Kitabı oxu: «Этот город нас сводит с ума! Роковой, блистательный и криминальный Петербург»

© Лилия Сергеева, текст, 2025

© Александр Евстафьев, фотографии, 2025

© Ксения Дворцова, фотографии, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие. Многоликий Петербург

«И обернется вдруг глухим брандмауэром Блистательный Санкт-Петербург»

Санкт-Петербург – город архитектурных ансамблей, яркая страница в российской истории, притягательная точка мировой географии. «Северная Венеция», «Северная Пальмира», «Новый Амстердам», «культурная столица», «город-музей», «город белых ночей» – так обычно называют этот город. Но его же часто описывают как «мрачный», «серый», «мистический». Как ни старались талантливые зодчие прошлого создать из Петербурга архитектурную жемчужину, на протяжении всей его истории многих зачастую больше будоражила и привлекала его иная, темная сторона. Любая экскурсия по Петербургу, содержащая в своем описании определения «непарадный», «мистический», «небанальный», обречена на успех. С самого основания этот город нес на себе печать города «проклятого» («Петербургу пусту быти» – пророчество Евдокии Лопухиной). То есть, едва родившись, город обрел миф о своем конце.

Адам Мицкевич в стихотворении «Петербург», сравнивая город на Неве с другими европейскими городами, пишет:

 
«У зодчих поговорка есть одна:
Рим создан человеческой рукою,
Венеция богами создана;
Но каждый согласился бы со мною,
Что Петербург построил сатана…»
 

А. Мицкевич. «Петербург», 1832. Из поэмы «Дзяды»

В дальнейшем образ Санкт-Петербурга лишь больше покрывался темным налетом, будто патиной, которая стала его неотъемлемой частью. Это получило отражение в литературе.

 
«Преславный град, что Петр наш основал
И на красе построил толь полезно,
Уж древним всем он ныне равен стал,
И обитать в нем всякому любезно»
 

В. Тредиаковский. «Похвала Ижерской земле и царствующему граду Санктпетербургу», 1752. Из цикла «Оды похвальные»

 
«Вижу, Севера столица
Как цветник меж рек цветет, —
В свете всех градов царица,
И ее прекрасней нет!»
 

Г. Державин. «Шествие по Волхову российской Амфитриты», 1810

Воспетый как прекрасная имперская столица в одах Тредиаковского и Державина, Петербург предстает перед нами позже у Пушкина не просто блистательной декорацией из фасадов дворцов и гранита набережных, но и местом, которое способно погубить маленького человека.

Поэма «Медный всадник» станет основой для многих последующих «петербургских текстов» русской литературы. Как мы видим, в начале произведения поэт восторженно описывает город:

 
«Громады стройные теснятся
Дворцов и башен; корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся;
В гранит оделася Нева;
Мосты повисли над водами;
Темно-зелеными садами
Ее покрылись острова».
 

Однако, следуя дальше по тексту, мы начинаем понимать, что эти прекрасные строки написаны о городе, чья стихия погубила своего героя. События поэмы происходят во время наводнения 1824 года, в котором главный герой Евгений теряет свою возлюбленную, а после – и собственный рассудок. Санкт-Петербург в поэме Пушкина – не просто место действия в литературном произведении, а единственно возможное пространство, где могли произойти описанные события. Во времена Пушкина природа наводнений уже была известна: они возникали из-за нагонной волны со стороны Финского залива, что поэт и передал в строках:

 
«Но силой ветров от залива
Перегражденная Нева
Обратно шла, гневна, бурлива,
И затопляла острова,
Погода пуще свирепела,
Нева вздувалась и ревела,
Котлом клокоча и клубясь,
И вдруг, как зверь остервенясь,
На город кинулась. Пред нею
Всё побежало, всё вокруг
Вдруг опустело – воды вдруг
Втекли в подземные подвалы,
К решеткам хлынули каналы,
И всплыл Петрополь как тритон,
По пояс в воду погружен».
 

А. Пушкин. «Медный всадник», 1833

У Пушкина же, но в другом произведении, мы встречаем следующие строки о Петербурге:

 
«Город пышный, город бедный,
Дух неволи, стройный вид,
Свод небес зелено-бледный,
Скука, холод и гранит».
 

А. Пушкин. «Город пышный, город бедный…», 1828

Поэт подчеркивает противоречивость, двойственность города, заложенную, казалось бы, с самым первым камнем крепости Санкт-Питер-Бурх (позднее переименованной в Петропавловскую), ставшей началом града Петра. Само название города состоит из трех разноязычных слов: латинского «санкт» (sankt), что означает «святой», греческого «петер» (Πέτρος) – «камень», германского «бург» (burg) – «твердыня», «крепость».

Почти каждый автор, пускающийся в размышления о Петербурге, отмечает чудесное появление города: «Из тьмы лесов, из топи блат…» (А. Пушкин. «Медный всадник», 1833), «Я вижу град Петров чудесный, величавый, По манию царя воздвигнутый из блат…» (П. Вяземский. «Петербург», 1818), «Дивятся царства изумленны, Что столь огромный сей колосс, На зыбкой персти утвержденный, Через столетие возрос» (С. Бобров. «Торжественный день столетия от основания града св. Петра», 1803).

Сам основатель Петербурга, Петр Первый, тоже зачастую мифологизируется писателями и поэтами. Представляемый как создатель, воздвигающий город из пустоты и хаоса силой своего духа, Петр воплощает свой фантастический замысел – рай на земле, собственный «парадиз» на этих, казалось бы, неприглядных болотистых берегах.

Не всем это воплощение казалось правильным. Карамзин называет город «блестящей ошибкой Петра», а Анненский эту «ошибку» видит «проклятой»:

 
«Ни кремлей, ни чудес, ни святынь,
Ни миражей, ни слез, ни улыбки…
Только камни из мерзлых пустынь
Да сознанье проклятой ошибки».
 

И. Анненский. «Петербург», 1910

Поэт Серебряного века Саша Черный винит во всех бедах Петербурга и его жителей именно Петра:

 
«Петр Великий, Петр Великий!
Ты один виновней всех:
Для чего на север дикий
Понесло тебя на грех?
Восемь месяцев зима, вместо фиников – морошка.
Холод, слизь, дожди и тьма – так и тянет из окошка
Брякнуть вниз о мостовую одичалой головой…
Негодую, негодую… Что же дальше, боже мой?!»
 

С. Черный. «Желтый дом», 1908

Мрачный взгляд на Петербург, пожалуй, берет начало у Гоголя, который писал про Невский проспект, главную артерию города, так: «Все обман, все мечта, все не то, чем кажется». Он же и раскрывает в полной мере этот особый мистический облик города, первым видит его загадочную двойственность, скрытую за внешним лоском холодность и мрачность, которая способна раздавить и уничтожить своего обитателя. Так происходит в повести «Шинель», где призрак сгинувшего мелкого чиновника Акакия Акакиевича бродит в поисках украденной шинели. То же самое мы видим и в повести «Нос», где нос майора Ковалева достигает больших вершин в обществе, нежели сам герой.

У Достоевского, подобно «Носу» майора Ковалева, своей жизнью начинает жить Двойник героя в одноименной повести. У него же в «Записках из подполья» Петербург – «самый умышленный город». Если вникнуть в смысл этого выражения, то можно отметить, что эпитет «умышленный» чаще всего подразумевает нечто искусственное, неживое и встречается в сочетании с существительным «преступление», да и сам «умысел» вряд ли может быть добрым. Очевидно, что Федор Михайлович таким образом подчеркивает негативную сторону Санкт-Петербурга – города, который не только выступал фоном в его произведениях, но и стал отдельным героем. Представьте действие романа «Преступление и наказание» в каком-то другом месте: в Париже, Вене, Нью-Йорке или Амстердаме. Выйдет уже совсем не та известная всем история, а новое произведение с другими героями и другим финалом.

Фото А. Евстафьева

Темный образ Санкт-Петербурга проходит сквозь века, встречаясь и в стихах поэтов Серебряного века:

 
«Она узнала зыбь и дымы,
Огни, и мраки, и дома —
Весь город мой непостижимый —
Непостижимая сама».
 

А. Блок. «Снежная дева», 1907

 
«И царицей Авдотьей заклятый,
Достоевский и бесноватый
Город в свой уходил туман».
 

А. Ахматова «Поэма без героя», 1962

 
«Я нес в себе – багровый, как гнойник,
Горячечный и триумфальный город,
Построенный на трупах, на костях
«Всея Руси» – во мраке финских топей,
Со шпилями церквей и кораблей,
С застенками подводных казематов,
С водой стоячей, вправленной в гранит,
С дворцами цвета пламени и мяса,
С белесоватым мороком ночей,
С алтарным камнем финских чернобогов,
Растоптанным копытами коня,
И с озарённым лаврами и гневом
Безумным ликом медного Петра».
 

М. Волошин. «Россия», 1924

После страшных дней блокады восприятие Санкт-Петербурга несколько трансформировалось. Когда-то олицетворявшие образ мрака дворы-колодцы, глухие стены домов, темные парадные теперь, также как и выстоявшие после войны дворцы и соборы, стали символом жизни, отображением города, выжившего и сохранившего свою душу, свою суть.

Подобное восприятие города мы встречаем не только в послеблокадное время, но и уже в 1930-е годы. Наиболее подходящим под это описание можно назвать стихотворение Осипа Мандельштама:

 
«Я вернулся в мой город, знакомый до слез,
До прожилок, до детских припухлых желез.
 
 
Ты вернулся сюда, – так глотай же скорей
Рыбий жир ленинградских речных фонарей.
 
 
Узнавай же скорее декабрьский денек,
Где к зловещему дегтю подмешан желток».
 

О. Мандельштам. «Ленинград», 1930

После войны осознанный, вобравший и воплотивший в себе мысли и образы многих творцов Петербург становится снова предметом воспевания и восхищения:

 
«Все то, чего коснется человек,
Приобретает нечто человечье.
Вот этот дом, нам прослуживший век,
Почти умеет пользоваться речью.
 
 
Мосты и переулки говорят,
Беседуют между собой балконы,
И, у платформы выстроившись в ряд,
Так много сердцу говорят вагоны.
 
 
Давно стихами говорит Нева.
Страницей Гоголя ложится Невский.
Весь Летний сад – Онегина глава.
О Блоке вспоминают Острова,
А по Разъезжей бродит Достоевский».
 

С. Маршак. «Все то, чего коснется человек…», 1945–1964

 
«Все с этим городом навек —
И песня, и душа,
И черствый хлеб,
И черный снег,
Любовь, тоска,
Печаль и смех,
Обида, горечь и успех —
Вся жизнь, что на глазах у всех
Горит, летит спеша.
…
Он – жизнь сама!
Он – сам народ!
Он весь – порыв вперед.
И так всегда —
Из года в год,
Из рода в новый род!»
 

М. Дудин. «Все с этим городом навек…», 1956

 
«И может быть, это сверканье
Листвы, и дворцов, и реки
Возможно лишь в силу страданья
И счастья ему вопреки!»
 

А. Кушнер. «Пойдем же вдоль Мойки, вдоль Мойки», 1972

Красной нитью проходит тема образа Санкт-Петербурга в творчестве Иосифа Бродского, однажды навсегда его покинувшего, но оставившего в нем частицу себя, а в себе – несравненный дух города. Создавая в стихотворении образ Петербурга и в какой-то степени отсылая нас к поэзии Пушкина, поэт описывает в том числе и зарождение собственной поэзии:

 
«Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
Серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
И отсюда – все рифмы, отсюда блеклый голос,
Вьющийся между ними, как мокрый волос…»
 

И. Бродский. «Я родился и вырос в балтийских болотах…», 1975

Примечательно, что и в этих строках сквозит двойственность: двойная рифма, две волны, неоднозначность города. Мы понимаем, что в сознании автора начало его творчества неразрывно связано с местом, где он родился и вырос, то есть с Петербургом.

С 1970-х годов начинает формироваться восприятие Санкт-Петербурга как «культурной столицы», хотя впервые этот термин озвучивает президент Борис Ельцин только в 1990-х годах. Одновременно прекрасным и загадочным, а порой и романтичным Петербург – Ленинград будет показан в фильмах 1970-х годов («Симфония белых ночей», «Поздняя встреча»), мистическим – в 1980-х («Господин оформитель»), суровым и криминальным – в 1990-х («Бандитский Петербург», «Брат») и снова романтичным – в начале 2000-х («Прогулка», «Питер FM»).

Петербург крайне фотогеничен: он часто становится местом для съемок разных кинокартин вне зависимости от времени, а иногда и места действия, прописанных в сценарии, ведь некоторые места города вполне сходят за европейские улочки. Тема «петербургского текста», перешедшего в кино, многогранна и сложна. (Понятие «петербургский текст», означающее литературные произведения объединенные как самим Петербургом, так и петербургской символикой, было введено лингвистом и филологом Владимиром Топоровым.) Она также неотъемлемая часть художественного облика города.

«Наш город прекрасен без нас. Отношение к горожанам у Питера – как у благородного кота к хозяину: «Корми, убирай и не мешай. Разрешаю побыть рядом и повосторгаться моей красотой. Будешь плохо себя вести – поедешь в Москву». Но, несмотря на социопатию, город умудряется заманивать на свои улицы интереснейших людей. Они либо выбирают его для своего рождения, либо (если менее удачливы) приезжают сюда после появления на свет», – пишет автор уже начала XXI века Александр Цыпкин в своих «Беспринцыпных историях» в 2017 году.

Как бы ни менялся Петербург на протяжении веков, неустанно за яркими образами «парадиза», «блистательного Санкт-Петербурга» тенью следует его инфернальная, мистическая сторона. Город предстает перед нами всякий раз и величественным, и трагичным одновременно. Мифологизация порой страшной действительности и есть попытка принять этот город, который многих в разной степени сводит с ума. Попробуем же разобраться, что является составляющими образа этого города: история мест, где он был основан, климат, архитектура, его жители. Попробуем собрать воедино все части этого замысловатого рисунка, сделавшего Петербург неповторимым и притягательным.

Глава I. «Приют убогого чухонца»

1. История приневских земель и камней

Несмотря на то что вплоть до средины XIX века большую часть построек Петербурга занимали сооружения из дерева, все же его считают городом, построенным из камня. Можно даже сказать, что история создания Петербурга – это история борьбы воды и камня. В том числе имя его основателя Петра I в переводе с древнегреческого означает «скала», «камень». В противопоставление старой деревянной Руси каменный Санкт-Петербург побеждает стихию воды, усмиряет природу, становясь твердо и прочно там, где ни один город не выстоял бы. Окружающая среда здесь была не слишком гостеприимна: местность по большей части покрыта густыми лесами, болотами и топями, где обитали многочисленные насекомые и дикие звери. И все же эти болотистые берега не были пустынными на момент прихода Петра. Практически повсеместно на территории нынешней Ленинградской и соседних с ней областей были обнаружены разные археологические памятники: остатки поселений, оборонительных сооружений, могильники, культовые камни. Все это – следы нескольких древних культур, соседствовавших и взаимодействовавших друг с другом в течение многих веков. Стоянки неолитического периода (V–III тысячелетие до н. э.) найдены в Выборгском, Приозерском, Всеволожском, Волховском, Бокситогорском, Тихвинском районах. В пределах современной городской черты Петербурга, в Лахте, в 1922 году обнаружили стоянку первобытного человека примерно первой половины – середины II тысячелетия до н. э. Там были найдены каменные орудия труда, обломки керамических изделий и куски железных шлаков, образующихся при выплавке металла.

Уже примерно с середины I тысячелетия н. э. Балтийско-Ладожская речная система была частью хорошо известного по русской летописи пути «из варяг в греки», а по территории нынешнего Петербурга с юга к Неве вел Новгородский тракт, постепенно превратившийся в одну из магистралей города – Лиговский проспект.

Путь «из варяг в греки»

Места, занимаемые сейчас Санкт-Петербургом, входили в Водскую пятину Новгородских земель, а в XVII веке были частью шведских земель под названием Ингерманландия.

«В 1700 г. в устье Невы, на месте будущего Петербурга, было более тридцати мелких пристанищ, мыз, хуторов и деревенек. Почти все они располагались по берегам Невы и ее протоков. Исключением были деревня Калина (от нее возникли названия Калинкина деревня, Калинкин мост) и хутор Усадит на берегу реки, теперь называемой Фонтанкой, а также деревни Кауралассия, Большой Гольтинс, Сютала на Черной речке в районе нынешней Волковой деревни и хутор Малый Гольтинс около теперешнего Красненького кладбища».

А. Булах. «Каменное убранство Петербурга», 2009

Населяли эти земли в основном ижорские, водские и другие финно-угорские языческие племена. Существовали на берегах Невы также и славянские поселения, как, например, село Спасское на месте нынешнего Смольного собора, а на противоположном берегу – шведский город Ниен (крепость Ниеншанц, взятая Петром Первым в ходе Северной войны).

Объектами поклонения у языческих племен были в том числе окружавшие их объекты ландшафта и разные природные явления. Для северных финно-угорских племен, обитавших на территории нынешней Ленинградской области, особую значимость имели именно камни. Большие скопления камней появились в этих местах вследствие схода ледника, то есть пейзаж преимущественно ровной болотистой местности мог быть нарушен редкими каменными валунами. Ледник принес их когда-то сюда из Скандинавии и нынешней Карелии. Естественно, что их воспринимали как нечто необычное, божественное, сакральное и наделяли тайным смыслом. Кроме того, камни могли напоминать форму головы человека, фигуру коня или другого существа, поэтому становились как объектами поклонения, так и местами для жертвоприношений.

Как у любых других язычников по всему миру, у финно-угорских и славянских племен существовали свои традиции и обряды, свой пантеон богов и круг почитаемых мифических существ. Одни из самых главных персонажей в карело-финской мифологии – добрый дух леса Тапио и злой лесной призрак Хийси. Часто Тапио и Хийси представлялись в виде груды камней или большой каменной горы, как великаны. И к тому, и к другому люди обращались с просьбами и совершали жертвоприношения, в том числе человеческие. Как пишет Михаил Пыляев в книге «Старый Петербург»:

«По словам летописцев, в XVI веке в Вотской и Ижорской земле многие держались крепко язычества. Так, в некоторых местах существовали “скверные мольбища идольские, поклонялись лесам, горам, рекам, приносили кровные жертвы, закалывали собственных детей”».

Считалось, что камни были воплощением тех самых злых и добрых божеств и обладали магической силой, то есть могли как помогать, так и наказывать. Многие рыбаки, уходя в море, оставляли «частицу себя», кусок ткани одежды или прядь волос, в камнях на берегу, чтобы их души не могли забрать злые водные духи и они вернулись домой.

Каменные берега Финского залива. Фото А. Евстафьева

Часто крупным валунам давали имена. Так, например, известны камни Русич, Старик, Черепаха в Ленинградской области.

Камень на берегу Ладожского озера. Фото К. Дворцовой

Культ камней существовал и у древних славян, считавших их опорой и символом мировой горы. Почитание камней известно не только в языческий, но и в христианский период, когда их стали связывать уже с именами Богородицы, святой Параскевы, преподобного Феодора, святого Афанасия и других христианских святых и героев. На острове Коневец в Ладожском озере был обнаружен Конь-камень, которому в жертву приносили лошадей, однако позже появилось поверье, что в нем живут злые духи и демоны. Чтобы изгнать их, преподобный Арсений (св. Арсений Коневецкий), прибывший на остров в конце XIV века и основавший там Коневский Рождество-Богородичный монастырь, окропил Конь-камень святой водой. Сейчас на этом камне располагается небольшая часовня.

Особо почитали камни и валуны, возвышавшиеся из воды, к ним совершались паломничества на Петров день. Камни считались целебными, а их оскорбление или осквернение могло караться.

«Хозяин, ему нужно было строить новый хлев, взял большой камень, лежавший на его поле, и разбил на куски для фундамента. После того, как хлев был построен, разбитый камень стал являться хозяину во сне и просить, чтобы он выбросил его осколки из фундамента: «А то я тебя накажу всяким наказанием!». Хозяин поначалу не принял эти сны всерьез, но через несколько дней в хлеву стала дохнуть скотина. Тогда ему пришлось вынуть осколки этого камня и перенести их на то место, где он раньше лежал».

Эта быличка напоминает нам о том, что камень с давних времен был не только объектом почитаний, но и считался одним из самых надежных строительных материалов. Этот материал использовался и при возведении многих построек и в Санкт-Петербурге.

Чаще всего использовали гранит и известняк, добытый на территории нынешней Ленинградской области, а также в Карелии и Финляндии. Самые известные их месторождения – на реке Пудость недалеко от Гатчины (пудостский камень), на реке Тосна у Путиловской горы (путиловский камень). Самый распространенный строительный, декоративный и отделочный материал в Санкт-Петербурге – финский гранит рапакиви (по-фински «гнилой» (или крошащийся) камень) добывали на берегах Ладожского озера и Финского залива, как, например: сердобольский гранит в окрестностях города Сердоболя (ныне Сортавала), гранит Ковансари из месторождений на реке Вуокса, гангутский гранит везли из каменоломен с юго-запада Финляндии близ мыса Ханко, и другие.

Месторождения мрамора и других каменных пород активно стали осваиваться во времена Екатерины II, когда по ее указу финский пастор из Сердоболя Алопеус составил карту и описание мест нахождения необходимых пород. В том числе тогда же был описан разработанный еще шведами в середине XVII века мраморный каньон в Рускеале, где сейчас находится живописнейшее место в Карелии – горный парк «Рускеала».

Следы работ по добыче мрамора в каньоне Рускеала. Фото К. Дворцовой

Мраморный каньон Рускеала. Фото К. Дворцовой

Мраморный каньон Рускеала. Фото Е. Пановой

Берега Ладожского озера в Карелии. Фото К. Дворцовой

В Карелии на берегу Ладожского озера. Фото К. Дворцовой

Кроме того, при возведении домов и облицовке фасадов Санкт-Петербурга использовали гранит и мрамор, привезенные из Германии, Италии, Швеции, Эстонии, где также когда-то проживали языческие племена, почитавшие камни как нечто божественное.

Можно только представить, память о каких событиях и судьбах несут в себе каменные фасады дворцов, гранитные колонны соборов, набережные рек и каналов, созданные из тех самых камней-валунов, бывших когда-то объектами поклонения и жертвоприношений.

2. «Алтарный камень финских чернобогов». История Гром-камня

Самый известный из таких валунов, пожалуй, Гром-камень, который послужил основанием памятнику Петру-всаднику или, как чаще его называют, отсылая к поэме Пушкина, Медному всаднику. Интересно, что памятник действительно не имеет официального названия, – только «поэтический» вариант. Он стал первым в истории памятником Петру Первому, установленным по велению императрицы Екатерины II, а сейчас является одним из главных символов города.

Медный всадник. Фото К. Дворцовой

«Алтарным камнем финских чернобогов» назвал Гром-камень Максимилиан Волошин в поэме «Россия». Расколотый однажды молнией, этот валун долгое время был объектом поклонения местного населения, а позже – суеверий. Камень был найден в пределах нынешних границ Санкт-Петербурга, в Конной Лахте. По преданию, с этого камня Петр осматривал местность, когда принимал решение об основании здесь города. Также ходила легенда, что именно тут простудился Петр Первый, спасая во время наводнения матросов, что и привело к его смерти. На основе легенд и суеверий, окружающих Гром-камень, городской фольклор создал новый миф о том, что это была жертва героя камню. Эта история еще сильнее усилила сакральный символ памятника.

Еще один важный символ, фигурирующий в памятнике, – конь Петра. Для Ладожского края характерна связь фигуры скакуна и вождя-всадника, поскольку, по одной из версий, именно в Старой Ладоге покоится Вещий Олег, смерть которого была связана с его конем, а точнее, змеей, выползшей из черепа умершего животного. Только конь Петра, в отличие от коня Олега, попрал змею своим копытом, а император, гордо вздыбив своего жеребца над бездной, правит не только им, но и указывает путь всей России и последующим ее правителям. Так Екатерина Вторая, издавая указ о возведении этого памятника, хотела показать, что и она является продолжателем дел, начатых Петром Первым.

В истории Гром-камня оказался на Сенатской площади, интересен не только символизм, но и история того, как этот валун став неотъемлемой частью образа Санкт-Петербурга. Как известно, памятник Петру Первому на Сенатской площади в Санкт-Петербурге был создан французским скульптором Этьеном Морисом Фальконе. По его задумке вздыбленный конь должен был стоять на «дикой» скале. Предполагалось, что основание будет сделано из нескольких хорошо подогнанных камней, но скульптор не оставлял надежды, что найдется необходимый ему по размерам большой валун.

По указу Екатерины II в 1768 году была снаряжена экспедиция по поиску необходимого камня в ближайшей округе. Ее инструктированием занимался президент Академии художеств Иван Иванович Бецкой, а на поиски камня был откомандирован каменотесных дел мастер Андрей Пилюгин. Во время экспедиции было найдено около 30 валунов в разных точках – под Гатчиной, на Нарвской дороге, в Кронштадте, на побережье Финского залива, а также на берегах и островах Ладожского озера. Все они не соответствовали требованиям, оказавшись достаточно хрупкими. В конце концов, крестьянин Семен Вишняков рассказал адъютанту Ивана Бецкого о некоем Гром-камне близ Лахты. Комиссия, занятая в экспедиции по поиску необходимого мегалита, сразу отправилась на осмотр данного камня и пришла к выводу, что он будет наилучшим вариантом для задуманного Этьеном Фальконе постамента к памятнику. Об этом адъютант сразу доложил Бецкому: «По словесному приказанию Вашего Высокопревосходительства велено было сыскать большой камень… который и сыскан на Выборгской стороне в даче его Сиятельства графа Якова Александровича Брюса близ деревни Конной, с которого камня… [нарисован] план… и кусок от края нарочно отшиблен, кои при сем представляю, а везти оный надлежит около шести верст до деревни Лахта, а оттуда на судне до означенного места…»

В результате фундаментом для монумента послужили не несколько камней, а части одного. Его размеры достигали 13,2 метра в длину, 6,6 метра в ширину и 8,1 метра в высоту. Под землю камень уходил на 4,5 метра, а его вес составлял 1600 тонн.

«Обтесывание камня Гром у Лахты». Гравюра Якоба Шлея по рисунку Юрия Фельтена

Задача переправки Гром-камня на место установки памятника была не из легких. Фальконе сразу заявил, что размеры валуна слишком велики для постамента к памятнику, но все же камень решили переправлять в его первоначальном виде и размере, немного обтесав его на месте и в процессе транспортировки. Для доставки валуна был сооружен специальный механизм на бревнах и железных катках с применением железных ядер – они и помогали передвигать огромную глыбу. После того как камень доставили к берегу Финского залива, он продолжил свой путь к месту установки памятника по воде на особой плавучей платформе.

Перевоз валуна от Конной Лахты до Сенатской площади занял пять месяцев. Из архива Георгия Попова. «История Гром-камня»

Пунктиром отмечен путь, по которому доставляли Гром-камень от места его нахождения близ Конной Лахты до Сенатской площади

После доставки камню придали нужную форму, хотя обтесывание его производилось и во время транспортировки. Фальконе же в это время занимался непосредственно созданием и отливкой статуи всадника. Тогда же у него возник конфликт с Бецким, который возглавлял процесс по сооружению монумента. Отношения их настолько обострились, что скульптор был вынужден до завершения работ покинуть Петербург. Фальконе отбыл во Францию в 1778 году, не застав окончательной огранки Гром-камня. Дела были переданы архитектору Юрию Фельтену. Торжественное открытие памятника состоялось 7 (18) августа 1782 года.

 
«И прямо в темной вышине
Над огражденною скалою
Кумир с простертою рукою
Сидел на бронзовом коне».
 

А. С. Пушкин. «Медный всадник», 1837

На месте, где раньше находился Гром-камень, позже образовался пруд, теперь именуемый Петровским. Сейчас он входит в число охраняемых природных территорий Санкт-Петербурга. Так, место валуна не осталось пусто, и вместо него теперь мы можем увидеть новый природный памятник.

Долгое время остатками Гром-камня считали Ольгинский валун – камень на берегу Финского залива неподалеку от места, где был найден и сам Гром-камень. Новейшие исследования ученых-геологов доказали, что это не так: анализ породы показал сильное различие структуры камня, используемого для основания Медного всадника, и Ольгинского валуна. На сегодняшний день нахождение остатков «алтарного камня финских чернобогов» остается неизвестным. Скорее всего, их могли использовать в строительстве сооружаемых тогда зданий или для мощения улиц, тем самым превратив их в часть гранитной мозаики города – главного мотива архитектурного рисунка Санкт-Петербурга.

Памятник Петру Великому (Медный всадник) на Сенатской площади. Фото А. Евстафьева

Медный всадник. Фото К. Дворцовой

Гармонично вписались в этот рисунок и египетские сфинксы, расположившиеся на противоположном от Медного всадника берегу Невы.

3. «Дети тысячелетий». Петербургские сфинксы

Словно продолжение гранитной набережной Васильевского острова, у широкого спуска перед зданием Академии художеств смотрят друг на друга два древних изваяния – египетские сфинксы.

После египетского похода Наполеона египтомания захватила весь мир. Интерес к культуре Древнего Египта достиг таких пределов, что египетские мотивы старались вплетать во многие памятники и строения архитектуры: мосты, декоры фасадов зданий, набережные… Так что установка древних скульптур в Петербурге, прибывших прямо из Египта, оказалась как нельзя кстати.

Сфинкс – существо из египетской мифологии с головой человека и телом льва. Древние египтяне приписывали этим каменным изваяниям силу и могущество богов, считали, что они обладают могуществом и умом и способны вселять страх даже в злых демонов. Когда фараоны обрели огромную власть сфинксов стали изображать с головой царствующего монарха. Им поклонялись, их боялись, ими восхищались.

Спустя тысячелетия, в другой части мира и в ином историческом периоде, в городе чуждой культуры образ сфинкса получил свое продолжение как символ чего-то вечного, хранящего истинную суть таинственности и побеждающего время. Скульптуры сфинксов, которые мы можем видеть сейчас в Петербурге на Университетской набережной Невы, были созданы более 3000 лет назад в древней столице Египта Фивах во время правления фараона Аменхотепа III, лицо которого и было навечно запечатлено древними скульпторами при создании этих фигур.

Сделаны сфинксы из очень плотного розового гранита, добытого в Асуанских каменоломнях на юге Египта. Подобных образцов, если говорить именно о фигурах сфинксов, не сохранилось ни в самом Египте, ни в музеях Европы. Эти изваяния не были частью аллеи сфинксов, более известной нам по изображениям входа в древнеегипетский храм, а входили в оформление заупокойного храмового комплекса, посвященного Аменхотепу III. Эти фигуры уникальны: они – прекрасный пример древнеегипетской скульптуры XIV века до н. э., эпохи «фараона-солнца», расцвета древнеегипетской цивилизации. Только представьте: в то время, когда эти изваяния уже охраняли погребальный храм фараона Аменхотепа III, здесь, на месте будущего Санкт-Петербурга, вероятно, было еще Литориновое море¹.

Восточный сфинкс на Университетской набережной. Фото А. Евстафьева

Заснеженные восточный и западный сфинксы на Университетской набережной. Фото К. Дворцовой

Аменхотеп III – фараон, правитель Египетского царства в XIV веке до н. э. (ок. 1388–1351 гг. до н. э.), сын Тутмоса IV и отец Эхнатона. Его тронное имя Небмаатра означает «Господин истины Солнца» или «Ра – владыка миропорядка». Именно на время его правления приходится расцвет египетской цивилизации.

Аменхотеп III провозгласил себя сыном бога солнца. Возведение его личности до божественного культа постоянно утверждалось и подчеркивалось в течение всего периода жизни правителя, поэтому чаще данного египетского вождя называют «фараоном-солнцем». Об этом нам говорят сохранившиеся с того времени древнеегипетские скульптуры, статуи, рельефы на стенах храмов, а также заупокойный храмовый комплекс Ком эль-Хеттан, который некогда и был украшен сфинксами, находящимися сейчас на набережной Невы в Санкт-Петербурге.

Храмовый комплекс впоследствии был разграблен. Он подвергся разрушительной силе природы и оказался погребен под многовековым слоем песка вместе со своими стражами-сфинксами. В 20-х годах XIX века их обнаружил греческий искатель древностей Янис Анатази, который на тот момент служил британскому консулу Генри Солту. Эксперты оценили сфинксов в 100 000 франков, что соответствовало 25 000 рублей серебром (по грубым подсчетам на современные деньги это примерно 31,5 млн рублей)², и выставили на продажу.

Идеей приобрести сфинксов загорелся российский писатель и путешественник Андрей Николаевич Муравьев. Во время аукциона его чуть было не опередили французы, но Французская революция помешала им в приобретении египетской находки. После долгих переписок с разрешения императора Николая I сфинксы были куплены за 64 000 рублей (примерно 80,5 млн рублей на современные деньги) и отправлены в Петербург, где в то время велись работы по сооружению пристани у Академии художеств по проекту архитектора К. А. Тона.

Работами над возведением пристани руководил инженер-полковник путей сообщения Е. А. Адам. Планировалось, что ее украсят бронзовые кони, но их отливка обошлась бы очень дорого – даже дороже, чем покупка египетских сфинксов и их отправка в Россию. В конечном итоге было принято решение украсить пристань именно ими. Однако при транспортировке одна из скульптур была повреждена – при погрузке ее на корабль сорвался трос, в результате чего был сбит фрагмент платка. Бороды их были сбиты еще в древности во время правления Эхнатона – сына Аменхотепа III, а не в итоге перевозки сфинксов из Египта в Петербург, как многие ошибочно думают.

С 1834 года, после завершения работ по сооружению пристани, сфинксы своим величественным видом стали дополнять окружающий архитектурный пейзаж набережной. Неизбежно они превратились в часть особого петербургского образа и прочно вошли в «петербургский текст»:

 
«Глаза в глаза вперив, безмолвны,
Исполнены святой тоски,
Они как будто слышат волны
Иной торжественной реки.
 
 
Для них, детей тысячелетий,
Лишь сон – виденья этих мест,
И эта твердь, и стены эти,
И твой, взнесенный к небу, крест.
 
 
И, видя, что багряным диском,
На Запад солнце склонено,
Они мечтают, как, – давно, —
В песках, над падшим обелиском,
Горело золотом оно».
 

В. Брюсов. «Александрийский столп», 1909

С тех самых пор сфинксов из Египта времен фараона Аменхотепа III иначе как петербургскими никто и не именует.

Образ петербургских сфинксов у многих ассоциируется с чем-то мистическим и загадочным, до сих пор внушая благоговение и страх, что, в свою очередь, порождает различные городские легенды. Например, есть поверье, что нельзя смотреть сфинксам в глаза на рассвете и на закате – именно тогда они могут подчинять себе любого и буквально сводить с ума. Так, в 1938 году во время реставрационных работ один из рабочих, вооружившись пескоструйным пистолетом, стал угрожать расправой окружающим и проклинать Сталина. При последующем допросе в НКВД рабочий-пескоструйщик утверждал, что смотрел в глаза сфинксов и в какой-то момент понял, что не может управлять собой и обязан следовать приказу совершить жертвоприношение. Эта история – лишь еще один пример того, как окружающая среда города и отдельные его элементы могут влиять на человека, тем самым формируя не только очередной миф, но и саму ткань образа города.

Египетские скульптуры – не единственные заморские гости Северной столицы. На Петровской набережной Невы уже в начале XX века появились китайские львы Ши-Цза. Изготовленные из маньчжурского гранита и доставленные из города Гирина в Санкт-Петербург, изваяния были первоначально подарены китайцами приамурскому генерал-губернатору Н. И. Гродекову. Он же, в свою очередь, решил подарить их Петербургу и сам оплатил транспортные расходы по отправке скульптур в столицу. Их решено было установить на недавно обустроенной и облаченной в гранит Петровской набережной напротив Домика Петра.

Ши-Цза – это два льва, а точнее – лев и львица со львенком, которые обычно устанавливались у входа в храм, дворец или на кладбище в Китае. В Петербурге они установлены у самой первой жилой постройки города – Домика Петра Первого, «первого дворца» Петербурга. Именно его и охраняют мифологические львы-стражи.

Гранитные камни издавна использовались не только как строительный и отделочный материал, но и служили надгробиями, которые, в свою очередь, иногда получали новую жизнь неожиданным образом. В начале 2000-х годов во время реконструкции тротуаров в центре города была обнаружена жуткая находка: оказалось, что бордюры, или, как их называют петербуржцы, поребрики, являются не чем иным, как надгробными плитами с захоронений XIX века. Комментарий по этому поводу газете «Комсомольская правда» дал Николай Лаврентьев – секретарь Петербургского Митрофаньевского союза, который занимается историей усыпальниц:

«В тридцатые годы прошлого века многие кладбища уничтожили: Смоленское, Митрофаниевское, Волковское… Выборгское – Римско-католическое, по воспоминаниям очевидцев, было вообще превращено в каменоломню.

В 1924 году Петербург накрыло одно из крупнейших наводнений. Водой смыло из города все деревянные плашки, которыми были выложены улицы. Советские власти нашли оригинальное применение надгробиям с кладбищ, закрытых через три года после трагедии. В угоду индустриализации мостовые выложили могильным гранитом. И дороги обновили, и новые пространства расчистили. Сколько всего улиц подверглось траурной облицовке, даже историки только могут предполагать».

Газета «Комсомольская правда» от 30 марта 2011 г.

Ши-цза. Фото А. Евстафьева

Надгробные плиты, использованные в качестве материала для бордюров или мощения улиц и площадей, были обнаружены на Большой Конюшенной улице, Миллионной улице, Невском проспекте, площади Ленина, Октябрьской набережной. Этот факт словно заново подкрепляет миф о городе, построенном на костях. Однако в нашем случае «кости» – это память об усопших, хранимая каменными плитами со старых кладбищ.

Гранитные набережные, каменные мосты, фасады и колонны дворцов и храмов привносят торжественность в облик Петербурга, но вместе с тем несут и загадочную и мистическую печать древности, закованную в камне – материале, ставшем доминантой в образе города и несущем в себе особую энергетику.

 
«Люблю тебя, Петра творенье,
Люблю твой строгий, стройный вид,
Невы державное теченье,
Береговой ее гранит…»
 

А. С. Пушкин. «Медный Всадник», 1837

В гранит были одеты и стены главной крепости города, речь о которой пойдет далее.

Глава II. Петербургские тюрьмы

1. «Здесь будет город заложен…» Крепость-тюрьма

С раннего средневековья городом в России называли крепость и огороженное крепостной стеной место. Такая традиция сохранялась и в начале XVIII века во времена правления Петра I, стремившегося не только вернуть России ее земли на Балтике, но и прочно на них закрепиться, заложив новую цитадель.

Как мы уже говорили ранее, территория, на которой возник Санкт-Петербург, издавна входила в состав Древнерусского государства. Уже в IX веке здесь проходил путь «из варяг в греки», а в 1240 году на Неве, в месте впадения в нее реки Ижоры, состоялось сражение между крестоносцами и новгородцами, во главе которых был князь Александр Ярославич³. В 1323 году в месте впадения Ладожского озера в Неву новгородцами была заложена крепость Орешек, которой в XVII веке после заключения Столбовского мира завладели шведы. Вместе с крепостью им берега Невы и Финского залива, называемые Ингерманландией. В начале XVIII века в ходе Северной войны Петр Первый вновь отвоевывает земли «отчич и дедич». Взятие крепости Орешек, а следом за ней шведской крепости Ниеншанц на берегу Невы становится предпосылкой к заложению нового города, ставшего впоследствии столицей Российской империи. Место его основания Петр выбрал сам еще до взятия Ниеншанца при осмотре близлежащих земель. Выбор его пал на Заячий остров в широком месте Невы близ ее устья.

Происхождение названия острова имеет разные версии. По одной из них, здесь действительно водились зайцы. По легенде, во время строительства крепости один из зайцев прыгнул на ботфорт Петра и прижался к нему, что рассмешило царя. Есть также версия, уходящая корнями в язычество. В финно-угорском племени ижора, населявшем ранее эти земли, существовал культ поклонения Заячьему богу – символу плодородия и жизненной силы. У славян таким богом был Перун, бог-громовержец. Возможно, на острове когда-то располагалось посвященное Заячьему богу капище. Так или иначе, название это появилось в письменных источниках XVIII века и существует и по сей день: «Заячий» – перевод с финского Енисаари или Яносаари, что и означает «заячий».

Именно в этом месте и решает Петр заложить крепость Санкт-Питер-Бурх по имени св. Петра, своего небесного покровителя. Позже это название унаследует и сам город, а цитадель-родоначальницу на Заячьем острове переименуют в честь святых апостолов Петра и Павла по расположенной на территории острова Церкви Петра и Павла, которая, в свою очередь, позже будет переименована в Петропавловский собор.

Изначально стены крепости были деревоземляными. Позже они были перестроены в камне и облицованы кирпичом по поручению Петра и под руководством приглашенного швейцарца итальянского происхождения архитектора Доменико Трезини. Кирпичное производство существовало на этих территориях еще в допетровскую эпоху, когда земли эти принадлежали шведам. В том числе производили кирпич и близ территории шведской крепости Ниеншанц (она находилась на Охтинском мысе, напротив нынешнего Смольного собора). Однако строительство Санкт-Петербурга требовало гораздо больше стройматериала. Именно поэтому на берегах рек Невы, Тосны, Ижоры, где имелись глина и песок, возводили кирпичные заводы. Во времена императрицы Екатерины II, в 1780-х годах, со стороны Невы стены крепости облицевали гранитом для соответствия облику противоположной Дворцовой набережной, уже ставшей гранитной к тому времени (работы по ее постройке были завершены в 1767 году).

Петропавловская крепость. Фото А. Евстафьева

Петропавловская крепость строилась как оборонительное сооружение. Омываемая с трех сторон Невой, а с четвертой – каналом, позже названным Кронверкским, по дополнительному земляному укреплению с северной части острова – кронверку, она имела удобное положение. Любые суда, заходившие в Неву с Финского залива, оказывались бы под ее обстрелом. И все же защитной она так и не стала: еще при Петре I были построены форты возле острова Котлин – там, где был основан город Кронштадт, таким образом, Петербург был защищен уже при подходе к нему.

Петропавловской крепости же нашли иное применение. Вышло так, что почти с первых лет своего существования сооружение, давшее начало Санкт-Петербургу и вместе со шпилем Петропавловского собора, призванным быть символом выхода России к Балтийскому морю, стало политической тюрьмой. Способствовало этому устройство крепостных стен, послуживших первым местом заточения узников:

«Крепостные стены Петропавловской крепости представляют собой обширный шестиугольник, охватывающий кольцом весь остров по его берегам. В углах шестиугольника расположены бастионы. Стены, соединяющие эти бастионы, носят названия куртин. Эти стены не сплошные, а полые внутри, и это давало возможность использовать помещения, устроенные внутри стен. Обычно внутренние помещения носили названия казематов и служили то для склада военных припасов, то для размещения войска, то для заключения там арестантов».

М. Н. Гернет. «История царской тюрьмы». В пяти томах. Т. 1

Одним из первых ее узников, как ни иронично, стал сын Петра I, царевич Алексей, уличенный в заговоре против собственного отца. По решению суда он должен был быть казнен, но казнь так и не состоялась: царевич скончался в 1718 году в казематах Трубецкого бастиона до приведения приговора в исполнение. Существует версия, что Петр не хотел выносить казнь царского сына на всеобщее обозрение и приказал убить Алексея тайно. Царевич был захоронен под лестницей колокольни Петропавловского собора.

В тот же 1718 год Петром I была учреждена Тайная канцелярия. Изначально она должна была заниматься расследованием дела царевича Алексея, но позже превратилась в орган политического сыска. Ее руководство было размещено в Петропавловской крепости.

Первым органом на Руси, подобным Тайной канцелярии, можно назвать созданную в XVI веке Иваном Грозным опричнину – по сути, царскую гвардию, выполнявшую функции службы политического сыска. В 1654 году царем Алексеем Михайловичем был учрежден Приказ тайных дел, его можно назвать первой официальной спецслужбой России. Приказ занимался расследованием преступлений против государства и самого царя и, как и опричнина, находился в непосредственном подчинении у царя. Он был упразднен после смерти Алексея Михайловича. После был создан Преображенский приказ, основанный Петром I в начале его царствования в 1686 году: сначала как управление Преображенского и Семеновского полков, а позже – как политический орган, занимавшийся вопросом претензий на престол царевны Софьи, старшей сестры Петра. Управлял этим ведомством Федор Юрьевич Ромодановский. Будучи доверенным лицом царя, он обладал большой властью и даже заменял Петра на государевом посту во время его отъезда в Великое посольство.

Портрет Ф. Ю. Ромодановского

Ромодановский был крайне неоднозначной личностью. Например, вот так его описывали современники:

«Князь Федор Юрьевич был человек нрава жестокого, не знал, как милуют. Вид его, взор, голос вселял в других ужас. Воров Ромодановский вешал за ребра: таким образом им было однажды повешено 200 человек. Неоднократно сам Петр упрекал Ромодановского в жестокости», – так писал о Ромодановском историк и археограф XIX века Н. Н. Бантыш-Каменский.

«Сей князь был характеру партикулярнаго; собою видом, как монстра; нравом злой тиран; превеликой нежелатель добра никому; пьян по вся дни; но его величеству верной был так, что никто другой».

Б. И. Куракин. «Гиштории о царе Петре Алексеевиче и ближних к нему людях»

Ромодановского называли «главным палачом России». Находясь в Великом посольстве, Петр отправил своему сподвижнику машинку для отсекания голов, также известную как гильотина, для «облегчения» дел, на что Ромодановский ответил, что машинку опробовал на крестьянине, арестованном за умышленное убийство посадского человека, и вполне ею доволен.