Kitabı oxu: «Не спи мамочка»

Глава 1. Третья ночь

На третью ночь я перестала притворяться, что сплю.

Первые две я честно лежала. Ложилась в половине одиннадцатого, гасила свет, закрывала глаза и ждала. Считала овец. Считала вдохи. Считала трещины на потолке, которые знаю наизусть — их ровно одиннадцать, если считать ту, что у люстры, за две. Слушала, как в комнате Лили тикают часы с совой, которые мы купили на ярмарке, когда ей было пять. Слушала, как старый дом на Бирч-стрит вздыхает и потрескивает, остывая к ночи.

Сон не приходил.

Не так, как он не приходит, когда ты волнуешься, или выпила слишком много кофе, или думаешь о счёте за отопление. Тогда ты всё-таки проваливаешься куда-то под утро, хотя бы на час. А тут — ничего. Будто кто-то выключил во мне эту функцию. Будто сон — это комната, а дверь в неё заложили кирпичом, и я стою перед стеной и трогаю её ладонями.

На третью ночь я встала, надела халат и спустилась на кухню. Включила маленькую лампу над плитой. Сделала себе ромашковый чай, который не пила с тех пор, как кормила Лили грудью. Села за стол.

Было 1:40.

Я не помню, что было потом.

* * *

Меня зовут Клэр Донован. Мне тридцать девять лет. Я преподаю рисование в начальной школе имени Уэнделла Холмса — единственной начальной школе в Холлоу-Крике, так что, если вам меньше одиннадцати и вы живёте здесь, вы знаете меня как миссис Ди. Я учу детей держать кисточку, смешивать жёлтый с синим и не есть пластилин. Я хороша в этом. Я люблю детей. Особенно одного.

Лили восемь. У неё мои рыжие волосы и отцовские серые глаза — единственное, что он ей оставил, кроме фамилии, которую я ей не дала. Он уехал, когда ей было полгода. Мы справляемся. Мы справляемся хорошо.

Мы живём вдвоём в узком двухэтажном доме на Бирч-стрит, в двух кварталах от Элм-стрит. Это важно. Я объясню, почему.

* * *

Потом было утро.

Вернее, потом я обнаружила, что за окном серо, лампа над плитой всё ещё горит, а чай в кружке остыл и покрылся плёнкой. Часы на духовке показывали 5:52. Я сидела за столом в той же позе, в какой села. Спина затекла. Правая рука ныла от запястья до локтя, как после долгого урока, когда я показываю у доски, как рисовать дерево, двадцать раз подряд.

На столе передо мной лежал лист бумаги.

Плотный, альбомный, формата А3 — такие я покупаю для уроков пачками по пятьсот штук и держу в кладовке под лестницей. Рядом лежали карандаши. Мои рабочие, профессиональные, «Кох-и-Нор», от 2H до 8B. Все они были сточены почти до основания. Огрызки длиной с фалангу пальца. Вокруг них на клеёнке — горка графитовой стружки и древесных завитков. Точилка лежала открытой.

Вечером эти карандаши были новыми. Я купила набор в субботу.

Я посмотрела на лист.

Это был рисунок. Хороший рисунок — я говорю это как человек, который двадцать лет учил других рисовать и знает, что такое хорошо. Лучше, чем я умею. Гораздо лучше. Штриховка была плотной, тонкой, почти фотографической. Свет падал откуда-то слева и сверху, как от лампы на длинном проводе.

На рисунке был мужчина.

Пожилой, лысоватый, в очках на цепочке. Он сидел в зубоврачебном кресле — откинутом, с подголовником, с лампой на кронштейне, — но сидел неправильно. Голова запрокинута слишком сильно, назад и вбок, так сильно, как не запрокидывается голова у живого человека. Рот распахнут. Руки свешиваются с подлокотников до самого пола, и пальцы у них — волосатые, толстые пальцы — растопырены.

И глаза.

Глаза у него были заштрихованы. Не нарисованы — именно заштрихованы, густо, крест-накрест, мягким 8B, так что на их месте остались две чёрные, блестящие от графита ямы. Штрих лёг так плотно, что бумага в этих местах продавилась и лоснилась.

В правом нижнем углу листа, там, где я учу детей подписывать работы, стояла подпись. Корявыми печатными буквами, с обратной «Н», как пишут первоклашки:

«СЭНДИ, 7 ЛЕТ».

* * *

Я узнала этого человека не сразу. Минуты через две.

Доктор Фаррел. Наш стоматолог с Чёрч-стрит. Он лечил Лили молочные зубы и дарил ей наклейки с динозаврами. Он лечил и меня, хотя я не была у него года три — всё некогда. У него привычка напевать что-то из «Битлз», когда он сверлит.

Я отодвинула рисунок от себя, как отодвигают тарелку с чем-то испорченным.

Ну хорошо, сказала я себе. Хорошо. Ты не спала третью ночь. От бессонницы бывают провалы — ты читала об этом вчера в интернете, в два часа ночи, когда ещё пыталась уснуть. Ты сидела, и твоя рука сама по себе делала то, что делала двадцать лет. Рисовала. Ты художник, Клэр, у тебя это в мышцах. Мозг отключился, а рука — нет.

А почему Фаррел?

Ну, он же в новостях. Все про него говорят. Это он, как сказала Мэри-Энн из закусочной, первым заметил «что-то неладное с этим тихоней Грином», ещё за неделю до всего, и рассказывал об этом каждому, кто сел к нему в кресло. Он на слуху. Вот рука и нарисовала то, что было на слуху.

А глаза? А «Сэнди»?

Я встала, взяла рисунок за угол и сунула его в ящик под мойкой, к пакетам для мусора. Карандашные огрызки смахнула в ведро. Протёрла клеёнку влажной тряпкой — графит размазался серыми полосами, и я тёрла, пока они не исчезли.

Потом я посмотрела на свои руки.

Правая была серой до запястья. Графит въелся в складки ладони, под ногти, в кожу на ребре ладони, где она касается бумаги. Так бывает у художников после многих часов работы.

Часов.

Я не помнила ни одной минуты.

* * *

Сэнди.

Я не думала об этом имени тридцать лет. Даже больше. Оно всплыло из такой глубины, что в первую секунду показалось чужим, — и только потом я его узнала. Как узнаёшь запах детского мыла, которым мама мыла тебе голову.

Когда мне было шесть, у меня была подружка, которую никто не видел. Её звали Сэнди. Она была на год старше меня — ей всегда было семь, даже когда мне исполнилось восемь, а потом девять. Мама говорила, что так бывает у одиноких детей, и что это пройдёт. Оно прошло. Я не помню когда. Я помню только, что Сэнди не спала. Никогда. Она сидела ночью на краю моей кровати и сторожила, пока я сплю, и рисовала мне картинки, чтобы утром я нашла их у подушки.

Картинок, конечно, никаких не было. Я рисовала их сама и забывала. Мама так говорила.

Мама говорила много чего. Мама умерла четыре года назад, и спросить её уже нельзя.

* * *

В 7:15 спустилась Лили — в пижаме с совами, взлохмаченная, с отпечатком подушки на щеке. Она вошла на кухню, увидела меня и остановилась в дверях.

— Мам, — сказала она. — Ты опять не ложилась?

— Ложилась, солнышко. Просто рано встала.

Лили посмотрела на меня своими отцовскими серыми глазами — внимательно, как смотрят дети, которые давно привыкли быть взрослее, чем надо.

— У тебя лицо серое, — сказала она. — И руки.

Я спрятала руки под стол.

— Хлопья или тосты?

— Хлопья, — сказала Лили, забираясь на стул. И, уже наливая молоко, добавила как будто между делом: — Мам, а кто такая Сэнди?

Молоко перелилось через край тарелки. Я смотрела, как белая лужица ползёт по клеёнке к краю стола.

— Где ты это слышала?

— Ты ночью говорила, — сказала Лили. — Я спустилась попить, а ты тут сидела и рисовала. Я тебя позвала, а ты не повернулась. И сказала: «Сэнди занята, иди спать». Только голос был смешной. Как будто маленький. — Она подумала. — Ты не моргала, мам. Вообще.

Молоко добралось до края стола и закапало на пол. Кап. Кап. Кап.

— Я, наверное, задремала, — сказала я. — И разговаривала во сне. Так бывает у взрослых.

— А, — сказала Лили и принялась за хлопья.

Она поверила. Ей восемь. Она пока ещё верит мне во всём.

* * *

Я проводила её до школьного автобуса — жёлтого, облезлого, с водителем мистером Ортегой, который всегда машет детям рукой в перчатке без пальцев. Туман в то утро был густой, ноябрьский, такой, что автобус вынырнул из него в десяти шагах, как кит из воды. Лили забралась внутрь, помахала мне в окно.

Автобус ушёл, а я осталась стоять на углу.

Отсюда, если посмотреть налево, видно Элм-стрит. Две недели назад вся улица была заставлена машинами: полиция штата, коронер, два фургона с телевидения из Бангора и даже один из Портленда. Сейчас машин не было. Остался только дом — старый, двухквартирный, серый, с ржавыми качелями на заднем дворе. На его крыльце и сейчас висела жёлтая лента, мокрая и провисшая. Ветер шевелил её, и она хлопала, как мокрое бельё.

Миссис Холлоуэй я знала. Не близко — так, как в маленьком городе знаешь всех. Каждый год на рождественской ярмарке она продавала пироги, и Лили всегда выбирала яблочный с корицей. Её нашли в её собственной спальне в воскресенье утром. Что именно нашли, в газетах не писали. Писали «тело». Писали «следы насилия». Мэри-Энн из закусочной писала больше — то есть говорила, — но я ушла, не дослушав.

Её соседа, Уолтера Грина, так и не нашли. Бухгалтер. Тихий. Я пару раз видела его в аптеке и не могла бы описать его лицо, даже если бы мне за это заплатили. Полиция нашла у него дома тетрадь — так говорили. И морозилку. Про морозилку говорили шёпотом.

Весь город две недели говорил шёпотом.

Я стояла на углу, смотрела на жёлтую ленту и думала, что, наверное, поэтому я и не сплю. Это ведь логично. Два квартала. В двух кварталах от моей дочери жил человек, который... Любая мать перестала бы спать. Любая мать по ночам сидела бы на кухне и слушала, не скрипнет ли крыльцо.

Это логично, Клэр. Всё это логично.

Я пошла домой. В доме было тихо. Я открыла шкафчик под мойкой, чтобы выбросить вчерашний мусор, и достала из ящика рисунок. Хотела порвать его и не смогла. Положила на стол. Посмотрела ещё раз.

Зубоврачебное кресло. Запрокинутая голова. Чёрные ямы глаз.

На рисунке был ещё один предмет, которого я в первый раз не заметила. На подносе с инструментами, рядом с креслом, среди зеркалец и пинцетов, лежал маленький белый предмет с длинным розоватым корнем, похожим на сосульку.

Зуб.

Под рисунком, совсем мелко, той же корявой детской рукой, была выведена ещё одна строчка. Я разобрала её только у окна, на свету.

«ОН ВИДЕЛ ЧЕТВЁРКУ».

Я не знала, что это значит.

Тогда — ещё не знала.