Kitabı oxu: «Мы договорились не влюбляться»
Заметки в телефоне
1. Никаких «потом».
2. Не знакомить с друзьями.
3. Не ревновать.
4. Никаких вопросов о прошлом.
5. Не врать.
6. Не влюбляться.
Пролог
Пять лет назад
Ника плетёт мне косу на заднем сиденье и ругается, что я верчусь.
— Сиди ровно, Сонька. Криво же будет.
— Ты тянешь.
— Я не тяну. Это у тебя волосы такие. Непослушные. Как ты.
Машина едет через какой-то промышленный город. За окном трубы, заборы, рыжие фонари. Пахнет металлом и мокрыми листьями. Мне пятнадцать лет, и меня взяли туда, где все старше. Я сижу очень прямо и стараюсь не улыбаться, чтобы Ника не подумала, что я радуюсь.
Я радуюсь.
— Там будет Марк, — говорит Ника. — Не обращай на него внимания, если он будет дурачиться. Он хороший. Просто громкий.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь. — Она затягивает косу и перевязывает кончик резинкой. — Готово. Покажись.
Я поворачиваюсь. Ника смотрит на меня и вдруг улыбается — так, как улыбается только мне, когда никто не видит.
— Красивая, — говорит она. — Только платье велико.
— Это твоё платье.
— Я знаю. Вот поэтому и велико.
* * *
Ворота тяжёлые, кованые. У ворот — будка с зелёной лампой. За воротами — сад, фонари на деревьях, музыка из большого белого дома. Высокий парень в светлой рубашке раскидывает руки и кричит:
— Ника! И мелкая! Мелкая приехала!
Я краснею и делаю вид, что мне всё равно.
За его спиной, чуть в стороне, у крыльца, стоит ещё один. Худой, в длинном сером шарфе. Он не кричит. Он просто смотрит на меня и чуть заметно кивает. Как взрослому человеку.
Мне это нравится больше, чем «мелкая».
* * *
Третий час ночи. Музыка стала громче, люди — тише. На веранде кто-то смеётся. Нику я не вижу уже полчаса.
Я стою в саду, на мокрой траве, и смотрю на воду.
Вода чёрная и неподвижная, как стекло. А у самого берега, на камнях, стоит маленький домик. Совсем прозрачный. Внутри у него горит свет — белый, яркий, такой, что больно глазам. Он светится в темноте, как фонарь. Как аквариум. Как что-то, к чему нельзя не подойти.
Мне холодно. Я обхватываю себя руками за плечи.
Где-то там, внутри, мне кажется, мелькает светлый затылок. Никин.
Я иду на свет.
Часть первая. Никаких «потом»
Глава 1
Сонита
Я вышла на балкон, потому что внутри было слишком много людей, которым нечего было сказать друг другу. Включая меня.
Дверь за спиной отрезала музыку наполовину, и сразу стало слышно город: шорох шин по мокрому асфальту, далёкую сирену, чьи-то голоса во дворе-колодце. Ночью Петербург звучит иначе — тише и честнее, как человек, который наконец перестал делать вид, что у него всё хорошо.
Я плохо сплю с пятнадцати лет. Врачи называли это тревожностью, мама — переходным возрастом, а я никак не называла. Просто ночью мне легче там, где громко. В тишине собственной квартиры всегда слишком хорошо слышно то, о чём не хочется думать.
На балконе уже кто-то был.
Он стоял у перил спиной ко мне и смотрел поверх крыш, туда, где город растворялся в низком небе. Стоял слишком неподвижно для человека, который просто вышел подышать. Так стоят, когда внутри идёт разговор, который не с кем продолжить.
Я хотела вернуться. Чужая тишина — вещь хрупкая, и входить в неё без приглашения невежливо. Но каблуки уже стукнули о плитку, и он обернулся.
Улыбка появилась на его лице раньше, чем он успел решить, рад ли меня видеть. Я хорошо знаю такие улыбки. Их не носят — их надевают, как пальто перед выходом на холод. Я сама надеваю такую каждый раз, когда открываю дверь в комнату, полную людей.
Но за долю секунды до улыбки было что-то другое. Он посмотрел на меня так, словно ждал увидеть здесь кого угодно, только не меня.
Чужая вечеринка и второй бокал вина превращают в загадку любой взгляд, сказала я себе. И почти поверила.
— Здравствуй, Сон… — начал он и запнулся, совсем коротко, как спотыкаются о порог в темноте. — Сон решила нагулять?
Мне показалось, что он собирался сказать что-то другое. Я подошла к перилам и положила ладонь на холодный мокрый металл.
— Наоборот. Сбежала от него.
— Настолько плох?
— Слишком много показывает.
Я сказала это легко, как говорят о погоде, и сразу пожалела. Такое не говорят незнакомцам. Но он не стал переспрашивать и не сделал сочувствующего лица — только помолчал, будто взвешивал, что ответить.
— Некоторым снам лучше не верить.
— А некоторым людям?
Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовал вопрос.
— Тем более.
Он встал рядом — не слишком близко, ровно на том расстоянии, на котором стоят люди, уверенные, что ближе им ещё разрешат. Я отметила это про себя и сделала глоток вина.
— Ты здесь кого-нибудь знаешь? — спросил он.
— Хозяйку, немного. Меня привела подруга, но она нашла кого-то интереснее меня.
— Обидно.
— Нет. Справедливо. Я сегодня плохая компания.
— Не похоже.
— Ты знаешь меня пять минут.
— Иногда пяти минут хватает, чтобы понять о человеке главное.
— И что же ты понял?
— Что ты пришла сюда не веселиться, а прятаться. И что у тебя это отлично получается — со стороны никто не догадается.
Я повернулась к нему. Меня часто разглядывают — на вечеринках, в метро, в очередях. Но меня почти никогда не видят. А он смотрел так, будто видел, и это оказалось неприятнее любого чужого взгляда.
— Ты всегда так знакомишься? — спросила я. — Сразу ставишь диагноз?
— Только когда пациент интересный.
— Плохая шутка.
— Знаю. Хорошие я трачу на тех, кто мне безразличен.
Он смотрел на меня без той липкой оценки, к которой я давно привыкла. Спокойно и внимательно.
— Мы раньше не встречались? — спросила я.
Вопрос вырвался сам, и я тут же на себя разозлилась: худшая фраза для знакомства из всех существующих.
— Нет, — легко ответил он. — Я бы запомнил.
Под рёбрами шевельнулось что-то холодное, как сквозняк из-под двери, которую давно никто не открывал. Я не стала к нему прислушиваться. Я давно научилась не прислушиваться к тому, чего не могу объяснить. Это, пожалуй, единственное, чему я научилась по-настоящему хорошо.
Он снова повернулся к крышам, и на секунду его лицо стало таким, каким я застала его в первую минуту: пустым и очень уставшим. Потом улыбка вернулась на место.
— Кристиан.
— Сонита.
Он повторил моё имя вслух, медленно.
— Красивое.
— Его выбрала бабушка. Она говорила, что с таким именем невозможно быть несчастной.
— И как, работает?
— Бабушка многое обещала, — ответила я. — Она вообще была оптимисткой.
Он не засмеялся. Просто кивнул, как кивают, когда человек сказал больше, чем собирался, и не хотят его на этом ловить.
* * *
Дальше ночь пошла так, как идут хорошие ночи, — без плана. Мы то возвращались в квартиру, то снова выходили на балкон. Кристиан знал здесь, кажется, всех: помнил имена, вовремя шутил, за полминуты становился своим в любом углу. Девушки смеялись чуть громче, когда он подходил, мужчины хлопали его по плечу так, будто он был им что-то должен и они не собирались напоминать.
Я наблюдала за ним через комнату и пыталась понять, где заканчивается его лёгкость и начинается что-то другое. Лёгкость — это ведь не характер. Это навык. Им овладевают те, кому однажды было очень тяжело и кто решил, что больше никто этого не увидит. Я знаю, о чём говорю. Я владею им в совершенстве.
Меня всегда считали открытой. Я могу смеяться громче всех, танцевать до рассвета и поддержать разговор с кем угодно. Люди уходят от меня с ощущением, что знают меня сто лет. И ни один из них не знает ничего.
В дом я впускаю почти кого угодно. Дом потом можно проветрить. В сердце — почти никого. Там проветривать нечем.
К трём часам квартира поплыла. Кто-то танцевал босиком, кто-то доказывал незнакомым людям свою правоту, кто-то исчезал в дальних комнатах, оставляя на подоконниках недопитые бокалы. Ночью люди становятся честнее. Не лучше — просто честнее. Мне всегда было интересно на это смотреть, хотя со стороны никто бы не догадался, что я смотрю.
Я снова вышла на балкон, и на этот раз Кристиан за мной не пошёл.
Я стояла одна, слушала, как гудит за стеклом чужое веселье, и злилась на себя за то, что прислушиваюсь к двери. Это было глупо. Я не жду людей. Я давно отучилась их ждать — так меньше разочарований и больше свободного времени.
Он вышел минут через десять. Я не обернулась, потому что узнала шаги, и это разозлило меня ещё сильнее. Узнавать шаги человека, с которым знакома четыре часа, — плохой знак.
— Я начинаю думать, что ты меня ждала.
— Не льсти себе. Там слишком много людей.
— А мне показалось, тебе нравится быть среди них.
— Нравится. Но есть разница между тем, чтобы быть среди людей, и тем, чтобы быть с ними.
Он не ответил, и это было лучшее, что он мог сделать. Обычно тишину рядом с незнакомцем хочется чем-то заполнить — вопросом, шуткой, глотком вина. С ним не хотелось. Я не знала, хорошо это или плохо, и это незнание мне не нравилось.
Я посмотрела на часы. Почти четыре.
— Мне пора. Меня ждут.
— Кто-то важный?
— Единственный, кто ждёт меня всегда.
Он повернулся ко мне, и в его взгляде впервые за ночь мелькнуло что-то похожее на растерянность.
— Моя собака, — сказала я.
— И как она относится к тем, кто провожает тебя домой?
— Не знаю. До сих пор никто не провожал.
Я сказала это прежде, чем успела подумать, и пожалела во второй раз за ночь. Слишком много честности для одного балкона.
— Я отвезу тебя, — сказал он.
Я могла отказаться и вызвать такси, как делала сотню раз. Но кивнула, и мы спустились вниз.
* * *
В машине играло что-то тихое, без слов. Город за окном пустел. Вдалеке над Невой медленно сводили мост — две половины тянулись друг к другу, как руки человека, который долго не решался обнять. Мы почти не разговаривали. В этом молчании не было неловкости — только то, что мы оба понимали, чем может закончиться этот вечер, и ни один не торопился сказать это вслух.
Я думала о том, что не знаю о нём ничего, кроме имени, и что меня это почему-то не пугает. Пугало другое. Ему, кажется, совсем не нужно было ни о чём меня спрашивать.
Я назвала улицу. Только улицу, без номера дома: собиралась показать, где повернуть, когда подъедем.
Не пришлось.
Он сбросил скорость у нужного дома, свернул в арку — не в первую, а во вторую, которую не видно с дороги, — и остановился ровно у моего подъезда.
Я посмотрела на него. Он смотрел перед собой и спокойно глушил двигатель.
Я ведь не говорила ему, какая арка.
Глава 2
Сонита
— Ты здесь уже бывал? — спросила я.
Кристиан вынул ключ из замка зажигания и только потом повернулся ко мне.
— В первой арке шлагбаум. Через неё никто не ездит.
— Никто — это кто?
— Все, кто хоть раз пытался здесь припарковаться. У меня друг жил в соседнем доме, я полгода ставил машину в этом дворе.
Объяснение звучало вполне правдоподобно. Я не стала ничего уточнять: было начало пятого утра, у меня гудели ноги, и сил на подозрения уже не осталось.
* * *
Моника услышала нас ещё на лестнице. Когда я открыла дверь, она уже сидела в прихожей — небольшая, рыжевато-белая, с острыми ушами и выражением лица, которое я про себя называла «я тебя ждала, но ты этого не заслужила». Она подошла ко мне, ткнулась носом в ладонь, позволила себя погладить и только после этого посмотрела на Кристиана.
Смотрела она долго. Так смотрят таможенники и бабушки, которых знакомят с новым парнем внучки.
— Меня оценивают, — тихо сказал он.
— Даже не сомневайся.
Моника обошла его по кругу, понюхала ботинки, край пальто, протянутую руку — и с достоинством отвернулась.
— Кажется, я провалился.
— Она просто ещё не решила. Она никогда не решает быстро.
В отличие от меня, хотела добавить я, но не добавила.
Я сняла пальто, бросила его на кресло и только тогда заметила на полу у журнального столика обрывки картона. Блестящая обёртка, золотая лента, пустые бумажные ячейки. Коробка конфет, которую мама передала мне на прошлой неделе, «чтобы ты хоть что-нибудь сладкое ела». Я так и не открыла её. Моника открыла за меня.
Сначала у меня похолодели пальцы. Потом из комнаты исчезли звуки — гул холодильника, шум машин за окном, дыхание Кристиана за спиной. Страх всегда приходит ко мне в одном и том же порядке. Я знаю этот порядок наизусть, хотя совершенно не помню, где его выучила.
— Нет, — сказала я. — Нет, нет, нет.
Я опустилась на пол и подняла пустую коробку. Ячеек было двадцать четыре. Целых не осталось ни одной.
— Что случилось? — Кристиан присел рядом.
— Шоколад. Собакам нельзя шоколад.
— Сколько она съела?
— Не знаю. Всё.
Моника сидела рядом и смотрела на нас с безмятежностью существа, у которого только что был лучший вечер в жизни.
Я уже держала телефон и не могла попасть пальцем в буквы. «Круглосуточная ветеринарная клиника». «Шоколад собака симптомы». «Сколько шоколада смертельно для собаки». Экран плыл, слова наползали друг на друга.
— Дай я позвоню, — сказал Кристиан.
— Я сама.
— Сонита.
Он произнёс моё имя так спокойно, что я подняла глаза.
— Это не та ситуация, где нужно играть в «я сама». Речь о живом существе. Убери гордость хотя бы сейчас. Потом достанешь обратно, обещаю.
Внутри всё привычно напряглось — так бывает всегда, когда кто-то пытается забрать у меня руль. Но спорить я не стала. Медленно протянула ему телефон.
Он позвонил в ближайшую круглосуточную клинику и коротко, чётко объяснил, что случилось. Когда врач начал задавать вопросы, Кристиан повторял их мне — сколько ей лет, сколько она весит, какой был шоколад — и передавал мои ответы так спокойно, будто речь шла о его собственной собаке. Я слушала его голос и думала, что так говорят люди, которые уже не раз оказывались в ситуации, где нельзя паниковать. Мне стало интересно, что это были за ситуации. Потом стало не до того.
— Нас ждут, — сказал он, закончив разговор. — Едем сейчас.
— А если ей станет хуже по дороге?
— Тогда будем решать по дороге. Но сидеть здесь и смотреть на неё точно не поможет.
Я прижала Монику к себе. Она лизнула меня в подбородок, будто это я съела коробку конфет и это меня нужно было успокаивать.
Кристиан присел напротив, так, чтобы я видела его лицо.
— Я не буду говорить, что всё будет хорошо. Я этого не знаю. Но мы уже делаем всё, что нужно: врач в курсе, клиника в десяти минутах, прошло мало времени. Ничего необратимого не случилось. Пока ты сидишь здесь, всё ещё можно исправить.
Я кивнула. Пальцы всё ещё были ледяными.
— И не показывай ей свой страх, — тише добавил он. — Она почувствует. Лучше отдай его мне.
Я посмотрела на него, не совсем понимая, что он имеет в виду. Отдать. Как будто страх — это сумка, которую можно передать из рук в руки. Я всю жизнь носила свои сумки сама. Мне никогда не приходило в голову, что можно иначе. И уж точно не приходило в голову, что кто-то сам протянет руку.
Он больше ничего не сказал. Просто остался сидеть рядом.
Через несколько секунд я сделала то, чего не делала очень давно. Прислонилась к чужому плечу. Совсем немного, не как девушка к мужчине, который понравился ей этой ночью, а как человек, которому в эту минуту слишком тяжело оставаться сильным в одиночку.
Кристиан положил руку мне на плечо и на секунду крепче прижал к себе. Он ничего не говорил. Я была ему за это благодарна больше, чем за звонок.
* * *
В машине я снова уткнулась в телефон.
— Перестань читать всё подряд, — сказал Кристиан, выезжая со двора. Через вторую арку.
— Я пытаюсь понять, насколько всё серьёзно.
— Ты пытаешься найти самый страшный вариант из всех возможных. Это разные вещи.
— А ты слишком спокоен.
— Кто-то же должен.
— Ты всегда такой? Будто у тебя на всё есть решение.
— Нет, — сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Просто иногда полезно хотя бы делать вид. Особенно когда рядом кто-то, кому сейчас хуже, чем тебе.
Я убрала телефон. Моника лежала у меня на коленях, завёрнутая в край пальто, и смотрела в окно с видом пассажира бизнес-класса.
— Я её подобрала, — сказала я вдруг.
— Я понял.
— Нет, ты не понял. Она была совсем крошечная. Грязная, голодная, в репьях. Сидела у мусорных баков за магазином и тряслась так, будто весь мир был создан, чтобы её обидеть. Помещалась у меня на ладони.
— Сколько ей сейчас?
— Пять. Я нашла её пять лет назад, в ноябре. Это был плохой год. Она — единственное хорошее, что в нём случилось.
Кристиан ничего не ответил. Его пальцы на руле чуть сжались — так, что побелели костяшки, — и тут же расслабились. Я решила, что на дороге кто-то подрезал.
— Почему Моника? — спросил он после паузы.
— Не знаю. Она просто выглядела как Моника.
— Это многое объясняет.
— Что именно?
— Почему сейчас она выглядит так, будто владеет половиной Петроградки.
Я посмотрела на неё — и впервые за последние полчаса улыбнулась.
— Я её убедила, что мир не такой уж страшный. На это ушло пять лет.
— А себя?
Вопрос прозвучал тихо, почти небрежно. Я отвернулась к окну.
— Себя я убеждаю до сих пор.
* * *
В клинике пахло антисептиком и мокрой шерстью. Дежурный врач — высокий, сонный, с удивительно тёплыми руками — осмотрел Монику, задал те же вопросы, что Кристиан задавал по телефону, и забрал её в процедурную.
— Вы приехали вовремя, — сказал он, заметив моё лицо. — Сейчас всё сделаем. Пока поводов паниковать нет.
Я успела поцеловать её в макушку. Дверь закрылась.
Я осталась стоять в коридоре и смотрела на эту дверь так, будто могла взглядом вернуть Монику обратно. Кристиан встал рядом. Первые несколько минут я держалась: скрестила руки на груди, считала плитки на полу, смотрела на часы. Потом глаза наполнились слезами — сразу, без предупреждения, как наполняется водой след на мокром песке.
— Ненавижу это чувство, — сказала я. — Когда от тебя больше ничего не зависит.
— Ты сделала всё, что могла.
— Я знаю. Просто иногда этого почему-то недостаточно, чтобы успокоиться.
Я вытерла глаза ладонью и усмехнулась — мне самой было неловко за эту слабость.
— Странно. Я вообще редко боюсь кого-то потерять.
— А её?
Я посмотрела на закрытую дверь.
— Её — да. Наверное, потому что она знает обо мне слишком много и всё равно остаётся рядом.
Кристиан не ответил. Я опустила взгляд и неожиданно для самой себя взяла его за руку. Просто чтобы почувствовать рядом кого-то живого и на секунду перестать думать о том, что происходит за дверью.
Есть люди, рядом с которыми хорошо смеяться. Их в моей жизни всегда было много. И есть люди, рядом с которыми можно бояться. Таких у меня не было никогда. Я даже не знала, что это разные люди.
— Мне неловко, — сказала я. — Ты точно не это планировал.
— Определённо нет.
— Я собиралась впустить тебя в свою жизнь совсем ненадолго. Максимум — в спальню. А получилось почему-то наоборот.
Он тихо рассмеялся, и я почувствовала этот смех ладонью, в которой лежала его рука.
— Я тоже представлял эту ночь иначе, — сказал он. А потом, помолчав, добавил уже без смеха: — Но я рад, что оказался рядом именно сегодня.
Я подняла на него глаза. Он смотрел на меня тем же взглядом, что и на балконе в первую секунду, — до того, как надел улыбку.
Дверь процедурной открылась.
— Всё хорошо, — сказал врач, и я наконец выдохнула. — Помощь оказана вовремя, состояние стабильное. Но я бы оставил её у нас под наблюдением до вечера. Заберёте ближе к ночи, если всё будет так же спокойно.
Пальцы в руке Кристиана разжались сами — я почувствовала, как из них уходит напряжение, будто кто-то медленно ослабил узел.
— Я приеду вечером, — сказала я.
— Я поеду с тобой, — сказал Кристиан.
Я повернулась к нему.
— Зачем? Ты и так провёл со мной всю ночь. Ты мне ничего не должен.
— Я знаю, — ответил он спокойно. — Поэтому и поеду.
* * *
Когда мы вышли из клиники, уже светало. Небо над крышами было серым и чистым, как вымытое стекло, улицы пахли мокрым асфальтом и первым кофе из круглосуточной пекарни на углу.
Кристиан открыл передо мной дверь машины. Я села и, пока он обходил капот, смотрела на его отражение в боковом стекле.
Я давно не позволяла никому нести что-то вместо меня. Оказалось, это гораздо страшнее, чем нести самой. Свою ношу ты хотя бы знаешь наизусть. А когда отдаёшь её другому, приходится запоминать, кому именно. И надеяться, что однажды не придётся забирать обратно.
Глава 3
Сонита
Дома было непривычно тихо.
Я закрыла дверь, сняла туфли и несколько секунд постояла в прихожей, по привычке ожидая топота лап, звона ошейника и недовольного взгляда Моники, которая всегда встречала меня так, будто я опять задержалась дольше положенного. Ничего. Только гудел холодильник и на полу у столика валялись обрывки золотой обёртки.
Я подняла их и выбросила. Руки до сих пор немного дрожали.
— Странно, — сказала я.
— Что?
— Я давно не оставалась здесь без неё. Она пять лет спит со мной. Занимает половину кровати, а иногда и всю. Без неё квартира какая-то неправильная.
— Тогда хорошо, что сейчас ты не одна, — сказал Кристиан.
Он сказал это просто, без намёка, и я была ему благодарна. Любой намёк в эту минуту прозвучал бы фальшиво.
Я прошла на кухню, открыла холодильник и достала яйца, сыр, хлеб и масло.
— Я обещала тебя накормить.
— Ты ничего не обещала.
— Значит, обещаю сейчас. Ты всю ночь провёл со мной в клинике. Меньшее, что я могу сделать, — это яичница.
— Наконец-то обо мне кто-то позаботился.
— Не привыкай. Это разовая акция.
Я поставила сковороду на плиту и собрала волосы. Кристиан сначала сидел на краю стола и просто смотрел, потом поднялся и встал рядом.
— Чем помочь?
— Ничем. Я справлюсь.
Он посмотрел на меня с той улыбкой, которую я уже успела научиться узнавать.
— Ты всегда так отвечаешь, когда предлагают помощь?
— Почти всегда.
— Тогда дай мне хотя бы нарезать хлеб. Обещаю не посягать на твою независимость.
Я протянула ему нож.
— Только не порежься. Второй раз за ночь в больницу я не поеду.
— Ты переживаешь за меня?
— Я просто не хочу второй раз за ночь становиться причиной твоих проблем.
Он ничего не ответил, только улыбнулся и взялся за хлеб. Резал он неровно, слишком толсто, и я заставила себя этого не замечать.
Он не мешал и не лез под руку — только подавал то, что я просила, и смотрел. Я чувствовала этот взгляд спиной, плечами, шеей и делала вид, что не чувствую. У меня это хорошо получается. Обычно.
Я стояла у плиты, когда он оказался совсем близко. Настолько, что я почувствовала тепло за спиной и запах его рубашки — дым, дождь и что-то древесное, тёплое.
— Ты всегда так близко подходишь, когда хочешь что-то взять? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Зависит от того, что я хочу взять.
Я медленно повернулась. Между нами почти не осталось расстояния. Он смотрел на меня спокойно, но в этом спокойствии уже не было ничего невинного.
— И что же ты хочешь взять?
Его взгляд опустился к моим губам и задержался там.
— Пока думаю, стоит ли спрашивать разрешения.
— А если не стоит?
— Тогда я впервые за эту ночь поступлю необдуманно.
Я не успела ответить. Его ладонь легла мне на талию, медленно скользнула по спине, и я невольно подалась ему навстречу. Тело решило раньше, чем я успела подумать. Со мной такого не бывает. Я всегда сначала думаю.
Это был тот момент, когда ещё можно сделать шаг назад. Я знала это совершенно ясно. И совершенно ясно знала, что шага назад не сделаю.
Он коснулся губами моей шеи, чуть ниже уха. Я закрыла глаза, и пальцы сами сжали ткань его рубашки.
— Кристиан…
Он остановился и поднял на меня взгляд — будто ждал, что я скажу «нет», и был готов это услышать.
— Не спрашивай, — сказала я.
Он подхватил меня на руки так легко, словно делал это уже много раз. Я тихо вскрикнула от неожиданности, обхватила его за шею и рассмеялась ему в висок.
— Из коридора налево.
— Я запомню.
— Надеюсь. Не хочу потом объяснять тебе, где моя спальня.
— Потом?
Он сбился с шага. Совсем чуть-чуть, на полсекунды, — со стороны никто бы не заметил. Но я была не со стороны.
— Я люблю шансы, — сказал он, и голос снова стал лёгким. — Но не всегда обещаю ими воспользоваться.
— А я шансов не даю, — ответила я. — «Потом» может закончиться сегодня вечером.
— Вот и отлично.
Слишком быстро. Он ответил слишком быстро, и мы оба это услышали. Я сделала вид, что меня это не задело. Только пальцы у него на затылке сжались чуть сильнее.
* * *
В спальне было полутемно: шторы со вчерашнего дня так и остались задёрнутыми. Он опустил меня на край кровати и наклонился, и я потянула его за ворот рубашки к себе.
И он остановился.
Не сразу. Сначала замер — так замирают на краю, когда под ногой вдруг кончается земля. Его ладони лежали у меня на плечах, дыхание сбилось, и я чувствовала, как напряжено всё его тело. А потом он медленно выпрямился и убрал руки.
— Не сегодня, — сказал он.
Я смотрела на него снизу вверх и не понимала.
— Что?
— Не сегодня, Сонита.
Он ничего не объяснил. Не пошутил, не придумал красивую причину. Просто стоял посреди моей спальни, растрёпанный, с расстёгнутым воротом, и смотрел на меня так, будто это ему сейчас отказали, а не мне.
Меня бросило в жар. Не от желания — от стыда. Я сидела на краю собственной кровати, с размазанными стрелками, в платье, которое пахло ветеринарной клиникой, и чувствовала себя человеком, который громко сказал что-то в тишине и только потом понял, что его никто не просил говорить.
— Ладно, — сказала я и сама услышала, как жёстко это прозвучало. — Как скажешь.
— Сонита…
— Всё нормально. — Я отвернулась и начала снимать серьги, хотя пальцы не слушались. — Правда. Ты не обязан.
Он постоял ещё секунду. Потом сел на другой край кровати, спиной ко мне.
— Ты не спала сутки, — сказал он тихо. — Я тоже. Давай просто поспим.
Я хотела сказать, чтобы он уходил. Что дверь там же, где была, а такси ездят круглосуточно. Я уже открыла рот.
А потом посмотрела на него — на тени под глазами, на то, как он сидит, сгорбившись, сцепив руки между коленями, — и ничего не сказала.
Мы легли поверх одеяла, не раздеваясь. Он на спину, я на бок, лицом к стене. Между нами было полметра холодной простыни. Я слушала, как он дышит, и злилась. На него. На себя. На то, что мне вообще не всё равно.
Я никогда не позволяю себе хотеть того, в чём не уверена. Это моё самое старое правило — старше всех остальных. А сегодня утром я его нарушила, и мне сразу показали, чем это заканчивается.
Я не заметила, как уснула.
* * *
Когда я открыла глаза, Кристиан лежал рядом и молчал.
Полметра простыни между нами никуда не делись. Только его рука во сне оказалась совсем близко к моей — не касаясь, в сантиметре.
Я убрала свою.
Он заметил. Я видела, что заметил. Мы встретились взглядами, и никто из нас не улыбнулся. Мне захотелось натянуть одеяло на голову и пропустить разговор, который уже висел в воздухе между нами.
— Который час? — спросила я.
Он взял телефон с тумбочки.
— Почти час дня.
— Мы проспали полдня.
— Ты проспала. Я последние десять минут решаю, будить тебя или нет.
— И почему не разбудил?
— Ты так спокойно спала. Решил хотя бы раз в жизни не мешать человеку.
Я спала спокойно, без кошмаров. Впервые за очень долгое время. Рядом с человеком, который пару часов назад отказался от меня. Это было глупо и совершенно необъяснимо.
Я села и собрала волосы рукой. Платье измялось, на подушке остались чёрные следы туши. Прекрасный вид.
— Наверное, нам стоит поговорить, — сказала я.
— Наверное.
Пауза затянулась.
— Только не говори ничего драматичного, — первой сказала я. — Ничего ведь не случилось.
— Я как раз собирался сказать, что всё это ничего не значит.
Я посмотрела на него. «Всё это» — что? Балкон, клиника, его рука на моём плече, кухня, спальня, полметра простыни? В его голосе не было насмешки. Он говорил серьёзно — и от этого было только хуже.
— Вот и прекрасно, — ответила я.
Прозвучало слишком быстро. Он это заметил. А я заметила, что он заметил. Секунду мы просто смотрели друг на друга, как два человека, которых поймали на одном и том же вранье.
Потом он встал, застегнул ворот рубашки и пригладил волосы, будто этим простым движением возвращал всё на свои места.
— Нам ещё Монику вечером забирать.
— Да.
— Значит, день продолжается.
Я ничего не ответила. Но эта простая фраза оказалась гораздо приятнее, чем должна была.
* * *
На этот раз завтрак действительно состоялся.
Первая яичница давно превратилась в резину, и Кристиан торжественно выбросил её в мусорное ведро со словами «она погибла не зря». Я достала новые продукты, он вызвался помогать, и неожиданно оказалось, что вдвоём у нас получается лучше, чем по отдельности. Он подавал тарелки, я отправляла его к шкафчикам, он резал помидоры так, как ему было удобно, а я молча перерезала половину. Через пару минут кухня наполнилась звуками совершенно обычной жизни: звон приборов, хлопки дверец, шипение масла и наши голоса.
— Мы знакомы меньше суток, — сказал Кристиан, — а уже гремим посудой, как семейная пара.
— Не переживай. До бытовухи мы не дойдём.
— Почему ты так уверена?
— Потому что ты не дотянешь. Ты даже помидоры режешь как человек, которого рано или поздно выгонят с кухни.
— Я стараюсь.
Я отвернулась к плите и в какой-то момент поняла, что он больше не отвечает. Обернулась.
Он стоял у стола и смотрел на меня. Не так, как на балконе, и не так, как в спальне. По-другому. Так, будто пытался что-то про меня понять и никак не мог. Или наоборот — понял и не знал, что теперь с этим делать.
— Что? — спросила я.
Он не ответил. Подошёл, и на этот раз в его движении не было ни дерзости, ни игры. Одной рукой он обнял меня за талию, а другой убрал за ухо выбившуюся прядь. Задержал ладонь у моего виска. Большой палец едва касался кожи.
Он поцеловал меня не сразу. Сначала просто смотрел — долго, будто запоминал. А потом коснулся моих губ своими, мягко, почти невесомо. Этот поцелуй был похож не на желание, а на признание. Только я не понимала, в чём именно он признаётся.
Я стояла не шевелясь. Утром в спальне он меня оттолкнул. А теперь стоял на моей кухне и целовал так, что у меня подкашивались колени. И выбил меня из колеи именно этот поцелуй. В нём не было игры, за которой можно спрятаться и сказать себе: это просто притяжение, это пройдёт. В нём была нежность. А к нежности я не была готова совсем.
И в ту же секунду случилось что-то странное.
Его ладонь всё ещё лежала у моего виска, и мне вдруг стало холодно. Не от сквозняка — изнутри. Перед глазами вспыхнуло и погасло: мокрое стекло, яркий свет, чья-то рука вот так же у виска. И голос, совсем близко:
«Смотри на меня. Ты ничего не видела».
Всё исчезло так же быстро, как появилось. Кухня. Шипение масла. Кристиан, который уже отстранился и смотрел на меня с лёгкой тревогой.
— Ты в порядке?
— Да, — сказала я. — Просто не выспалась.
Я отвернулась к плите и сняла сковороду с огня. Руки снова слегка дрожали.
Я всегда на что-нибудь это списываю. На бессонницу, на вино, на усталость. У меня большой опыт.
Глава 4
Сонита
Около трёх Кристиану позвонили.
Он посмотрел на экран, и лицо у него на секунду стало таким же, как на балконе, — пустым и закрытым. Потом он извинился и вышел на лестничную площадку. Дверь прикрыл неплотно, но говорил так тихо, что я не разобрала ни слова. Только интонацию: короткие ответы, долгие паузы. Так разговаривают не с друзьями.
Вернулся он минут через пять и снова улыбался.
— Мне нужно заехать домой. Переодеться, разобраться с парой дел.
— Конечно.
— Заеду за тобой в восемь. Клиника до десяти, успеем.
— Ты не обязан, — напомнила я.
— Я помню, — сказал он и надел пальто. — Ты мне это уже говорила. Я всё равно заеду.
Он ушёл, и квартира снова стала слишком тихой. Я вымыла посуду, хотя её было немного. Протёрла стол, который не был грязным. Переставила чашки в шкафу. Я всегда так делаю, когда не хочу думать: занимаю руки, чтобы голова не успела начать.
Голова всё равно успела. Я думала о его ладони у моего виска. О голосе, который прозвучал так близко, что я почти почувствовала чужое дыхание. «Смотри на меня. Ты ничего не видела».
Я не знала, чей это голос. Я даже не была уверена, что он мне не приснился. Мне много чего снится.
В половине пятого позвонила Злата.
— Ты живая? — спросила она вместо приветствия. — Я тебя вчера потеряла. Мне сказали, ты ушла с Кристианом Ланским.
— Ты его знаешь?
— Его все знают. Ну, в смысле, все его видели. Знает его, по-моему, никто. — Она помолчала. — И как?
— Моника съела коробку конфет. Мы всю ночь просидели в ветеринарке.
— Романтично.
— Очень.
— Слушай, я вообще не за этим звоню. — Голос у Златы изменился, стал осторожнее. — Ты слышала про подкаст?
— Какой подкаст?
— «Стеклянный дом». Сегодня утром вышел трейлер, у меня уже вся лента в нём. Это про Марка Залесского. Ну, про ту вечеринку в Колпино, когда он пропал. Ты же там была, да? Ты мне как-то рассказывала.
Я опустилась на стул.
— Была.
— Его ведёт его сестра. Вера. Она говорит, что будет разбираться, что тогда случилось на самом деле, и что поговорит со всеми, кто там был. Со всеми, понимаешь? Я подумала, тебе надо знать. Вдруг она тебе напишет.
— Спасибо, Злат.
— Ты в порядке?
— Да. Я перезвоню.
Я положила телефон на стол экраном вниз и какое-то время просто сидела.
* * *
Мне было пятнадцать.
Ника, моя старшая сестра, взяла меня на ту вечеринку, потому что родители уехали, а оставлять меня одну дома она не хотела. Я была счастлива. Мне было пятнадцать, и меня взяли туда, где все старше, громче и интереснее. Старая усадьба Залесских в Колпино, на берегу Ижорского водохранилища: тяжёлые ворота, фонари в саду, музыка, а у самой воды — стеклянный павильон, светящийся в темноте, как аквариум. На другом берегу дымили трубы завода, который принадлежал отцу Марка. Марк, парень Ники, встретил нас у ворот и назвал меня «мелкой». Я обиделась и весь вечер старалась вести себя по-взрослому.
Это последнее, что я помню хорошо.
Дальше — обрывки. Чей-то смех на веранде. Холодный бокал в руке. Мокрая трава под ногами. Свет в павильоне. А потом — утро. Я проснулась на садовой скамейке, в чужой куртке, замёрзшая так, что не чувствовала пальцев. Вокруг ходили люди в форме. Ника плакала и кричала на кого-то в телефон. Марка нигде не было.
Его так и не нашли. Ни в доме, ни в водохранилище, ни в городе. Полиция опросила всех, кто был на вечеринке. Все сказали одно и то же: ничего не видели. Я тоже сказала, что ничего не видела. Это была правда. Я действительно ничего не помнила.
Потом пошли слухи: что Марк уехал за границу, что он задолжал серьёзным людям, что отец сам его где-то спрятал. Через полгода о нём перестали говорить. Через год — вспоминать.
У нас в семье об этой ночи не говорят. Не потому что запрещено. Просто никто никогда не начинает. Ника через год уехала в Москву. Мама делает вид, что ничего не было. Папа делает вид, что верит маме.
А я с тех пор плохо сплю.
И ещё одно. Об этом я не рассказывала никому — ни Нике, ни полиции, ни маме. Когда я проснулась на той скамейке, у меня в кулаке был зажат кулон. Серебряный, на тонкой цепочке, в форме маленькой птицы. Не мой. Я не знаю, чей он и как оказался у меня в руке. Я положила его в карман, а дома спрятала в шкатулку на самое дно.
Я так и не решилась его выбросить. И так ни разу и не надела.
* * *
Трейлер длился три минуты двенадцать секунд. Я включила его, сидя на подоконнике, с ногами, прижатыми к груди.
Сначала был шум волн. Потом музыка — тихая, тревожная, — и женский голос. Спокойный, низкий, очень ровный. Голос человека, который много раз репетировал эти слова, чтобы они перестали делать ему больно.
«Пять лет назад мой брат вышел в стеклянный павильон и больше не вернулся. В ту ночь в нашем доме было сорок три человека. Все они сказали полиции одно и то же: мы ничего не видели. Я долго в это верила. Я больше не верю».
Пауза. Шум волн.
«Меня зовут Вера Залесская. Это подкаст „Стеклянный дом“. Я поговорю со всеми, кто был там той ночью. С кем-то — во второй раз. С кем-то — впервые. Кто-то будет рад со мной поговорить. Кто-то — нет».
Ещё пауза.
«В ту ночь на Марке был серебряный кулон. Маленькая птица с раскрытыми крыльями — я подарила её ему на девятнадцать лет. Его так и не нашли. Ни в доме, ни в воде. Я думаю, кто-то из вас держал эту птицу в руках. И, может быть, держит до сих пор».
Музыка. Шум волн. Тишина.
Я не сразу поняла, что трейлер закончился. Сидела и смотрела на экран, где крутилась обложка: стеклянный павильон ночью, тёмная вода за ним и красная надпись.
Меня бросило в жар, потом в холод. Пальцы похолодели первыми — как всегда.
Тысячи людей послушают этот трейлер и ничего не поймут. Красивая деталь для подкаста, не больше. Птица, кулон, чья-то сентиментальная сестра.
Поняла только я.
Пять лет я не знала, чей он. Теперь знала. И от этого было ничуть не легче — потому что я всё ещё не знала, как он оказался у меня в кулаке.
Я встала, прошла в спальню и открыла шкатулку. Кулон лежал на самом дне, под старыми браслетами и сломанными серёжками. Маленькая серебряная птица с раскрытыми крыльями. Я взяла его в руку — он был холодный, как пять лет назад — и долго стояла посреди комнаты, не зная, что с ним делать.
Потом вышла в прихожую и положила его в керамическую тарелку для ключей у зеркала. Сама не знаю зачем. Наверное, мне просто не хотелось, чтобы он снова лежал на дне. Хватит с него.
Я набрала Нику. Длинные гудки. Ещё раз. Сброс.
Через минуту пришло сообщение:
«Не слушай это. Пожалуйста. Потом поговорим».
Я перечитала его трижды. Ника не спрашивала, о чём я. Она уже знала.
* * *
Кристиан приехал ровно в восемь. Я спустилась сама, не дожидаясь звонка: сидеть дома дальше было невозможно.
— У тебя что-то случилось, — сказал он, когда я села в машину. Не спросил — сказал.
— С чего ты взял?
— Ты накрасилась так, будто идёшь на войну.
Я посмотрела в зеркало. Он был прав: стрелки, тёмная помада. Я всегда так крашусь, когда мне плохо. Люди реже заглядывают в глаза, если в них нарисованы стрелки.
— Просто плохо выспалась, — сказала я.
Он ничего не ответил, только завёл двигатель. Но я видела, что он не поверил. И была ему благодарна, что он не стал спорить.
Монику вынесли к нам в коридор на руках. Она была немного вялая, в смешной попонке с косточками, которую ей надели в клинике, и очень обиженная на весь мир. Увидев меня, она сначала сделала вид, что не узнаёт, а потом заскулила и полезла ко мне на руки так, что медсестра едва её удержала.
— Всё, всё, я здесь, — шептала я ей в макушку. — Я тут. Прости меня.
Врач объяснил, что ей можно есть и чего нельзя, и отдал выписку. Кристиан забрал бумаги, расплатился раньше, чем я успела достать карту, и на мой возмущённый взгляд ответил:
— Потом отдашь. Если очень захочешь.
— Я захочу.
— Я так и думал.
Дома Моника обошла все комнаты, проверила, всё ли на месте, и устроилась на своей подушке у батареи. Кристиан снял ботинки и сел на пол рядом с ней — не протягивая рук, просто сел. Моника долго на него смотрела. Потом встала, медленно подошла, обнюхала его ладонь и легла рядом, привалившись к его колену боком.
Я стояла в дверях кухни и не верила своим глазам.
— Она так никогда не делает, — сказала я.
— Мы с ней провели вместе ночь. Это сближает.
Он сказал это легко, но гладил Монику так осторожно, будто боялся, что она передумает. И мне вдруг стало не по себе. Не от того, что моя собака выбрала его. А от того, как сильно мне хотелось, чтобы она оказалась права.
* * *
Я открыла вино. Мы сидели на кухне: я на подоконнике, он за столом, Моника спала в комнате, и из коридора было слышно, как она тихо посапывает.
— Я хочу кое-что предложить, — сказала я.
— Звучит угрожающе.
— Днём ты сказал, что всё это ничего не значит.
Он поставил бокал.
— Сказал.
— Я согласна. Но я не хочу, чтобы это превратилось в то, что обычно бывает. Неловкие сообщения, «ты где», «почему не отвечаешь», обиды, выяснения. У меня на это нет сил. Особенно сейчас.
— Особенно сейчас? — переспросил он.
Я сделала вид, что не услышала.
— Поэтому давай договоримся. Если это ничего не значит, пусть так и остаётся. С правилами.
Он посмотрел на меня с интересом, как смотрят на человека, который предложил сыграть в игру, в которой сам ещё не знает всех правил.
— Хорошо. Твои правила.
Я взяла телефон и открыла заметки.
— Первое. Никаких «потом». Никаких планов, обещаний, «давай как-нибудь съездим». Только сейчас.
— Принято.
— Второе. Я не знакомлю тебя со своими друзьями, ты меня — со своими.
— Боишься, что они меня полюбят?
— Боюсь, что они начнут задавать вопросы. Третье. Никакой ревности. Мы друг другу ничего не должны.
— Согласен.
Я напечатала всё это и подняла глаза.
— Твоя очередь. Тебе тоже можно что-то добавить.
Он не стал думать ни секунды. Будто ответ был у него заготовлен заранее.
— Никаких вопросов о прошлом.
Я замерла с телефоном в руке.
— В каком смысле?
— В прямом. Мне нравится, что мы ничего друг о друге не знаем. Кто с кем встречался, кто кого бросил, у кого какие скелеты в шкафу. Мне это не нужно. Есть только то, что сейчас. Ты же сама сказала — только сейчас.
Он говорил спокойно и легко. Но глаза у него были серьёзными, и смотрел он не на меня, а на свой бокал.
Ещё сутки назад я бы, наверное, удивилась этому правилу. А сегодня, после трейлера, после сообщения Ники, после кулона в тарелке для ключей, я почувствовала облегчение. Такое сильное, что стало почти стыдно. Человек, который никогда не спросит меня о прошлом. Человек, при котором можно не помнить.
— Хорошо, — сказала я. — Никаких вопросов о прошлом.
И записала.
— Тогда моё последнее, — сказала я. — Не врать.
Он поднял взгляд.
— Совсем?
— Совсем. Можно не рассказывать — у нас же нет вопросов о прошлом. Но если что-то говоришь, то это должно быть правдой. Даже в мелочах.
— Особенно в мелочах? — уточнил он.
— Особенно в мелочах.
Пауза была совсем короткой. Я бы не заметила её, если бы не смотрела на его руку. Пальцы на ножке бокала на секунду замерли.
— Договорились, — сказал он. — Не врать.
— И главное, — я дописала последнюю строчку и развернула к нему экран. — Шестое.
Он прочитал вслух:
— «Не влюбляться».
— Это даже не обсуждается.
— Даже не собирался, — ответил он и улыбнулся.
Мы чокнулись. Бокалы звякнули слишком громко для тихой кухни, и в комнате недовольно шевельнулась Моника.
Я посмотрела на экран ещё раз.
«1. Никаких „потом“.
2. Не знакомить с друзьями.
3. Не ревновать.
4. Никаких вопросов о прошлом.
5. Не врать.
6. Не влюбляться».
Шесть простых правил. Мне казалось, что с ними будет легко.
* * *
— Я поеду, — сказал Кристиан ближе к полуночи. — Седьмое правило: не оставаться на ночь. Мы его не записали, но, думаю, оно подразумевается.
— Ты остался сегодня утром.
— Утро не считается. Это был форс-мажор.
Я проводила его в прихожую. Моника пришла следом, села у моих ног и посмотрела на него с выражением, которое я раньше у неё никогда не видела. Кажется, это означало «ты куда».
Кристиан надел пальто, наклонился, чтобы взять ключи от машины, которые оставил у зеркала, — и остановился.
В керамической тарелке, рядом с его ключами, лежал кулон. Серебряная птица на тонкой цепочке.
Он не взял его в руки. Просто смотрел. Секунду, две, три. Лицо у него было совершенно спокойным, и именно это спокойствие показалось мне неправильным. Слишком ровным. Как вода, под которой что-то лежит.
Потом он взял свои ключи — аккуратно, не задев цепочку, — и выпрямился.
— Красивый, — сказал он. — Не теряй.
— Не потеряю.
Он поцеловал меня в висок, почесал Монику за ухом и ушёл.
Я закрыла дверь, подошла к окну на кухне и, сама не зная зачем, посмотрела вниз, во двор. Его машина стояла у подъезда. Фары не горели, двигатель не работал. Он просто сидел внутри в темноте.
Я смотрела на неё двадцать минут. Потом фары загорелись, и машина медленно выехала через вторую арку.
Я вернулась в прихожую и посмотрела на кулон в тарелке.
Любой на его месте спросил бы, откуда он у меня. Кристиан не спросил.
Глава 5
Кристиан
Я сидел в машине у её подъезда и не мог повернуть ключ.
В окне на четвёртом этаже горел свет. Кухня. Она, наверное, моет бокалы. Или стоит у окна и смотрит вниз — на машину с выключенными фарами, в которой сидит идиот. Я не стал проверять. Если она смотрит, пусть думает, что я пишу кому-то сообщение. Ещё одна маленькая ложь. На общем фоне её даже не будет видно.
Птица.
Серебряная птица с раскрытыми крыльями, на цепочке, такой тонкой, что её всё время приходилось распутывать. Вера купила её на какой-то ярмарке в Таллине и подарила Марку на девятнадцать лет. Марк сказал, что это девчачья ерунда, и не снимал её ни разу. Я видел эту птицу каждый день целый год. Она болталась у него на шее в школе, в машине, на тренировках, на всех фотографиях.
Последний раз я видел её в павильоне. Той ночью.
Сегодня утром Вера рассказала о ней в своём трейлере. На весь город. Для всех это была просто трогательная деталь. Для меня — нет.
Полиция её искала. Вера её искала — я помню, как она спрашивала у всех, не находил ли кто кулон, будто от этого что-то зависело. Её не нашли. Я был уверен, что она лежит на дне водохранилища вместе со всем остальным, о чём я запретил себе думать.
А она лежала в керамической тарелке для ключей. В прихожей Сониты. Рядом с моими ключами от машины.
Пять лет.
Я положил руки на руль и посмотрел на них. Руки не дрожали. Это я в себе ненавижу больше всего: у меня никогда не дрожат руки. Даже когда должны.
Я не спросил её, откуда кулон. Сделал вид, что вижу его впервые, сказал «красивый» и ушёл. Можно было спросить. Это было бы нормально — любой бы спросил. Но я не мог. Если бы она ответила «не помню», я бы не знал, верить ли. А если бы она ответила честно, мне пришлось бы решать, что делать с этой честностью. Я не был готов. Поэтому я выбрал правило номер четыре, которое сам же придумал за час до этого.
Никаких вопросов о прошлом.
Она решила, что это правило для неё. Чтобы ей не пришлось ничего мне рассказывать. Я видел, как у неё расслабились плечи, когда я его произнёс. Она даже не поняла, что это правило для меня. Чтобы мне не пришлось её спрашивать. Чтобы она никогда не спросила меня.
Я провёл в этом дворе двадцать минут. Потом завёл двигатель и выехал через вторую арку. Через первую там действительно никто не ездит. В этом я ей не соврал.
Единственное, в чём я ей не соврал за сутки.
* * *
Я считаю.
Это дурацкая привычка, она появилась у меня пять лет назад. Я считаю свои лжи. Не все подряд — «нормально», «спасибо, вкусно», «да, я на месте» не в счёт. Я считаю только те, после которых что-то меняется.
Ей — пока четыре.
Первая — на балконе. «Нет. Я бы запомнил». Она спросила, не встречались ли мы раньше, и я ответил сразу, не задумываясь, потому что этот ответ был у меня готов. Я пять лет готовил этот ответ на случай, если когда-нибудь случайно окажусь с ней в одной комнате.
Вторая — у её подъезда. Друг, который жил в соседнем доме. Такого друга у меня нет. Я знаю её двор, потому что две недели назад приезжал сюда и сидел в машине. Не заходил. Просто смотрел, в какую арку она ходит, во сколько выгуливает собаку, в каком окне загорается свет. Я сам себе был противен. Но мне сказали узнать, и я узнавал.
Третья — в её спальне, когда мы проснулись. «Я как раз собирался сказать, что ничего не значит». Это была самая лёгкая ложь из всех. И самая глупая. Потому что я сказал это, глядя на неё, и в тот момент сам почти поверил.
Четвёртая — сегодня вечером, на кухне. Она сказала «не врать», и я ответил «договорились».
Мама назвала меня в честь деда. Кристиан Ланской-старший был единственным человеком в нашей семье, который, по её словам, никогда в жизни не соврал. Ни разу. Даже когда это стоило ему работы, друзей и половины здоровья. Мама говорила, что я на него похож.
Мамы давно нет рядом. Иногда я думаю, что это к лучшему. Ей не пришлось смотреть, на кого я стал похож на самом деле.
* * *
С Марком мы познакомились в девятом классе, когда его перевели в нашу школу. Первого сентября он опоздал на сорок минут, вошёл в класс в расстёгнутой рубашке, оглядел всех, сел рядом со мной, потому что место было свободно, и сказал: «Ты выглядишь как человек, который даст списать». Я не дал. Через неделю мы были лучшими друзьями.
Он был громкий. Всегда. Громко смеялся, громко спорил, громко любил и громко обижался. Рядом с ним невозможно было скучать, и невозможно было остаться незамеченным. Девчонки влюблялись в него пачками, учителя прощали ему всё, а он раздавал себя направо и налево — деньги, время, машину отца, свою куртку, если тебе холодно. Он научил меня водить на пустой заводской парковке в Колпино, ночью, когда мне было шестнадцать. Он первым пришёл в больницу, когда у мамы случился приступ. Он мог позвонить в три часа ночи и сказать: «Выходи, я внизу, поехали смотреть, как разводят мосты», — и ты выходил, потому что отказать Марку было невозможно.
Марк был лучшим человеком из всех, кого я знал. Трезвым.
Выпив, он становился другим. Не сразу — сначала просто ещё громче, ещё щедрее, ещё веселее. А потом в какой-то момент у него темнели глаза, и тогда лучше было оказаться подальше. Он мог сказать человеку что-то такое, после чего тот не разговаривал с ним месяц. Мог разбить стакан о стену. Однажды при мне ударил парня, который случайно толкнул Нику в баре. Тот парень был ни в чём не виноват. Марк потом три дня ходил за ним и извинялся.
Мы все это знали. И Вера знала, и Ника, и я. Мы все делали вид, что это не страшно, что это просто Марк, он такой, он потом извинится. Он всегда извинялся.
Почти всегда.
* * *
Я не собирался к ней подходить.
Это важно. Я повторял себе это всю дорогу домой, как будто кто-то будет меня судить и мне понадобятся аргументы. Я пришёл на ту вечеринку, потому что знал, что она там будет. Хозяйка — подруга подруги Златы. Город маленький, если знать, кого спрашивать. Я хотел посмотреть на неё издалека. Час. Может быть, полтора. Понять, какая она теперь. Услышать, как она говорит с людьми. Уйти.
А она вышла на балкон.
Я стоял там уже минут двадцать. Смотрел на крыши и думал, что пора уходить, что я увидел достаточно, что она смеётся, танцует, болтает с кем-то у окна, — значит, жива, значит, справилась, значит, можно доложить, что всё в порядке, и забыть её адрес.
Каблуки по плитке. Я обернулся — и это была она.
Пять лет назад ей было пятнадцать. Худая, с острыми коленками, в Никином тёмном платье, которое было ей велико, с косой, которую Ника заплела ей перед выходом. Она весь вечер ходила за старшими и пыталась казаться взрослой, и все называли её «мелкой», а я — «Сон». Не знаю почему. Мне просто казалось, что «Сонита» — слишком длинно для такого маленького человека. Она злилась и говорила, что меня никто не спрашивал.
На балконе стояла совсем другая девушка. Высокая, в чёрном, с бледной кожей и этими её невозможными глазами, которые за пять лет никуда не делись. И я сказал «Здравствуй, Сон…» раньше, чем успел подумать. Просто вырвалось. Пять лет молчания — и вырвалось на втором слове.
Я превратил это в какую-то глупость про сон, который надо нагулять. Она посмотрела на меня — и я понял, что она не узнала. Ни лица, ни голоса, ни этого «Сон».
Я должен был почувствовать облегчение. Вместо этого почувствовал, что меня ударили.
* * *
Я был готов ко многому. К тому, что она меня узнает и закричит. К тому, что не узнает и мне станет легче. К тому, что она окажется пустой, холодной, совсем чужой и я спокойно доложу Аркадию Львовичу, что девочка выросла, живёт своей жизнью и ничего не помнит.
Я не был готов к коробке конфет.
К тому, как она сидела на полу в своей прихожей, в вечернем платье, с пустой коробкой в руках, и пыталась попасть пальцами в буквы на экране. Как у неё побелели губы. Как она сказала «я сама» — тем же голосом, каким пять лет назад говорила «меня никто не спрашивал». Я узнал этот голос раньше, чем лицо. Упрямство никуда не делось. Просто выросло вместе с ней.
Когда я сказал «отдай мне свой страх», я сам не понял, откуда это взялось. Это не была фраза, чтобы её впечатлить. Я просто увидел, что ей слишком тяжело. И мне вдруг стало невыносимо, что я опять стою рядом и смотрю, как ей страшно, — и опять ничего не могу сделать, кроме как говорить правильные слова спокойным голосом.
Она прислонилась к моему плечу. Совсем чуть-чуть, будто проверяла, выдержу ли. Я выдержал. Я вообще хорошо умею выдерживать. Плохо умею другое — потом отпускать.
В клинике она взяла меня за руку. Сама. Пальцы у неё были ледяные, и я грел их, пока врач возился с Моникой, и думал о том, что эта рука пять лет назад была в крови. Что я тогда держал её точно так же — только мы стояли не в коридоре ветеринарки, а в белом свете павильона, и она не плакала. Она тогда вообще не плакала. Это было страшнее всего.
А теперь она плакала, потому что её собака съела шоколад. Обычные, нормальные человеческие слёзы. Я смотрел на неё и думал: значит, получилось. Значит, она смогла жить так, чтобы плакать из-за собак и конфет, а не из-за того, что осталось в павильоне. Значит, всё было не зря.
И в ту же секунду понял, что я последний человек на земле, которому можно быть рядом с ней.
Я остался.
А потом, на её кухне, она повернулась ко мне от плиты, и я поцеловал её. И понёс в спальню. И она потянула меня за ворот рубашки — и я остановился.
Я не мог. Не потому что не хотел. Я хотел так, что у меня темнело в глазах.
Но она не знала, кто я. Она думала, что я случайный парень с вечеринки, который помог ей ночью в клинике. А я знал её имя до того, как она его произнесла. Я знал её сестру, её двор, её арку. Я знал, что было с ней пять лет назад, — лучше, чем она сама. Я пришёл на ту вечеринку, потому что меня попросили узнать, что она помнит.
Если бы я остался с ней в то утро, это была бы не близость. Это была бы кража. Ещё одна вещь, которую я взял бы у неё, пока она не смотрит.
Я сказал «не сегодня». Она решила, что я её не хочу. Я видел это по её лицу: как она покраснела, как отвернулась, как начала снимать серьги дрожащими пальцами. Это было самое далёкое от правды, что можно было придумать.
Я не стал её разубеждать. Пусть лучше думает так.
Она уснула через пять минут, отвернувшись к стене. Я не спал. Лежал и смотрел на её затылок, на тёмные волосы на подушке, на полметра простыни между нами. Самое честное расстояние, которое я мог себе позволить.
Днём я сделал вид, что это ничего не значит. Она сделала вид, что ей всё равно. Мы оба очень старались. У неё, по-моему, получалось лучше.
Потом она стояла у плиты, ругалась на мои помидоры, отбрасывала волосы локтем, потому что руки были заняты, — и я вдруг забыл, зачем я здесь. Не на секунду. На целую минуту. Это была лучшая минута за пять лет.
Я подошёл и поцеловал её снова. Не так, как утром. Без плана, без расчёта, без всего, что я себе обещал.
Это была ошибка. Я знал это ещё до того, как она открыла глаза.
Я бы сделал её снова.
* * *
Отец сидел на кухне, когда я вернулся. Без света, с чашкой давно остывшего чая. Он всегда так сидит, когда ждёт. Мне двадцать три, а он до сих пор ждёт меня по ночам, как будто мне пятнадцать. Хотя нет. Когда мне было пятнадцать, он не ждал. Ждать он начал пять лет назад.
— Он звонил, — сказал отец, не поворачиваясь.
— Мне тоже.
— Что ты ему сказал?
— Что завтра приеду.
Отец кивнул. Олег Ланской двенадцать лет руководит службой безопасности у Аркадия Львовича Залесского. Это хорошая должность. Благодаря ей у нас есть эта квартира, моя машина, моё образование, его спокойная старость, которая, по плану, должна наступить лет через пять. Благодаря ей пять лет назад, в четыре утра, у ворот усадьбы, отец положил мне руку на плечо и сказал: «Делай то, что скажет Аркадий Львович. Ничего не спрашивай. Потом объясню».
Он так и не объяснил. Я так и не спросил. Мы с ним похожи.
— Ты с ней встречался? — спросил отец.
— Да.
— И?
Я налил себе воды и выпил её стоя, залпом.
— Она ничего не помнит.
— Ты уверен?
Я подумал о керамической тарелке в её прихожей. О серебряной птице с раскрытыми крыльями.
— Уверен, — сказал я.
Пять.
Отец наконец посмотрел на меня. В темноте его лицо казалось старше, чем днём.
— Кристиан, — сказал он. — Будь с ней осторожен.
— В каком смысле?
— Во всех.
Я не понял, кого он имеет в виду: её или меня. Переспрашивать не стал.
* * *
С Яном мы встретились в кофейне на Петроградской, недалеко от моего дома. Он пришёл первым, что на него совсем не похоже, и сидел у окна с двойным эспрессо, к которому даже не притронулся.
Ян Горский был на той вечеринке. Как и ещё сорок один человек, которых Вера перечислила бы по именам, если бы её попросили. Ян тогда напился раньше всех и уснул в бильярдной, и это было его единственным алиби. Хорошим, проверенным. Полиция его опросила и отпустила за десять минут.
— Вера мне написала, — сказал он вместо приветствия. — Вчера ночью. Хочет записать интервью.
— Мне пока нет.
— Напишет. — Ян покачал головой. — И что ты будешь делать?
— Не знаю.
— А мне что ей говорить?
— То же, что пять лет назад.
— Пять лет назад я говорил правду. Я спал в бильярдной. — Ян наконец взял чашку, посмотрел на неё и поставил обратно. — А ты, Крис? Ты что говорил?
Я ничего не ответил. Ян знал меня слишком долго, чтобы ждать ответа.
— Ладно, — сказал он. — Не хочешь — не надо. Я спрошу другое. Мне вчера скинули фотку. С какой-то вечеринки на Васильевском. Там ты на балконе, а рядом с тобой — девушка. Чёрное платье, бледная, глаза как у кошки. Знакомое лицо, правда? Я сначала не поверил.
Я медленно поставил свою чашку.
— Кто скинул?
— Какая разница? Полгорода уже видело. Ты в своём уме, Крис? Из всех девушек Петербурга — именно она? Именно сейчас, когда Вера запускает свой подкаст?
— Это не твоё дело.
— Это не моё дело, — согласился Ян. — Это станет делом Веры. Если уже не стало.
Он был прав, и от этого хотелось его ударить. Я отвернулся к окну. По Большому проспекту шли люди с зонтами, хотя дождя не было, просто небо было такого цвета, что зонт хотелось держать на всякий случай.
— Ты её помнишь? — спросил Ян тише. — С той ночи?
— Помню.
— А она тебя?
— Нет.
Ян долго на меня смотрел.
— Знаешь, что самое странное? — сказал он наконец. — Ты сейчас первый раз за пять лет выглядишь живым. Это меня пугает гораздо больше, чем Вера.
* * *
Завод Залесских стоит на берегу Ижоры с позапрошлого века. Красный кирпич, почерневший от времени, трубы, которые видно из любой точки Колпино, бесконечные заборы с колючей проволокой и запах металла, который въедается в одежду за пять минут. Офис Аркадия Львовича на последнем этаже старого заводоуправления. Из его окна видно водохранилище. А на другом берегу — усадьбу.
Он выбрал этот кабинет сам. Специально. Я в этом уверен.
Павильон всё ещё стоял у воды. Стеклянный, тёмный, с заколоченной дверью. Пять лет никто к нему не подходил. Аркадий Львович не разрешил его снести. Говорят, что это память о сыне. Я думаю, что это напоминание. Только не о сыне, а о том, что он сделал, чтобы эта история закончилась.
— Садись, — сказал он, не отрываясь от бумаг.
Я сел. Аркадий Львович Залесский — невысокий, седой, с мягким голосом и руками пианиста. Его можно принять за профессора консерватории. Пока не посмотришь ему в глаза.
— Ты слышал трейлер.
— Слышал.
— Вера выпустит второй выпуск через девять дней. — Он снял очки и положил их на стол. — Я разговаривал с ней. Она меня не слушает. Она вообще перестала меня слушать после той ночи. Считает, что я что-то от неё скрываю.
— Вы скрываете.
Он посмотрел на меня спокойно, без раздражения.
— Мы все что-то скрываем, Кристиан. Ты тоже. Именно поэтому мы с тобой разговариваем в этом кабинете, а не в другом. — Он помолчал. — Девочка.
— Она ничего не помнит.
— Ты говорил это и пять лет назад.
— Пять лет назад это было правдой.
— А сейчас?
Я смотрел мимо него, в окно, на тёмное стекло павильона.
— И сейчас.
Шесть.
Аркадий Львович откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.
— Вера считает, что девочка что-то видела. И, знаешь, я с ней согласен. Она была там. Её нашли в десяти метрах от павильона. Человек, который ничего не видел, обычно не спит в саду в октябре в чужой куртке. — Он сделал паузу. — В твоей куртке, Кристиан.
Я ничего не ответил. Об этой куртке никто никогда не спрашивал. Я не знал, что он помнит.
— Мне нужно знать наверняка. Если она вспомнит, если Вера до неё доберётся, если девочка вдруг решит, что ей есть что рассказать, — это будет очень плохо. Для всех. Для неё в первую очередь. Ты понимаешь меня?
— Понимаю.
— Я мог бы попросить кого-то другого. У меня есть люди, которые умеют разговаривать с девушками. — Он улыбнулся, совсем чуть-чуть. — Но я попросил тебя. Потому что ты уже однажды о ней позаботился. И потому что тебе, в отличие от других, не всё равно, что с ней будет.
Вот здесь он был прав. Он вообще редко ошибается в людях. Он знал, что я соглашусь. Если не я, то кто-то другой. Кто-то, кто не будет с ней осторожен.
— Девять дней, — сказал Аркадий Львович. — Узнай, что она помнит. И если помнит — сделай так, чтобы перестала.
— Как?
— Ты же уже справлялся однажды. — Он надел очки и вернулся к бумагам. — Передай отцу привет.
* * *
Я ехал вдоль водохранилища медленно, хотя мог не смотреть. Мог свернуть раньше, поехать через город. Но я каждый раз еду здесь. Это тоже дурацкая привычка, как счёт.
Павильон проплыл слева. Тёмное стекло отражало серое небо, и за ним ничего не было видно. Пять лет назад там горел свет. Яркий, белый, как в операционной. Музыка из дома, смех с веранды, мокрая трава.
И она — в этом белом свете. Пятнадцатилетняя, в слишком большом платье, с порезанной ладонью, с глазами, в которых не осталось ничего, кроме ужаса. Я держал её лицо обеими руками. Одну ладонь — у виска. Чтобы она смотрела на меня, а не туда, куда смотреть было нельзя.
«Смотри на меня, Сон. Ты ничего не видела».
Я сказал ей это пять лет назад. Она не помнит. А я помню каждое слово.
И помню, о чём она попросила меня потом, когда перестала дрожать. Я пообещал ей. Я сдержал обещание. Это единственное обещание в моей жизни, которое я сдержал до конца, и, может быть, оно было самым неправильным из всех.
Вчера днём на её кухне я положил ладонь ей на висок. Не подумал. Просто хотел убрать прядь. И увидел, как у неё на секунду остановился взгляд. Как она вздрогнула — не от меня, а от чего-то внутри себя. «Просто не выспалась», — сказала она.
Я тоже так говорил. Пять лет подряд.
Я убрал руку с руля и потёр лицо. Девять дней. За девять дней мне нужно было узнать, что она помнит. Я мог бы просто спросить. Она бы, может быть, даже ответила.
Но я сам придумал правило номер четыре. Аркадий Львович бы этого не оценил.
* * *
Телефон завибрировал, когда я въезжал в город. Я посмотрел на экран на светофоре — и не сразу понял, что вижу.
Вера.
Мы не переписывались пять лет. После похорон, которых не было, после поисков, которые ничем не кончились, после того как она однажды сказала мне прямо в лицо: «Ты был его лучшим другом, и ты врёшь мне. Я это вижу», — после этого мы не разговаривали ни разу. Я удалил её номер. Она мой, видимо, нет.
«Привет, Крис. Ты слышал трейлер, я знаю. Ты следующий в моём списке. Запишемся в четверг?»
Пауза. Три точки. Она печатала. Сзади засигналили — светофор давно горел зелёным. Я не двигался.
«И приводи свою новую девушку. Сониту. Нам всем троим есть о чём поговорить».
Глава 6
Сонита
Мне снилось стекло.
Не павильон, не вода, не люди — только стекло. Огромное, холодное, мокрое, оно было везде: под ладонями, перед лицом, за спиной. Я пыталась найти в нём дверь и не могла. А по ту сторону кто-то стоял. Я видела только силуэт и белый свет вокруг него, такой яркий, что болели глаза.
Потом стекло треснуло. Звук был тихий, почти нежный — так трескается тонкий лёд под ботинком. И сразу за ним — чей-то крик. Я не знаю чей. Может быть, мой.
Я проснулась в семь утра, мокрая, с бешено колотящимся сердцем. Моника стояла на кровати передними лапами и лизала мне руку. Она всегда так делает, когда мне снится плохое. Как будто знает.
— Всё хорошо, — сказала я ей. — Всё нормально. Это просто сон.
Я сказала это вслух, чтобы поверить. Не помогло.
Я села и долго смотрела на свою правую ладонь. На ней есть шрам — тонкая белая полоска поперёк, от основания большого пальца почти до мизинца. Я знаю его столько, сколько себя помню. Мама говорила, что я порезалась на даче о разбитую банку, когда была маленькой. Я никогда не сомневалась. Зачем сомневаться в маме и в банке?
А сейчас сидела и смотрела на этот шрам так, будто видела его впервые. И не могла вспомнить ни дачи, ни банки. Ни одной детали.
Только стекло.
* * *
Злата ворвалась ко мне в одиннадцать с двумя стаканами кофе и таким лицом, будто пришла сообщить о начале войны.
— Ты в курсе, что вы с Ланским во всех чатах? — сказала она с порога, протягивая мне стакан.
— В каких чатах?
— Во всех, Сонь. Во всех.
Она скинула кроссовки, плюхнулась на диван, и Моника тут же забралась к ней на колени. Злату Моника любит. Злата приносит ей кусочки сыра, когда думает, что я не вижу.
— Смотри. — Злата сунула мне телефон.
Фотография была сделана из комнаты, через стекло балконной двери. Немного размытая, с бликами от гирлянды. Я стою у перил с бокалом, повернув голову, и смеюсь. Кристиан рядом, чуть ближе, чем я помнила. Он не смеётся. Он смотрит на меня.
Я не знала, что он так на меня смотрел.
— Кто это снял?
— Понятия не имею. Её запостили в общий чат вечеринки, а оттуда разнесли везде. Под ней уже двести комментариев. Половина — «кто эта девушка», вторая половина — «Ланской наконец-то кого-то нашёл».
— «Наконец-то»?
Злата посмотрела на меня с жалостью, с какой смотрят на человека, который один не знает, что происходит.
— Сонь. Ты вообще знаешь, кто он?
— Кристиан.
— Это я поняла. А дальше?
Я молчала. Дальше я ничего не знала. И по правилам не должна была знать.
— Он Ланской, — сказала Злата. — Его отец — главный по безопасности у Залесских. Ну, у тех самых. Завод в Колпино, деньги, усадьба. Отец того Марка, который пропал. — Она сделала паузу, глядя мне в лицо. — И Кристиан был лучшим другом Марка. Самым лучшим. Они с девятого класса не разлучались. Его на той вечеринке не могло не быть.
Кофе в стакане вдруг показался мне очень горячим. Я поставила его на стол.
— Ты не знала? — тихо спросила Злата.
— Нет.
— Ты же сама была там. Ты его не помнишь?
— Мне было пятнадцать, Злат. Там было сорок человек, все старше меня. Я почти никого не помню.
Это была правда. Почти никого. Я помнила Марка у ворот, который назвал меня «мелкой». Помнила, как Ника плела мне косу в машине. Помнила свет в павильоне. Кристиана я не помнила.
А он меня?
«Мы раньше не встречались?» — «Нет. Я бы запомнил».
Он сказал это сразу. Не задумавшись ни на секунду.
— Слушай, может, это ничего не значит, — сказала Злата, заметив моё лицо. — Ну был он там. Там полгорода было. Он мог тебя вообще не заметить. Ты была ребёнком.
— Да, — сказала я. — Наверное.
— Ты же можешь просто у него спросить.
Не могу, подумала я. У нас правило номер четыре. Никаких вопросов о прошлом. Я сама согласилась на него с таким облегчением, что стыдно вспомнить.
А он предложил его так быстро.
— Сонь?
— Я подумаю.
Злата вздохнула, отставила стакан и пошла в прихожую за зарядкой, которую вечно оставляет у меня. Я услышала, как она там остановилась.
— О, какая красота. — Голос у неё стал мягким. — Птичка. Это что, новое?
Я вылетела в прихожую так быстро, что Моника испуганно спрыгнула с дивана.
Злата держала кулон на ладони, и серебряная птица лежала там, раскинув крылья, будто собиралась взлететь. Злата слышала трейлер. Злата сама мне о нём рассказала. Ей оставалось вспомнить всего одну фразу.
Я взяла кулон с её ладони. Слишком резко. Злата удивлённо подняла брови.
— Ты чего?
— Ничего. Просто он хрупкий. Цепочка рвётся.
— Да я аккуратно. Где взяла? Красивый.
Я сжала кулон в кулаке. Металл врезался в старый шрам.
— Подарок, — сказала я.
— От Ланского? — Злата хитро прищурилась. — Уже подарки? Быстро вы.
Я могла промолчать. Могла сказать «старый» или «не помню». Это было бы почти правдой. Вместо этого я улыбнулась и кивнула.
— От него.
Злата рассмеялась, обняла меня, сказала, что я ненормальная и что она мне завидует, и ушла, оставив после себя запах кофе и чувство, что я только что сделала что-то очень неправильное.
Правило номер пять. Не врать.
Мы договаривались не врать друг другу. Про остальных людей в правилах ничего не было. Я повторила это себе несколько раз, пока стояла в прихожей с кулоном в кулаке. Аргумент был отличный. Он почему-то совсем не помогал.
* * *
Сообщение пришло в два часа дня.
Я сидела на подоконнике с ноутбуком и в четвёртый раз переписывала один и тот же абзац курсовой, не понимая ни слова. Телефон коротко звякнул. Незнакомый аккаунт, без фотографии. Только имя.
Вера Залесская.
Я смотрела на это имя, и у меня медленно холодели пальцы. Сначала пальцы. Как всегда.
«Сонита, здравствуй. Меня зовут Вера, я сестра Марка. Ты, наверное, уже слышала про подкаст.
Я хочу сразу сказать: я ни в чём тебя не обвиняю. Тебе было пятнадцать. Ты была ребёнком на взрослой вечеринке, и взрослые, которые там были, за тебя отвечали. Если кто-то и виноват, то не ты.
Но я думаю, что ты знаешь о той ночи больше, чем помнишь. Так бывает. Я много читала об этом за пять лет.
Мне не нужно интервью. Я не буду ничего записывать без твоего согласия. Мне просто нужно поговорить. Один раз.
Завтра в семь, кафе на Рубинштейна, 23. Я буду за столиком у окна.
Приходи одна.
И, пожалуйста, не говори Кристиану. Я видела фотографию. Я знаю, что вы теперь вместе. Поверь, так будет лучше для тебя».
Я перечитала сообщение три раза. Потом положила телефон экраном вниз и долго смотрела в окно на мокрые крыши.
«Не говори Кристиану».
Почему? Что Вера знает о нём такого, чего не знаю я? И почему её «так будет лучше для тебя» звучало не как угроза, а как предупреждение — тихое, почти заботливое?
Я взяла телефон и набрала: «Почему нельзя говорить Кристиану?» Посмотрела на эти слова. Стёрла. Набрала: «Я ничего не помню. Мне нечего вам рассказать». Стёрла.
В итоге не ответила вообще.
Но и сообщение не удалила.
* * *
Я продержалась полчаса. Потом открыла поиск и набрала «Марк Залесский».
Пять лет я этого не делала. Ни разу. Я не читала новостей о пропаже, не смотрела сюжеты по телевизору, не открывала ни одной статьи. Мама тогда отключила у нас в квартире интернет на две недели, а потом это стало привычкой — просто не смотреть. Не трогать. Как не трогают больной зуб языком.
Новостей было много. «Сын владельца Ижорского металлургического пропал после вечеринки в родовой усадьбе». «Поиски Марка Залесского продолжаются». «Водолазы обследовали дно водохранилища». Потом новостей становилось меньше, заголовки — короче. Последняя статья вышла через год: «Дело Залесского приостановлено».
Я пролистала до фотографий.
Марк на выпускном. Марк на яхте, загорелый, щурится от солнца. Марк с Никой — у меня сжалось сердце: Ника на этой фотографии была совсем другой, лёгкой, смеющейся, с распущенными волосами. Я забыла, что она умела так смеяться.
И на каждой фотографии у Марка на шее висела серебряная птица.
Я увеличила одну из них, пока птица не заняла весь экран. Те же раскрытые крылья. Та же тонкая цепочка. Тот же крошечный скол на левом крыле, который я сто раз нащупывала пальцем, сама не зная зачем.
Потом нашлась ещё одна фотография. Школьная, групповая, сделанная, судя по всему, на последнем звонке. Человек двадцать в белых рубашках, с лентами через плечо. Марк в центре, раскинул руки, обнимает сразу троих. А справа от него, на полшага позади, стоит худой серьёзный парень с русыми волосами. Он единственный на всей фотографии не смотрит в камеру. Он смотрит на Марка.
Ему здесь лет семнадцать. Лицо мягче, плечи уже, волосы длиннее. Но я узнала бы его где угодно.
Кристиан.
Я долго смотрела на эту фотографию. На то, как он стоит рядом с Марком, — близко, привычно, как стоят рядом с человеком, которого знают всю жизнь. На руку Марка, лежащую у него на плече.
Потом закрыла ноутбук. Очень аккуратно, как закрывают дверь в комнату, где кто-то спит.
* * *
Ника перезвонила в пять.
Я узнала её дыхание раньше, чем голос. Ника всегда сначала дышит в трубку, будто собирается с силами, и только потом говорит.
— Привет, — сказала она. — Прости, что вчера не взяла. Я была на примерке.
— На какой примерке?
— Платья. — Пауза. — Я выхожу замуж, Сонь. В декабре. Я хотела сказать тебе по-другому, лично. Я приеду в пятницу.
Я молчала. Моя сестра выходит замуж, а я узнаю об этом в одном разговоре с подкастом про человека, которого она когда-то любила.
— Поздравляю, — сказала я. — Правда. Я рада.
— Спасибо.
— Ника. Мне написала Вера.
Тишина в трубке стала другой. Плотной, как вода.
— Что она хочет?
— Встретиться. Завтра.
— Не ходи.
— Почему?
— Сонита. — Ника редко называет меня полным именем. Только когда очень злится или очень боится. — Не ходи к ней. Пожалуйста. Она не понимает, что делает. Ей кажется, что она ищет правду, а она просто разбередит всё заново. Всем будет только хуже.
— Ника, что случилось той ночью?
— Ничего. Марк пропал. Ты сама знаешь.
— Я не знаю. Я ничего не знаю. Я проснулась в саду в чужой куртке. Ты плакала. Потом мы пять лет об этом не говорили. Это всё, что я знаю.
— Этого достаточно.
— Мне — нет.
Ника долго молчала. Я слышала, как где-то у неё за спиной играет музыка и кто-то смеётся. Чужая московская жизнь, в которой нет места ни павильону, ни мне.
— И ещё, — сказала она наконец совсем другим голосом, тихим и очень усталым. — Держись подальше от Ланского.
У меня перехватило дыхание.
— Откуда ты…
— Фото уже у всех, Сонь. Мне его скинули трое. — Она помолчала. — Держись от него подальше. Я тебя прошу.
— Почему?
— Потому что я так прошу. Разве этого мало?
— Ника, ты что-то знаешь.
— Я знаю, что тебе было пятнадцать и что ты ни в чём не виновата. — Голос у неё дрогнул. — Ни в чём, слышишь? Запомни это. Остальное не важно.
Она отключилась раньше, чем я успела ответить.
Я сидела с телефоном в руке и слушала тишину. Ника сказала: «Ты ни в чём не виновата».
Я никогда не говорила, что считаю себя виноватой.
Я вообще никогда об этом не думала. До этой секунды.
* * *
Маме я позвонила сама. Сразу после Ники, пока не успела передумать.
— Сонечка! — Мама всегда радуется моим звонкам так, будто я звоню из армии. — Как ты? Как Моника? Ты ешь нормально?
— Мам, у меня вопрос. Странный.
— Какой?
— Где я порезала руку? Ладонь. Правую.
Пауза была короткой. Совсем короткой, на полвдоха. Но я её услышала.
— На даче, солнышко. О банку. Ты была маленькая, полезла в сарай, а там…
— Сколько мне было?
— Лет семь. Или восемь. Ой, я уже не помню. А что случилось? Ты что, опять порезалась?
— Нет. Просто вспомнила.
Мама рассказывала эту историю всегда одинаково. Дача, сарай, банка. Те же слова в том же порядке. Раньше мне это нравилось — так рассказывают сказки, которые любят. Сейчас это звучало как текст, который человек выучил наизусть и боится сбиться.
— Тебе Ника звонила? — спросила мама слишком бодрым голосом. — Про свадьбу?
— Звонила.
— Ну вот. Радость какая. Ты будешь подружкой невесты, она тебе скажет. Мы с папой уже…
— Мам. Ты слышала про подкаст?
Мама замолчала. Я слышала, как на её кухне тикают часы, — те самые, с кукушкой, которые папа так и не починил.
— Не слушай ты этот подкаст, — сказала она наконец, совсем тихо. — Вера всегда была странной девочкой. Ей нужно было показаться врачу ещё тогда. Горе делает с людьми страшные вещи.
— Мам, я просто…
— Сонечка, пожалуйста. У нас всё хорошо. У Ники свадьба. У тебя учёба. Не надо ничего ворошить. Хорошо?
— Хорошо, — сказала я.
Мы поговорили ещё пять минут о погоде, о папином давлении и о том, что мне надо купить нормальные зимние сапоги. Потом попрощались.
Я положила телефон и посмотрела на шрам.
Ника сказала: «Не ходи». Мама сказала: «Не надо ворошить». Вера сказала: «Не говори Кристиану».
Все вокруг очень хотели, чтобы я чего-то не делала. Никто не хотел объяснить, почему.
* * *
К восьми вечера квартира стала невыносимой. Я перемыла всю посуду, переложила вещи в шкафу, дважды перечитала сообщение Веры и трижды — правила в заметках. Шесть строчек. Я придумала их, чтобы мне было легче. Вчера они казались мне защитой. Сегодня они казались мне клеткой, дверь в которую я заперла сама.
Я написала Кристиану: «Ты занят?»
Ответ пришёл через минуту, как будто он держал телефон в руке:
«Нет».
«Приезжай. Погуляем с Моникой».
Пауза. Три точки появились и исчезли. Появились снова.
«Буду через двадцать минут».
Он приехал через пятнадцать. Я спустилась с Моникой, и он стоял у подъезда, без шапки, засунув руки в карманы пальто. Лицо у него было усталое, под глазами тени. Он улыбнулся, но в этот раз улыбка далась ему с трудом. Я видела, как он её надевает. Медленно, как человек, у которого болит плечо, надевает куртку.
— У тебя что-то случилось, — сказала я.
Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, а потом коротко рассмеялся.
— Это моя фраза.
— Теперь моя.
— Ничего не случилось. Тяжёлый день.
Я не стала спорить. Вчера он не стал спорить со мной. Мы квиты.
Мы пошли к Карповке. Моника бежала впереди, деловито обнюхивая каждый столб, и всё время оглядывалась — проверяла, идём ли мы. Вода в реке была чёрной и неподвижной, фонари отражались в ней длинными жёлтыми полосами. Было холодно, пахло прелыми листьями и дымом из чьей-то трубы.
Мы долго молчали. Я думала о том, что рядом со мной идёт лучший друг Марка Залесского. Человек, который был той ночью в усадьбе. Который, может быть, видел меня там — пятнадцатилетнюю, с косой, которую заплела Ника. Который сказал «я бы запомнил» так быстро, будто ответ был у него готов.
Я хотела спросить. Слова стояли в горле, как кость.
«Ты знал Марка?»
«Ты был там?»
«Ты меня помнишь?»
И каждый раз я вспоминала правило номер четыре — и молчала. Потому что если я спрошу, он тоже сможет спросить. А я не знала, что ответить. Я не знала, что я помню. Я не знала, чей был голос, который сказал мне «смотри на меня». Я не знала, откуда шрам у меня на ладони.
Я посмотрела на Кристиана. Он тоже молчал и смотрел на воду. И мне вдруг показалось, что он думает о том же самом.
Два человека, которые договорились ни о чём не спрашивать, идут вдоль чёрной реки и изо всех сил не задают друг другу ни одного вопроса.
— Можно я спрошу кое-что? — сказала я наконец.
Он чуть заметно напрягся.
— Это вопрос о прошлом?
— Это вопрос о тебе.
Он остановился. Моника, почувствовав, что мы отстали, вернулась и села у его ног.
— Спрашивай.
— Ты когда-нибудь терял друга?
Он долго молчал. Так долго, что я решила, что он не ответит. Потом сказал, глядя не на меня, а на воду:
— Да. Терял.
— Давно?
— Это уже вопрос о прошлом, Сон.
Сон. Он сказал это так легко, словно звал меня так всегда. Я почувствовала, как по спине прошла дрожь, и не смогла понять, от холода или от этого слова.
— Прости, — сказал он. — Сонита.
— Ничего. — Я сглотнула. — Мне нравится.
Это была правда. Мне нравилось. И это пугало меня гораздо больше, чем всё, что Злата рассказала про него утром.
Он взял меня за руку. Пальцы у него были ледяные — впервые за всё время. Обычно у него тёплые руки. Я сжала их, и мы пошли дальше.
* * *
У подъезда он остановился.
— Поехали завтра за город, — сказал он вдруг.
Я посмотрела на него.
— Куда?
— Не знаю. Куда угодно. В Выборг, в Зеленогорск, к заливу. Просто уехать из города на день.
— Это «потом», — сказала я. — Правило номер один.
— Я знаю.
Он не улыбался и не пытался перевести всё в шутку. Просто стоял и смотрел на меня, и ждал.
Я подумала о сообщении Веры. «Завтра в семь, кафе на Рубинштейна». Я подумала о Нике. «Держись подальше от Ланского». Я подумала о его голосе на набережной, когда он сказал «Сон».
— Поехали, — сказала я. — Только мне нужно вернуться к шести. У меня дела вечером.
— Какие?
— Это вопрос о будущем, — сказала я. — Про будущее у нас правил нет. Но я всё равно не скажу.
Он посмотрел на меня чуть дольше, чем требовал ответ. Потом кивнул.
— К шести. Договорились.
Он обнял меня. Неожиданно, крепко, одной рукой прижимая к себе за плечи, а другую положив мне на талию, поверх пальто. Я уткнулась носом ему в шею, вдохнула его запах — дым, дождь, что-то древесное — и на секунду забыла про Веру, про Нику, про кулон, про всё.
Он отпустил меня первым. Поцеловал в висок, почесал Монику за ухом и пошёл к машине.
Я смотрела, как он выезжает через вторую арку. В этот раз он не стоял во дворе двадцать минут. Уехал сразу.
* * *
Дома я сняла пальто и по привычке сунула руку в правый карман.
Утром, после Златы, я положила кулон туда. Не захотела оставлять в тарелке у зеркала, на виду. Решила, что пусть лучше будет со мной. Весь день я чувствовала его через ткань — маленький холодный комочек у бедра. На набережной, когда Кристиан держал меня за руку, я помнила о нём каждую секунду.
Карман был пуст.
Я проверила ещё раз. Вывернула его наизнанку. Потом левый. Потом внутренний. Потом сняла с вешалки пальто и потрясла его над полом, как сумасшедшая, пока Моника испуганно пятилась в комнату.
Ничего.
Я взяла фонарик и спустилась вниз. Прошла весь путь до Карповки и обратно — медленно, светя под ноги, заглядывая в каждую лужу, под каждую лавочку, в мокрые листья у фонарей. Моника шла рядом и, кажется, не понимала, что мы ищем. Я и сама уже не очень понимала.
Через час я вернулась домой. Замёрзшая, с мокрыми ногами, с пустыми руками.
Карман был целый, без единой дырки. Сам кулон выпасть не мог.
Я села на пол в прихожей, прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. И вспомнила, как он обнимал меня у подъезда. Неожиданно, крепко. Одной рукой за плечи.
А другой — на талии. Там, где карман.
Последним, кто касался моего пальто, был Кристиан.
Pulsuz fraqment bitdi.