когда и как сам писатель сформировал свое жизненное кредо? Об этом он рассказывает в «Исповеди», которая получилась настолько откровенной для своего времени, что цензура не позволила опубликовать ее в России – это произошло только через четверть века, в 1906 году.

Время создания «Исповеди» – 1879–1882 годы. Уже написаны «Война и мир», «Анна Каренина», давно завоеваны литературная слава и уважение в обществе… Можно почивать на лаврах? Но писатель переживает годы морального перелома: сомнения в правильности выбранного пути, разочарование в религии, отчаянный поиск смысла жизни и навязчивые мысли о самоубийстве.

Что спасло его? Изучение философии и богословия, занятия педагогикой, беседы со «святыми старцами» или близкое знакомство с жизнью и бытом простого народа? «Исповедь» не дает готовых рецептов. В этом предельно откровенном рассказе о духовном поиске Толстой не выступает в роли всезнающего Учителя, он раскрывает нам свою собственную историю. Но именно такая доверительность удивительным образом помогает мятущемуся читателю обрести почву под ногами. Ведь, как говорил сам Лев Николаевич, «каждый человек – алмаз, который может очистить и не очистить себя…»

Исповедь

Вступление к ненапечатанному сочинению¹

I

Я был крещен и воспитан в православной христианской вере. Меня учили ей и с детства, и во всё время моего отрочества и юности. Но когда я 18-ти лет вышел со второго курса университета², я не верил уже ни во что из того, чему меня учили.

Судя по некоторым воспоминаниям, я никогда и не верил серьезно, а имел только доверие к тому, чему меня учили, и к тому, что исповедовали передо мной большие; но доверие это было очень шатко.

Помню, что, когда мне было лет одиннадцать, один мальчик, давно умерший, Володенька М.³, учившийся в гимназии, придя к нам на воскресенье, как последнюю новинку объявил нам открытие, сделанное в гимназии. Открытие состояло в том, что Бога нет и что всё, чему нас учат, одни выдумки (это было в 1838 году⁴). Помню, как старшие братья⁵ заинтересовались этою новостью, позвали и меня на совет. Мы все, помню, очень оживились и приняли это известие как что-то очень занимательное и весьма возможное.

Помню еще, что, когда старший мой брат Дмитрий, будучи в университете, вдруг со свойственною его натуре страстностью предался вере и стал ходить ко всем службам, поститься, вести чистую и нравственную жизнь, то мы все, и даже старшие, не переставая поднимали его на смех и прозвали почему-то Ноем⁶. Помню, Мусин-Пушкин⁷, бывший тогда попечителем Казанского университета, звавший нас к себе танцевать, насмешливо уговаривал отказывавшегося брата тем, что и Давид плясал пред ковчегом⁸. Я сочувствовал тогда этим шуткам старших и выводил из них заключение о том, что учить катехизис⁹ надо, ходить в церковь надо, но слишком серьезно всего этого принимать не следует. Помню еще, что я очень молодым читал Вольтера¹⁰ и насмешки его не только не возмущали, но очень веселили меня.

«Мне нужно знать смысл моей жизни, а то, что она есть частица бесконечного, не только не придает ей смысла, но уничтожает всякий возможный смысл»

Отпадение мое от веры произошло во мне так же, как оно происходило и происходит теперь в людях нашего склада образования. Оно, как мне кажется, происходит в большинстве случаев так: люди живут так, как все живут, а живут все на основании начал, не только не имеющих ничего общего с вероучением, но большею частью противоположных ему; вероучение не участвует в жизни, и в сношениях с другими людьми никогда не приходится сталкиваться и в собственной жизни самому никогда не приходится справляться с ним; вероучение это исповедуется где-то там, вдали от жизни и независимо от нее. Если сталкиваешься с ним, то только как с внешним, не связанным с жизнью, явлением.

По жизни человека, по делам его, как теперь, так и тогда, никак нельзя узнать, верующий он или нет. Если и есть различие между явно исповедующими православие и отрицающими его, то не в пользу первых. Как теперь, так и тогда явное признание и исповедание православия большею частью встречалось в людях тупых, жестоких и безнравственных и считающих себя очень важными. Ум же, честность, прямота, добродушие и нравственность большею частью встречались в людях, признающих себя неверующими.

В школах учат катехизису и посылают учеников в церковь; от чиновников требуют свидетельств в бытии у причастия¹¹. Но человек нашего круга, который не учится больше и не находится на государственной службе, и теперь, а в старину еще больше, мог прожить десятки лет, не вспомнив ни разу о том, что он живет среди христиан и сам считается исповедующим христианскую православную веру.

Так что как теперь, так и прежде вероучение, принятое по доверию и поддерживаемое внешним давлением, понемногу тает под влиянием знаний и опытов жизни, противоположных вероучению, и человек очень часто долго живет, воображая, что в нем цело то вероучение, которое сообщено было ему с детства, тогда как его давно уже нет и следа.

Мне рассказывал С.¹², умный и правдивый человек, как он перестал верить. Лет двадцати шести уже, он раз на ночлеге во время охоты, по старой, с детства принятой привычке, стал вечером на молитву. Старший брат, бывший с ним на охоте, лежал на сене и смотрел на него. Когда С. кончил и стал ложиться, брат его сказал ему: «А ты еще всё делаешь это?» И больше ничего они не сказали друг другу. И С. перестал с этого дня становиться на молитву и ходить в церковь. И вот тридцать лет не молится, не причащается и не ходит в церковь. И не потому, чтобы он знал убеждения своего брата и присоединился бы к ним, не потому, чтоб он решил что-нибудь в своей душе, а только потому, что слово это, сказанное братом, было как толчок пальцем в стену, которая готова была упасть от собственной тяжести; слово это было указанием на то, что там, где он думал, что есть вера, давно уже пустое место, и что потому слова, которые он говорит, и кресты, и поклоны, которые он кладет во время стояния на молитве, суть вполне бессмысленные действия. Сознав их бессмысленность, он не мог продолжать их.

Так было и бывает, я думаю, с огромным большинством людей. Я говорю о людях нашего образования, говорю о людях, правдивых с самими собою, а не о тех, которые самый предмет веры делают средством для достижения каких бы то ни было временных целей. (Эти люди – самые коренные неверующие, потому что если вера для них – средство для достижения каких-нибудь житейских целей, то это уж наверно не вера.) Эти люди нашего образования находятся в том положении, что свет знания и жизни растопил искусственное здание, и они или уже заметили это и освободили место, или еще не заметили этого.

«Если б я был как человек, живущий в лесу, из которого он знает, что нет выхода, я бы мог жить; но я был как человек, заблудившийся в лесу, на которого нашел ужас оттого, что он заблудился. И он мечется, желая выбраться на дорогу, знает, что всякий шаг еще больше путает его, и не может не метаться»

Сообщенное мне с детства вероучение исчезло во мне так же, как и в других, с той только разницей, что так как я очень рано стал много читать и думать, то мое отречение от вероучения очень рано стало сознательным. Я с шестнадцати лет перестал становиться на молитву и перестал по собственному побуждению ходить в церковь и говеть. Я перестал верить в то, что мне было сообщено с детства, но я верил во что-то. Во что я верил, я никак бы не мог сказать. Верил я и в Бога, или, скорее, я не отрицал Бога, но какого Бога, я бы не мог сказать; не отрицал я и Христа и его учение, но в чем было его учение, я тоже не мог бы сказать.

Теперь, вспоминая то время, я вижу ясно, что вера моя – то, что, кроме животных инстинктов, двигало моею жизнью, – единственная истинная вера моя в то время была вера в совершенствование. Но в чем было совершенствование и какая была цель его, я бы не мог сказать. Я старался совершенствовать себя умственно, – я учился всему, чему мог и на что наталкивала меня жизнь; я старался совершенствовать свою волю – составлял себе правила, которым старался следовать; совершенствовал себя физически, всякими упражнениями изощряя силу и ловкость и всякими лишениями приучая себя к выносливости и терпению. И всё это я считал совершенствованием. Началом всего было, разумеется, нравственное совершенствование, но скоро оно подменилось совершенствованием вообще, т. е. желанием быть лучше не перед самим собою или перед Богом, а желанием быть лучше перед другими людьми. И очень скоро это стремление быть лучше перед людьми подменилось желанием быть сильнее других людей, т. е. славнее, важнее, богаче других.

II

Когда-нибудь я расскажу историю моей жизни – и трогательную, и поучительную в эти десять лет моей молодости. Думаю, что многие и многие испытали то же. Я всею душой желал быть хорошим; но я был молод, у меня были страсти, а я был один, совершенно один, когда искал хорошего. Всякий раз, когда я пытался выказывать то, что составляло самые задушевные мои желания: то, что я хочу быть нравственно хорошим, я встречал презрение и насмешки; а как только я предавался гадким страстям, меня хвалили и поощряли. Честолюбие, властолюбие, корыстолюбие, любострастие, гордость, гнев, месть – всё это уважалось. Отдаваясь этим страстям, я становился похож на большого, и я чувствовал, что мною довольны. Добрая тетушка¹³ моя, чистейшее существо, с которой я жил, всегда говорила мне, что она ничего не желала бы так для меня, как того, чтоб я имел связь с замужнею женщиной: «rien ne forme un jeune homme comme une liaison avec une femme comme il faut»¹⁴; еще другого счастия она желала мне – того, чтоб я был адъютантом, и лучше всего у государя; и самого большого счастья – того, чтоб я женился на очень богатой девушке и чтоб у меня, вследствие этой женитьбы, было как можно больше рабов.