Kitabı oxu: «Когда засияет Журавль»

Книга создана при участии литературного агента Уны Харт и бюро «Литагенты существуют».

Книга не пропагандирует употребление алкоголя. Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Платнер Л., 2025

© Оформление. ООО «МИФ», 2025

* * *

Восходит на западе мгла

История вдохновлена мифами и легендами народов Мордовии

1. Пламенник на вражеской стене

Меня накрыли крышкой гроба.

Родители не поскупились и раздобыли для него дорогую древесину – дуб. Зимой они будут жить впроголодь, зато единственное дитя сгниет в роскоши. Мало кого на Великих равнинах клали в землю в объятьях нашего священного дерева, поэтому о моих похоронах еще долго будут судачить.

Доски были выглажены песком и камнем, оттого светились на солнце. Никто бы не сделал гроб лучше отца, а для дочери он постарался: засел в мастерской вскоре после того, как мое тело принесли домой, и вышел лишь на третий вечер.

Утро похорон было еще по-зимнему ледяным. Весна только-только пришла на наши земли, но холод не желал отступать без боя. Снег отражал солнечные лучи россыпью переливов на моем гробу.

Как только его опустили на дно ямы, к ней потянулась вереница людей в светлых одеждах, украшенных яркими нитями и лентами. Женщины – с красными платками на головах, цепочками с монетками из меди, бусинами, а мужчины – в расшитых кафтанах из выбеленного льна. И не скажешь, что в деревне случилось несчастье. Сколько знала себя, что похороны, что свадьбы оставались в воспоминаниях торжественными и однообразными, будто между этими событиями не было никакой разницы.

Снег хрустел под ногами.

Меня убили валгомцы¹. Наверняка они. Кому бы еще быть ночью в лесу и говорить на чужом языке? Кому бы еще перерезать горло заплутавшей девке, молящей о помощи? Меня убили валгомцы, и шел уже четвертый день, как я твердила об этом. Только мертвую никто не слышал.

Все дни в доме звучали плач, отпевания, слова похвалы. Расхваливали так, чтобы боги без долгих дум приняли меня в Тоначи и не дали блуждать по владениям богини Светавы до скончания мира.

Могилу засыпали под истошные вопли матери. Она повторяла мое имя, цепляясь за рубаху отца.

Ава.

Так они назвали меня в надежде, что божественное имя дарует счастливую и долгую жизнь.

Отца под руку держал мой милый Тифей, облаченный в скорбный кафтан. Он был ему к лицу, и я бы схлопотала от жениха, услышь он такое.

Толпа обогнула могилу и двинулась прочь с кладбища. Скоро во дворе родительского дома загорится костер, и на нем сожгут все милые моему сердцу вещи, а я пропаду из этого мира. Бабушка перед смертью умоляла не забыть сжечь ее любимый платок – все боялась, что потянется к нему с того света. Смерть не была окончанием пути, так она говорила: мол, не нужно страшиться, когда дорога приведет тебя в Тоначи, – и я старалась поверить в то, что не боялась этого мига.

Родители остались лить слезы над единственным чадом. Мать лежала на могильном холмике, сгребая пальцами землю, и причитала так громко, что, будь отец в добром расположении духа, стукнул бы, чтоб замолчала. Но он стоял, низко опустив голову, и я не видела его лица.

Как им теперь быть? Кто поможет по хозяйству? Нынче волхвы предрекали хороший урожай за молитвы Светаве, а раз так, отцу придется самому убирать поле. Ему не повезло, что Кшай послал одно дитя, и то девку, а теперь и этих рук лишил.

От мыслей отвлекла рана на шее – она зудела. Я прикоснулась к ней пальцами и ощутила что-то влажное, теплое. Кровь. Она стекала по шее и пропитывала белый ворот свадебного покая².

Как?..

Дыхание, замершее в груди в миг гибели, сперло, а тело словно проснулось. Оно болело, было тяжелым и тянулось вниз. Я захрипела и опустилась на землю, уперлась руками в рыхлый снег подле могилы.

Родители меня не замечали, для них я была там, под землей. Плач матери мешался с моим хрипом, но слышно это было лишь мне.

Мир вокруг зашумел, как проливной дождь, все громче и громче, а затем и солнце, и небо, и родители исчезли, оставив меня одну. Вместо полей, что окружали кладбище, перед глазами появилась каменная стена. Она расходилась в стороны, перетекая в пол и потолок. Рядом со мной стояли светцы, на ними плавно танцевал дым от погасшей лучины. Вокруг было темно. Где-то вдали капала вода.

Я в Тоначи? Царство мертвых выглядит как дно колодца?

Позади раздался раздосадованный вздох, и это заставило меня взвизгнуть и обернуться.

Поодаль стоял молодой мужчина, опускавший руку от зажженного пламенника на стене. На его лицо ложились тени, отчего оно казалось широким. Темные волосы растрепались, на щеках и подбородке – щетина. На незнакомце была черная рубаха, стянутая поверх кожаной безрукавкой. На плечах висел кафтан из меха не то медведя, не то волка. В руке он сжимал кусок пергамента.

Я сжалась и попятилась назад, словно могла выскользнуть через стену и сбежать. Взгляд зацепился за рисунок на его безрукавке: морда медведя, вышитая золотыми нитями у сердца. Знак врагов моего народа переливался на свету.

Валгомец.

Он поглядел на меня с недовольством и что-то злобно произнес. Это заставило меня еще немного отползти.

– Не понимаю тебя! – рявкнула я на едином языке.

Кажется, я впервые произнесла что-то на давигорском: раньше мне не приходилось встречать людей из чужого княжества. Но язык некогда единого царства так и не сгинул во времени, и говорил на нем любой, кто вырос на давигорских землях.

– Ты не похожа на великого воина, – ответил незнакомец низким голосом, изучая меня таким пронзительным взглядом, что я почувствовала, как от страха выступили слезы. – И нашего языка не знаешь.

– Да с чего бы мне знать валгомский? – Мой голос прозвучал тише.

Я оставалась на полу, но и отсюда видела, что мужчина выше меня головы на три, кабы не больше, и был широкоплечим и крепким.

Валгомец нахмурился и снова взглянул на пергамент, с виду переживший много, завидно много зим.

Я огляделась. За спиной мужчины находился деревянный стол с крошечными мешочками из светлой ткани. В углу комнаты была тяжелая на вид деревянная дверь.

– Где я?

– А где должна быть? – Он щурился в попытке что-то разглядеть на пергаменте при свете пламенника.

– В Тоначи.

– Тонаши, – вдруг поправил он и все же соизволил поднять голову. – Постой! Ты, – валгомец скривился, словно ему на стол швырнули освежеванную крысу, – шиньянка³?

Презрение в его голосе заставило меня пожалеть, что раскрыла рот, а потому отвечать я не спешила.

Он снова рыкнул и резко сунул пергамент за пазуху.

Я испуганно дернулась и заметила на левой руке веревку. Нет, это была нить! Тонкая, едва различимая, она тянулась от меня к левой руке валгомца.

– Что это? – на выдохе прошептала я и посмотрела на него. – Что это?

– Неужто не так заклинание прочитал и вместо духа великого воина призвал дух почившей девчонки-шиньянки? – задумчиво обратился он сам к себе.

От его слов в моей груди разгорался костер негодования. Я привстала на коленях, вгрызлась взглядом в его глаза.

– Какое заклинание? Что это за нить? Кто ты и что натворил, Таншай тебя задери?!

Он тяжело вздохнул, словно мое присутствие удручало. Ухмылка исказила лицо.

– Я Торей, а ты теперь мой дух-хранитель. Эта нить, – он приподнял левую руку над головой, – твой обет Кшаю защищать меня, пока не позволю уйти на покой либо не сгину сам.

Смысл слов обрушился на меня, когда я открыла рот, чтобы выругаться.

Наши народы враждовали много зим. Валгомцы лишили нас покоя, заставили жить в страхе перед скорой войной. Валгомцы вторглись на наши земли и убили меня.

А я оказалась на службе у одного из них.

2. Мертвая невеста на привязи

– И чтобы я ни слова от тебя не слышал, ясно? – прошипел Торей, бросив на меня грозный взгляд.

Он шумно толкнул тяжелую деревянную дверь и скрылся за ней, я же не сделала и шага. Душой чувствовала, что была в опасности, но тело мне не принадлежало. Рана больше не болела, и я не дрожала. Казалось, мне все почудилось, но сердце вопило: «Беги! Спасайся!»

Нить, невесть откуда взявшаяся на руке, казалась цепью. Она потянула меня за Тореем.

Долго мы шли в темноте, я – настороженно, мой недруг же ступал твердо, зная каждый поворот и закуток, и свет ему был не нужен. Когда мы добрались до широких ступеней, ведущих наверх, Торей с легкостью взбежал по ним, мне же пришлось семенить, приподняв подол платья. Я помнила, какой тяжелой была ткань покая, но не ощущала ее.

Как странно.

Ступени напоминали широкие плахи моего гроба, только из камня. Над ними будто тоже поработали умелые руки отца, сгладили все неровности и щедро обмазали смолой – в ступенях отражался свет из окон.

Я остановилась, разглядывая серые прожилки на камне, но меня тут же дернуло в сторону.

Нить натянулась.

Торей стоял на верхней ступени, и моему взгляду предстало его изуродованное лицо. Вдоль левой щеки от виска к челюсти тянулся и прятался в щетине рваный шрам, едва светлее кожи, но все же заметный. А по шее стекала багровая кровь.

– Шевелись, – почти одними губами произнес Торей и снова дернул нить. От этого я подалась вперед и запнулась о ступень. Длинные волосы, не стянутые лентой, упали на лицо, и я смахнула их, взглянув на Торея уже не с сочувствием, а с ненавистью.

Проклятый валгомец!

Все казалось сном. Не мог, ну не мог же Кшай и впрямь отдать меня на службу врагам? Я была покладистой, не перечила родителям, чтила богов, подносила дары на праздники и смерть приняла покорно, как и должно шиньянке. Я не заслужила такой участи!

Я сделала шаг и провалилась вперед. Мир смолк, осталась лишь давящая тишина, как будто я приложила ладони к ушам и с силой надавила – и вот Торей уже был позади меня.

Он был ошарашен, а правой рукой медленно провел по своей груди.

Я смотрела на него с не меньшим удивлением.

Я прошла сквозь него?

– Ты прошла сквозь меня? – отрешенно спросил он.

Я прошла сквозь него!

Торей зажмурился и толкнул дверь слева от себя со словами:

– Нет, не стану об этом раздумывать.

Мы оказались в светлой комнате. Сквозь два широких окна пробивался тусклый свет. Возле серых стен стояли сундуки, чуть поодаль – кадушки с травами. На стенах были развешаны сушеные веточки полыни, из котелка у окна шел пар, как от горячей похлебки. На двух столах лежали развернутые свитки, исписанные обрывки пергамента и гусиное перо. Место напоминало отцовскую мастерскую, только здесь мастерили не утварь, а снадобья.

У дальнего окна виднелся узкий проход, ведущий в еще одну комнату.

– Викай, поди сюда! – Торей уперся руками в стол слева от окна.

– Бегу, светлейшество, – раздался глухой ответ.

Светлейшество?

Я повернулась к нему.

– Ты из княжьего рода?

– Рот закрой.

Теперь, когда шрам на его лице был так заметен, Торей казался куда страшнее, и я умолкла.

Молодой, и для сватовства гож. Уж не тот ли это сын валгомского князя, который клялся жениться на княжне Равнин, да исчез?

Я отвернулась. Какая мне разница, кто он? Этот Викай разорвет наш обет, и я отправлюсь в Тоначи. Так заверил Торей по пути сюда, добавив, что ему мерзкие шиньянцы в услужении не нужны.

Казалось, уже ничего не могло удивить, но на стене комнаты, где каждый камушек пропитался ароматами трав, висело копье! Выглядело оно здесь нелепо, как бельмо на глазу. Этот… м-м-м, Викай был дружинником? Помнится, мать говорила: отец хотел положить жизнь на служение шиньянскому князю, хотел быть дружинником, но куда уж простолюдину! Вот и делал копья и мечи, пока со двора не погнали. Мама посмеивалась, мол, любовь к сказаниям о давигорских богатырях, прекрасных княгинях и великих битвах мне досталась от него. Я воображала себя, обычную деревенскую девку, верхом на вороном коне, в одеянии княжьего воина, скачущей по полю боя. Наш храбрый отряд непременно одолел бы врагов и увенчал победу славным пиром. Я воображала себя отважной и свободной. Ну не дуреха ли?

От этих воспоминаний копье на стене стало манящим. Длинное и толстое древко выглядело как крепкий сук, а наконечник был отлит из прочного металла, заостренный, хоть и покрытый пылью. Мне захотелось коснуться кончиком пальца острия, почувствовать его. Но когда я протянула руку – прозрачную, как лед на поверхности колодца, – она прошла насквозь.

На миг я позабыла, что умерла.

Из прохода у окна, покряхтывая, вышел старик. Судя по его виду, ему давно было пора почтить Кшая своим присутствием: серый балахон прибавлял прожитых зим, седые волосы переходили в длинную бороду, а та покоилась на широком брюхе. Густые брови торчали в разные стороны. Завидев меня, он сначала опешил, затем крепко зажмурился, надавил кулаками на глаза и распахнул их.

– Святая Видава, – вырвалось у него. Видать, проверял, не чудится ли.

Торей виновато склонил голову и указал на меня ладонью:

– Я ослушался и ошибся. Помоги.

– Ты и вправду ухо себе отрезал! – Викай бросился к нему и повернул голову Торея боком к себе. Курчавые темные волосы были перепачканы в крови и прилипали к шее, прячась багровыми дорожками за ворот.

Старик сокрушенно охнул:

– Как ты еще дух не испустил!

– Это всего лишь ухо. Я прижег рану.

Чем больше я слышала, тем дурнее мне становилось. Он отрезал себе ухо? Сам?

Ответом был вздох, полный негодования.

Торей же волнений Викая не разделял. Он протянул старику смятый пергамент и попытался задобрить улыбкой, но тот взмахнул руками и даже с некоторой обидой выдернул подачку.

– Украл у меня из-под носа, так еще и в крови испачкал, – проворчал он.

Теперь я заметила, как Торей сжимал левую ладонь, пытаясь скрыть порез.

– Ладонь-то зачем резал?

– Сначала я струсил кромсать ухо.

Разговор больше напоминал беседу двух соседей, которые решали, какую скотину прирезать на ужин.

– Чего вы не на валгомском говорите? – удивилась я. Когда мы зашли, Торей и позвал старика на давигорском языке, и теперь ворчал на нем, будто Викай на другом бы не понял.

– Помалкивай, сказано тебе! – Торей уселся на край стола.

– Не разговаривай так с юной девой! – Викай пригрозил ему пальцем.

– Она шиньянка!

– И потревоженный дух! Имей уважение, не позорь меня перед богами! – Викай зыркнул на Торея голубыми глазами, и тот потупился.

Я задиристо глянула на Торея. То-то же!

Викай притащил еще ткани, чистой воды и мешочки с травами, расставил все это рядом с Тореем и попросил его повернуться раной к свету. То, что раньше было ухом, теперь напоминало кусок свежего мяса, забытого на солнце. Кровь запеклась на месте среза, почернела, а кожа вокруг покраснела. Этот божедурье отсек себе большую часть плоти, оставив нетронутым только мочку, куда женщины обычно вдевали украшения. Старик свободной рукой сунул Торею мешочек с травой, приказал съесть горсть, а сам приложил смоченную тряпицу к ране.

Я вздрогнула – его прикосновение отозвалось болью в моем теле. Почудилось?

Торей зачерпнул траву и впихнул в рот, шумно похрустел и запил водой.

Викай тем временем уже расправлял на столе пергамент. Проведя пальцем по смятой поверхности, он указал на слово:

– Как ты прочитал это, светлейшество?

Торей вытянул шею, чтобы лучше разглядеть.

– Вайме⁴. Валгомский же.

– Не валгомский, а стародавигорский, – вновь заворчал Викай. – Ты бы знал, коли не прогуливал бы наши занятия. Правильно не вайме, а ойме, как у шиньянцев. Стыдоба-то какая, – добавил он себе под нос и вздохнул. Оплошность светлейшества его расстраивала.

Торей поморщился и помахал возле лица рукой, будто отгонял надоедливую мошкару.

– Будь добр, убери ее и помоги правильно прочесть заклинание. Мне нужен на защиту великий валгомский воин.

Я фыркнула:

– Великий, тоже мне.

Торей или не услышал, или решил не тратить на меня силы.

– Да как же ты не понимаешь! – негодовал Викай. – Это, – он стукнул по пергаменту пальцем, – заклинание давигорских волхвов, отвернувшихся от богов. Его писали кровью, в правильную луну, дабы оно свершилось, даже приносили жертвы, скрепляли кровью колдовство и слово. Я много зим провел за его изучением не ради твоей прихоти! Каждое слово несет смысл, чуть не так прочтешь – и вот что получается. Благодари Кшая, что к рукам не прибрал! – Он указал на меня. – Дева не просто бесплотная душа. Ты ведь уже чувствуешь жизнь, милейшая?

Он обратился ко мне так внезапно, что я растерялась. Здесь я слышала только брань поганого валгомца, и вот меня назвали «милейшей», будто я была не простолюдинкой, а из знатной семьи.

Когда я умерла, то не чувствовала ни скорби, ни обиды – ничего. Но теперь в груди бушевали негодование и ненависть к Торею. Я не могла касаться мира: я пыталась в родительском доме, пыталась и здесь, но ничего не выходило. А вот чувства… чувства вернулись.

Я кивнула, и Торей обреченно выдохнул, спрыгнул со стола и принялся расхаживать по комнате. Его сапоги раздражающе скрипели.

Викай благодушно улыбнулся, словно услышал вести о моем добром здравии.

Он совсем не походил на валгомца. При виде Торея мне хотелось убежать в поисках спасения, но стоило появиться Викаю, и сразу стало спокойнее. Его добрый взгляд успокаивал, приглашал довериться. И глаза цвета ясного неба… почему у него были такие глаза? У валгомца – и светлые?

– Понимаешь? – Викай взглянул на Торея. – Она связана с тобой духовно, твои силы и в нее вдыхают земную жизнь.

– Дух-хранитель беспрекословно повинуется своему хозяину. – Торей указал на меня рукой. – А эта несколько раз перечила. Какой толк от такого защитника?

– Заклинания читать нужно верно, божедурье! – Викаю явно надоело спорить. – Особенно те, что можно использовать лишь раз, да еще и расплатившись плотью. Ты хотя бы не додумался себе пальцы отрубить!

Глаза Торея испуганно округлились.

– Как это – лишь раз? – Он в два шага оказался подле Викая. Он был выше головы на две, и старику пришлось вздернуть подбородок, чтобы посмотреть на светлейшество. – Говоришь, отныне у меня в хранителях будет девка-шиньянка, да еще и мертвая невеста к тому же?

В груди кольнуло. Никто еще не называл меня мертвой невестой, а ведь так и было. В моих волосах виднелась красная тонкая лента с нанизанными камушками агата – знак того, что вскоре я бы стала женой. И похоронили меня в белоснежном покае, уже расшитом сермами⁵ нашей богини Светавы. И впрямь мертвая невеста.

Викай выждал и медленно опустил подбородок, а затем снова поднял.

– Сочти ее обещание исполненным и позволь уйти на покой – не терзай душу после смерти, богов ради!

– Тонар велел призвать хранителя, я не могу не внять его последним словам, – с жаром выпалил Торей и повернулся ко мне. – Ты! Меч или лук в руках держать умеешь?

От одного его обращения мне стало страшно. В голосе звучала только вражда, в глазах горело лишь безрассудство.

Ответить мне не дал жуткий вой: он вихрем ворвался сквозь окна, заполнил собой комнату. Нет, то был не вой, а протяжный трубный гул.

И Торей, и Викай ринулись к окну.

Мужчина охнул:

– Неужто воеводы вернулись?

– Вести с границ привезли! – Торей радостно хлопнул ладонью по стене и пролетел мимо меня к двери.

Нить потянула за ним.

Снаружи звук был громче. Он наполнял коридор, разбиваясь о стены.

Мы бежали, и мне приходилось подлаживаться под широкий шаг, чтобы не упасть. Вскоре мы оказались на площадке со ступенями – они вели вниз на все четыре стороны.

Вести с границ? У них на границах войска?

– Так вы все же развязали войну?

Я бросила вопрос ему в спину, и Торей остановился, посмотрел на меня через плечо и нахмурился, будто только что увидел.

– Вам земель мало? Это мы на клочках ютимся, так оставили бы нас в покое!

– Что ты мелешь, девка? Лесам ваши земли и даром не нужны.

Он повернулся ко мне, и я отступила. Теперь, когда, кроме него, рядом никого не было, страх в душе проснулся и заставил умолкнуть.

Послышался топот, и вот мимо нас пробежали шестеро мужчин в одинаковых одеяниях: рубахи цвета сухой земли, такие же безрукавки и штаны. К ткани были пришиты металлические пластинки, скрепленные между собой так, что не стесняли движения тела. На головах – шлемы, напомнившие мне глиняные миски под кашу. В руках – копья, похожие на то, что у Викая на стене висит. Увидев нас, люди замерли в поклоне перед Тореем. Один из валгомцев покосился на меня и даже приоткрыл рот от удивления. Торей заметил это и грозно рявкнул. Мужчины тут же двинулись дальше, и я проводила их взглядом. Со спин на меня смотрели морды медведей, вышитые серебряными нитями.

Мы же больше не спешили. Торей будто вспомнил, что я поплетусь за ним, и потому развернулся спиной и уперся руками в стену.

Нас окружали окна, забранные решетками, но сквозь них все равно виднелись задний двор и конюшня. Я шагнула к одному. Взору предстала округа, такая же мрачная, как и все остальное. Ни единого цветка! Моя шиньянская душа порадовалась бы даже ромашкам, всяко лучше этого мрака.

– Здесь все такое же темное, как и история вашего народа, – прошипела я на свою беду.

Слова заставили Торея опустить голову и издать не то смешок, не то проклятие.

Нить на моей руке дернулась и с силой притянула к его ногам. Сидя подле сапог, я еще никогда не чувствовала себя такой маленькой и ничтожной. Страх, сковавший меня, напомнил, как сильно я отличалась от той выдуманной Авы, скачущей по полю брани с мечом. Она никогда бы не позволила такому произойти. Она бы ударила обидчика, сбила с ног, придумала бы что угодно, но спаслась. Я же вжалась в пол под тяжелым взглядом валгомца. Он опустился на одно колено и склонился надо мной. Вблизи его лицо казалось еще шире, черты лица – грубее, а глаза стали черными. Пугающе черными.

Торей накинул мне нить на шею и сжал под волосами. Кожу больно резало, а я почувствовала, что не могу вздохнуть.

Пальцы царапали нить. Я хрипела. Воздуха не хватало, и невольно я начала извиваться под его отрешенным взглядом.

Торей не улыбался своему деянию – наблюдал. Я попыталась ударить его по лицу, но ладонь прошла насквозь.

– Тебе было велено не раскрывать рот. – Он приподнял нить и меня. – Теперь ты в моей власти и будешь делать то, что я сказал. А я сказал: «Молчи». Тебе ясно, шиньянка?

Все происходящее казалось ненастоящим, еще одним дурным сном. Но боль от удавки напоминала – все было наяву: я в плену у врага, и даже смерть не спасала от боли и страданий, на которые он меня обрек.

Я выцарапывала себе вдох, но все было без толку.

– Кивни, если поняла, – нашелся Торей. В его голосе слышалась усмешка, но разглядеть ее я не могла – перед глазами поплыли стены.

Я несколько раз качнула головой вверх-вниз и зажмурилась.

Удавка ослабла, и я рухнула на пол. В легкие с хрипом ворвался воздух, но тут же вышел наружу кашлем.

Я же дух, я дух, так почему я дышу и задыхаюсь?

Торей оскалился. Он поднялся во весь рост, отряхнул штанину у моего лица и зашагал по ступеням вниз. Нить между нами стремительно удлинялась.

Вот второе отличие меня от выдуманной Авы: даже после смерти мне не быть свободной.

3. Обещание

Я старалась больше не дерзить Торею. Снова ощутить удавку на шее – нет уж. Сердцем чувствовала: он убьет меня, если пожелает, и на сей раз запугивать уже не станет.

Мы были в его покоях, темных и хмурых, как он сам. Но подумать только, целые покои – как вся родительская изба! Уместились бы и печка, и стол, и лавки, и сундуки с одеждой, и еще бы место осталось.

Я точно попала в руки либо богатого вельможи, либо и вовсе княжича.

В покоях было два окна, узких и высоких, тянувшихся почти от пола до потолка. Они были занавешены тяжелой синей тканью, отчего света мучительно не хватало. Широкая кровать, на которой могло спать целое семейство, была застелена медвежьими шкурами. Подле нее – громоздкие сундуки, а поодаль – деревянный стол, заваленный свитками. Но больше остального меня поразила открытая печка, где пламя плясало на поленьях. Торей назвал это камином и велел сидеть подле него, а сам достал из сундука темную тряпицу, разорвал ее на лоскуты и принялся перематывать раненую ладонь. От движений наша нить поднималась и опускалась, поднималась и опускалась. Я задумчиво провела по ней пальцем, обогнула запястье и стукнула по узлу. Крепко завязан.

Навечно завязан.

– Вот как чувствуют себя псы.

Торей вскинул голову, словно позабыл, что теперь его жизнь омрачала шиньянка.

Я приподняла запястье.

– На привязи.

Он на миг воздел глаза к потолку и продолжил обматывать руку.

Чего к лекарю не сходит?

– Ты отпустишь меня?

Он молчал. Закончив с перевязкой, он уселся на кровать и уперся локтями в колени. Вид у него был задумчивый, но каждое мое слово, напоминание о себе – злило: он хмурился, шумно вдыхал. И все же я произнесла:

– Отпусти, прошу. Ты же дал мне слово.

– Сколько раз надо обвить твою шею нитью, чтобы ты умолкла? – Он все-таки поднял взгляд: так хозяева смотрят на больной скот, от которого хлопот больше, чем пользы.

Я прикусила язык и потупила взгляд. Если Торей поднимется с постели – я забуду, как дышать.

Отец поколачивал маму, и я знала: тишина и покорность не спасали. Даже молчание могло породить желание ударить, и потакание каждому слову – тоже. Так было у родителей, но меня отец никогда не трогал, да только всегда так быть не могло. Я знала, придет день, и я тоже попаду под его руку. Так почему же это не взрастило во мне опаску к мужчинам? Почему я все равно подошла в поисках спасения в лесу к незнакомым людям? Почему теперь не могла умолкнуть и вымаливала свободу?

Торей поднялся, и я дернулась в сторону, но ему было не до меня – он шагнул к окну и отдернул ткань. Тусклый свет ворвался в покои.

– Ты внимательна? – Торей все же повернулся. – Что умеешь делать? Быстро назови!

– А… я… готовлю вкусно и дом в чистоте содержу, – выдала я первое, что пришло на ум.

Негодование на его лице сменилось удивлением. Он моргнул, и я решила, что с испуга ответила на шиньянском языке, но тут Торей рассмеялся.

– Пища и порядок, – он покивал, – за это стоило расплатиться ухом.

– Да не принесу я тебе никакой пользы! – Я поднялась. – Ты мой враг. Хранить твою жизнь я не стану. Отпусти.

Он дернул бровью и нахально скривил губы.

– Неудивительно, что ты мертва. Твой язык явно живет отдельно от головы.

«Дочка, прибьет тебя однажды за твой язык либо батюшка, либо Тифей», – вспомнились причитания матери.

И хоть мой голос дрожал, смолчать я не смогла:

– Я мертва из-за вас, дикарей. Клятва для вас была пустым звуком, раз на наши земли вторглись! И так отхватили себе большую часть давигорских земель во время Братской войны, оставили нам клочки. Ты хоть знаешь, что такое голод? Попробуй вырастить пшено на тех пожитках, что нам достались!

Торей сделал шаг ко мне, и я попятилась. Он глядел исподлобья, но ухмылялся. Мой страх забавлял его, как дикого зверя – беспомощность раненой жертвы.

– Ты что несешь? Наши воины не пересекают границу, только охраняют ее.

– Меня убили валгомцы.

– На ваших землях?

Я смотрела на него с таким же удивлением, что и он – на меня.

– Валгомцы не просто перешли границу – они топчут почти середину Равнин! Моя деревня далеко от выжженной полосы, но я встретила их в нашем лесу.

Торей уже не пытался меня перебить. Он слушал, казалось, внимательнее.

– Я знаю историю своего народа, знаю, как ваш князь столетие назад продал страну соседней Иирдании, пошел против брата и уничтожил Давигор. Теперь же вы пытаетесь прибрать к рукам все земли. Да будь я проклята, если стану помогать тебе!

– Умолкни, – холодно произнес он и взмахнул рукой, отчего я вздрогнула и затихла.

Торей задумчиво посмотрел в окно, и я невольно проследила за ним взглядом. А там меня ждало диво. За окном виднелась огромная река, уходящая вдаль. Ветер с силой толкал к краям земли темную воду, и она билась о подножья высоких бугров, тянущихся к небу.

Уж не вижу ли я пристанище валгомской богини Видавы? Говорили, что она обитает в самой большой воде на давигорских землях.

У берега стояло два деревянных изогнутых сооружения с синими полотнищами на высоких толстых палках, на каждом была вышита морда медведя. Рядом, на земле, ходили валгомцы – перетаскивали бочки с рыбой, отмахивались от прожорливых птиц. Я привыкла к солнцу, зеленым полям, цветам и теплу. Здесь, на валгомских землях, тепла словно никогда и не было, и все же этот вид из окна, он был… прекрасен.

– Я не отпущу тебя.

Чуть обернувшись, он смотрел мне под ноги, и на мгновение мне почудилось, будто ему жаль произносить это.

– Пусть ты и не воин, от тебя может быть толк. Либо тебя в хранители, либо совсем ничего не получить, а я все же себе ухо отрезал. Так что ты останешься.

Его слова обжигали душу, оставляли на ней шрамы, болезненные, нестерпимые.

Мне захотелось позвать маму, убежать к ней, спрятаться в ее объятьях от страшного мира, в котором я очутилась. Никогда еще я не чувствовала себя такой беспомощной, такой безвольной. От этого на глазах выступили слезы, и я подняла лицо к потолку, чтобы они не побежали по щекам.

Я здесь. Я правда здесь. Это не сновидение, я умерла и теперь привязана к незнакомому мужчине из вражеской страны. Милостивый Кшай, за что?

– Да… да не реви ты! – вдруг пробормотал он. – Это же не на всю жизнь… мою… Не реви, дуреха! Разберусь с угрозой, и уйдешь в Тонаши.

– Врешь, ты меня никогда не отпустишь. – Я закрыла лицо ладонями. Остановить плач я уже не могла, а если бы Торей меня ударил, разрыдалась бы еще громче. Казалось, он тоже понимал это, поэтому не трогал. – Валгомцы слов не держат!

Это была последняя попытка обрести свободу – через жалость и слезы. Мадага говорила, что молодые мужчины не выносили девичьих слез и делали все, лишь бы те прекратили плач. Подруга сама так часто поступала перед женихом.

Сквозь пальцы я все равно видела, каким напуганным выглядел Торей, а когда заплакала еще громче, растерянно произнес:

– Сказал же, что отпущу. Послушай, всего семиднев, и будет тебе свобода, даю слово.

Я притихла.

Торей стоял с поднятыми ладонями.

– Сдалась ты мне, право слово, – буркнул он и опустил руки. – Но о своей гибели ты должна мне рассказать.

– Потехи ради?

– Хочу понять, что происходит.

Я утерла рукавом щеки и шумно вздохнула.

А Торей вдруг улыбнулся, и на мгновение его лицо перестало пугать. Это был обычный мужчина, чуть старше меня, с усталым взглядом и шрамами, у каждого из которых была своя история.

Он поморщился – от улыбки заболела рана, – и присел на край кровати.

– Напомни имя, – попросил он.

Я опустилась на пол, поджав под себя ноги.

Семиднев? Куда он потащит меня за семиднев? Что заставит сделать? Неужто решил, будто я поверила ему, что войны нет? Что ж, пускай думает, но защищать я его не стану. Я никогда не предам свой народ.

Торей наклонился и пощелкал перед собой пальцами.

– Эй, если имя слишком шиньянское, получишь новое, – не то пошутил, не то всерьез сказал он.

– Ава. Меня звали Ава.

– Ава, – протянул Торей, будто пробовал имя на вкус. – В честь всех богинь?

Я кивнула.

Покои снова погрузились в тишину: мы будто обдумывали, что делать дальше, ведь доверия между нами не было и быть не могло. Хранитель из меня тоже не выйдет – мне попросту безразлична его жизнь.

Я перевела взгляд на нить. Она была такой же призрачной, как и мое тело, и все же и я, и Торей могли касаться ее.

Касаться друг друга через нее.

В дверь громко и отрывисто постучали.

Торей произнес непонятное слово, грубое на слух, и в спальню вошел молодой мужчина, такой же высокий, но куда худее Торея. Он замер на пороге. Взгляд темных глаз пробежался по хозяину покоев, и тот поднялся. Незнакомец что-то ему сказал и возмущенно взмахнул рукой. Он казался моложе Торея, на лице не было ни бороды, ни щетины. Волосы, собранные в низкий хвост, напоминали огонь в камине. Несколько прядей падали на лоб и щеки.

Я тоже поднялась, и сначала взгляд незнакомца прошел сквозь меня, будто девушки в этой спальне не были редкостью, а затем его глаза округлились. Он приоткрыл рот, но так и не задал вопрос, только взор его метался с меня на Торея и обратно.

Торей устало вздохнул. Он выглядел недовольным.

– Эй! – Этот возглас я поняла. Дальше последовала валгомская речь. Незнакомец отвечал на вопросы, пояснял, но поглядывал на меня. Я же от смущения обхватила себя руками и отвернулась к окну.

Они недолго о чем-то спорили, а когда дверь захлопнулась, я услышала:

– Вызывают на военный совет.

Торей распахнул сундук и нырнул туда, вынул простую белую рубаху. В темных покоях она казалась луной на черном небе. Бросив ее на кровать, он распустил шнуровку на своей безрукавке, стянул ее и бросил туда же, а затем принялся расстегивать пуговицы.

Внутри меня что-то дернулось, когда оголился смуглый участок кожи.

– Эй, эй! – Я прикрыла глаза ладонями. – Совсем стыд потерял? Я же здесь!

Послышался ехидный ответ:

– Ты что же, не видела мужчин без рубахи?

Я прижала ладони к глазницам сильнее. Провалилась бы сквозь землю, кабы могла.

– Не обязана смотреть на тебя нагого. Будь так добр, не забывай, что я теперь тоже здесь!

– Будто ты дашь забыть, – хохотнул Торей. Позади меня шуршали ткани. – Тебе тоже надо переодеться. Я попросил Кисея принести одежду. Тебя что, прямо во время свадьбы убили?

– Нет.

– Почему тогда в свадебном покае?

Отвечать я не собиралась, и чуть погодя Торей тоже это понял.

– Ладно. Но отныне ты в Овтае⁶, и будешь выглядеть как валгомка.

В столице Великих лесов?

Я повернулась, но его нагота заткнула мне рот. Торей стянул с себя рубашку. Лучи солнца скользнули по обнаженной груди. Его кожа была куда темнее моей, напоминала хлебную корку, хорошенько запеченную в печи. Живот Торея перечеркивал шрам, длинный и неровный.

Я замерла от смущения. Торей явно не заметил этого, потому что спокойно натянул на себя рубаху и безрукавку.

– И как же я переоденусь, коли я дух?

– Перетянешь к себе, как в легенде о давигорском князе-духе. – Торей поправил повязку там, где раньше было ухо.

Я глядела на него в ожидании.

– Ты же слышала эту легенду?

– О Ранее, что после смерти заключил со Кшаем сделку на десять зим?

– И мог вытягивать душу из любых вещей, – кивнул тот. – Да, я о ней. Ясно представь, что вещь уже у тебя в руках, и так и станет.

Торей огляделся и схватил с кровати медвежью шкуру, протянул мне с приказом: «Попробуй!»

Отец рассказывал мне легенду о князе-духе так часто, что она стала едина со мной, будто воспоминание из иной жизни. Теперь же я стала этим князем, только без выбора и воли.

Моя ладонь замерла над шкурой, а я постаралась представить, какая она на ощупь. Наверняка мягкая и густая, будет щекотать ладони и тянуть к полу своей тяжестью.

Я опустила руку, и она скрылась под шкурой, а я почувствовала твердость в ладони, сжала пальцы и потянула ее к себе. И вот у меня в руках была такая же шкура, что и у Торея.

– Милостивая Светава, – сорвалось с моих губ.

Я не ощущала ни тяжести, ни мягкости, но она была в моих руках.

– Все же удивительно, – выдохнул Торей. Хоть он и ожидал чуда, скрыть удивление не смог.

В дверь снова постучали, но не стали ждать разрешения. В покои вошел Кисей со стопкой одежды. Ни единой яркой ткани там не было, лишь земляные, черные и серые тона. Они будто напоминали, что жизнь валгомцев была такой же мрачной, как они сами. Будь на мне наша одежда, я бы стала ярким пятном среди этих унылых стен.

Кисей положил одежду на кровать и поспешил уйти, напоследок бросив на меня внимательный взгляд.

– Одевайся, – снова приказал Торей и принялся стягивать завязки на своей безрукавке.

Я посмотрела на него, как родители – на детей в ожидании верного ответа, но Торей был слишком занят завязками. Пришлось прокашляться.

Он вскинул брови, заметив мою нерешительность.

– Смущаешься? – серьезно спросил он.

– В отличие от тебя – да. Исчезни куда-нибудь. – Я помахала ладонью в сторону двери.

– Но это мои покои, – напомнил Торей. Ему понравилось меня злить или что?

– Тогда будешь объяснять, почему у тебя на привязи мертвая невеста-шиньянка. – Я нежно улыбнулась.

Он закатил глаза, взъерошил волосы и отвернулся.

Я обошла кровать, подступила к одежде и тут меня осенило. Нить! Как он умудрился переодеться с ней на запястье?

– А как…

– Нить? – Он чуть повернул голову, и мне снова стал виден шрам. – Она заметна лишь нам, и касаться ее можем только мы. Ни люди, ни предметы, лишь мы.

Вытянув в свой мир вещи, я огляделась в поисках любого укромного уголка, но в этих покоях не было ничего подходящего.

Ты ничего не можешь сделать. Ты никогда ничего не могла сделать. Смирись с этим так же, как смирилась с замужеством.

Стало противно от собственной беспомощности, да только сделать я и вправду ничего не могла. Что живая и дома, что мертвая и у врага за спиной, я оставалась духом: без выбора, без воли.

– Ава. – На сей раз его голос был мягок. – Знаю, как неприятен тебе, но ничего не поделать.

Я сняла бусы, которые мать надела на меня перед самым погребением. При жизни красные, теперь они ничем не отличались от новой меня: бледной и прозрачной. Опустив украшение на кровать, я едва сдержала удивленный вздох, когда оно исчезло. Прямо как я из маминой жизни.

– И я хочу услышать, что с тобой случилось и как ты оказалась здесь.

Ты меня призвал!

Я стянула с себя покай и прижала к себе на случай, если Торей все же повернется. Одной рукой надевать платье было неудобно, зато я чувствовала хоть какую-то безопасность.

– Ты же поможешь мне разобраться?

– Да помогу, помогу.

– И вредить не станешь?

Я усмехнулась от его наивности. Будто бы я могла ему навредить!

– Не стану.

– Обещаешь? – все так же мягко протянул Торей.

Покай выпал из рук, и я выругалась, на мгновение оставшись почти голой. Наспех надернув платье, я завязала на талии пояс.

– Да обещаю!

4. Военный совет

Валгомцы выгнали шиньянский народ на край Давигора холодной зимой. Многие люди погибали от голода, замерзали в полях. Если умирал родитель, то вскоре Кшай прибирал к рукам и дитя – оно не могло выжить в одиночку, а брать себе нахлебника никто не решался.

Спустя много зим народ все же расплодился, и тогда семьям запретили рожать больше двух детей, а у тех, кто ослушался, отбирали чад и… здесь мама всегда вздыхала и благодарила Светаву, что та позволила ей родить только одно дитя.

Минуло еще несколько зим, и на Великие равнины пришла засуха, люди голодали. До нас долетали слухи, что в землях валгомцев случались бунты: подданные негодовали от равнодушия князя к их бедам. И тогда наш правитель согласился выдать старшую дочь за наследника валгомских земель в знак союза и помощи друг другу. Да только поганые валгомцы подвели, и свадьбу отменили. А после я встретила тех незнакомцев в лесу…

Нить между мной и Тореем сократилась, но не давала идти рядом. Мы были привязаны друг к другу за левые руки, и мне приходилось держать ладонь возле живота, чтобы нить не мешала. Я пыталась встать справа от Торея, но он быстро возвращал меня на место.

– Идти неудобно! – прошипела я, но больше это было похоже на плач.

Мы свернули со ступеней в широкий коридор с оконцами.

– Ты не должна идти рядом. Заклинание заставляет духа следовать за своим хозяином, – холодно пояснил Торей.

– Как собака?

– Как собака.

Я фыркнула и тут же осеклась – он мог бы снова накинуть мне нить на шею.

Прикуси язык, Ава!

Коридор вывел нас к большим деревянным дверям. Они были украшены коваными узорами, напоминающими пики. Те тянулись одна за другой, создавая очертания медвежьей морды. Когда дверь открылась, половина морды отъехала в сторону, пропуская нас.

Это было просторное темное место, с круглым каменным столом посередине и с тремя окнами в одной из стен. За столом сидели мужчины с густыми бородами и смурными глазами. Каждый из них прожил свои зимы, кто-то больше, кто-то меньше, это было видно по волосам и коже. На каждом – темные одеяния. Такой мне и запомнится столица Великих лесов – мрачной, что ночь без звезд.

Торей вышел к ним, как князья выходят на встречу с народом: статный, высокий, широкоплечий, с высоко поднятой головой.

Голоса смолкли, и я была уверена: причина не во мне. Все смотрели на Торея, будто желали поприветствовать его преданными взглядами.

Все же воевода? Но эти мужчины выглядят так, будто обсуждают княжеские дела.

Все поднялись, кроме мужчины во главе стола. Седовласый, с бледной морщинистой кожей, обтягивающей острое лицо, он устало улыбнулся. Темные глаза смотрели в такие же напротив. Если бы он был моложе на десятки зим, я бы раньше разглядела их сходство с Тореем.

– Князь, – учтиво склонился он перед ним.

Князь?

Отец рассказывал об этом человеке. Некогда сильный князь Торай, в юности терзаемый проклятием, сумел за свое правление привести валгомские земли к процветанию и почти покончить с голодом, но ввел непомерную дань. Многим обнищавшим валгомцам пришлось оставить родину, перебежать на наши земли и даже дальше в надежде найти новый дом.

– Сын, – коротко обронил мужчина и уперся руками в стол.

Я без смущения раскрыла рот. Меня взял на привязь не просто валгомец, а их будущий правитель!

Торей кивнул, и стулья заскрипели – мужчины усаживались. Постепенно все взгляды переходили на меня, и люди не скрывали своего удивления. Чем дольше на меня смотрели, тем больше округлялись глаза. Неясно было, что завораживало их больше: прозрачное тело или светлые волосы?

Я провела ладонью по косе, которую заплела перед самым выходом из спальни. Мне хотелось, чтобы все в этом зале знали, как оплошал их будущий правитель.

Повязка на его голове, скрывающая отрезанное ухо, вызывала такое же любопытство, как и я.

Снова зазвучала валгомская речь. Торей указывал на меня рукой и размахивал ею так, что нить между нами болталась. То, что он умолчал о моем происхождении, я поняла, когда светлейшество прошел к своему стулу и потянул за собой. Ни слова не проронил, потому что валгомский я бы не поняла, а давигорский выдал бы его оплошность.

Поначалу я стояла подле Торея и отчаянно пыталась вникнуть в их разговор – язык, пусть и чужой, был похож на шиньянский.

Они напали на Равнины? Но Тифей – дружинник князя, ему бы не позволили покинуть войско, если бы началась война, но он приехал, чтобы проститься со мной. Тогда что делали валгомцы подле моей деревни? Зачем жгли костер в нашем лесу?

Зачем меня убили?

Совет окончился, когда солнце почти скрылось.

Я сидела у стены и провожала глазами мужчин: они уходили друг за другом, но прежде бросали на меня любопытные взгляды. Я обхватила руками колени и притянула их к себе, желая укрыться от этих взглядов. Благо я была мертва, и они меня не коснутся.

Отец Торея оставался за столом, когда к нему подошли мужчина и женщина. На них были багряные одеяния и белые передники. Посреди унылых темных стен ткань словно светилась.

Они ухватили мужчину под руки и помогли подняться. Он же слабо улыбнулся стоящему рядом сыну и положил ладонь на его щеку. Князь валгомцев выглядел худо. Стоять ему было трудно, потому он цеплялся за руку мужчины. Женщина держала кружку, наверняка с отваром.

Он при смерти?

Торей произнес несколько слов, и его отец посмотрел на меня, нахмурился.

Я поднялась под его тяжелым взглядом и отряхнула подол. Не нарочно, но выглядело так, словно я выказывала неуважение этому человеку. Да и за что бы мне, шиньянке, уважать валгомского князя? Я росла в ожидании войны между народами, и даже мне, темной девке, было ясно, что только князьям под силу эту войну извести. Наш правитель пытался сгладить беду, готов был отправить свое дитя этим извергам, а они и того не оценили!

Князя вывели из зала. Торей же подошел ко мне и навис, как паук над добычей:

– Из какой ты деревни?

– На кой тебе знать?

Он дернул бровью и опустил подбородок к груди, но улыбнулся так, словно набивался ко мне в женихи.

– Разве мы не договорились дружить?

– Ты всех друзей привязываешь к себе колдовством?

Не успела я договорить, как на плечо Торея легла чья-то ладонь и толкнула его сквозь меня. Мир снова смолк, и я успела напугаться. Отскочив в сторону, увидела: Кисей придавил Торея к стене, заломив ему руки за спину. В весе и росте он явно уступал будущему князю, но был напорист.

Кисей что-то пробурчал на валгомском, отчего Торей тихо засмеялся.

– Говори на общем языке, она не понимает по-нашему.

Взгляд темных глаз метнулся с княжича на меня, и Кисей прищурился. Так пристально отец разглядывал древесину для своих работ: тоже с прищуром, желая выведать все подвохи, отсечь лишнее, извести то, что могло бы навредить изделию.

Кисей расправил плечи:

– Шиньянка?

Его давигорский звучал грубее, будто выговаривать слова было трудно.

Он повернулся к Торею и указал на меня рукой:

– Правда – шиньянка? Как? Отца решил позлить?

– По-твоему, в заклинании можно указать происхождение? – Торей поднял руки и потянулся, покачался в разные стороны. Вся эта история с неправильным заклинанием явно беспокоила его меньше, чем Кисея.

Тот же замахал ладонью, словно пытался отогнать мошкару от лица.

– Мне почем знать! Я был уверен, ты шутил о духе-хранителе, а теперь здесь шиньянка, да еще и девка. Какой из нее хранитель, когда она даже меня испугалась?

– Потому что ты страшный, – Торей по-доброму хлопнул его по плечу. – Ава, знакомься, это мой друг и воевода княжьего Западного лагеря Кисей. – Торей кивнул в его сторону, а затем указал на меня. – А это Ава…

– Да я понял, ты же только что назвал ее имя. Здравствуй. – Воевода кивнул мне. – Кажется, я напугал тебя. Извини.

Его холодная вежливость удивила, и оставалось лишь молча кивнуть в ответ. Но все же, пусть он смотрел на меня с подозрением, ненависти во взгляде не было.

Я потупилась, чем вызвала гогот Торея. Он что-то произнес на валгомском, подтолкнул Кисея локтем и двинулся к выходу.

Нить потянула меня за ними.

– Ты зачем вернулся? – спросил княжич и притворно ахнул. – По мне тосковал?

– По теплу и возможности помыться не на глазах у всего отряда. – Кисей почесал щеку. – В лагере стало куда спокойнее с твоим уходом. Никто не жалуется на смрад, и воды в купальне всем хватает. К слову, рядом с лагерем есть деревушка, Коновкой зовется. Местные топят для нас бани да едой иногда помогают. Можем чем отблагодарить?

– Отдам поручение, – незамедлительно отозвался Торей. – Мог бы и в письме прислать свою просьбу, не гнать коня.

– Просьба к случаю пришлась, я приехал тебя от глупости удержать. – Он указал на свое левое ухо, но глядел на друга. – Тебе идет. Другое отрезать не думал?

Теперь лицо княжича выглядело глупо из-за хмельной улыбки.

Он провел широкой ладонью вдоль хребта Кисея и сжал его безрукавку на пояснице.

Я же раскрыла рот от такого зрелища.

– До чего же мне не хватало твоих шуток и тебя, – нежно, как полюбовнице, прошептал Торей, глядя на друга.

Воевода отскочил в сторону:

– Торей! Просил ведь перестать так делать, в замке шептаться начнут! – Его голос стал куда выше, в нем звучало раздражение.

Торей лишь заржал, ухватившись за живот.

– Мне это никогда не надоест.

– Уж кто бы сомневался, – проворчал воевода. Расстояние между ними он сокращать не собирался. – Дурень. Я еще жениться хочу, в отличие от тебя.

В моей деревне мальчишки частенько так дурачились, хлопали друг друга по ногам и заду, приговаривая любовные слова, но увидеть это на чужой земле, да еще и между будущим князем и воеводой, было дико. Равно как и находиться одной с двумя мужчинами! Почему эта мысль пришла мне в голову лишь сейчас?

А что ты можешь сделать? Ничего. И я лишь обхватила себя руками, будто пыталась оградиться от их общества.

Мы спускались по ступеням. Торей и Кисей перешли на валгомский, а я от скуки разглядывала стены. Как воевода назвал это место? Замок? Замок. Я и слова-то такого раньше не слышала. У нашего правителя дом звался хоромами и был построен из бревен и досок. Здесь же, среди бесконечных лесов, возвышались хоромы из камней. До чего странно.

Наше бесцельное шествие закончилось подле широких дверей, ведущих во двор.

Кисей произнес очередную речь на валгомском. Его голос звучал грозно, будто он требовал у чада признаться, кто разбросал по избе вещи.

– Да не убьет она меня, – отмахнулся княжич и поглядел в мою сторону. – Так ведь, Ава? – Он подмигнул.

Торей хотел, чтобы я услышала это. Хотел указать на мою беспомощность, потому что знал – я не смогу причинить ему ни малейшего вреда.

Я опустила голову, притворившись покорной, но взгляд прилип к нити. Мы можем касаться ею друг друга. Можем касаться. Можем…

Кисей тяжело вздохнул и вроде бы согласился.

– Только не сболтни о ее происхождении.

– То-то тебя наши засмеют. – Воевода отвесил небрежный поклон, больше напоминавший очередную шутку, и вышел во двор.

Торей же объявил мне, что обещал отцу наведаться к нему, и мы снова отправились бродить по коридорам этого… замка.

– Так ты княжич? – осторожно произнесла я, плетясь рядом. Лишь снова оставшись с ним наедине, я почувствовала себя в опасности.

Торей напоминал мне зверя, то ласкового, то пугающего. Стоило ему пожелать помощи, он становился покладистым и учтивым, но это быстро сменялось грубостью и жестокостью, как только надобность в помощи отпадала.

Он кивнул, не удостоив меня взглядом.

Ясно. Немногословный княжич.

Мы прошли мимо очередных ступеней, и я указала на них рукой:

– Разве покои князя не там же, где и твои?

– Нет. Нет, он… – Торей запнулся о собственную ногу и выругался. – Его покои теперь внизу.

– Зимой ему будет холодно.

– Не будет.

– Потому что он болен?

Торей резко остановился, и мне стоило усилий не пролететь сквозь него.

Наши взгляды встретились.

– Мы не будем это обсуждать. Никогда. Ясно? – Его бас прокатился эхом по каменному коридору.

Оставшуюся часть пути мы молчали, пока не оказались подле узкой дубовой двери, сплошь покрытой давигорскими тешксами⁷. Короткие линии, выдавленные ножом, пересекали друг друга и образовывали подобие снежинок. Наши народы многим отличались, но когда-то мы были едины, и что-то до сих пор напоминало об этом. Такие тешксы делали на кроватях больных, а суеверные набивали их краской на своих телах. Я царапала их у изголовья кровати бабушки. Эти тешксы отгоняли смерть.

Мне стало жаль Торея. Потерять близкого человека ужасно. И когда это происходит быстро, как со мной, остается только оплакивать тело и дни, которые вам не суждено провести вместе. Куда страшнее смотреть, как жизнь медленно угасает в том, кого ты любишь. С каждым восходом солнца он становится слабее, все больше исчезает из мира живых, а ты ничего не можешь сделать.

– Ты остаешься здесь. – Торей стукнул по дереву и вошел. Нить потянулась за ним и прошла сквозь закрытую дверь.

Я осталась в тишине и одиночестве. Какими же долгожданными они были после стольких событий! Отойдя в сторону, я приложила пальцы ко лбу и зажмурилась. Точно не сплю? Распахнув глаза, тяжело вздохнула. Валгомский замок никуда не делся, и нить на руке все так же тянулась за дверь.

Чувство беспомощности в груди нарастало с каждым вдохом.

Когда я еще была жива, в деревне ходили слухи, что скоро начнется война с валгомским народом. Мол, князь Великих лесов расторг уговор о свадьбе, но и о продолжении мира речи быть не могло. Мы старались жить как прежде, но любая весть из столицы наводила шуму, и все чаще мужчины собирались во дворах и говорили, мол, уже вот-вот и начнется. Так все же началась?

Торей вылетел в коридор, хмурый пуще прежнего.

– Отчитали за дружбу с шиньянкой? – Я не удержалась от издевки.

– Мы не друзья. – Он провел ладонью по лицу. – Но меня не выпустят из замка, пока отец не поверит, что ты можешь меня защитить.

– Ну и сидеть тебе здесь до конца своих дней.

– Закрой рот, – прошипел Торей, прожигая меня взглядом. – Если моя свобода зависит от твоего умения владеть мечом, я сделаю из тебя воина. Завтра начинаем уроки! А до утра умолкни, сделай милость. – Он ухмыльнулся и зашагал по коридору.

Я фыркнула ему в спину.

Ты не доживешь до утра, светлейшество.

5. Ночь

Никогда не любила темноту. С детства я страшилась наступления сумерек, и в них мне чудилась всякая нечисть. Вот Кудо⁸ сидит у печи и ждет подношения, а если не дать ему шерсти животного – он сдерет с меня волосы заживо. А вот в окно заглядывает вирься⁹, жаждущая отведать человеческой плоти. Минуло много зим, и я перестала видеть образы во тьме, однако отголоски воспоминаний будоражили мысли перед сном. Но эту ночь я ждала.

Вечер принес новое знание о моей жизни ойме: я не могла касаться ничего вокруг. Это я выяснила, когда попыталась сесть на сундук – провалилась сквозь него, а вот под пол не ушла.

Кисей приносил в покои то свитки, то мечи, а в третий раз – одежду: штаны, рубахи, платье и пару сапог.

– Это тебе, – сказал Торей.

Когда усталость взяла свое и княжич уснул, я замерла, вслушиваясь в его дыхание: спокойное, постепенно затихающее.

Я осторожно поднялась с пола и встала на цыпочки. Торей лежал на спине неподвижно и расслабленно, раскинув руки в стороны.

Вот и стань той Авой из сказаний. Ты на поле брани, а он враг, которого надо извести. Ты уже мертва, так что не робей! Смерть сына точно скосила бы князя, и тогда на мой народ нападать будет некому. Представь, что ты та Ава!

Ладони обхватили нить и натянули ее. Я сделала несколько шагов и замерла – вдруг не спал. Но княжич не шевелился, и дыхание его звучало все так же. Как волк за добычей, я плавной поступью двигалась к кровати, пока не нависла над своим хозяином.

Уговорить себя на такое было просто, и это пугало. Я не задумывалась, что стану убийцей, казалось, меня это и не заботило. А вот мысль о том, чтобы остаться на привязи и беречь валгомца, быть его прислугой, заставляла сжимать нить сильнее.

Не стану, не стану, не стану!

Стоило нити коснуться кожи Торея, она загорелась в моих ладонях. Я завизжала и отбросила ее. Боль, жгучая и пронизывающая, окутала руки. Из глаз хлынули слезы, на миг растворив все вокруг.

– Мое почтение, – прозвучал хриплый голос Торея. Он сел на кровати. – Вижу, что ты не трусиха, коль решила меня убить.

Я взглянула на него со злобой, но закусила губу: делать себе еще хуже не хотелось. На сей раз он будет душить меня, пока не надоест, в этом не было сомнений.

Он усмехнулся, словно я произнесла это вслух.

– А говоришь, что знаешь легенду о князе-духе. Он не по доброй воле остался в этом мире. Его привязал к себе слуга Моран и попросил волхвов сотворить такое заклинание, которое не даст князю лишиться разума да заодно убережет Морана. Ты поклялась защищать меня, так что заклинание не даст меня убить.

– Да не давала я никакой клятвы! – выпалила я и тут же осеклась. Давала. Здесь, в этой комнате!

– Ах ты, жабья бородавка! Ты заставил меня!

Торей с довольным видом опустился на подушку.

– Тебе стоит следить за тем, что вылетает из твоего поганого шиньянского рта, – добродушно посоветовал он. – Я не уснул бы с тобой в одной комнате, не будь у меня защиты.

По моим щекам бежали слезы злобы и боли.

– Все равно не стану оберегать тебя! – зашипела я. – Будь то шальная стрела или вражеское копье, а может, милостью Светавы дикий зверь, но ты подохнешь и вместе со мной станешь ждать суда у Кшая! – Я шмыгнула носом. – Ты предводитель насильников и убийц, сеятель горя, и будь я проклята, если подниму меч на твою защиту и спасу твою несчастную жизнь от гибели. Не бывать этому!

Торей смерил меня спокойным взглядом, словно я была полотном, чьи сплетенные нити он сотни раз разглядывал перед сном.

– Бывать, – равнодушно выдохнул он и закрыл глаза.

Я же взревела и сжала ладони. Боль от ожогов ударила по телу, прокатилась по хребту и отозвалась слабостью в ногах.

Не в силах совладать с собой, я опустилась на пол, сложила обожженные руки на животе и заплакала. Глупо было думать, что я смогла бы убить кого-то, смогла бы защитить себя. Никогда, никогда не могла ни за себя постоять, ни за мать. Только и делала, что покорно жила в родительском доме и ждала замужества, смотрела, как отец колотил ее, и молчала.

Ненавижу… ненавижу себя.

Ладони горели и зудели, и я не знала, чем унять эту боль.

Тяжелый вздох дал понять, что мое горе мешало Торею уснуть. Он сел и спустил ноги на каменный пол, посмотрел на меня, будто решая: выставить за дверь или снова накинуть нить на шею. Когда он встал, я дернулась.

Торей опустился подле меня.

– Прошу, – проскулила я, глядя сквозь слезы, – дай мне уйти из этого мира.

Он поджал губы и покачал головой.

– Я могу забрать часть твоей боли. Станет полегче. Но о большем не проси.

От такого предложения я даже перестала плакать.

Торей молчал, давая мне время для раздумий.

– Я пыталась убить тебя, а ты хочешь облегчить мои страдания? – Я сглотнула слезы. – Неудивительно, что тебе нужна защита.

– Не считай это щедростью. Мне предстоит сделать из тебя воина. Пока твои руки будут болеть, ты не сможешь взять меч, а я не смогу сдержать обещание, данное брату, и ты так и будешь всюду таскаться за мной. Ни тебе, ни мне это не нужно. – Он вытянул вперед ладони. – Поднеси свои.

Но я только смотрела на него с недоверием.

– Ты совсем не знаешь легенды о князе-духе.

– Да что ты заладил? При чем тут эта легенда?

– Да при том, что князь Раней жил и правил Овтаем, а когда смерть нашла его, взял слово со своего летописца Морана, что тот вернет его к жизни с помощью колдовства. На ваших землях это лишь детская сказка, для нас же – величайшее наследие, и слова Морана передавали из века в век, а его записи переводили лучшие мудрецы Лесов, в том числе и Викай. Раней и Моран были связаны и духом, и телом, и один мог забирать боль другого. Так что, – он снова протянул мне ладони, – позволь.

Я и раньше обжигала руки – в отцовской мастерской или об печь, и боль была нестерпимой, пока мать не окунала мои ладони в ведро с холодной водой. Но теперь как можно мне помочь?

Кожа горела и покалывала, отзывалась болью во всем теле.

Я послушно вытянула ладони. Торей поднес к ним свои, оставив между ними едва заметную пустоту.

– Тебе будет больно.

– Это не та боль, которой я боюсь, – мимолетно улыбнулся он и закрыл глаза.

Вскоре я почувствовала, как боль притупляется. Жжение отступало, оставаясь неприятным воспоминанием на коже.

Торей чуть поморщился, дернул пальцами, но ладони убрал, лишь когда с моих сошел зуд. Затем он молчком отодвинулся к кровати и уперся в нее спиной.

Я уже видела гнев княжича, слышала его колкие слова, замечала радость от встречи с Кисеем, и каждый раз это словно был другой человек. Теперь же он проявил сострадание к той, кто пыталась его убить.

До чего странный валгомец.

– А чего ты боишься? – запоздало произнесла я.

Торей шумно вытянул ногу. Его взгляд медленно перешел с ладоней на меня, и в нем стоял немой вопрос.

– Что заставляет тебя трепетать от ужаса?

– Теперь мне непонятно. К чему спрашиваешь?

Под покровом ночи Торей словно стал другим. Не было в его голосе той грубости, не было ненависти в глазах, которая прожигала мое прозрачное тело. Ночь будто убаюкивала его гнев и дарила спокойствие.

– Я росла в ожидании войны. Когда ждешь, что вот-вот сожгут твой дом и убьют родителей, тишина и спокойствие не приносят радости – они настораживают. Я боялась, до помутнения рассудка боялась смерти. В последнюю зиму деревню заполонили слухи, что скоро князь Пурез снова призовет всех мужчин на войну, только на сей раз нам придется не соседям помогать, а свои земли отбивать. – Я утерла остатки слез рукавом и поднялась. – Простому люду дела нет до ваших княжьих разногласий. Валгомцы отняли у меня сначала покой, а затем и жизнь. – Я посмотрела на ладони и вытянула их перед собой. – Благодарю за это, но знай, сколько бы я ни пыталась тебя защитить, сколько бы раз ты ни помогал мне, я искренне, всей душой и сердцем, буду желать тебе смерти. Потому что ты один из тех, по чьей вине сбылся мой страх.

Темные глаза Торея изучали мое лицо, искали на нем сомнения, но не находили. Тогда он поднялся.

Я силой заставила себя не отступить. Мне хотелось, чтобы он понял: я не стану его бояться.

Он ухватил нить так, что та мягко улеглась на его правую ладонь. Торей вытянул вперед руку.

– Пусть так. Желай мне смерти и ненавидь, но главное – сдержи обещание и убереги меня. Быть может, ты станешь разгадкой к тому, что творится на землях двух княжеств.

Я не понимала смысла его слов, поэтому нахмурилась и кивнула на нить:

– Чего ты хочешь?

Он закатил глаза.

– Я предлагаю перемирие и в знак этого протягиваю руку.

– А я что?

– А ты сделай то же самое, – с легким раздражением в голосе проворчал он.

Я глядела на него в надежде, что он пошутил.

Моя рука легла поверх руки Торея. Стоило кускам нити коснуться друг друга, ее едва заметно окутало голубое сияние.

Мы оба охнули, завороженно наблюдая за свечением. Оно согревало и успокаивало, как теплое молоко после ночного кошмара. Но мне было горько оттого, что именно с таким чувством я предала свой народ.

6. Три – с востока, два – с запада

Келазь¹⁰ – невероятно красивый город. Он поднялся посреди степи, когда шиньянский народ был оттеснен на Равнины. Маленькие постройки выросли в дома, а те выстроились в ровные ряды, ведущие к хоромам князя Пуреза. Город построили его родичи, и, в отличие от завоевателей-валгомцев, у нас княжение передавалось из поколения в поколение.

Отец взял меня с собой в Келазь, когда мне исполнилось тринадцать зим. Его призвал сам князь Великих равнин – большей чести и знать нельзя!

Мама надела на меня лучшее платье – с красной юбкой и белоснежными рукавами. Вырез оголял ключицы, и, как бы я ни противилась, она не разрешила набросить мне сверху платок. Голову я тоже оставила непокрытой: кудри должны быть видны всем.

Мы долго добирались из нашей деревушки до Келазя: ночевали в трактирах, а днем гнали повозку по ухабистым дорогам.

Когда мы въехали в столицу, я вертелась во все стороны. Куда бы я ни посмотрела, везде были высокие строения, в которые зазывали зайти и отведать яства, купить платье или же…

– О каком удовольствии она говорит? И почему на ней так мало одежды, ее обокрали? – спросила я у отца, на что тот лишь смущенно округлил глаза и подстегнул лошадь поводьями.

– Смотри вперед, Ава, – посоветовал он.

А впереди высились хоромы князя, окруженные деревянным забором. Их было видно в городе отовсюду. Громадные, просмоленные – я завороженно глядела на них, пока мы не въехали во двор.

Отец всю дорогу до хором жевал губы и приглаживал бороду, растирал пальцами поводья и то и дело прочищал горло.

Стоило воротам за нами закрыться, я выпрямила спину и задрала подбородок – явно выше, чем наставляла мама. Но мне хотелось казаться взрослой девкой, а не глупым ребенком. Разумеется, я запнулась на первой же ступени и оставшуюся часть пути смущенно глядела под ноги.

Пурез ожидал отца в главной палате. Он восседал на узком троне, закинув ногу на ногу. На нем были темные одежды, кафтан и штаны, до того простецкие, что легко можно было бы спутать князя с кем-то из нашей деревни, если б не золотая шапка на его голове. Усаженная самоцветами, она, казалось, сияла ярче солнца. Не подтолкни отец меня на поклон, я бы так и стояла разинув рот.

– Государь, честь, какая честь, государь, – пролепетал отец и рухнул на пол, прикладываясь к нему лбом снова и снова.

Отца считали лучшим ремесленником на всех Равнинах. В его мастерскую съезжались именитые дворяне, чтобы купить посуду из дуба. В деревне его за это и любили, да и вряд ли бы кто осмелился сказать иное – отца боялись. Нрав у него был скверный, а сам он – крупным и хмурым… Но в те мгновения он бился лбом о пол и сжимался так, словно умолял простить за то, что дышит.

Когда князь остановился подле нас, я склонилась ниже, а отец еще громче запричитал благодарности за приглашение.

– Ремесленник Келемас, – прозвучал мягкий голос.

Князь был настолько прекрасен, что мне не хватило бы слов описать его. Он был высоким, светловолосым, а голубые глаза напоминали васильки. И улыбка его была такой же прекрасной, и даже простая одежда не умаляла его величия.

– Моя лучшая посуда сделана твоими руками. Для меня наша встреча тоже честь.

Он протянул отцу руку, и тот кинулся целовать ее.

Когда с выказыванием уважения было покончено, отец поднялся и позволил мне выпрямиться.

Князь взглянул на меня, и, если бы мое сердце могло биться еще сильнее, оно пробило бы грудь.

– Моя дочь.

Отец без устали повторял, как же несправедлив был к нему Кшай, раз послал ему девку, а не сына, но теперь в его речах звучала гордость. Только через несколько зим я пойму, что меня снарядили в дорогу не просто так: родители надеялись, что я приглянусь князю и он пожелает забрать меня в наложницы. После я схлопотала по лицу за то, что не уродилась красавицей.

Пурез позвал нас за стол, и пока я уплетала лучшие сладости Равнин, он спросил у отца, не хотел бы тот вернуться к кузнечному делу.

По молодости отец жил в Келазе и ковал при дворе оружие. Его изделия славились сталью крепкой, но тонкой и легкой, так что дружинник мог прошагать с таким оружием куда дольше, чем с любым другим. Умение отца было замечено тогдашним князем Пуреем. Он позвал отца ковать мечи для княжеской дружины.

Но случилась беда. Младший сын князя отсек себе руку мечом, который создал отец, – пробрался в мастерскую, пока тот спал. Отца помиловали, но запретили ковать и сослали в Радогу на поля. Там он повстречал маму, и жизнь его сложилась не так уж плохо.

– В Келазе нужен надежный человек, которому я доверю изготавливать оружие, – мягко говорил Пурез. – Я буду счастлив вновь видеть твои мечи и копья в руках шиньянских дружинников.

– Так ведь я же не молод, государь. Да и руки мои уже забыли, как приручать грубую сталь. Но если князь желает, я вернусь! Вернусь!

Пурез улыбнулся и покачал головой.

– Я хочу, чтобы ты пришел по доброй воле. По глупости моего брата тебя изгнали, и пришло время исправить это. Но коли тебе угодно, оставайся в своем доме и продолжай изготовлять славную посуду, а правители других государств пусть завидуют мне. Ты все так же ставишь метки на своих творениях?

Ставил. И даже я, его порождение, носила на левом мизинце кольцо в виде этой отметки – креста с точкой посередине.

Пурез отпустил отца с миром. После этого к нам стали часто наведываться дружинники князя, проверять, не начал ли отец ковать что-нибудь. Теперь я понимала, Пурез отчего-то боялся, что отец решит изготавливать мечи и копья для вражеских земель, но жизнь ему все же сохранил.

Неужели Равнины готовились к войне?

За окном наступал новый день, первый для меня на этих землях. Я просидела у потухшего камина оставшуюся ночь, глядя, как дотлевают угли. Стоило лучам солнца показаться на небосклоне, я перебралась к окну. Отодвинуть плотную ткань не могла, но отыскала небольшой зазор. Через него было видно, как темное небо становилось алым, а золотой круг медленно выплывал из-за горы. Он отражался от воды, и казалось, это и не вода вовсе, а кусочек неба, по которому вот-вот поплывут лодки. Валгомские лодки. Надеюсь, кто-нибудь их потопит.

Я перевела взгляд на дремучий лес, окружавший замок с тех сторон, где не было воды. Ели купались в солнечном свете и едва покачивались от ветра. Скрип стволов вернул меня в ту ночь, когда я последний раз могла чувствовать прохладу, касаться ветвей, ощущать босыми ногами мокрую землю.

Как я очутилась в том лесу?

Со двора донеслась валгомская речь, грубая, громкая. Я дернулась от окна, словно кто-то мог снова ухватить меня за горло, прижать к дереву, приложить сталь к коже.

Позабудь. Это уже случилось.

Я не знала, чем занять себя, и блуждала по комнате. Проходя по новому кругу мимо стола, я заметила, что на нем что-то блестит.

На самом краю лежала золотая монета. Маленькая, с отверстием у края и надломленная, она сверкала так, будто ее начищали каждый день. В середине был изображен всадник, скачущий на коне. Монета казалась мне знакомой и точно была когда-то частью украшения. Обычно такие делали из меди и пришивали к поясам и юбкам для нарядности, но знатные люди могли позволить себе носить монеты из серебра и золота.

Я посмотрела на Торея и окинула взглядом его комнату. Все было темным, мрачным, и трудно было представить, что княжич хотя бы раз надевал что-то нарядное.

Кому принадлежит эта монета?

Я вытянула ее в свой мир и очертила пальцем всадника. Он был выдавлен, так что при жизни я ощутила бы бугорки и неровности, но сейчас казался плоским. Перевернув монету, я ахнула. На другой стороне была оттиснута печать Пуреза – лисья морда. Это была не просто монета, она была с Равнин!

– Положи.

Хриплый голос прозвучал над ухом, и я взвизгнула.

Торей склонился надо мной, почти касаясь своим лбом моего.

– И никогда больше ничего не трогай в этих покоях. Ясно?

– Ясно, – прошипела я.

Откуда у него монета с печатью Пуреза?

Он зыркнул на украшение в моей руке, и я разжала пальцы – монета выскользнула и исчезла.

Мы оставались слишком близко. Торей через мое плечо смотрел на монету, а я – на его шрам у левого глаза. Я впервые стояла так близко к мужчине, чужому мужчине, да еще и врагу в придачу. В груди неприятно щемило, но сдвинуться с места не могла – боялась. Молчание Торея пугало. Что он удумает? Разозлится из-за монеты и снова будет душить? Ударит? Он мог бы.

Но Торей поджал губы и отвел взгляд.

Я будто растревожила ворох воспоминаний, от которых он старался избавиться.

Бросив, что он голоден, княжич шагнул к сундуку в поисках одежды.

Из комнаты мы вышли, когда солнце уже вовсю растапливало снег на валгомских землях. Спускаясь, мы столкнулись с людьми в одеянии дружинников. Их было пятеро, и у четверых одежда выглядела так же, как у тех людей на ступенях: рубахи цвета земли, безрукавки и штаны в тон, поверх безрукавок – латы, а на открытой части спины – медвежья морда, вышитая серебряными нитями. Одеяние же пятого человека отличалось. На груди слева, как и у Торея, была вышита морда медведя, только серебряными нитями.

Увидев княжича, дружинники остановились и поклонились. Он же не пролетел мимо, а задержался и поприветствовал их кивком. Они даже обменялись парой слов с тем, чья одежда походила на княжескую. Торей несколько раз кивнул, соглашаясь с ним.

– Почему у него другая одежда? – Я повернулась в сторону уходящих дружинников. На спине у пятого медведя не было.

– Потому что у него иной чин.

– Какой?

– Не докучай, – пробурчал он и свернул за угол.

Я была уверена, что мы идем в роскошную княжью трапезную, но Торей привел меня на кухню. Это было небольшое помещение с широким и длинным деревянным столом посередине. Подле него стояли лавки, уже местами ободранные. Слева от стола виднелся проход, а в нем – кухарки, готовящие еду. Одна из них зачерпывала поварешкой что-то вроде похлебки и разливала по мискам.

За столом сидели дружинники, у всех – миски с похлебкой и кружки, а между ними лежал нарезанный хлеб. Каждый мужчина прожил свой срок, но это не мешало им говорить наперебой и шутить. Однако с появлением Торея голоса стихли.

Я едва сдержала ухмылку. Веселье при нем всегда исчезало.

Но только я так решила, как дружинники радостно протянули «О-о-о», засуетились и начали двигаться со своих мест, словно каждому хотелось, чтобы княжич сел рядом. Чем ближе мы подходили, тем больше взглядов переходило с Торея на меня.

Княжич сделал немыслимое – улыбнулся всем. Меня он называть не стал, но, сев за стол, попросил об одолжении.

«Не стой над душой», – так это прозвучало.

Я уселась подле края скамьи, на пол, спиной к нему и дружинникам. Мне было омерзительно смотреть на то, как они набивали брюхо перед нападением на мой дом.

Утро прошло под ржание моего мучителя и его холопов. Приходилось закрывать руками уши – настолько громким был их смех. Понемногу мужчины расходились, и перед выходом из столовой смотрели на меня: кто-то мельком, а кто-то – открыто разглядывая. Наконец поднялся Торей.

– Идем, – бросил он и зашагал к выходу. – Здесь воняет гнилой репой.

Я мельком огляделась. Остальные валгомцы ели так, будто в воздухе витал запах цветов. Либо они привыкли к гнили, либо светлейшество уж очень чувствителен.

– Как будто у меня есть выбор, – проворчала я под нос.

Неужели теперь я буду таскаться за Тореем по замку, смотреть, как отвратительно он ест, смеется, слушать валгомскую речь, видеть, как они зачеркивают шиньянские деревни на карте?

Что ж мне не хватило храбрости его убить!

Торей запнулся о нашу нить и едва не упал. От этого меня дернуло вперед, и я рухнула на пол, проехав по нему обожженными ладонями. Мне бы взвыть от боли, но я ее не ощутила. Совсем ничего! А вот пальцы на правой ноге ныли, хоть я ими и не билась.

– Ава, не ушиблась? – спросил тот, кто вчера пытался меня удушить. Торей склонился с виноватым видом. – Проклятая нить, я и не думал, что она под ноги может угодить. Длинной стала…

Будто меня от него подальше отвести хотела. О чем я думала, когда это случилось?

Торей ухватил нить в ладонь и протянул мне:

– Хватайся, я помогу.

Я недоверчиво вложила ладонь в его руку и поднялась.

– О какую ногу ты запнулся?

Торей посмотрел вниз и вытянул правую.

– Заклинание передает твои ощущения мне… – простонала я и прикрыла глаза.

Нога болела.

Княжич промолчал. Ему такой расклад был только на руку, ведь, защищая его от копий и мечей, я буду защищать от боли и себя.

Наш путь по коридорам замка меня мало волновал. Я не умела запоминать дороги, да мне и не нужно было: Радогу я знала, а ее мне никогда не было суждено покинуть.

– Куда путь держим, княже? – раздался голос слева от нас. По коридору к нам шагал Кисей. На нем была такая же одежда, как и на том пятом человеке.

– Ага, так он воевода! – победно провозгласила я, повернувшись к Торею. – Тот мужчина.

Он только закатил глаза, показывая, как сильно его раздражало мое присутствие.

Кисей кивнул мне в знак приветствия и сказал Торею:

– Тебя ждут у картографа. Воеводы двух лагерей привезли пергаменты с границы, правят карты, отмечают слабые места Равнин.

Едва произнеся это, он тут же поджал губы и посмотрел на меня.

Я не была знакома с военным делом, откуда ж. Но я была обещана дружиннику. Тифей поступил на службу к князю, когда нам минуло пятнадцать зим и уже полагалось пожениться. В соседнем царстве Иирдании вспыхнули мятежи, и их царь Акимир запросил помощи у Равнин. Пурез отправил туда бывалых вояк, а еще обычных работяг с полей, заверив тех, что каждому дарует воинское звание, коли вернутся. Тогда судачили, что это была попытка избавиться от лишних ртов, чтобы пережить голод, но из Иирдании воротились многие, и Тифей в их числе.

Пурез слово сдержал, и с тех пор Тифей служил в дружине князя, изредка наведываясь в Радогу, и без умолку трещал о картах, битвах и прочем, чего женщине знать не полагалось.

Судя по тому, как по-свойски дружинники встретили Торея, он был либо одним из них, либо предводителем, а значит, он отправится на поле боя, туда, где будут шиньянцы. Туда, где будет Тифей.

Как же он возненавидит меня, когда увидит на привязи у валгомца.

Остановившись у невысоких деревянных дверей, Торей бросил мне через плечо:

– Только молчи, Ава. Никому не надо знать о твоем происхождении.

Комнатой картографа оказалось узкое помещение, куда странным образом втиснулось пятеро громадных мужчин. Когда в комнату вошли еще и княжич с воеводой, места почти не осталось.

Стоило мне показаться, все взгляды тут же обратились на меня. И если валгомские дружинники уже наверняка знали обо мне, то картограф – низенький мужчина с длинной бородой и сеткой морщинок у глаз – от удивления выронил из рук гусиное перо.

Кисей чуть склонил голову, будто ему стало неловко за его поступок. А вот Торей грозно буркнул, и картограф тут же перестал меня разглядывать. Он схватил перо и склонился над столом как ни в чем не бывало.

На столе лежал широкий пергамент, поделенный кривой линией. Большая часть рисунка была с левой стороны, и от линии в разные стороны тянулись линии покороче, разбегались по пергаменту как ручейки. А на той части, что меньше, была нарисована лисья морда. Такая же, как на медали в покоях Торея, а значит… на пергаменте это были шиньянские земли? А ведь похоже! Валгомцы отхапали себе огромные владения, а нам оставили клочок!

Пока картограф тыкал пером в другие пергаменты, я разглядывала этот. На нем были нарисованы и перечеркнуты круги – деревни? И почти вокруг каждой были разбросаны черные точки. Это же были не войска? Милостивая Светава, это войска валгомцев на наших землях? Как много! Почему так много?

– Когда вы нападете? – Я повернулась к Торею. Звук моего голоса был настолько громким, что все замолчали. Или их заставил смолкнуть давигорский язык?

Торей покосился на меня, но сделать вид, будто меня здесь нет, у него не вышло.

Мужчины переглянулись, но заговорить не решались. Я была уверена, всех нас, врагов, объединяло одно чувство: мы боялись Торея.

Он медленно втянул носом воздух и резко выдохнул через рот и обратился к Кисею. Тот кивнул и отошел в сторону, пропуская княжича. Нить потянула меня за ним, но напоследок я взглянула на карту.

Три со стороны Лесов, два со стороны Келазя. Три со стороны Лесов, два со стороны Келазя.

Торей выдернул меня в коридор и захлопнул дверь. Я попятилась от него.

Три со стороны Лесов, два со стороны Келазя.

Убивать он меня не станет, а душить ему когда-нибудь надоест. Но если мне суждено встретить Тифея на поле боя, я расскажу о пергаменте, о кругах, я расскажу все, что узнаю в этом поганом замке!

Три со стороны Лесов, два со стороны Келазя.

Но Торей посмотрел на меня с обидой, как обычно смотрят дети, если пообещать угостить их лакомством и не сдержать слово.

– Ведь я просил, – прошептал он. – Зачем заговорила?

– Почему войска подле моей деревни? – Я не собиралась скрывать свое происхождение. Да пусть бы весь Овтай узнал, какой олух их будущий князь!

Торей отпрянул назад.

– Нет там войск.

– Точки вокруг Радоги! Вы все же развязали войну! Перебьете, уничтожите!..

Мой голос дрожал от слез, застрявших в горле.

В воспоминаниях возник образ родной деревни, полыхающей огнем. И мой дом, и любимое место у реки, и площадь, где мы плясали, – все горело. Исчезало.

– Успокойся, – прогремел княжич. – Девка, уймись. Никто на твою деревню нападать не собирается.

– Да так я тебе и поверила!

– Дура, – только и бросил он, взглянув на дверь. – Воеводы смолчат, но картографа даже страх смерти не остановит, он всем растрезвонит, кто у меня на привязи. Я пытаюсь вернуться к своим, понимаешь? Пытаюсь остановить это безумие! Уже столько наших погибло от голода, люди озлоблены, я пытаюсь не развязать войну!

Я сделала к нему полшага и процедила сквозь зубы:

– Наших. Погибло. Не меньше.

Наши взгляды вцепились друг в друга, как лисы – в добычу. Если бы так можно было убивать, Овтай уже лишился бы своего наследника.

Торей осуждающе покачал головой, мол, я не понимала важности его желания, устало нахмурился и приложил ладонь ко лбу.

Я же ощутила неприятную ломоту в теле. От чего?

Торей потер лоб двумя пальцами и встал ко мне боком:

– Ты останешься здесь, – спокойно произнес он. – И только попробуй войти – придушу.

Я сжала кулаки и издала подобие писка – до того мне была обидна моя беспомощность.

– И что вы обсуждаете на этом собрании? – прокричала я ему в спину. – Нападать ночью или же с утра, чтоб день не тратить?

Торей устало вздохнул и бросил мне через плечо:

– Обсуждаем, брать пленных или убивать без разбора.

Его слова ударили меня, и дыхание сперло. Шутил он или сказал правду – было неважно. Все почернело, и остался только княжич, открывающий дверь.

Я бросилась на Торея и накинула ему на шею нить. Ладони вспыхнули болью, но я должна была протянуть чуть дольше, чем он. Подогнув ноги, я повисла на враге и сильнее натянула нить. Она обжигала меня, словно крапива, но ярость внутри горела сильнее.

Торей не ожидал подобного, а потому не смог увернуться. Захрипев, он попытался сорвать нить, но та плотно прилегала к коже.

Я кричала от боли, но она придавала мне сил.

Мы рухнули на пол, и мир снова смолк – Торей упал на меня.

Из комнаты картографа выбежал Кисей, но княжич прохрипел ему: «Не лезь!»

Я стягивала нить сильнее и сильнее.

Боль, казалось, уже исчезла, ее не существовало, как и меня, как и всего вокруг. Были только Торей и нить на его шее.

Княжич сумел перевернуться и дернул меня на себя. Это ослабило хватку, и ему удалось освободиться. Он отпрянул, закашливаясь и растирая шею. Кисей тут же подхватил его под локоть и помог подняться.

Я же сидела на полу. Ладони раздирало болью и зудом, будто я сжимала раскаленные угли и они прилипли к коже. У меня не получилось. Не получилось!

Слезы сдавливали грудь, но не проливались. Страх и обида от своей никчемности душили, а дальнейшая участь уже не волновала.

– Да отпусти ты ее, она когда-нибудь убьет тебя! – прогремел Кисей. – Чуть не убила!

– Нет уж, теперь точно нет. – Тяжелый голос Торея не сулил ничего хорошего.

Я подняла взгляд, когда он присел напротив меня. Он пожирал меня глазами и походил на зверя, наконец-то поймавшего добычу.

– Она из Радоги, – громко оповестил он всех, кто нас слышал. – Если я погибну, отправляйтесь туда и перережьте всех жителей. Начните со стариков, кто-то из них наверняка ее родич.

Писк, жалобный и тихий, вырвался из груди – вот и все, что было мне доступно.

– Ты слышала, Ава? – уже тише, лишь для меня одной, произнес Торей. – Еще одна выходка – и я перебью твою деревню. Не мешай защищать то, что мне дорого, иначе я уничтожу то, что дорого тебе.

Я опустила глаза и покорно кивнула.

Так закончились мои попытки получить свободу.

7. Притворись, что мы заодно

Минуло три дня.

Мы почти не разговаривали, лишь редкие «Идем», «Останься здесь» и «Не стой над душой» нарушали тишину. На второе утро в замке Торей стал обучать меня ведению боя – так он это называл, но на деле колотил своим деревянным мечом по моему, а я шипела от боли. Ожоги от нити не заживали, они медленно выпаривались из ладоней, как кипящая вода из котла. Это было куда быстрее, чем я ожидала, и вскоре я смогла шевелить пальцами.

Я больше не дерзила Торею и старалась вести себя тихо. По моей дурости он прознал о деревне, и теперь Радога была в опасности. Я не могла так сглупить вновь.

– Научись отбивать удар – и мы закончим, – процедил Торей сквозь зубы.

«И мы закончим», – передразнивала его я в голове, но вслух произнесла:

– Мне больно.

Каждым ударом он выбивал из моих рук меч, да и бил от души: казалось, что хотел его переломить.

Мы были в учебной хоромине, такой же мрачной, как и весь замок. Узкие окна пропускали тусклый свет, а пол был засыпан песком, чтобы мягче падать.

Оказалось, что заклинание дарует мне не только жизнь от жизни Торея, но и боль его тела. Тогда, в коридоре, когда он запнулся о нить, я поняла это, но на уроке сомнения пропали окончательно. Торей решил для начала показать мне бой с Кисеем, и тот зарядил будущему князю мечом в бок. Мы враз согнулись от боли: я ощутила тошноту и солоноватый привкус во рту. Для проверки Торей ущипнул сам себя за плечо, а я в ответ взвизгнула и ухватилась за свое. Лишь за чувства я была уверена, они – только мои. Торей не мог бы так ненавидеть сам себя.

– А нечего душить людей.

Кисей произнес это, глядя на маленькую дощечку в своих руках, но упрек точно предназначался мне. С того дня он везде был с нами, хоть Торей и ворчал. Чаще воевода молчал и водил обугленным куском дерева по гладкой поверхности, оставляя черные линии, и изредка поглядывал в мою сторону. Он всюду таскал с собой напоясник с тонкими ошкуренными дощечками размером с женскую ладонь. На них он запоминал то, что с зимами сотрется, так сказал Торей.

Я потупила взгляд. Как будто я не жалела, что мне не хватило сил удушить княжича!

Торей ничего не ответил, взмахнул мечом и встал в боевую стойку. Даже сквозь широкие штаны и рубаху было заметно, как напряжено его тело. Оно было готово отбивать нападение.

Я стояла, направив меч острием в песок. Волосы я собрала в косу, и теперь она растрепалась, пряди лезли в лицо. Под ребром я ощущала ноющую боль – там болело у Торея.

Он кинулся на меня без предупреждения и замахнулся для удара. Я оцепенела, но тело уже успело запомнить движение, и я отбила атаку. Торей сделал выпад назад и зашел слева. Его остановил мой удар наотмашь, и Торей с силой навалился на меня, толкая. Да, ранить не дано, но через меч меня можно было сбить с ног – это мы тоже выяснили на деле. Я сжала рукоять, позабыв о боли, и кинулась на княжича. Хотелось хорошенько врезать ему, пусть и через страдания. Он увернулся, но я следом ударила его по ноге. Это обошлось мне жгучей болью в том же месте.

Наша возможность делить ощущения радовала Торея. Он знал: я не стану избивать его, чтобы не причинить вред себе. А еще это доказывало мою верность: если я позволю врагу пронзить его, то на своей шкуре прочувствую его боль.

Торей закрылся от удара и снова толкнул меня, да так, что я не устояла и рухнула. Меч упал рядом и исчез.

– Она так больше не будет. Верно, Ава? – вдруг заступился княжич и подмигнул мне.

Я сузила глаза, но промолчала – боялась, что с языка сорвется что-нибудь едкое.

Избивать меня Торею наскучило, и он уселся на скамейку рядом с Кисеем, прихватив черпак с водой из ведра.

Кисей отложил дощечку и все же посмотрел на меня: сидящую на песке, растрепанную, с глазами, полными ненависти к ним обоим.

– Все равно не пойму, – протянул он. – Ава – дух, но при этом может наносить тебе увечья. Как?

Княжич зачесал влажные волосы назад.

– Моя жизнь и заклинание вместе создают силу, что вдыхает жизнь в Аву, а она передает ее дальше, когда касается предметов.

– То есть, – нахмурился Кисей, – если Ава отделила от твоего меча душу – давайте назовем это так, – то она может биться ею с моим мечом?

– Только что тебе это показали, – удрученно протянул княжич.

– И наносить мне удары?

– И это тоже при тебе делали.

– И убить?

– Как порося на ужин, – кивнул Торей.

Они оба смотрели перед собой и выглядели как нерадивый ученик, пытающийся вспомнить хоть что-то из уроков, и строгий учитель, в душе уже готовый принять любой ответ и отстать от невежды.

– Но при этом я могу касаться только ее меча, а ее ранить не могу? – подвел черту Кисей.

– В душном помещении ты соображаешь лучше, ты замечал?

– К Таншаю тебя, – со смехом отмахнулся Кисей и посмотрел на меня. – Святая Видава, из тебя же выйдет прекрасный воин.

– Ага, – скривилась я. – Зачем ты обучаешь меня отбивать удары? Я могу просто быть рядом и следить, чтобы тебя не проткнули.

Они переглянулись и враз рассмеялись.

Я удивленно приподняла брови.

– Сразу видно, в бою ты не была, – ответил Торей и поднялся.

– Я деревенская девка. Единственные бои в моей жизни – это загон гусей по вечерке.

Кисей засмеялся, а вот Торей нахмурился и посмотрел на друга, но тот лишь отмахнулся.

– Сразу видно, жизни за стенами замка ты не знаешь. – Я пожала плечами.

– Не знаю, – равнодушно согласился тот. – Вставай, попробуем еще раз.

Торей взял свой меч и двинулся на середину зала.

– Стой. – Я поднялась. – Раз уж мы теперь заодно, хотя бы скажи, что случится? Семиднев скоро истечет, но мы по-прежнему в замке. Зачем я тебе?

Торей остановился, но стоял спиной ко мне.

– Обязательно все время расспрашивать? Почему нельзя молча исполнять то, что просят? – Он взглянул на меня через плечо.

На такой резкий ответ я фыркнула:

– Но ты не просишь, ты приказываешь! – Кисей хихикнул, но продолжил водить угольком по дощечке. Его явно забавлял наш разговор.

Торей с вызовом посмотрел на него.

– Я и так в твоей власти, ты угрожаешь моей семье, так что я ничего не сотворю против тебя. Хотя бы ответь, к чему мне готовиться?

Торей запрокинул голову к потолку и недовольно застонал. Его утомил разговор со мной, и от этого он злился, но деться никуда не мог.

А я продолжала настаивать:

– Зачем тебе защита?

Я хотела знать все, что только могла выведать. Я хотела, чтобы он думал, будто мы и правда могли быть заодно. Я добьюсь его милости, добьюсь прощения для деревни, очарую, если надо! Я должна вернуть его расположение, стать покорной слугой, союзником – лишь бы он мне доверился.

– Сердцем чую, понадобится отвар. – Кисей поспешно хлопнул себя по коленям и поднялся.

Торей склонил голову и поставил руки на бока.

Скрипнула дверь, и мы остались вдвоем.

Я все еще мирилась с мыслью, что находилась то с одним, то сразу с двумя мужчинами, но кого теперь волновали приличия? Да и узнай родители, что я была на службе у валгомца, их эта новость подкосила бы сильнее, чем распутство дочери.

– Ты сам связал нас, – наседала я.

– Да, помню, – отозвался он и наконец-то повернулся.

Каждое мое слово, вдох в его присутствии возвращались ко мне необузданным страхом. Я боялась Торея.

Закусив губу, он разглядывал то меня, то пол, будто не мог выбрать, перед кем быть откровенным.

– Да ты осмелела.

Я вздохнула и заправила прядь за ухо. Знал бы он, каких усилий мне стоило говорить с ними.

– На тебя объявили охоту?

– Святая Видава, надеюсь, что нет, – рассмеялся он, запустил ладонь в волосы и взъерошил их.

– А что тогда?

Княжич вздохнул и еще раз взглянул на меня, ожидая, что я сдамся. Он еще не понял, что упрямства у меня больше, чем у тех деревенских гусей.

– Ты же видела моего отца. – Торей мельком взмахнул мечом в сторону, будто там стоял князь. – Его не болезнь скосила, а смерть старшего сына.

Я дернула бровями от его слов. Того самого сына?

– Лекари говорят, к зиме и отца не станет – сердце его отбивает последние удары. И у Великих лесов останусь только я. Теперь княжий трон мой по праву рождения, а если и я сгину, начнется смута. Другие государства посягнут на наши земли. Да что там государства, даже на нашей земле есть те, кто с радостью бы занял трон Овтая. – Торей нахмурился и задержал взгляд на моих сапогах. – Я не отдам чужакам свой дом. – Он поднял голову и улыбнулся, нахально, как и всегда. – Брат умер под конец зимы. С тех пор меня держат в замке, якобы оберегают. Тонар перед смертью велел призвать себе на защиту духа-хранителя, вот я и выкрал у Викая пергамент с заклинанием.

Ответ удивил куда больше, чем я думала. Он хотел защитить свой трон. Кто-то может его забрать?

Торей принял мое молчание за ответ, потому стал размахивать рукой, готовясь к удару.

А я словно впервые увидела его. После слов о брате и умирающем отце он перестал казаться мне одержимым властью валгомцем. Передо мной стоял человек, пытающийся справиться с тем, что на него свалилось.

Нет, Ава! Твоя сердобольность тебя погубит!

– Мы ждали ту свадьбу, да все Равнины готовились к ней. Теперь понятно, почему она не состоялась. Возможно, это было последней надеждой для обоих народов избежать войны. Но я тебе сочувствую, Торей. Потерять кого-то…

– Закрой рот.

Его злость заставила меня обомлеть. Он не проявлял ко мне грубость с того случая на ступенях. Казалось, мы оба смирились со своей участью быть связанными и почти не препирались.

– Свадьба? Думаешь, это было решением? Тогда зачем его убили?

– Что?

– Выпотрошили, бережно запихав все внутренности в мешок, и швырнули в ноги отцу. И тело, вернее то, что от него осталось, насадили на стрелы и запустили в окна замка.

Яркие образы встали перед моими глазами. Я представила замок в утренней заре, обстрелянный останками старшего княжьего сына. Я словно стояла там и видела, как наконечники стрел втыкались в ставни, и слышала мокрый удар мяса о дерево. Некоторые куски плоти не выдерживали и обрывались, падали на землю у моих ног, ошметками разлетаясь в стороны. Я видела нынешнего князя Великих лесов. Он стоял у одного из окон, его лицо искажал немыслимый ужас. Он кричал и рвал на себе волосы, падал на колени и взывал к своей богине-защитнице, молил остановить происходящее, да только та не отзывалась.

Кто убил? Мои?

– Торей, – начала я, но он жестом заставил меня умолкнуть.

– Тебе что, не ясно?

Тон означал, что мне снова будет больно и страшно. Я даже ощутила давление от нити на шее, хоть никто меня не душил.

Торей шумно втянул и выдохнул воздух, а затем шагнул к двери, но, распахнув ее, злобно зарычал и захлопнул. Треск пролетел по залу.

– Проклятие. Забыл, что куда ни пойду – ты везде поплетешься за мной.

Это прозвучало настолько унизительно, что я не смогла смолчать.

– А нечего воровать черные заклинания и читать их как попало.

Я пожалела, что раскрыла рот.

Торей посмотрел на меня таким диким взглядом, что стало ясно: меня задушат.

Я попятилась назад, но княжич оставался на месте. Он стоял вполоборота ко мне и пожирал глазами. Казалось, в своей голове он проговаривал всевозможные ругательства на валгомском, но не считал меня достойной их услышать.

– Каково это было – умереть? М? – с издевкой спросил он, шагнув ко мне. – Освободиться от бремени своего жалкого бытия? Тебя удушили, или перерезали горло, или, может, порубили на кусочки? Хотя нет, – наигранно спохватился он, – тогда ты бы явилась ко мне по частям.

Я сглотнула ком слез. Стоило ему упомянуть о моей смерти, как все всплыло в памяти. Мне показалось, я даже услышала смех, громкий, многоголосый. Они смеялись, пока один из них пилил мне шею…

Торей хищно улыбнулся, словно почувствовал перед собой добычу.

– Ты успела напугаться? Прочувствовать, как тебя лишают жизни? – Он говорил медленно, давая мне возможность ощутить весь смысл его слов. – Чего молчишь, Ава? Наконец-то нечего сказать?

Я и в самом деле не могла выдавить из себя и слово, хотя в голове перебирала гнусные ругательства. Мне хотелось проклясть весь его род и сказать, что я счастлива скорой гибели его отца. Князь Великих лесов сгинет – да и слава Кшаю! Но я не ощущала радости, только сочувствие к Торею. Оно боролось с отвращением.

Его безумный взгляд будил внутри страх.

Он шагнул ко мне, и я дернулась назад. Я боялась его до помутнения рассудка. Боялась роста, голоса, его силы и моей беспомощности перед ним. Я знала: стоит ему захотеть, и он сделает мне больно. Не убьет, но причинит столько вреда, сколько сможет.

Сколько захочет.

Мои попытки уберечься раззадорили его, заставили ускорить шаг и вытянуть руку, но ее тут же перехватила ладонь Кисея. Он возник между нами и загородил меня собой.

– Княже, – ласково протянул он. – Ну ты чего, в самом деле.

Появление друга будто вразумило Торея. Он заморгал и дернул головой.

Я же была готова упасть без чувств.

Кисей плавно опустил его руку и положил ладонь ему на плечо:

– Говорил же, что понадобится. – Он протянул ему чашу с зеленой жижей. – Твой любимый напиток, – ухмыльнулся он. – Луна пойдет на убыль, и сам знаешь…

– Сам знаю, – буркнул тот и растер рукой шрам на лице. – Не помогает он, сколько говорить! И скошенной травой воняет.

Но все же взял напиток из рук друга и осушил.

– Ава. – Кисей улыбнулся мне. – Оставим Торея, пусть посидит один, может, что дельное на ум придет.

Я лишь кивнула и поплелась за воеводой. Стоило мне оказаться по ту сторону двери, я судорожно выдохнула и уперлась ладонями в колени.

Кисей остановился рядом.

– Не трогал тебя? – уже другим, серьезным тоном спросил он.

Я покачала головой.

– Вот и хорошо. В такие дни он бывает… всяким. Лучше помалкивай.

– Я и так только и делаю, что молчу! – рявкнула я и тут же осеклась. – Извини. Это страх во мне. – Я улыбнулась. – Благодарю. Не ожидала, что заступишься.

Он удивленно моргнул.

– Я не люблю, когда обижают беззащитных. А ты беззащитная, Ава, хоть и бойкая.

Это я-то бойкая?

– Тебе не попадет, что помог врагу?

– Врагу – то есть тебе? – Кисей мягко улыбнулся. – Когда мы успели стать врагами? Не считая раза, когда ты попыталась убить Торея, мне не за что считать тебя врагом.

Я опустила взгляд, потому что мне нечего было ответить. Мы были из разных народов, да и сословий тоже. До таких, как я, таким, как Кисей, и дела-то быть не должно.

Я молчала, но он принял это за ответ – понимающе кивнул и уперся спиной в дверь.

– И он тебя тоже врагом не считает. Он мало кого принимает и частенько ворчит, но он славный малый.

– Зачем ты говоришь мне это?

– Чтобы ты поняла – как и на ваших землях, на этих есть хорошие люди.

Я фыркнула. Благодарность за защиту как рукой сняло.

– Ты бы не сказал иначе о своем будущем князе.

– Скажи я, что считаю его дураком, ты бы беседовала со мной охотнее? – лукаво улыбнулся он.

И хоть Кисей тоже был валгомцем, да еще и носил военный чин, рядом с ним мне было спокойно. Казалось, в нем не было ни капли злобы, а только настороженность – дружба с Тореем обязывала. Но вредить Кисей бы мне не стал… должно быть.

– Вижу, разговаривать тебе не хочется. – Он оттолкнулся от двери и приоткрыл ее. – Побудь здесь, а я проверю княжича.

С этими словами воевода оставил меня одну.

Я же опустилась на пол.

«Когда мы успели стать врагами?»

Я всю жизнь знала, что по ту сторону выжженной полосы земли живут те, кто провел между народами черту, те, кто предал единство и помог чужакам расколоть Давигор на два княжества. Но это было до того, как я появилась на свет.

Ай! Поганый валгомец, задурил меня!

Я отмахнулась от глупых мыслей и прислонилась спиной к стене. Мир снова смолк, а я провалилась назад, и вот передо мной уже виднелись Торей и Кисей, сидящие на полу. Я глядела на них снизу, потому что лежала на спине, запрокинув голову.

Они удивленно разглядывали меня.

– Ты… в стене, – неуверенно произнес княжич, не веря самому себе.

Я открыла рот, чтобы ответить, но возразить было нечего. Перевернувшись на живот, я отползла в коридор и на доброе расстояние от двери.

Так я выяснила, что стены для меня больше не могли быть защитой.

8. Проклятый Овтай

Торей остановил меня перед входом в его покои и велел остаться в коридоре, мол, я раздражала его куда больше обычного. Даже не извинился за свое поведение, еще и на Кисея рявкнул.

Нить, тянувшаяся к двери и скрывавшаяся за ней, дергалась в стороны. Торей не ложился спать, он блуждал по комнате, и до меня то и дело долетали тихие стоны и ругательства на валгомском.

Один раз мимо меня прошли две служанки. Они напугались, явно не ожидая встретить в коридоре духа. На вид моего возраста, обе темноволосые и высокие. На них тоже были темные одежды: серые платья и передники цвета сухой земли. Валгомцев я видела редко, посему еще долго глядела им вслед, изучая различия между нами. При жизни у меня были светлые волосы и голубые глаза, белоснежная кожа, веснушки и румянец. У валгомцев же кожа была смуглее, никакого румянца, а глаза я встречала только темные. И все рослые как на подбор, им бы в поле с такими ручищами!

Вскоре шум в покоях Торея стих.

Я растянулась на полу и закрыла глаза. Точно ведь как собака у него.

Хоть это и было невозможно, мне казалось, что я задремала. Перед глазами заплясали огоньки, и, приглядевшись, я поняла – это горела лучина в окне моего дома. Мама освещала мне путь домой с гуляний, последних перед тем, как покроет мне голову свадебным платком. И я бежала на свет, хотела побыть в родительском доме хоть еще чуток, положить голову матери на колени и почувствовать, как ее пальцы расплетают мою косу, услышать, как она тихо напевает под нос.

За дверью раздался глухой удар.

Я открыла глаза и прислушалась. Поначалу снова было тихо, но вскоре зазвучали болезненные стоны. Он умирал или что там с ним происходило?

Ответом был приглушенный вскрик.

Я поднялась и хотела ввалиться сквозь дверь в комнату, но замерла. А что, если он умирал? Если он не выпьет отвар, то будет мучиться? Эти муки могут убить его и подарить мне свободу.

Я могу обрести свободу.

Жалобный стон не заставил меня сделать шаг вперед. Наоборот, мысль о скорой смерти моего мучителя усадила на место. Какое мне было дело до его бед? Пусть помрет или хотя бы пострадает за все зло, что причинил мне. Пусть помрет, и в Овтае начнется смута. Пусть помрет, и земли валгомцев раздерут, как волки – мертвую тушу косули. До моего народа никому не будет дела, если в Великих лесах начнется битва за власть.

Нить натянулась и затряслась – Торей кашлял.

Я скрестила руки на груди и закрыла глаза, пытаясь представить, как ему было плохо, но стоило мне остаться со своими мыслями, тело заломило. Заклинание. Оно передавало духу-хранителю боль своего хозяина, давало понять, что тому нужна помощь. Как же ему было плохо. Во рту ощущался привкус крови.

Как странно заклинание связывало на этот раз – я чувствовала боль Торея, но могла отстраниться от нее, как будто переставала думать о ней, и она исчезала. Но ему было смертельно больно.

– Милостивая Светава, – проворчала я, рывком поднимаясь с пола.

Должно быть, я до конца своего мирского пути буду оправдываться, что просто захотела избавить себя от этого зуда, потому и вошла к нему. В это мне поверить было легче, чем в то, что в душе зародилось сочувствие к врагу.

В покоях царил полумрак. Тьму разгоняли лишь тусклый свет камина да луна за окном. Кругом были разбросаны вещи, перевернуты сундуки, а на полу – что-то разлито. Торей сидел у кровати, сжимая медвежьи шкуры и уткнувшись в них лицом.

Живой. Пока.

Он часто дышал, а пальцы так крепко вцепились в мех, что костяшки побелели.

Я ощущала давящую боль у лба. Она походила на ту, что мучила меня, когда я впервые попробовала яблочный сидр и наутро пожалела, что Кшай не прибрал меня к себе. Голова гудела, меня тошнило, а мир казался слишком ярким и шумным. Мать переживала, что я понесла, но отец без сомнения увидел похмелье и отправил в баню выпаривать остатки веселой ночи.

– Ты пьян?

Мой вопрос прозвучал для него неожиданно: Торей дернулся, тихо выругался и чуть повернул голову в мою сторону.

– Пшла вон, – прохрипел он после того, как смерил презрительным взглядом.

– Пошла бы, да ты связал нас. Забыл, что я чувствую тебя? Выпей отвар и не мучай ни меня, ни себя.

Он истошно вздохнул и спрятал лицо в шкурах.

– Выпей отвар.

– Да закончился он!

От его вопля боль перекатилась ко лбу, и я поморщилась.

Торей смотрел на меня, и в темных глазах была мука. Он казался мне зверем, которого пытали, избивали и морили голодом, но вот пытки остановились, только зверь уже не видел смысла в существовании.

– Я попробую докричаться до кого-нибудь. Попрошу принести отвар.

Я повернулась к выходу, когда услышала тихое:

– Прости за мои слова на уроке.

Это прозвучало так тихо, что я засомневалась, не померещилось ли. Эти стены когда-нибудь слышали такие речи?

– Я всего лишь попрошу принести отвар, а не излечу тебя.

– Он все равно не помогает, – тихо протянул он.

Усталый выдох, и Торей попытался сесть прямо. Я почувствовала тошноту от его движений, потому сама опустилась на пол.

– Что с тобой происходит?

Торей оперся локтем о край кровати, притянул к себе ногу, подперев коленом подбородок.

– Думал, хранитель и от этого меня защитит. Но на божественные проклятия твоя сила не распространяется.

Я выпрямилась.

– Божеств… тебя прокляли боги?

– Богиня, – кисло уточнил он. Его руки были вытянуты вдоль тела ладонями вверх. Ожоги с них уже сошли. Ни единого напоминания о том, что я пыталась его задушить. – И не меня, а мой род.

– За то, что нарушили клятву и напали на нас?

Как бы ни было сейчас плохо Торею, он нашел в себе силы, чтобы испепелить меня взглядом.

– Мы не нападали, сколько говорить! – рявкнул он и тут же застонал.

У меня зазвенело в голове.

Торей скорчился от боли. Тело под одеждой зашевелилось, как муравьи на проселочной дороге. Не напрягалось – шевелилось.

– Раней, мой предок, – подал голос Торей чуть погодя. – Он однажды блуждал по нашему лесу.

– Предка звали как князя-духа? Забавно.

– Предок и был князем-духом. Ой, только не вопи! – Он тут же вытянул вперед ладонь, заткнув меня.

Я поджала губы, но все равно воодушевленно охнула.

Торей невольно улыбнулся. Он улегся на бок, лицом ко мне. Даже тусклого света хватало, чтобы видеть, как он измучен.

– Он долго блуждал по лесу, но все тропы сплетались воедино и водили его меж деревьев. Чтобы найти ее, нужно потеряться в лесу.

– Кого – ее? – Любопытство в собственном голосе меня удивило, но я всегда была падкая на сказания.

– Помолчи и узнаешь, – мягко бросил Торей, как родитель – ребенку. Он закрыл глаза, будто не хотел тратить силы. – Это случилось еще во времена, когда Давигором правили два брата, Восточный и Западный цари. Вернее, когда Западный готовился свергнуть Восточного.

– Та самая Братская война, – выдохнула я.

Во время нее и зародилась вражда между валгомцами, живущими на западных землях, и шиньянцами, населявшими восточные края.

– Раней искал в лесу Вераву, хотел заключить с ней союз по велению Западного царя, чтобы она защитила лесные границы Давигора, пока царь будет отвоевывать земли. – Торей коротко вздохнул, давая себе передышку, и продолжил: – Верава нашла его первой: сидела на пеньке и хихикала. Предложил он ей уговор: она – защиту, а царь – запрет на охоту в ее владениях. Но лесная богиня была хитрее. Она сказала: слово того, кто хочет пойти войной на брата, не может иметь веса, – и предложила иное. Она на века сбережет границы царства, и ни один враг не войдет на давигорские земли со стороны ее лесов, но взамен царь и его потомки будут обращаться медведями и защищать ее земли.

Я покосилась на шкуры медведей. Торей перехватил мой взгляд и сдавленно засмеялся.

– Это не царевы шкуры, хотя и с тех времен. До уговора медведи не были в Великих лесах священными. Но с тех пор стали, иначе можно было убить человека в образе медведя.

Так о проклятом князе в Лесах не врали!

– Именно поэтому столица Великих лесов называется Овтай? Это же «медведь» по-вашему?

Он кивнул.

– Постой, постой. – Я замахала руками перед собой. Смысл его слов понемногу доходил до меня. – Так ты что, ты…

– Позволь мне закончить. Раней любил царя и не мог обречь его на такие муки. Посему обрек себя. Верава не знала, что царь ему не родственник. А может, знала, что вскоре Раней займет трон, кто этих богов разберет. Но с тех пор Раней обращался медведем, как только луна на небе начинала убывать. Перед этим у него ломило тело, и гнев бурлил в жилах, и ненависть ко всему живому крепла.

В покоях ненадолго поселилась тишина.

Торей перевернулся на спину и сдавленно выдохнул. Тело под одеждой снова напряглось.

Я притянула колени к груди. Смотреть на это было так же неприятно, как и ощущать.

Его глаза снова были закрыты, казалось, он уснул, но тело задрожало от боли, и Торей сжался.

– Выходит, ты такой злой, противный, грубый, потому что тебе больно?

– Нет, я всегда такой, – с усмешкой отмахнулся он. – Но перед перевоплощением все худшее во мне усиливается.

– И все же ты извинился.

– Правда? – Торей приоткрыл один глаз и взглянул на меня с притворным удивлением. – Не помню такого.

Я едва сдержала улыбку.

Для его ненависти ко всему живому была причина. Надо же.

– Кисей знает?

– Да все знают. Поначалу проклятие пытались хранить в тайне, но за столько зим оно все же вышло за пределы замка.

– Отец и брат тоже медведи?

– О нет, Верава милостива, – ядовито протянул Торей. – Проклят в роду может быть только один, последний потомок. Раней узнал об этом, когда у него родилась дочь. Проклятие перешло на нее, едва ей стукнуло пять зим, и Раней счастливо дожил свой срок. А потом она родила сына, и проклятие перекочевало на него спустя пять зим. Мой же отец был хитер: рано женился, и вскоре родился Тонар. Но Великим лесам нужен здоровый князь, не измученный проклятием, и через три зимы на свет появился я.

Торей перевернулся на бок, уперся руками в пол и кое-как уселся, опершись спиной в кровать. Его темная рубашка была пропитана потом, лицо блестело, а волосы у лба завились.

– А посему на мне проклятие и закончится.

Наши глаза встретились, и в его взгляде я видела обиду за свою судьбу. Он был рожден как спасение для старшего брата. Как загон для зверя, что терзал бы Овтай много зим.

Но я видела, как он общался с отцом. Делясь со мной этой тайной, он не позволил себе сказать о нем дурного. Как можно не взрастить в себе ненависть к человеку, который обрек тебя на страдания?

– Если ты пытаешься подобрать слова, то не мучайся, – усмехнулся Торей. – Лучше уйди, а то чувствую, вот-вот меня начнет корежить куда сильнее. Зрелище неприятное, поверь. Постараюсь не втягивать тебя. Пока получалось, коль ты вошла сюда, а не вползла.

Я нахмурилась. Точно! Ведь я ощущала на уроках его удары, но эту боль – нет.

– Ты… защищаешь меня?

Не верилось, что я произнесла подобное, но мне хотелось услышать ответ.

Торей только криво улыбнулся, закрыл глаза и вяло помахал ладонью в сторону выхода:

– Оставь меня и дай спокойно пострадать.

Я поджала губы. Как просто он рассказал мне обо всем, будто мы о погоде беседовали. Торей не искал виноватых в своей участи, он смирился, потому что не мог ее изменить. Как не могла и я – свою.

Я покинула покои в смятении: внутри были сочувствие и едва уловимое уважение к моему врагу.

Утром Торей выглядел хуже: под глазами – тени, губы искусаны, спутанные волосы были влажными от пота, а от лица отхлынула кровь.

Всю ночь я слышала его сдавленные стоны, но ничего не ощущала – он сдерживал заклинание, не позволяя боли охватить и меня тоже.

К рассвету стоны смолкли.

– Уверена, что не умер? – обеспокоено спросил Кисей, когда нашел меня у двери в коридоре.

– Я же здесь.

Он смущенно кивнул, понимая глупость вопроса, и толкнул дверь.

Торей растянулся на полу вдоль кровати, почти на том же месте, где я его и оставила.

– Княже, – заботливо протянул Кисей и похлопал его по спине. – Князь Торай созывает военный совет. Напали на деревню недалеко от границы. Дома погорели, и погибло немало.

Я приподняла брови от услышанного. Наш князь не мог приказать сжигать людские дома!

– Кто сжег? – Я подошла к Кисею.

Он потупил взгляд и помог Торею сесть.

– Помоги переодеться, – прохрипел тот, хватая друга за локти.

Кисей рывком поднял княжича на ноги, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Он же поспешил отвести взгляд и шагнул к сундукам. От его передвижений у меня зарябило перед глазами, и я зажмурилась.

– Это не шиньянцы, Торей! – уверяла я. – Мы… мы не стали бы нападать. Князь бы отправил дружинников на границы, но по его приказу не пролилась бы валгомская кровь, он не обрек бы наш народ на гнев богов!

– Ты ей не сказал? – почти прошептал воевода.

Я открыла глаза.

Торей привалился к стене, пока его друг доставал свежую рубаху и штаны.

– Не до того было, – только и выдохнул княжич.

– Что не сказал?

– Ничего! – тут же рявкнул Торей. От его голоса загудело в голове, и мы почти враз приложили пальцы ко лбам.

Кисей с удивлением проследил за этим, но промолчал. Он стянул с друга влажную рубашку. На спине Торея были кровоподтеки, будто кто-то бил его розгами или… драл когтями изнутри. Я отвела взгляд, пока Кисей помогал ему надевать другую одежду.

Нить мягко потянула меня в сторону – Торей двинулся из комнаты вслед за Кисеем.

Всю дорогу до зала совета княжич шел, опираясь на друга. От быстрых шагов у Торея кололо в боку.

– Сегодня тебе бы уже ночевать в подвале. Велю слугам все подготовить и открыть там дверь во двор, – прокряхтел Кисей, поудобнее ухватывая свою ношу.

Несколько раз княжича заносило в сторону, и не упасть ему помогал только воевода. Но стоило нам оказаться у двери с металлической мордой медведя, Торей выпрямил спину, завел руки назад и вошел в помещение с таким видом, будто выспался и полон сил.

За столом уже сидели те же мужчины, не хватало только его и Кисея. Все поднялись, приветствуя будущего князя, Торей учтиво им кивнул, и они с Кисеем заняли свои места. Я села позади Торея на пол.

Совет длился недолго. Больше всех говорил низкорослый мужчина с густой бородой и седыми волосами, собранными на затылке. Он размахивал руками, тыкал пальцем в карту и повторял одно слово. Шиньянцы. Из его уст оно звучало грубо и невнятно, потому мне приходилось прислушиваться к речи.

Он обвиняет нас в нападении на деревню?

Кисей отвечал ему, я поняла, что предполагал и других врагов, и тогда бородатый склонился к своему стулу и швырнул на стол металлический наголовник. Слева у височной части была проведена красная полоса, а справа – белая. Цвета моего народа. Но сначала я заметила не это. У основания наголовника, где металл должен прикрывать подбородок, стоял знак – круг с крестом внутри и точкой в середине. Я опустила взгляд на свою руку. На верхней части мизинца я с детства носила медное кольцо. Отец изготовил его в день моего рождения и отдал, когда кольцо пришлось впору. С зимами оно перестало налезать дальше кончика мизинца. Кольцо повторяло отцовский знак, который все за столом разглядывали на наголовнике. Он клеймил так все свои творения.

Да как же? Он согласился?

Я поднялась с места, вглядываясь в находку. Может быть, мне почудилось? Может быть, я обозналась? Но чем больше смотрела, тем больше понимала – не ошиблась.

Торей обернулся, и наши взгляды встретились. Он внимательно смотрел на меня, и в его глазах читалось немое «Твои?».

Мои.

Я сделала вид, что мне просто наскучило сидеть на полу, и потому поднялась: переступила с ноги на ногу и принялась разглядывать пустые стены.

Снова зазвучала грубая валгомская речь: мужчины перебивали друг друга, хлопали ладонями по столу, перекрикивались. Голоса Торея я не слышала. Наконец заговорил князь: медленно, отрывисто – ему было трудно дышать. С каждым словом лицо его сына мрачнело, а стоило ему замолчать, Торей вскочил с места и затараторил. Он размахивал руками, несколько раз чуть не попав Кисею по голове. Он… заступался? Ему тоже все казалось глупостью? Или он свирепствовал и требовал самой ужасной участи для шиньянцев? Сказав последнее слово, Торей выскочил из-за стола, и мы едва ли не бегом покинули зал под глухой голос князя.

Торей шагал так быстро, что я едва за ним поспевала.

– Что случилось?

– Ничего хорошего, – рявкнул тот, сворачивая за угол.

Мы вернулись в его покои. Торей нырнул под кровать и вытянул темный дорожный мешок из кожи. Сунув туда одежду из сундука, он прошел к столу и принялся рыться в пергаментах, раскрывать карты, сворачивать их и тоже пихать в мешок.

Я же теряла терпение.

– Объясни, что за дурость! Зачем тебе вещи? Мы куда-то едем?

– В Западный лагерь, – отозвался Торей, подступив к кровати и взяв в руки меч, что все это время стоял у стены.

На столе лежала карта Великих лесов. Она была новая – судя по светлому цвету пергамента и ярким чернилам, – но уже изрядно потрепанная. На ней были нарисованы границы валгомских земель и стояло четыре круга – по одному на каждую сторону света.

Торей бездумно наполнял мешок. Казалось, он собирался увезти с собой всю комнату.

– Ты себя видел? Ночью корчился от боли, а теперь в дорогу собираешься – помереть раньше времени хочешь?

Я сама удивилась своим словам. С каких пор меня волновало здравие княжича?

Торея моя забота тоже удивила: он оторвался от сборов и посмотрел на меня. А может быть, это не удивление в его глазах блестело, а здравый смысл?

Он сел на край кровати, поставив мешок подле ног.

– С тех пор как начались нападения, мы разбили четыре военных лагеря, сейчас большая часть дружинников там. Воевод созвали накануне – обсудить план защиты. Теперь же их немедленно отправляют назад, а я остаюсь. Отец уперся, как конь в стойле! – Он сжал кулаки и шумно вздохнул. – С меня хватит, больше не намерен отсиживаться здесь. Ночью мы отправимся вслед за Кисеем.

Он встал с кровати, и меня замутило. Мир на мгновение расплылся. Я приложила пальцы ко лбу, пытаясь всмотреться в размытый образ княжича. Меня мучил один вопрос:

– Так кто напал-то?

– Ава, – помедлив, отозвался Торей. – Если бы я знал.

Он бросил мешок на кровать и прошел к своему столу, взяв карту Лесов и впихнув в карман безрукавки, а затем принюхался.

– Т-то есть как? А зачем вы тогда войну развязали?

– Да не развязывали мы войну! – Он резко повернулся ко мне. – О чем ты твердишь все дни? Какая война? Валгомцы не пересекали границы Лесов, мы лишь защищаем свою землю.

– Валгомцы были ночью в лесу подле Радоги! Я слышала вашу речь!

– А что ты там делала?

Но мне нечего было ответить. Я блуждала, пока спала? Может быть. Но я проснулась в лесу, хотя засыпала на печи в избе. Я не знаю, что там делала.

Он выдохнул и поджал губы, словно подбирал слова.

– Послушай, Ава, – начал Торей. – Я и сам уже не знаю, где истина. Леса не хотят войны с Равнинами – так говорят на Совете, но я… Может произойти все что угодно.

Он коротко вздохнул и продолжил:

– Я уверен, в лагере мы найдем ответы. Там есть те, кто даст их. Честно, – он хлопнул себя по груди, – мне противен ваш народ. Вы изнежены солнцем и плодородной землей, такие белокожие, словно больны всеми хворями…

– Эй!

– И все же мой брат желал мира между нами, он был готов жениться на дочери Пуреза, лишь бы мы не враждовали. Он жизнь отдал, защищая оба народа, и я не позволю отцу и его прихвостням спустить все в помойную яму! Не позволю Лесам и Равнинам перебить друг друга. – Голос сорвался, и Торей прочистил горло. – Нам. Нужно. В лагерь.

Его слова запутали меня. Он пытался не дать войне начаться? И на их земли кто-то нападал? Кто?

– Голова раскалывается от твоих речей, – простонала я и зажмурилась.

– Быть не может, у меня нет беды с головой.

– Я бы поспорила.

Я распахнула глаза. Сама от себя не ожидала таких слов. Сейчас он разозлится…

Торей смотрел на меня, будто вот-вот ударит, но в следующий миг он опустил голову и тихо рассмеялся.

– Все же ты напоминаешь мне Кисея. Ладно, – он взъерошил волосы и осмотрелся, – много в дорогу не возьмем. Осталось дождаться темноты. И мешок с травами взять, от коня смердит, сколько бы его ни намывали! – На его губах играла шальная улыбка. – Ох и разозлится же отец, когда узнает о побеге.

С этими словами он шагнул к столу.

За дни до погребения на мою деревню никто не нападал, и это успокаивало. Это давало надежду, что те валгомцы случайно оказались в лесу, пусть по самой глупой причине, пусть нарушив несколько законов, но не напали… Но кто нападает на их земли? Торея ведь не просто так не выпускали из замка. Его оберегали как единственного наследника Овтая.

«Проклят в роду может быть только один, последний представитель», – вспомнились мне его слова в ночи.

Уж не боялся ли князь смерти сына потому, что тогда проклятие вернется к нему?

До наступления темноты мы просидели в покоях. Торею становилось хуже. Порой он не мог притупить нашу связь, и я каждым клочком кожи прочувствовала его боль. Это было похоже на ощущение, когда ты запинаешься и падаешь на землю со всего маху, от удара не можешь вздохнуть и чувствуешь только звенящую боль во всем теле. А еще это похоже на то, как если бы по тебе проехала груженная зерном телега и переломала кости или если бы ты упал с коня на полном ходу. Хотя нет, все это и близко не похоже на то, что выносил Торей: его кости ломались и как будто желали вырваться из его тела на белый свет.

Я была уверена, что Кисей перед дорогой заглянет к Торею. Уж кому, как не ему, знать, что его друг, откровенно говоря, безумен и может что-нибудь сотворить? Но воевода не появился.

Когда на небе начали загораться звезды, а огни в окнах замка понемногу угасали, мы спустились на задний двор в конюшню. Лошади встретили нас ржанием. Казалось, на этом наш побег и завершится, но никто нам не помешал: замок попросту опустел. Все люди, которых я встречала здесь, не считая слуг, были дружинниками. Стало быть, они уже мчали в сторону своих военных лагерей. По пути мы встретили нескольких, но нам удалось их обойти.

Он велел мне ждать у входа, а сам скрылся за дверью конюшни.

И когда впервые со дня смерти меня окружила тишина, я узнала шум большой реки. Шелестящий звук, который я не слышала раньше, но точно была уверена: так звучали покои богини Видавы.

Я обернулась. Прямо перед замком раскинулась бескрайняя вода, завораживающая в лунном свете. Вдали кричали птицы. Дорога была усыпана огоньками – цветами, которые днем спали, но по ночам напоминали угольки костра. Их лепестки и стебли могли обжечь, потому они росли даже зимой. На Равнинах они редко встречались, и я даже позабыла об их существовании.

– Ты ведь никогда не видела море, – донесся тихий голос Торея.

Он вывел во двор огромного черного коня под уздцы. Черная грива, густая и блестящая, не была сострижена, как у шиньянских коней, хвост не был стянут нитями. Если бы не седло, конь казался бы неприрученным зверем.

– М… море? – повторила я.

Он кивнул.

– Эта большая вода называется так. Море. В нем обитает Видава, а еще добывают рыбу, но только не по праздникам. Богиня обидится. – Княжич хлопнул коня по боку и улыбнулся. – Это Тьма. Он быстрый.

Торей ухватился за гриву и взобрался на него, и тут меня осенило.

– А-а-а… так. Кажется, мы никуда не поскачем.

– Почему?

– Я не могу касаться окружающего мира, помнишь? Я поэтому сижу на полу. – Я развела руками. – Уж извини, но я не побегу за конем.

Торей посмотрел так, будто не верил в мои слова, а затем хмыкнул.

– А нить?

– А что с ней?

– Мы ведь коснулись друг друга через нее. Если я буду ее держать, ты и на коне удержишься.

Мне слабо представлялось, как мы сможем это сделать, но выбора не было.

Торей ухватил нить и подал мне руку. Стоило мне к нему прикоснуться, как свечение вновь окутало нас, согревая. Он усадил меня перед собой, попутно пропустив нить меж ног.

Я была готова к тому, что провалюсь сквозь коня, но осталась в седле.

– Видишь, нитью можно не только душить, – неумело пошутил княжич мне на ухо. – Надеюсь, свечение и в самом деле видим лишь мы с тобой.

Он ударил Тьму пятками, и мы поскакали прочь. Пытаться проскочить через главные ворота не было никакого смысла, поэтому Торей обогнул конюшню и спустился к воде.

Конь пронес нас мимо цветов, и от его движений они затрепетали. С лепестков срывалась пыльца, похожая на искры.

Вблизи море завораживало еще больше, и я смотрела на него, пока Тьма скакал вдоль берега. Вода с шумом билась о край земли и отталкивалась от нее.

Вот бы коснуться.

Столкнуться с дружинниками нам все же пришлось. От замка к основной дороге вел мост через ров, и они преграждали к нему путь.

– Стой, княжич! – выкрикнул один из четверых.

Но Торей не сбавил скорости, а только подстегнул Тьму поводьями. На миг я решила, что конь затопчет дружинников.

– Давайте же, – шептал мне в затылок Торей. – Уходите.

Но мужчины оставались на месте.

Торей торопил коня.

Ты что удумал?!

Дружинники поняли, что останавливаться княжич не собирался, поэтому все же сдались и отпрыгнули в стороны.

Я услышала, как Торей облегченно вздохнул.

Конь мчался по пыльной дороге, набирая скорость. Наверное, Тьма тоже был рад внезапной свободе и хотел ощутить ее всем телом.

Мы скакали прямо до самого города, но, когда впереди замелькали огни, свернули к лесу. Торей не хотел, чтобы его узнали, не хотел баламутить народ своим появлением.

Но далеко уехать нам не удалось.

Резкая боль пронзила меня в груди. Ощутить биение моего сердца мне не было дано, но я почувствовала, как бьется сердце Торея – Тьма и то скакал медленнее.

Княжич остановил коня и потянул поводья, поворачивая в сторону леса.

– Что? – зачем-то спросила я. Мне было ясно, что Торей вот-вот превратится в медведя, и поэтому его сердце так колотилось.

Он свалился с седла на еще нерастаявший снег, его пальцы утонули в нем.

Я спрыгнула следом, но подойти не решалась. А еще чувства, эти проклятые чувства в груди рвали меня на части. Глядя на то, как Торея скрутила боль, как она выжала из него крик, я испытывала к нему только сочувствие.

Он на четвереньках пополз к ели и вжался в нее всем телом.

Конь беспокойно бил копытом и фыркал, но не убегал.

Торей снова закричал, и теперь его тело выгнулось: спина ушла вверх, а руки в локтях вывернулись в другую сторону.

Я зажала уши ладонями и отвернулась.

Он все еще не подпускал боль ко мне. За свою жизнь он был настолько измучен проклятием, что не хотел передавать боль даже врагу. Но разве это честно – обрекать семью на муки из-за желания угодить кому-то? Почему Раней не подумал о своих детях, принимая условия Веравы? Натворил дел и помер, а его потомкам – мучайся с этой болью до конца дней.

«Это не та боль, которой я боюсь».

Об этой ли боли он говорил? Этого ли он боялся?

Торей растянулся на снегу и перекатывался с бока на бок, мычал и сжимал одежду.

Я рухнула перед ним, но он прокатился сквозь меня и уткнулся лицом в снег. Я обогнула его и протянула ладони.

– Я ведь могу забрать часть боли.

Что с тобой, Ава? Он твой враг!

Мой голос заставил его приподнять голову. Глаза Торея были налиты кровью, губы искусаны. Лицо исказилось от муки, лоб был наморщен, и казалось, он тратил последние силы, чтобы продолжать дышать.

Он покачал головой и пополз вперед, к очередному дереву. Снег хрустел от его движений. Торей схватился за ствол, и послышался треск – кора сошла с дерева, оставшись куском в ладонях княжича. Он же уперся лбом в ствол и пыхтел.

Я вздохнула. Вот ведь упрямец!

– Позволь помочь.

– Нет, – сдавленно бросил он и снова выгнулся от боли, упав на спину.

Я подползла к нему с другой стороны.

Если ты умрешь, Кисей пошлет дружинников напасть на Радогу!

– Торей, посмотри на меня! – Я ухватила нить и приложила ладони к его лицу. Наши взгляды встретились. – Не нужно одному нести боль, если есть те, кто готов ее разделить с тобой.

Почему я готова? Только из-за моей деревни? Ведь так?

Я снова протянула ладони.

– Позволь помочь тебе.

Он смотрел на меня с мольбой в глазах, надеялся, я уверена, что отступлю. Его рвение оградить меня от мучений притупляло ненависть к нему. И дело было уже не в наказе уничтожить Радогу – мне хотелось ему помочь.

Торей закусил губы, а я кивнула и улыбнулась ему, давая понять, что готова.

Его ладони дрожали от слабости, когда он поднес их к моим.

Тело сковала такая боль, будто мне дали ногой под дых. Я упала рядом с Тореем и скорчилась. Дышать было невозможно, а тело раздирал зуд. Пальцы ухватили ткань платья, желая содрать его с тела вместе с кожей.

– Ава.

Я перевернулась на живот и закричала: кости во всем теле словно разбивали камнями. Чувства пронзали меня, и хотелось вырвать из груди душу, сердце, да что угодно, лишь бы они отступили.

Жалость.

Сочувствие.

Вина.

Благодарность.

Одиночество.

Сдавленный стон Торея звучал где-то вдали. Голова раскалывалась, и я не могла рассмотреть мир. Боль стискивала лоб, отдавала в зубы и глаза. Перевернувшись на бок, я почувствовала, что по щекам катятся слезы. Меня будто снова резали ножом, на этот раз искусно пронизывая всю плоть.

И внезапно боль прекратилась, оставив после себя слабость.

Я даже не сразу поняла, что снова ничего не чувствовала, – настолько тело пропиталось неприятными ощущениями.

– Торей, – прохрипела я, но ответа не последовало.

Я уперлась рукой в снег и оттолкнулась от земли, подняла голову и охнула. Передо мной стоял медведь. Огромные лапы топтали снег. Он возвышался надо мной, смотрел, будто раздумывая, стоит ли попробовать кусочек меня. Его шкура была бурой, почти черной, и только глаза были знакомые. Я уже видела в них презрение, ненависть, злобу. Но теперь в них читалась благодарность.

Что-то внутри меня подсказывало, что эта ночь навсегда изменила наши с Тореем отношения. С первой нашей встречи мы знали, что враги, но действительно ли это было так? Почему мы должны были ненавидеть друг друга лишь за то, что принадлежали к воюющим народам? Или же все-таки воевали не народы, а люди на престолах? Почему я должна была ненавидеть того, кто говорил на другом языке, поклонялся другим богам и вырос на другой земле, только лишь за то, что он не был таким, как я?

Медведь фыркнул – Торей не изменял своей привычке даже в этом обличии – и побрел вглубь леса.

Нить потянула меня за ним.

9. Уже не сказка

Когда солнце взошло над валгомскими землями, проклятие спало. Перерождение Торея в человека было не таким мучительным, но все же неприятным.

Теперь мне было ясно, зачем он запихал в мешок одежду – прежняя порвалась.

Я сидела на земле, спиной к нему и к коню, и растирала бок: кожа горела и зудела, как от ожога.

– Ты точно цел? – спросила я, не поворачиваясь.

Хруст снега дал понять, что Торей закончил с переодеванием и двинулся в мою сторону. Он опустился у дерева напротив, и я ахнула: в том месте, где я чувствовала жжение, у Торея была разодрана кожа и торчали…

– Это… это твои кости? – не своим голосом вырвалось у меня.

Четыре острия грязно-желтого цвета выступали над кожей на половину девичьего мизинца.

Княжич коротко кивнул и прикрыл рану плащом.

– Извини, что так, но рана дольше затягивается, если перевязать.

Его спокойствие удивляло еще больше.

– Да как же это… тебе нужна помощь!

Он прислонился спиной к стволу и медленно вдохнул морозный воздух. Его волосы были мокрыми от снега – он катался по нему во время превращения – и липли ко лбу. Глаза были мутными, как при хвори, и полузакрытыми.

– Не бойся, кости скоро снова встанут на место, и сможем двинуться в путь.

– Помрешь раньше.

– Не помру. Заклинание не даст. – Он нашел силы на ухмылку. – Ты так тревожишься обо мне!

– Вот еще!

Я не знала ответа и не собиралась искать его здесь, в лесу. Мне просто хотелось поскорее выйти на дорогу, подальше от деревьев, за которыми могли скрываться недруги. Воспоминания царапали душу, раздирали сердце, и казалось, что вот-вот меня снова схватят за волосы, поволокут по земле, пнут в лицо. Зарежут.

Подтянув к себе ноги, я обхватила колени руками и опустила на них подбородок.

Тьма дремал, стоя у дерева. Ему эта ночь тоже далась нелегко: во время превращения Торея он беспокойно топтался и ржал, а затем и вовсе остался один, пока мы блуждали по владениям Веравы.

– Почему ты мне помогла?

Я подняла взгляд. Какой он бледный…

– Не знаю.

Мне и самой было любопытно. Хотелось бы свалить все на заклинание, но я ясно мыслила и понимала, на что соглашалась. Или же заклинание и впрямь заставило меня, да так, что я приняла это за свое решение?

– Благодарю. Не делай такое удивленное лицо! – проворчал он и чуть поморщился. – Вежливость мне с детства привили, я все же второй сын князя Лесов, а не темный дикарь.

– Да я и не подумала о таком.

Вру.

Лес снова погрузился в тишину: я пыталась скоротать время, рассматривая еловые шишки на ветках, а Торей вглядывался вглубь леса, словно кого-то ждал.

– Когда должны были сыграть твою свадьбу?

– Тебе всегда хочется разговаривать после превращения?

– А что плохого?

Я зачесала волосы назад. Пальцы коснулись свадебной ленты. Я так мечтала снять ее при жизни, но, когда жизнь оборвалась, лента стала дорогой памятью обо мне прежней.

Ответа я так и не дала, и Торей раздосадованно вздохнул.

– А ты чего не женат?

Он указал большим пальцем себе за плечо.

– Ты же видела, что со мной творится. Я никому не передам это проклятие.

– Просто не заводи детей. У тебя волхв под боком – попроси у него снадобья, и все.

– Викай не волхв, а назовешь его так – он не будет с тобой говорить. А о детях – зачем тогда жениться?

Я округлила глаза. Не ожидала таких речей от мужчины.

Торей протянул ноги и сдавленно охнул. У меня кольнуло в боку.

– Жених, должно быть, был безутешен из-за твоей смерти.

Я отвела взгляд.

– Должно быть.

– Равнодушно прозвучало.

– Вот и не спрашивай, пожалуйста, – с толикой злости попросила я, зыркнув на него исподлобья. Разговоры о моем замужестве и при жизни не особо радовали, а теперь тем более.

Торей примирительно поднял ладони.

– Умолкаю.

Я кивнула на его рану, сочащуюся кровью.

– Как бы звери не набежали на запах.

– Звери в этих местах не выходят близко к дороге. Я боюсь, как бы вирься не заявилась.

Я резко выпрямилась.

– Что? Вирься?

– Лесной дух. Они падкие на кровь.

– Я знаю, кто такая вирься! Ею непослушных детей пугают, чтобы кашу доедали.

Торей невинно захлопал глазами.

– Ой, да ты никак боишься?

Я подняла глаза к небу и цокнула языком.

– Никогда не видела вирьсю? Ах, ну да, – сам же ответил он. – На Равнинах ведь почти нет лесов. – Он усмехнулся и склонил голову набок, не то дразня меня, не то хвастаясь. – А мы с Тонаром и Кисеем на них охотились в детстве. Однажды даже поймали, так она нас чуть не подрала.

Чем дольше он говорил, тем больше я ужасалась. Дух, которого я боялась до смерти, для них казался забавой? Валгомцы и впрямь были полоумными.

– Рана долго еще заживать будет? – Я огляделась.

Ответ Торея прервал скрип снега в глубине леса.

Я поднялась.

– Это что?

Княжич спокойно посмотрел через плечо, вглядываясь в темные, густые ветви.

– Ну ты и трусиха! – с восхищением произнес он, переведя взгляд на меня. – Только обмолвился о вирьсе, а ты уже блажишь.

– Ничего подобного!

Теперь треснула ветка, и я подошла к Тьме в поисках защиты.

Торей зевнул:

– Коня в это не вмешивай.

– Цыц. Это из-за твоих баек мне мерещится всякое. Давай уже отправимся в путь. – Это прозвучало жалобно, но мне было все равно. Я с детства боялась рассказов о вирьсе, и желания встретиться с ней у меня не было.

– Они как псы – чем сильнее ты их боишься, тем больше им хочется тебя укусить. Но ты не бойся, – лукаво протянул он. – Ты тощий дух, поедать у тебя особо нечего.

Его слова меня не успокоили, но я попыталась собраться с мыслями и перестать глазеть по сторонам. Угораздило же оказаться средь этого леса!

Я принялась перебирать пальцами растрепанную косу.

Жизнь в лесу была слышна: то здесь хрустнула ветка, то там булькнула вода, то скрипнул снег позади меня, то раздался хриплый кашель.

Я взвизгнула и отскочила от Тьмы, запнулась о собственную ногу и распласталась на снегу.

За моей спиной на дереве сидело подобие старухи. Тонкие скрюченные пальцы цеплялись за ветки, а маленькие тонкие ступни вжимались в кору. На ней была не то шуба, не то шерсть, такая же черная, как грива Тьмы. Щеки впали, бледная кожа обтягивала острые нос и подбородок. Глаза были двумя точками размером со смородину. Они быстро крутились, разглядывая незваных гостей. Волосы были редкими, с проплешинами и темные. На ужасном лице играла отвратительная улыбка. Старуха оголила желто-бурые зубы и склонила голову набок.

– Ай да жалость, что несъедобна, – проскрипела она.

Я сидела на снегу и не могла выдавить из себя ни слова.

Тьма беспокойно затоптался. Поводья натянулись.

Старуха принюхалась и метнула взгляд на Торея.

– А-а-а, вот где лакомство, – пропела она и в один миг оказалась на дереве, возле которого сидел княжич.

Торей же и бровью не повел, только приподнял голову.

– Торей! – воскликнула я, поднимаясь.

Он совсем обезумел?

Княжич вытянул руку и ткнул ей в морду.

– На, кусай, – с вызовом улыбнулся он. – Только за это лакомство тебя убьют.

Старуха закряхтела и принялась обнюхивать поданное угощение.

Я представила, как Торей лежит подле дерева с откушенной рукой, но тут существо сморщилось, недовольно завопило и отскочило в сторону, на землю. Держалось оно на двух ногах, но выглядело так, будто ему привычнее на четвереньках.

– Так ты из прислужников богини? Го-о-оре, – жалобно протянула старуха и закрутилась вокруг себя, расшвыривая снег.

Торей поднялся, держась рукой за ствол дерева. От его движений у меня закружилась голова.

– Излечи меня, будь добра. – Торей отвел плащ в сторону, показывая рану. – В этот раз кости не хотят вставать на место.

Старуха резко остановилась и покосилась на княжича.

– А платить чем будешь? – Она сделала к нему несколько шагов.

– А чем надо? – нудно спросил Торей.

– Зубок бы мне, – с восторгом выдала старуха и потянула свои костлявые руки. – Аль два.

– Прядь волос, и хватит с тебя.

– Тогда и с нее тоже. – С этими словами старуха указала на меня.

Я удивленно ткнула себя в грудь, позабыв, с кем спорила:

– С меня? Я дух!

Старуха вприпрыжку оказалась подле и осторожно ухватилась за косу.

– Так и я дух.

Вблизи она оказалась еще ужаснее: на коже бородавки, вместо губ – рубец, и были видны гнилые десны.

Я обомлела от ее дыхания. Коснулась. Она меня коснулась!

– Отцепись от нее, – проворчал Торей, и старуха фыркнула, отбежала от меня, как собака, которую отогнали.

– Чур, прядь сама выберу. Идем, идем, – тараторила она, маня рукой за собой в чащу леса.

Торей со сдавленным стоном обхватил коня за шею и побрел за старухой.

– Мы правда пойдем с ней? Это же вирься! – попыталась я вразумить его, оказавшись рядом.

– Теперь-то ты в нее веришь, – усмехнулся он. – Их нужно по осени бояться, когда они запасы на зиму готовят и наедаются, а сейчас им хватает заплутавших в лесах. Да и своих они не трогают. В этот раз превращение тяжело далось, мне без колдовства точно не обойтись.

Говорил он с трудом, стараясь не сбить дыхание. Я не чувствовала боли, а значит, Торей снова оставил ее лишь себе. И откуда у него силы?

– Да-да, для тебя это обыденность, я уже поняла. – Я указала ладонью в сторону скачущей вирьси и продолжила чуть тише:

– Тебя-то она не сожрет, а вот меня может. Ты же видел, она меня коснулась!

– Да не отдам я тебя злому духу, – с жаром выпалил он. – Ава, какая же ты трусиха!

Я только цокнула на его слова и обхватила себя руками.

Старуха вприпрыжку проходила сквозь ветви и нараспев тянула два слова: «пряди волос».

Торей шагал медленно и несколько раз окликал ее, чтобы она не исчезла из виду.

– Почему ты попросил ее помощи? Вернее, почему она тебе помогает?

– Говорю же, мы оба – часть леса. Родичи, если хочешь. Вирьси не навредят, они обязаны хранить мою жизнь. – Он вдруг усмехнулся. – Знаю, что тебя это удивит, но в Лесах проживают люди, которые обучались у вирьсей знахарству. Их немного, но есть. Эти люди могут вызволить душу из лап Таншая, настолько они умелы в этом деле.

– И почем нынче знания? Глаза? Руки?

– Угадала.

Я только округлила глаза. Сказать было нечего.

Шли мы долго, дорога в нору вирьси казалась нескончаемой. Поначалу мы шагали через ельник, но в глубине леса его сменили громадные дубы и березы. Никогда не видела, чтобы в одном лесу росли такие разные деревья. Наконец старуха остановилась подле возвышения, напоминающего горку, в которой обычно лисы выкапывают норы, и принялась раскачиваться на ступнях вперед-назад. Ее безобразное лицо искрилось счастьем, а крошечные глаза разглядывали то Торея, то меня.

Нас окружали деревья, и на их широких ветках качались светлые продолговатые мешки. Ветер трепал разорванную ткань, оголяя объеденные тела. От каждого покачивания деревья скрипели, и жалобное эхо разлеталось по округе.

– Спокойно, – тихо протянул Торей за спиной. – На этой земле живет северный народ, у них принято хоронить людей на деревьях.

– А я их кусаю! – радостно объявила вирься.

Мешки были большие и маленькие, и сквозь прорехи виднелись лица: мужские, женские, детские…

Я отвернулась и прижала ладони к губам. Все казалось дурным сном, от которого я никак не просыпалась.

Старуха принялась рыть землю пальцами, приговаривая что-то про гостей. Ошметки грязи летели в стороны, понемногу освобождая проход в норе.

Торей привязал Тьму к ели и почесал ему ухо.

– А тебя как звать-то? – окликнул он вирьсю.

Та с восторгом взглянула на него.

– Элювой кличь, Элювой. Пойдем, пойдем. – Она откопала в земле деревянное творило и потянула на себя.

Перед нами открылся проход, напоминающий подпол в родительском доме.

Я ухватила Торея за локоть.

– Лучше с тобой, чем с полоумной лесной старухой, – пояснила я в ответ на его вопрошающий взгляд.

– Только, – прошептал он, наклоняясь ко мне, – что бы ни увидела там, не кричи. Вирьси хищники и, если дашь им повод, вонзят в тебя зубы.

Каждое его слово разжигало страх в моей душе.

– Ты же насмехаешься, да?

Он с серьезным видом покачал головой, а затем повел меня в нору.

Мы очутились в крохотной комнатке, походившей на баню: серые доски покрылись золой и пылью, и Элюва наспех обмахнула их. На деревянном столе стояли ступки с жидкостью, затянутые паутиной, коробки с сухоцветами и дощечки со свежими беличьими головами.

Я прижала пальцы к губам, чтобы не издать ни звука.

Окно здесь было лишь на потолке – будто наспех вырытая яма, в которую легко могла угодить жертва. Через нее просачивался тусклый свет недавно взошедшего солнца.

В дальнем от входа углу стояла скамейка, такая же серая и пыльная, как стены и потолок.

– Иди, садись, садись, – махнула рукой Элюва, не глядя на нас. Она копошилась подле стола, стучала ложками и бормотала под нос непонятные слова.

Торей уселся на пол подле скамьи и глазами указал мне на место рядом. Из-за меня на пол сел?

Я села так близко, что коснулась княжича, и пришлось отодвигаться.

– Как же здесь воняет, – простонал Торей, спрятав лицо в ладонях.

Вирься урчала, кидая в жестяную миску всего понемногу: сушеные грибы, ягоды, какие-то травы. Мне вновь пришлось сделать усилие, чтобы не запищать от ужаса, когда она стянула с дощечки голову несчастной белки, стукнула ее о стол, как куриное яйцо, и вывалила содержимое в смесь.

Я притянула к себе ноги, уткнулась лицом в колени и взмолилась:

– Дай слово, что ты получишь снадобье, и мы уйдем.

– Ни за что не задержимся, – пообещал тихий голос.

Но казалось, что мы угодили в смолу, и она тянулась, тянулась.

Вирься носилась по норе, перепрыгивая через бочонки, хватала с потолка висящие корни деревьев. Ее быстрые шаги глухо шлепали по сгнившим доскам. Она бросала травы и грибы в ступку и толкла палкой, напоминающей черенок от лопаты.

– Кости всегда не встают на место?

Хотелось перебить хриплое дыхание вирьси разговорами.

– Нечасто. Обычно к завтраку я уже полон сил и готов ворчать. – Торей сдавленно выдохнул и запрокинул голову. Его голос был сиплым. – Навряд ли Вераве пришлось по нраву, что мне помогли пережить проклятие этой ночью. Торчащие кости – наказание.

Я выпрямила спину и взглянула на него. Он придерживал плащ со стороны раны, но, заметив мои движения, ободряюще улыбнулся.

– Не бери в голову, Ава. Проклятие и боль были со мной до тебя, останутся и после твоего ухода. Но благодарю, что хотя бы раз в жизни боль была… терпимой. Все еще не понимаю, зачем ты решила разделить ее со мной, но спасибо за это.

Его слова смущали. Знать бы самой, почему я захотела помочь ему? Его слова о желании сохранить шаткий мир между народами меня тронули, чего греха таить. Он мог и врать, да только зачем? Я не была бравым воином, приближенной князя Равнин, и пользы от меня было не больше, чем от прохудившегося ведра. Ему незачем было завоевывать мое расположение враньем и утайками, это даже мне, дурехе, было ясно. А после ночи превращения Торей и вовсе стал больше походить в моих глазах на человека, а не на поганого валгомца. Его рвение оградить меня от своего проклятия… удивило. Даже когда его кости уже раздирали плоть, он отчаянно пытался оставить эту боль лишь себе.

– Может быть, и в тебе есть что-то хорошее, – озвучила я свои мысли.

Его дыхание было тяжелым, и каждый ответ давался через силу.

– В тебе тоже есть храбрость, – чуть погодя отозвался он. Торей поднял руку и почти соединил два пальца, оставив между ними немного воздуха. – Во-от столько, но все же.

Я осуждающе посмотрела на него, сдерживая улыбку.

Как было странно говорить с мужчиной как с равным себе. Встреться мы иначе, при жизни я бы не проронила при нем и слова, только держала бы голову опущенной. Но удивительно, как ненависть к человеку могла развязывать язык и тело, вытаскивать со дна души то, что пытаешься спрятать от глаз. А теперь, когда неприязнь стихла, говорить с Тореем было даже… приятно?

Распутная девка. Позор.

Вирься носилась, причитая, что закончились паучьи лапки.

– Я накинула тебе нить на шею при всех воеводах.

– Ах да! – Он едва заметно развел пальцы друг от друга. – Тогда вот столько.

Смех, тихий, но приносящий странную легкость, все же сорвался с моих губ.

Я опустила подбородок на колени и смахнула прядь волос с лица. Пальцы зацепились за обручальную ленту, и та соскользнула мне в ладонь. Она потускнела, но камушки агата не изменились: остались такими же прозрачными и темными, будто их надели только вчера.

Словно из иной жизни.

– Тифей говорил, мне смелости не хватит даже в подпол за картошкой спуститься. Что бы он сказал, узнав, что я с валгомцем якшаюсь? – Я сжала кулак с лентой. – Отказался бы от меня как пить дать.

Элюва плеснула в миску воды и метнулась к печи. Открыв заслонку, она кинула поленья в почти потухший огонь и пошурудила угли рукой. Пламя ее даже не коснулось.

– Твой жених? – спросил Торей.

Я согласно промычала.

– О нашей свадьбе родители условились, когда я еще ходить не умела. Отцу нужен был мужчина в доме, наследник, так что чем скорее он отдал бы меня замуж, тем лучше. Война в Иирдании разрушила его замысел. Пурез решил помочь и отправил туда дружинников и простолюдинов.

– Тех, кто не держал копья в руке?

– Он хотел помочь!

Зацепив пальцами прядь волос, я завязала ленту в два узла и стала обматывать ею прядь.

– А всем, кто вернется – место в дружине, почет и слава. Тифей вернулся в деревню только четыре зимы спустя. Тело вернулось, но не он. Этого человека я уже не знала. – Я докрутила ленту и завязала ее. – Бабы шушукались, мол, как мне свезло: первый парень на деревне, писаный красавец, и в хозяйстве умелец, и теперь на хорошем счету у правителя, да я бы бед с ним не знала. – С каждым словом мой голос звучал все громче. – Только мне одной было ведомо, каким он был на самом деле.

– Избивал?

Я с удивлением взглянула на него и покачала головой.

– Почему ты всегда думаешь о насилии? Шальной он стал, за юбками бегал. И говорил только про службу в дружине и про то, как ему повезло быть там. Еще любил, чтобы его хвалили, а сам слова доброго не скажет. Но на людях выкручивался так, что все ахали и восхищались. Не был он таким до службы. Я все надеялась, что он себе в Келазе получше невесту сыщет и разорвет сговор. А он каждый раз возвращался в деревню и сидел у моих ног, и когда молчал, казалось, что он тот Тифей, которого я любила когда-то.

Я не ценила этого и мечтала, чтобы все закончилось. Но теперь, умерев, желала его увидеть. Хотела уткнуться ему в плечо и расплакаться, посетовать, как несправедливо решил мою судьбу Кшай и как мне не хватает того спокойствия, когда Тифей оказывался рядом. Когда клал голову мне на колени, и мы молчали. На людях он был невыносим, но стоило нам остаться одним, и он становился другим: молчаливым, спокойным, задумчивым. Я понимала, что мое сердце уже не трепещет при виде него, но встречи все равно оставляли на душе сладость, будто он был родным человеком для моей души.

Как же я хочу тебя увидеть.

Торей тяжело опустил голову на скамью: казалось, терпеть боль ему становилось все труднее.

– А сама почему не отказала? Коль разлюбила, так и не выходила бы за него.

Я повернулась к нему полностью и заглянула в мутные от усталости глаза.

– Я не сказала, что разлюбила его!

– Так любила все-таки? Чего же страдала тогда?

Я фыркнула.

– Ты что, нежна девица? Кого волнует, есть любовь или нет? Все девки замуж выходят, так уж заведено! Да и как отказать – опозорила бы на всю деревню и его, и мать с отцом.

– Получается, терпела бы?

– Тебя ж терплю.

Торей усмехнулся и тут же поморщился, застонал. Кости обросли кожей у основания, но втягиваться даже не собирались.

– Дикарский устой у вас. Я думал, простолюдины свободнее тех, кому нести бремя ответственности за народ.

– Нет у нас никакой свободы. У женщин – так точно нет. Да только за то, что я говорю с тобой без родителей рядом, меня бы погнали из дому и забросали камнями как распутницу.

– А здесь бы тебе и слова не сказали. Разве что к мужчинам из других сословий женщинам нельзя обращаться, пока не позволят, но ты бы вряд ли ждала дозволения.

Я разомкнула губы, но промолчала. Странные устои в Лесах.

Перед нами возникла вирься с миской в руках.

– Снадобье готово, снадобье, – проскрипела она.

Торей медленно выпрямился:

– Наконец-то! Давай сюда.

Он протянул руку, но старуха отступила и коварно искривила рот.

– Э н-е-ет, сперва плати, плати. А то кости на место встанут – мигом к двери шмыгнешь, и поминай как звали.

Княжич зарычал от негодования, но поморщился, схватившись за бок.

Элюва же раскачивалась на ступнях и вертела в руках миску. От той шел пар, и металл точно сохранял жар печи, но вирься держала его голыми руками и даже не охала.

– Срезай свою плату, – проворчал он и склонил перед ней голову. – Только шевелись, старуха, умоляю.

Взвизгнув от радости так, что у Торея пробежали мурашки по коже – я ощутила, – Элюва поставила миску перед ним, а сама бросилась за ножом.

Я встала, будто собиралась отбивать княжича, но на самом деле мне не хотелось находиться близко со снадобьем: выглядело оно омерзительно и, уверена, пахло так же.

Вирься подскочила к Торею и с ходу срезала большую прядь волос с его затылка. Темные завитки послушно легли в ладони старухи. Та заверещала, словно это был самый долгожданный дар в ее жизни, а затем шагнула ко мне.

Я стиснула губы, когда ее костлявая ладошка ухватила мою косу. Тонкий палец поддел прядку и вытянул ее из-под ленты. Чирк – и светлые волосы легли поверх темных.

Элюва прижала их к груди и запрыгала по комнате.

Упершись рукой в скамью, Торей поднялся. Стоять ему было трудно, но все же он выпрямился и приподнял подбородок, словно больше не хотел позволить себе казаться слабым. Другой рукой он ухватил миску.

Грозный взгляд заставил старуху смолкнуть. Она повернулась к нам боком и заботливо уложила волосы за пазуху.

– Сколько косточек торчит, столько глотков и надобно.

Торей с жадностью осушил посудину.

Элюва смотрела с восторгом пекаря, чью стряпню наконец-то согласились попробовать. От нее веяло безумием, и хотелось как можно скорее покинуть ее нору.

Торей отдал миску хозяйке и промокнул рукавом губы, красные от снадобья. От мысли, что это была беличья кровь, мне стало дурно.

Внезапно я ощутила боль в боку, словно когти медведя раздирали изнутри, желая вырваться на волю. Не в силах устоять, я рухнула на пол.

– Ава, – донесся обеспокоенный голос Торея.

Он был рядом и держался рукой за стену. Плащ открывал рану.

– Милостивая Светава, – через силу выдохнула я, наблюдая, как кости медленно втягивались в тело Торея, вставали на место.

Проклятое заклинание!

Я закусила губу и зажмурилась.

Терпи, терпи, терпи!

Я уперлась ладонью в пол, стараясь не думать о том, что почти валялась в ногах валгомского княжича и его знахарки-людоедки.

– Ава, извини меня. – Торей опустился подле меня, ему явно стало лучше. – Я ослаб из-за раны и не смог совладать с заклинанием. Не хотел, чтобы тебе было больно.

В его словах звучало сожаление, но я все равно не приняла его помощи и поднялась сама.

– Теперь можем уходить?

Торей внимательно посмотрел на меня, будто ждал, что я все же отвечу на его извинения, но затем кивнул.

Я двинулась к выходу, желая как можно скорее покинуть нору, где так и смердело смертью.

У двери стоял большой деревянный бочонок, в каком обычно хранили мед, и я застыла. Из него, как иссохшие ветви, торчали человеческие руки.

Дыхание сперло. Я разглядывала обглоданные, поломанные пальцы, рваную кожу, открывающую мясо и кости, и мне казалось, что я вот-вот рухну без чувств на пол. Руки были разные: тонкие и изящные, крепкие и жилистые, крошечные и хрупкие.

Ладонь Торея сжала мне рот прежде, чем я закричала от ужаса. Нить коснулась губ, а поверх была его рука. Он оказался позади меня и, ухватив за пояс, притянул к себе.

– Не дай ей причину наброситься на тебя, – прохрипел он мне на ухо. – Хищник. Помнишь?

Она сожрет нас, если я закричу.

Я кивнула.

Торей с облегчением выдохнул, явно радуясь, что подоспел вовремя. Заслонив от меня бочонок, он убрал ладони и посмотрел на вирьсю.

– Благодарю, что выручила, Элюва. Надеюсь, больше не увидимся.

– Тю! Заходите еще, я всегда рада гостям, – добродушно протянула старуха.

– Вот уж нет уж, – буркнула себе под нос я и вышла сквозь закрытую дверь.

Лес тонул в вечерних сумерках. Где-то вдали галдели вороны. Ветер трепал ветви, стряхивая с них последний снег, и качал под безмолвную колыбельную висящие тела.

Тьма дремал возле входа в нору, и мое появление его ничуть не встревожило.

– Уже вечер? – удивилась я. Когда мы входили к старухе, солнце только поднималось над землей.

– В местах, где живут вирьси, время течет иначе. Так люди и теряются в лесу.

Голос Торея заставил коня открыть глаза и недовольно фыркнуть, мол, сколько можно вас ждать. Княжич улыбнулся ему и потрепал по загривку, приговаривая извинения.

Элюва показалась в дверном проеме, и я отступила от нее на несколько шагов. Она улыбалась во все свои гнилые зубы, а глаза сверкали недобрым огоньком, словно ей хотелось успеть отхватить от нас что-нибудь еще, пока не ушли.

Торей взобрался на коня и протянул мне руку.

– Если дашь Журавлю засиять, эти земли вновь погрузятся в хаос.

Его ладонь так и замерла, не коснувшись моей. Он повернулся к вирьсе.

– Что?

Она склонила голову к плечу, и теперь ее улыбка выглядела еще страшнее.

Я посмотрела на Торея. Он не выглядел удивленным, скорее, не понимал, к чему она говорила об этом. Что еще за журавль?

– За целый век двое уже были виновны в этом, и третий тоже скоро найдется, так и знай. Я сразу тебя узнала, как только коснулась волос, их же Верава каждой вирьсе раздала, чтоб мы вас искали. Всех собрали, только тебя не хватало. Беда-беда. – Теперь она запричитала, приложив ладони к щекам. Лицо было искажено горем. – Кшай тебя потому и пытался прибрать, да не вышло, черное колдовство всегда мешает божьим замыслам. Дашь Журавлю засиять – земли погрузятся в хаос.

Кшай пытался? Торей когда-то был при смерти? Или…

– Кому ты это говоришь? – спросила я.

Элюва снова улыбнулась так, что ее губы растянулись, оголяя десны.

– Тебе-е-е, – недобро пропела она и засмеялась, как ополоумевшая, повторяя одно и то же слово.

Я коротко выдохнула и вновь посмотрела на Торея. В его глазах виднелись смятение и… беспокойство? Он требовательно протянул ко мне ладонь, но я не двинулась с места.

– Ава.

– Что ты говоришь? Я не понимаю. – Я вглядывалась в безобразное лицо Элювы и чувствовала, как в душе разгорался костер злобы.

Вирься же затянула себе под нос песню и вприпрыжку понеслась к телам на деревьях.

– Ты знаешь, почему я оказалась в лесу? – Я сделала к ней шаг, другой, но она не замечала. Ее занимала рука, торчащая из мешка: Элюва вонзила в плоть зубы, как в мягкий хлеб, и принялась жевать.

Я почувствовала тепло: Торей ухватил меня за локоть.

– Да что с тобой? Сама просилась скорее уйти, а теперь…

– Почему я оказалась в лесу? – Я освободилась из его хватки, взгляд был прикован к вирьсе. Мой голос дрожал, ведь стоило вспомнить ту ночь – и слезы были тут как тут.

– Так ведь велено было вас вытащить из дому и сожрать. – Элюва все еще жевала мясо.

– Да говори уже все как есть! – рявкнул Торей.

Старуха недовольно заверещала, и на миг я решила, что она бросится на нас, но та только плюхнулась на землю.

– Говори, говори, а как мясца дать, так неразговорчивые сразу, ишь ты!

– Я тебе все волосы отдам, – взмолилась я. – Только скажи, что произошло?

На глаза все же выступили слезы, и пришлось утереть лицо рукавом платья.

Было холодно, я знала, но больше этого не ощущала. Ни холода, ни лучей солнца на коже, ни ветра, ни запаха еды, ничего. Я умерла так глупо, так быстро и так странно. Как я оказалась в лесу? Кто привел меня туда?

– Кшай велел богиням собрать по своим владениям людей, из-за которых засиял бы Журавль, но Светава и Ведава ослушались. Тогда моя богиня решила, что непременно угодит всевышнему. Велела нам, своим прислужницам, всех нужных в леса выманить и съесть. Волосы ваши нам дала, чтоб унюхали. Ну вот мы и сожрали всех, а тебя не успели. Сестрица моя, Каурка, тебя в лес-то выманила спящую, сожрать хотела, а ты возьми и проснись! – Элюва раздосадованно хлопнула себя по коленям. – Но ты нам помогла – сама себя убила, когда к костру побрела.

И старуха рассмеялась громко и жутко.

Деревья скрипели от ветра, и мне казалось, они тоже смеялись.

И те мужчины в ночи – тоже смеялись.

Все смеялись над моей смертью.

Торей взял меня за руку и потянул на себя, и я не противилась. Мне хотелось просто лечь на землю и не шевелиться, упасть и не подняться. Силы разом покинули меня, и пусть телом я этого не ощущала, моя душа горела. Сгорала.

Тьма вывез нас из леса, но я еще долго слышала смех вирьси. Он звенел в моей голове, смешивался со смехом незнакомцев, со смехом человека, отнявшего у меня жизнь. Я мешала кому-то и оказалась в лесу. Я мешала кому-то, и меня убили.

Я закрыла лицо ладонями и разрыдалась – нет, завыла, оплакивая саму себя и жизнь, которую мне не суждено было прожить.

Слезы душили, но не прекращались, и мои всхлипы разлетались над пустой дорогой.

Торей молчал.

10. Лагерь

Лес был валгомским щитом. Густые ельники окружали Овтай там, где не было воды, тянулись по обе стороны дороги, и возле этих же елей был разбит военный Западный лагерь.

Я умолкла на полпути к лагерю и была благодарна Торею за то, что он не проронил ни слова. Должно быть, он и сам посмеялся бы надо мной, но не до того было.

По земле стелился густой туман, клочками вздымаясь вверх от копыт Тьмы.

Подле деревьев раскинулись серые шатры. Большие и поменьше, они были расставлены рядками и уходили вглубь лагеря. У входа стояли двое дозорных всё в тех же черно-бурых одеяниях и в темно-синих плащах, тяжелых с виду. В руках стражники держали копья и сразу наставили их на нас.

Торей стянул капюшон и пустил коня в галоп.

Дальше расположение шатров напомнило мне загоны в родительском коровнике. Между ними сохранили расстояние, чтобы проехала телега или проскакал всадник. Я поняла, что заблудилась бы среди серых холмиков – настолько они походили друг на друга.

Наше появление наделало шуму: весь лагерь замер при виде будущего князя.

Торей знал, куда ехать. Он направил Тьму меж шатров и вывернул на свободное место возле высокого серого шатра, который тянулся до самого леса, цепляясь за деревья боками.

Тьма остановился и ударил копытом еще не оттаявшую землю.

Люди глазели на нас как на явление Кшая народу. А вот кто их удивил больше – Торей, которому было велено сидеть в замке, или полупрозрачная девка со светлыми волосами, – неизвестно.

Княжич спрыгнул с коня, перехватил нить, подал мне руку и помог спешиться.

Я каждый раз ощущала неловкость от его невесть откуда взявшейся учтивости, но почему-то съязвить не выходило.

– Где воевода? – Торей окинул всех взглядом, но ответить никто не успел.

Из шатра показалась знакомая огненноволосая голова.

Кисей выглядел недовольным, и уверена, что дело было в нашем появлении. Но навстречу нам он шел с улыбкой. На нем была все та же одежда, к которой я привыкла в замке, но поверх был накинут синий плащ с меховым воротом. Должно быть, он сам только недавно вернулся.

– Княжич Торей, вот так удивил! – Он раскинул руки, будто собирался разом обнять всех. – Изволил осмотреться и нас проверить?

«Сбежал из дома, детина ты неповоротливая?» – прозвучало в его голосе.

– Изволил, – буркнул тот.

– Пойдем, я доложу обо всем. – Кисей поклонился и указал рукой в сторону шатра.

Я впервые видела, чтобы Кисей кланялся ему. Обычно они по-дружески спорили и толкались, но на глазах у всего отряда воевода не забывал, кем был рожден его друг.

Торей невозмутимо кивнул, будто и взаправду приехал с проверкой, и зашагал в нужную сторону. Я плелась позади него и с каждым вдохом ощущала повисшее в воздухе замешательство.

Кисей отодвинул широкую плотную ткань и пропустил нас.

В шатре горели масляные лампы, вбитые кольями в землю. На одной из стен были растянуты такие же карты, что лежали на столе картографа. Они были размечены, и я снова увидела черные точки возле моей Радоги.

Три со стороны Лесов, два со стороны Келазя.

Посреди шатра стоял круглый деревянный стол, за которым сидели дружинники. При появлении Торея они вскочили со своих мест и поклонились.

– Уйдите.

Кисей был не в духе, это слышалось в его низком голосе.

Мужчины молча покинули шатер. Только входное полотно коснулось земли, Кисей схватил Торея за грудки, сбил с ног и повалил спиной на стол. Как его защитник я сплоховала, потому что оставалась на месте, наблюдая за тем, как Кисей вжал локоть в горло друга.

– Ты с головой в ссоре? – прошипел Кисей, разглядывая ухмылку на лице Торея. – Жить надоело, княже? Ты же знаешь, что на наших землях враги, и все равно прискакал сюда без защиты!

– Она моя защита, – Торей кивнул в мою сторону, но Кисей продолжал пожирать его глазами.

– Ты сам знаешь, что хуже защиты ты придумать не мог. Извини, Ава, – бросил он мне.

Я же развела руками, мол, согласна.

Почему он сказал, что в Лесах враги? Шиньянцы вторглись сюда?

Торей ухмылялся в лицо Кисею. Казалось, он ожидал этого разговора.

– Так нравится душить меня? Или дашь отдышаться с дороги? – прохрипел он и хлопнул Кисея по плечу.

Тот сузил глаза, размышляя, но все же отпустил друга. Стоило тому встать и выпрямиться, Кисей зарядил ему кулаком по щеке. Судя по тому, как заболела моя щека, – не сильно. Или же Торей вновь оградил меня от боли?

Во рту появился солоноватый привкус.

Торей приложил пальцы к губам – на них была кровь.

– Я, значит, здесь пропадаю, чтоб твою шкуру защитить. – Кисей быстро провел указательным пальцем вокруг. – Учусь всему на ходу, через силу, потому что, сам знаешь, военное дело мне не по нраву. Но я все равно здесь, потому что обещал тебе. И вся твоя благодарность – выставить свою тушу под стрелы?

Торей промокнул рукавом губы и лучезарно улыбнулся. На зубах тоже была кровь.

– Я уже здесь, смирись. – В его словах слышалась издевка. – Лучше к пленным отведи.

Кисей шумно вздохнул и направился к выходу.

– Извини, пожалуйста, – сказал он мне и вышел из шатра.

Я повернулась к Торею. Он стянул со стола кувшин, набрал в рот воды и сплюнул под ноги. А затем повторил.

– Пленные?

– Те, кто даст нам ответы, – спокойно отозвался он.

– И кто же эти пленные? Откуда взялись?

– Если бы они всё сами нам рассказали, я был бы им благодарен, но молчат.

Торей развел руками: мол, что поделать.

– Могут быть и шиньянцы? Хочешь показать им, что я в твоей власти?

Он поставил кувшин на стол.

– Хочу понять, что творится, я ведь уже сказал.

За всю дорогу мне не пришло в голову, что в лагере мне придется защищать Торея и биться со своими. После того как я увидела наголовник с отцовской отметкой, я почти перестала надеяться, что шиньянцы были непричастны к нападению на валгомскую деревню.

Я не ответила Торею и вышла сквозь полотно на поляну. Мне начинало нравиться быть духом. Особенно забавляли лица людей при моем появлении. Вот и теперь жизнь в лагере замерла. Мимо проходили два человека с ведрами воды, и стоило мне показаться, один из них уронил свою ношу. Стихли и приказы «покормить лошадей», «готовить еду».

Почему я их понимаю? Я понимаю валгомскую речь!

– Торей!

Я влетела в шатер, и мир смолк, а я оказалась уже позади Торея. Он был у входа и так и замер с протянутой к полотну рукой.

– Когда мы въехали в лагерь, ты говорил на валгомском?

Он дернул плечами, словно на них усадили пауков, и несколько раз отряхнул грудь, как от паутины.

– Перестань пролетать через меня, это неприятно!

– На каком языке ты говорил?

– На валгомском!

– И спросил, где Кисей, – тоже?

– Да.

– Но я все поняла! Каждое слово! – Я приложила ладони к груди, будто клялась в верности князю. – Вот сейчас кто-то кричит, что закончился овес! На валгомском ведь?

– Да. – Теперь уверенности в голосе Торея поубавилось. Он покосился в сторону лагеря. – Как такое возможно?

Я пожала плечами. Но меня до безумия радовало это! Теперь я смогу понять, о чем говорят на военном совете и какие козни строят против моего народа!

– Должно быть, когда в лесу я поделился своей болью с тобой, – задумчиво протянул Торей себе под нос, – тебе передалась какая-то часть меня.

– Валгомская часть, – поморщилась я.

Торея это рассмешило.

– Но говоришь-то ты все еще на давигорском.

– Правда? И не заметила.

– Скажи что-нибудь на валгомском.

Я открыла рот, но слов не знала. Ни одного словечка.

Вместо ответа Торей получил лишь мое удивление.

– Ты не представляешь, как я рад, что больше не нужно говорить на давигорском. Терпеть не могу этот язык, – честно признался он и толкнул входное полотно. – Идем за мной.

Как я и думала, стоило нам свернуть за шатры – и я растерялась. Они казались одинаковыми, и здесь бы заплутал любой чужак.

Спокойствие быстро вернулось в лагерь, и казалось, уже никому не было дела до появления княжича. Дружинники занимались своими делами: варили похлебку, штопали одежду, стреляли из лука, скрещивали мечи в учебных поединках.

– Сюда ты и хотел вернуться?

Я поравнялась с Тореем.

– Да. – Он с улыбкой огляделся. – Здесь я чувствую себя лучше, чем в замке. Я дал слово, что вернусь, а у валгомцев, знаешь ли, держать слово – дело чести.

Он припомнил мне мои же слова в первую встречу. Это было… кажется, что тоже в иной жизни.

– Ой, ты все-таки иногда меня слушаешь, – хихикнула я и махнула на него рукой.

– Ты столько болтаешь, что хочешь не хочешь, а иногда приходится.

– Грубиян.

Я продолжила рассматривать лагерь и ахнула, когда заметила женщин в таких же одеждах, что и у остальных.

– Торей, это женщины!

– Да, Ава, я знаю, как выглядят женщины.

– Женщины служат в дружине?

Мои возгласы привлекли внимание, и теперь нам смотрели вслед.

Мы завернули за шатер и почти враз охнули.

– Куда идете? – полюбопытствовал Кисей, скрестив руки на груди.

Казалось, в лагере улыбаться ему не полагалось. Он хмурился, говорил почти басом, и поглядывали на него так же, как я на Торея после его попытки удушить меня.

– Ава теперь понимает валгомский, можно говорить на нем, – отмахнулся Торей и пошел дальше.

Кисей удивленно взглянул на меня, а я пожала плечами.

– А идете-то куда? – повторил он.

– А не скажу – ударишь? – съязвил Торей, остановившись.

Кисей упер руки в бока.

– О, я задел твои чувства?

– Не чувства, а щеку. – Торей ткнул себя пальцем в место удара. – У меня во рту такой вкус, будто я медную ложку вылизывал.

– Поешь рыбы.

Я поджала губы, чтобы не хихикнуть.

– Вы мне и так переполох в лагере устроили. Двое молодых грохнулись в обморок при виде Авы. Не обижайся, – добавил он, обращаясь ко мне.

Я лишь хмыкнула.

– А когда в той деревушке, про которую ты рассказывал, будут топить бани?

– Что? В Коновке?

Торей закивал, зато Кисей поднял глаза к небу.

– Да ты только приехал в лагерь, а уже думаешь, как бы помыться? Какой же ты неженка.

– Да-да, – безразлично согласился княжич. – Где сидят пленные, про которых рассказывали на совете? Хочу показать их Аве.

Кисей перевел внимательный взгляд с Торея на меня.

– А ты, видать, все ей уже рассказал?

– Ой, да не до того было, – отмахнулся княжич. – Пока сбежали, пока проклятие пережили, пока с вирьсей встретились, вот совсем было не до того.

С каждым словом глаза воеводы округлялись. Он прикрыл глаза ладонью и вздохнул, будто перед ним сидело его чадо, вымазавшееся в грязи.

– Коль теперь не торопишься, посвяти уж.

Он ухватил друга за рукав и утянул в закуток между шатрами. Здесь в ящиках лежала разная утварь: лопаты, ведра, веревки и прочее. Сам же Кисей встал чуть поодаль следить, чтобы никто нас не подслушал.

Торей с укоризной посмотрел на друга, а затем на меня.

– Только сначала выслушай меня, не перебивай.

– Да рассказывай уже! – Я потеряла терпение, еще когда слушала их разговор.

– По поздней осени наши рыбаки отправились к соседним берегам вдоль Велей-реки делать запасы. Это было большое плавание, они должны были наловить много рыбы для народа. Но шли дни, а они не возвращались. После отряд дружинников нашел лодки и сожженные в них тела.

Я ахнула.

– Следы привели к границе с Равнинами.

Он уперся рукой в стоящую рядом телегу, а я почувствовала усталость. Торей все еще был слаб после обращения. Видимо, потому и позволял Кисею шпынять себя. А может, и побаивался его.

– Поздняя осень? Но ведь тогда уже был уговор о свадьбе между Тонаром и княжной Раксой, разве нет?

– Я чего просил не делать? – буркнул он.

Я примирительно подняла ладони и приложила их к губам.

Он вздохнул и продолжил:

– Да, о свадьбе уже договорились. И не все восприняли эту новость с радостью. Многие валгомцы решили, что такой союз между народами обяжет нас соблюдать мир, но от голода и нищеты не спасет. Люди уверены, что только наш народ может полноправно пользоваться давигорской землей, без полумер, и ее поделили несправедливо, оставив нам бесплодные края.

– А то, что у нас земель куда меньше, чем нужно, чтобы прокормиться, – это их не возмутило?

– Ну что ты за дух такой! – проворчал княжич и тут же отмахнулся. – Ладно, неважно. Если коротко, в деревнях Великих лесов начались бунты. Люди не хотели свадьбы Тонара и Раксы, требовали захватить Равнины и вернуть валгомскому народу власть над Давигором.

– Давигора давным-давно нет стараниями валгомцев!

– И они хотят его вернуть.

Я отпрянула. Что? Они… что?

– Чем ближе был день свадьбы, тем громче звучал ропот. После торжества Ракса поселилась бы в нашем замке, и поэтому Тонар хотел подавить все мятежи скорее. Для этого нужно было найти зачинщиков, тех, кто снова и снова раздувал костер вражды.

Тут голос Торея дрогнул, но он будто не заметил.

– Союз через брак означал, что народы будут обмениваться: валгомцы – рыбой, древесиной, мехом, а шиньянцы – зерном, урожаем, сеном. Вместе у нас было бы больше возможностей победить голод, но не всем это было по нраву. Я тоже не был в восторге от женитьбы брата на шиньянке, но я верил, что его решение спасет наш народ. Но только… Ава, твой жених был дружинником. Умоляю, скажи, он говорил что-то о Тонаре?

Я удивленно приподняла брови. Внезапный вопрос ошарашил, и память тут же отказалась выдавать любое воспоминание о Тифее. Я нахмурилась.

– Что-то – это что?

– Любое слово.

– Думаешь, если бы дружинники готовились напасть на будущего князя Лесов, Тифей бы решил обсудить это со мной? – Я фыркнула. – Нет, не говорил! На Равнинах все ждали свадьбу, потому что устали жить в ожидании войны.

– Но на наших землях война уже идет. Отец уверен, что шиньянцы нападают на деревни и жгут их. Нет доказательств, только вера его и совета. Дружинники стоят на границах, никто не должен пройти, но на нас все равно нападают. Мы с братом уверены, что это мятежники. И когда ты сказала, что слышала перед смертью валгомскую речь, я задумался: что, если они перешли в наступление на Равнины? Что, если они хотят стравить народы, убедить князей послать дружинников топтать земли друг друга?

Торей запустил пальцы в волосы.

Я же пыталась понять, о чем он говорил. Мысли путались, сменяли друг друга прежде, чем я их разбирала, пока не произнесла:

– Так на Равнинах все же начнется война?

Княжич медленно выдохнул и переглянулся с Кисеем.

– Если мы не найдем доказательств, что на землях Лесов есть мятежники, то да. Да, война начнется.

У меня вырвался стон, и я закрыла лицо ладонями.

Нет, нет, нет, нет…

В груди жгло, и мне казалось, что это было единственным, что я могла испытывать. Слишком много всего открылось. Слишком многое оставалось неясным.

– Кисей предположил, что среди простого люда могли ходить разговоры, поэтому предлагал рассказать тебе все. Так ходили?

– Сказала же, я росла в страхе, что война начнется. Всегда ходили слухи, но разговоры – о чем?

– Я думаю, что валгомские мятежники могли объединиться с шиньянскими, – подал голос воевода.

Он стоял поодаль от нас и следил, чтобы никто из дружинников не подслушивал.

– Мятеж могут затевать лишь те, кому нечего терять, кто и так уже многого лишен. Простой люд, разжалованные слуги, торговцы. Ты не слышала ничего такого от своих?

Я устало покачала головой. Я запуталась.

– Хватит. Не втягивай меня в это. – Я посмотрела на Торея. – Хочешь, чтобы я поверила, будто мой народ решил восстать против Пуреза? Чтобы… что? Объединить валгомские и шиньянские земли в единое царство? А чьи порядки будут главенствовать? Чьим народом мы будем? Кто станет нашими богами? Объединить народы – то же самое, что извести их.

– О том и речь. Брат никогда не верил, что шиньянцы могут напасть на нас, и я знаю, его убили мятежники, на чей след он вышел. Его смерть подкосила отца – все на руку тем, кто хочет захватить престол. Когда его не станет, на их пути останусь только я.

Его слова напомнили мне наш разговор в замке, и теперь Торей уже не казался одержимым властью.

– Пока власть в Овтае будет в моих руках, я не допущу войны между нашими народами и не дам кому-то объединить их в единое царство, – твердо заявил он. – Да, у нас общее прошлое, но уже давным-давно мы – это два разных народа со своими устоями и богами. Объединить нас – значит уничтожить. Я уверен, у нас общий враг, а вот кто – валгомец или шиньянец, – нам предстоит выяснить.

Но ведь я видела отцовский знак на наголовнике. А если мятежники своего добились и война уже на пороге? Если дружинники Пуреза уже совершают нападения на валгомцев?

Я закрыла лицо ладонями.

Почему я должна с этим разбираться? Зачем он мне все это рассказал? Что я могу с этим поделать?

Я глубоко вздохнула и медленно выдохнула. Будь я жива, ощутила бы запах леса и еловых шишек. Им наверняка были пропитаны шатры, одежда дружинников и гривы лошадей. Почувствовала бы вечернюю прохладу, дышала бы на ладони, пытаясь согреть их, и прятала бы нос в пуховый платок. Но меня лишили этого. Всего лишили. Я больше не была частью этого мира, все, что мне оставалось, – созерцать то, чего уже никогда не почувствовать.

– А на пленных мне зачем смотреть? – нарушила я тишину. Рука дернулась к обручальной ленте, но я остановила ее и запустила в растрепанную косу. – Если это валгомцы в одеждах шиньянцев – так вы легко их по внешности узнаете. Среди наших нет темноволосых и кареглазых.

– Крови смешиваются, Ава. Кисей тому доказательство. – Торей кивнул в сторону друга, имея в виду его цвет волос.

Я попыталась вспомнить лицо моего убийцы. Каким оно было? Какие были черты лица? А кожа? Цвет волос? Но перед глазами была только пелена.