Kitabı oxu: «Серебро и кремень»

Часть первая. Берег людей

Глава 1. Рынок в порту

Кремень опять украл рыбу.

Кайрен понял это раньше, чем открыл глаза: по запаху и по довольному хрусту над самым ухом. Ящер лежал поперёк входа в грот, заняв собой всё утреннее солнце, и доедал чью-то треску вместе с головой. Чью именно, выяснять не хотелось. Ближайшие рыбацкие сушила стояли в двух верстах отсюда, и если Кремень ходил туда ночью, значит, кто-нибудь уже разглядывал на песке следы шириной в три ладони.

— Нас из-за тебя повесят, — сказал Кайрен. — Точнее, повесят меня. А тебя продадут в обоз, и будешь до старости возить бочки.

Кремень моргнул сначала одним веком, потом вторым, прозрачным, и проглотил хвост.

Он был серо-бурый, в цвет мокрой гальки, длиной с хорошую лодку, если считать хвост, и упрямый, как три мула. Таких ящеров в Дракмаре ставили под седло ловчим и гонцам. Они шли по камням там, где лошадь ломала ноги, не боялись ни огня, ни крови и слушались одного-единственного всадника. Всадника они выбирали сами, и переубедить их ещё никому не удавалось.

Кайрен вытряхнул песок из сапог и собрал мешок. За последние дни море отдало немного: моток просмолённого каната, две медные уключины, пригоршню янтаря и нож с костяной рукоятью, почти не тронутый ржавчиной. На хлеб и соль хватит. На новое имя и место на корабле, идущем подальше отсюда, не хватит, но на это не хватало уже второй год.

— Сиди здесь, — сказал он. — Здесь. Не у сушил. Не на дороге.

Ящер положил голову на лапы и закрыл глаза с видом существа, которое ничего не обещало.

* * *

Соляная Гавань начиналась с запаха. Сначала рассол, дёготь и рыбьи потроха, и только потом из-за дюн показывались серые крыши и частокол мачт. Город жил тем, что солил рыбу для половины Дракмара и кормил гарнизон, стерегущий пролив.

Людей здесь было много. Людей в Дракмаре везде было много: они возили, тесали, торговались, рожали детей и ставили новые дома вплотную к старым, и казалось, что империя растёт просто потому, что ей некуда деться от собственного народа. Магии у людей не водилось никакой. Зато было число, было железо и были ящеры, и до сих пор этого хватало на всех соседей.

У ворот его обогнал разъезд: четверо ловчих на поджарых степных ящерах, с сетями у сёдел. Дети бежали следом и визжали от восторга. Кайрен надвинул капюшон, ссутулился и пошёл так, как ходят батраки: глядя под ноги и никуда не торопясь. За два года он выучил эту походку лучше, чем когда-то строевой шаг.

Скупщик Орм держал лавку у самых причалов и брал всё, что выбрасывало море, не спрашивая, чьё оно было раньше. Канат он долго мял в пальцах, уключины взвесил на ладони, на янтарь посмотрел сквозь солнце.

— Восемь медяков за всё.

— Двенадцать. Один нож стоит пять.

— Нож стоит пять, когда у него есть хозяин, который может сказать, откуда он взялся. — Орм улыбнулся мелкими зубами. — Десять, и я не помню твоего лица.

— Ты и так его не помнишь.

— Вот видишь, как хорошо у нас выходит.

Сошлись на десяти. Пока Орм отсчитывал монеты, за стеной перекрикивали друг друга две торговки, и Кайрен слушал. Привычка осталась со службы: новости на рынке всегда опережали гонцов.

— Третью ночь огни в проливе, говорю тебе! Зелёные. Муж сам видел с баркаса.

— Твой муж и русалку видел, когда бочонок уронил.

— А патрули зачем удвоили? Просто так? С Серпа кто-то идёт, помяни моё слово.

Серпом Луны на этом берегу звали землю за проливом, узкую, выгнутую, сплошь заросшую лесом. До неё была сотня вёрст воды, и в самый ясный день с маяка нельзя было разглядеть даже её тени. Там жили эльфы. Про эльфов в Соляной Гавани знали три вещи, и все три рассказывали детям на ночь. Что живут они по триста лет и потому смотрят на людей, как люди на мошкару. Что колдуют так же легко, как дышат. И что лес у них не простой.

Дед нынешнего императора отправил за пролив три легиона на двухстах кораблях. Корабли потом прибило обратно: пустые, целые, с нетронутыми припасами в трюмах. Из леса не вышел никто.

С тех пор Дракмар с Серпом не воевал. Он его сторожил.

— А шёлк эльфийский откуда тогда берётся? — не унималась вторая торговка. — Я у жены коменданта платок видела, он сам светится.

— Известно откуда. Полурослики возят. Эти в игольное ушко пролезут и ещё пошлину с иголки возьмут.

Орм кашлянул и очень внимательно посмотрел в потолок. Под прилавком у него, Кайрен знал, стоял ящик, который не выбрасывало никакое море.

* * *

Рынок шумел на площади перед таможней. Кайрен купил хлеба, мешочек соли и связку вяленой рыбы. Рыба предназначалась Кремню, чтобы не воровал. Не поможет, но совесть будет чище. Он уже повернул к воротам, когда толпа впереди качнулась и встала.

Продавали орков.

Он знал, что увидит, раньше, чем увидел: помост, шесть клеток на колёсах, приказчик с жезлом. Знал и клейма на прутьях: «Вторая ловчая сотня», летний гон, предгорья. Знал даже, как их брали: ночью, с ящеров, сетями, чтобы не попортить. Он сам так брал четыре года подряд, и у него хорошо получалось.

— Самец, в полной силе! — выкрикивал приказчик. — Камень ломать, лес валить, в упряжи ходит за двух быков! Смирный, проверено!

Орк в ближней клетке сидел, опустив на колени руки, каждая с лопату. Он был серо-зелёный, тяжёлый, с обломанным левым клыком и смотрел не на толпу, а поверх крыш, туда, где за городом синели горы. Мальчишка лет семи, расхрабрившись, швырнул в него камешком. Орк поймал камешек, не повернув головы. Подержал в кулаке. Потом аккуратно, двумя пальцами, положил на пол клетки у самых прутьев, так, чтобы мальчишка мог дотянуться и забрать.

Мальчишка не забрал. Толпа засмеялась, приказчик тоже.

«Они не кусаются, Кай, — говорил когда-то Ивар. — Ты хоть раз видел, чтобы кусались? Это мы кусаемся».

Ивару было тогда шестнадцать, и он ещё носил в карманах хлеб для всех собак на улице. Кайрен ответил ему что-то про службу и про то, что младшим полагается молчать. Что именно, он не помнил. Он многое бы отдал, чтобы помнить это, а не то, как падает с головы мокрый капюшон.

Он отвернулся и пошёл вдоль рядов, считая шаги.

* * *

На сорок втором шаге его толкнули под локоть.

— Гляди, куда прёшь, жердь, — сказали снизу.

Толкнувший был ему по грудь, зато в плечах шире вдвое. Плащ до пят, капюшон до носа, на спине пустой бочонок, пристёгнутый ремнями, как ребёнок у крестьянки. Из-под капюшона торчал подбородок, выскобленный до синевы и порезанный в трёх местах. Человек, который бреется всю жизнь, так не режется.

Коротышка тем временем уже наседал на пивовара:

— Это, по-твоему, тёмное? Я в нём дно кружки вижу. Я в нём вижу твою бесстыжую душу, и она тоже разбавлена.

— Не нравится — не бери.

— Возьму. Помирать всё равно скоро, так хоть не трезвым. Но за полцены: вторую половину ты уже вылил в колодец.

Он полез за кошелём, плащ на груди разошёлся, и Кайрен увидел: под рубахой, заправленная за ворот и перехваченная шнурком, лежала борода. Рыжая с проседью, заплетённая в две косы. На конце одной блеснуло железное кольцо с насечкой.

Гном.

Кайрен не видел живого гнома лет десять. Считалось, что их в Дракмаре не осталось. Когда императору понадобились горные рудники, гномов сначала попросили потесниться, потом попросили ещё раз, а потом в горы поднялись легионы. Про то, что было дальше, песен не сложили. Говорили только, что гномья сталь с тех пор в цене вдесятеро и что за живого мастера рудничные конторы платят столько же, сколько за дюжину орков. Мёртвый стоил дешевле, но тоже стоил.

От таможни через толпу шёл патруль: трое в серых плащах, с короткими копьями. Шли лениво, но прямо сюда.

Умный человек на месте Кайрена сейчас смотрел бы в другую сторону. Кайрен так и собирался.

Вместо этого он шагнул вперёд, встал между гномом и проходом и громко, на весь ряд, спросил у пивовара, почём бочонок кислого и нельзя ли в долг до улова. Пивовар обругал его попрошайкой. Кайрен обиделся, развёл руками и задел плечом соседний навес. С навеса посыпалась сушёная вобла, хозяйка завизжала. Патрульные посмотрели на шум, на воблу, на оборванца в капюшоне и прошли мимо, брезгливо забирая в сторону.

Когда Кайрен обернулся, гном уже запахнул плащ. Из-под капюшона на него смотрел один глаз, светлый, цепкий и очень трезвый.

— Зря, — сказал гном негромко. — Меня бы просто убили. А тебя теперь запомнили.

— Не за что.

— Вот и я говорю: не за что. — Он поправил бочонок на спине. — Ладно, жердь. Доживёшь до зимы, значит, везучий, а я везучих не люблю. Бывай.

И ушёл в толпу, раздвигая её плечом, как лодка камыш.

Кайрен постоял ещё немного. Потом подобрал с земли воблу, сложил обратно на навес и отдал хозяйке медяк из своих десяти. Зачем он всё это сделал, он не знал. Ивар бы знал.

* * *

У ворот, на столбе, где вешали указы, белели листы. Он не хотел подходить, но обойти столб значило идти через караульню.

Первый лист он знал наизусть. Рисовальщик ему польстил: на рисунке у него был твёрдый подбородок и взгляд человека, который не ночует в гротах.

«Кайрен, бывший ловчий Третьей сотни. Росту высокого, волос тёмный, на левой брови шрам. Дезертир, нарушивший присягу. Опасен. Ездит на ящере кремнёвой масти. Сорок золотых за живого, двадцать за голову».

Бумага выцвела, угол оборвался: лист висел с прошлой весны. Сорок золотых. Он, оказывается, подешевел. В первый год давали шестьдесят.

Второй лист был новый и ещё пах клеем.

«Именем императора Дракмара. Всякому, кто доставит в гарнизон живого эльфа, тысяча золотых и полное помилование любых вин перед престолом, каковы бы они ни были. Капитан ловчих Хольт».

Подпись он узнал бы и без имени. Хольт всегда выводил хвост у последней буквы длинно и ровно, как черту под списком. Тем же хвостом был подписан приказ в ту ночь. Тем же хвостом была подписана первая благодарность перед строем, которую Кайрен в девятнадцать лет носил за пазухой, как письмо от девушки.

«Любых вин, каковы бы они ни были».

Он прочёл это три раза. Потом усмехнулся. Эльфа на этом берегу не видели со времён дедовых легионов. С тем же успехом Хольт мог обещать помилование за пойманную луну.

* * *

Вечером он честно выложил перед Кремнем всю связку вяленой рыбы. Ящер обнюхал её, посмотрел на Кайрена так, будто ему предложили сапог, и отвернулся к стене.

— Краденая, значит, вкуснее.

Кремень шумно выдохнул. Кайрен разломил хлеб, посолил и стал есть, привалившись спиной к тёплому чешуйчатому боку. Ящер грел, как печь, которая остывает к утру. За два года это был единственный бок, к которому Кайрен мог привалиться, и единственное существо, которое знало, кто он такой. Хорошо, что ящеры не болтливы.

Ночью его разбудил Кремень.

Ящер не рычал и не толкался. Он стоял у входа в грот, вытянув шею к морю, и не шевелился. Кайрен никогда не видел, чтобы он так стоял. Вяленая рыба так и лежала нетронутая.

— Что там?

Над проливом не было ни луны, ни звёзд, только низкая облачная муть. И в этой темноте, далеко, может быть в двух верстах от берега, горел огонь. Сначала точка. Потом точка вытянулась вверх, раздвоилась, и стало видно, что горит лодка, маленькая, с одним косым парусом, который вспыхнул разом, как сухой лист. Рядом с ней двигались три ровных жёлтых огня: фонари патрульной галеры. По воде донёсся звук, похожий на треск ломаемой доски. Потом ещё один.

Огонь продержался недолго. Он осел и погас. Жёлтые фонари покружили на месте, выстроились в линию и пошли к гавани.

Стало очень тихо. Только прибой.

«Третью ночь огни в проливе. С Серпа кто-то идёт».

Кремень так и не повернул головы. Он смотрел не туда, где горела лодка. Он смотрел дальше и левее, в пустую черноту на юго-западе, где не было ни Серпа, ни берега, ни одного огня, и ноздри у него раздувались, словно оттуда пахло чем-то, что он давно потерял.

— Нечего там высматривать, — сказал Кайрен. — Там край карты.

Моряки звали то место Тихой Землёй и плевали через плечо, когда её поминали. Говорили, что туда уходили корабли и ни один не вернулся. Говорили ещё, что там спрятана корона, которой можно переписать мир заново, но это уже после третьей кружки. Кайрен в короны не верил. Он верил в хлеб, соль и сорок золотых за свою голову.

Он сказал себе, что утром пойдёт вдоль берега, как всегда. Что после такой ночи море обязательно что-нибудь отдаст: доски, канат, может быть, бочонок. Что он просто соберёт своё, как делал это два года.

О втором листе на столбе он не думал. Он очень старался о нём не думать, до самого рассвета.

Глава 2. Серебро на камнях

Сначала вернулся холод, потом боль, и только потом стыд.

Холод был мокрый и шёл снизу, от камней. Боль сидела в левом плече и в горле, изодранном солью. А стыд пришёл, когда Сэйла поняла, что лежит лицом в водорослях, как выброшенная рыба, и что на неё кто-то смотрит.

Она открыла глаза. В ладони от её лица на гальке стояла лапа. Четыре пальца, когти цвета старого рога, каждый длиной с её палец. Лапа переходила в чешуйчатую ногу, нога в грудь шириной с дверь, а над всем этим висела морда и с большим интересом её нюхала.

Сэйла не закричала. Дочери Таэрона не кричат. Она очень медленно выдохнула и подумала: «Ящер». И сразу за этим, с той ясностью, какая бывает только после кораблекрушений: «Ездовой ящер. Вот он. Я плыла за ним через весь пролив, а он нашёл меня сам».

Потом морду отодвинули в сторону. За ней оказался человек.

Она впервые видела человека так близко. В Сильварене их вышивали на гобеленах мелкими и одинаковыми, как муравьи у подножия деревьев. Наставники говорили, что людей не стоит различать по лицам: пока запомнишь одно, оно уже состарится. Этот был высокий, темноволосый, заросший, со шрамом через левую бровь. От него пахло дымом, рыбой и ящером. Он смотрел на неё не так, как смотрят на тонущих. Он смотрел так, как торговец смотрит на весы.

— Живая, — сказал человек. Не ей, себе. И голос у него был такой, будто он сам не знал, рад ли этому.

Сэйла собрала всё, что в ней оставалось, и потянулась к Лесу.

Дома это было как вдохнуть. Лес отвечал раньше, чем успеешь попросить: корень поднимался под ногой у врага, ветка ложилась в руку, воздух густел и начинал светиться. Здесь она потянулась, и рука её ушла в пустоту. Под галькой не было ничего. Мёртвый песок, соль, и где-то очень далеко, на самом краю слуха, шуршала сухая береговая трава, слишком слабая, чтобы прийти.

Сотня вёрст воды. Финч предупреждал. «За проливом, госпожа, вы будете уметь примерно столько же, сколько я. А я умею врать и грести».

Финч.

Она вспомнила всё разом. Зелёный сигнальный фонарь, который он прикрывал полой. Жёлтые огни, вывернувшие из-за мыса. Его шёпот: «Ложитесь на дно». Потом удар, от которого лодку развернуло боком, и огонь на парусе. И маленькие твёрдые руки, которые без всякого почтения перевалили её через борт. «Плывите от огней! Не к ним, от них!» Больше она не помнила ничего, только воду.

— Со мной был спутник, — сказала она. Язык недолговечных она учила шесть лет, по книгам и у Финча, и была уверена, что говорит на нём безупречно. — Малого роста. Отвечай: ты видел его?

Человек моргнул.

— Чего?

— Спутник. Ростом тебе по пояс. Его вынесло на берег?

— Никого тут не выносило. Доски, бочонок и ты. — Он помолчал. — Ты говоришь как указ на столбе.

Значит, утонул. Или ушёл. Сэйла отложила это, как откладывают письмо, которое нельзя читать при посторонних. Маленький контрабандист шесть лет возил ей книги, сплетни и засахаренные орехи и ни разу не взял лишнего. Оплакивать его она будет потом, и не на глазах у человека.

Она попробовала сесть. Человек не помог ей, но и не помешал. Он сделал другое: быстро, привычно, не глядя ей в лицо, завёл ей руки вперёд и стянул запястья верёвкой, тремя витками и узлом, который она не успела рассмотреть. Руки у него были жёсткие, а движения такие, какими вяжут не в первый раз и не в десятый.

— Что ты делаешь?

— Вяжу.

— Я вижу. Я спрашиваю, по какому праву.

— По праву тысячи золотых.

Он сказал это без злобы и без удовольствия, как называют цену на рынке. Потом отцепил от пояса флягу, вытащил пробку и поднёс к её губам.

Сэйла посмотрела на флягу. Из неё пили. Человек. Неизвестно сколько раз.

Горло решило за неё. Вода была тёплая, отдавала кожей и была лучшим, что она пила за свои семьдесят вёсен.

* * *

Пока она пила, он её разглядывал, и она разглядывала его в ответ, потому что отвести глаза первой значило бы уступить.

Он был моложе, чем ей показалось сначала. Лет тридцать по их счёту, а это, если верить наставникам, уже середина жизни. Середина жизни, а он спит на камнях и радуется бочонку. Одежда на нём была чинёная-перечинёная, но сапоги хорошие, армейские, и нож на поясе висел так, как его носят те, кого этому учили. И ящер. Нищие не ездят на ящерах.

— Ты солдат, — сказала она.

— Был.

— И куда солдат, который «был», везёт то, что нашёл?

— В гарнизон. Два дня берегом.

— А там?

Он заткнул флягу и не ответил. Она ответила себе сама. В Сильварене хватало рассказов о том, что люди делают с теми, кто на них не похож. Орков они запрягают. Гномов извели. Про эльфов рассказов не было по той простой причине, что ни один эльф ещё не оказывался у людей в руках.

Она будет первой. Отец пришёл бы в ярость. Не от страха за неё, а от того, как это глупо.

«Привези мне ящера, который знает дорогу, — сказал Таэрон, не поворачивая головы от окна, за которым серели кроны. — И того, кто на нём сидит, раз уж по-другому они не ходят. Остальное я сделаю сам». Он не спросил, хочет ли она плыть. Король не спрашивал ни о чём уже очень давно. А она не сказала ему, что поплыла бы и без приказа. Что каждое утро считает серые листья на ветви под своим окном и что этой весной их стало больше, чем зелёных.

Лес умирал. Тихо, с верхушек, как седеют. И у неё не было двух дней на дорогу в человеческую клетку.

— Послушай меня, солдат, — сказала она самым ровным голосом, какой у неё был. — Я не знаю, что такое тысяча золотых. Но там, откуда я пришла, тебе дадут больше. Втрое. Назови цену.

Впервые за всё утро он посмотрел ей прямо в глаза. Глаза у него были серые и очень усталые.

— Мне не золото нужно, — сказал он.

— А что?

— Не твоё дело.

Он нагнулся, и она на миг решила, что он её ударит. Вместо этого он снял с себя плащ, тяжёлый, пропахший дымом, и набросил ей на голову и плечи, так что волосы, которые уже начали подсыхать и светлеть на солнце, ушли под капюшон.

— И не снимай, — сказал он. — Увидят это серебро с дороги, и до гарнизона ты не доедешь. Я, кстати, тоже.

* * *

Под чужим плащом было темно, душно и пахло дымом. Почти как под просмолённой парусиной на дне лодки, прошлой ночью.

«Правило первое, госпожа, — говорил Финч, не переставая грести. Вёсла у него были обмотаны тряпьём и входили в воду без звука. — На том берегу не говорите „недолговечные“. Они обижаются. Говорите „люди“».

«Они знают, что живут мало?»

«Догадываются. Потому и торопятся. Правило второе: не смотрите на них так».

«Как?»

«Вот так. Как на плесень, которая вдруг заговорила».

Он был ей по пояс, круглолицый, с ушами, которые краснели на ветру, и за шесть лет она ни разу не видела его испуганным. Полуросликов в Сильварене терпели, как терпят мышей в амбаре. Никто не знал, откуда они взялись на Серпе, и никто не спрашивал, пока они возили то, чего в Лесу не росло. Финч возил книги. Человеческие, с картинками, пахнущие чужим клеем. По ним она выучила язык и по ним же впервые заподозрила, что гобелены врут.

На шее у него, под рубахой, висел кожаный чехол толщиной в палец. Он трогал его всякий раз, когда думал, что она не видит.

«Что там?»

«Дорога, — сказал Финч. — Вторая её половина. Первая сидит у ящеров в голове, вот за ней мы и плывём».

«Откуда у контрабандиста карта, которой нет у короля?»

«А вы у короля спрашивали, почему у него её нет? — Он улыбнулся, и улыбка была не та, с которой он торговался. — Спросите как-нибудь. Только встаньте подальше».

«Финч. Зачем тебе это? Тебе не платят».

Он грёб долго, прежде чем ответить.

«Затем, госпожа, что кто-то должен наконец решить. А те, кому полагалось, разучились. — И сразу, прежним голосом: — Правило третье. Если спросят, откуда вы, говорите: с севера, из-за гор, там все белёсые. И ради всех корней, не говорите „отвечай“. Говорите „скажи, пожалуйста“».

«Я не говорю „отвечай“».

«Конечно, госпожа».

Потом из-за мыса вывернули жёлтые огни, и правил больше не было.

Сэйла открыла глаза под капюшоном. «Отвечай: ты видел его?» — сказала она человеку четверть часа назад. Финч бы застонал.

* * *

Ящер за это время успел съесть что-то из выброшенного морем и теперь стоял над ними, загораживая солнце. Вблизи и при свете он не был страшным. Он был огромный, серый, в мелких старых шрамах, и у него были жёлтые внимательные глаза существа, которое всё про всех понимает и находит это забавным.

Человек взял её под локти и поставил на ноги, как ставят куль. Ноги не держали. Тогда он, выругавшись сквозь зубы, поднял её на руки и понёс к седлу, и Сэйла, дочь Таэрона, наследница Серебряной ветви, проехала эти шесть шагов, прижатая щекой к чужой заштопанной рубахе, и запомнила каждый.

Ящер повернул голову и ткнулся мордой ей в связанные руки.

Она замерла. Морда была сухая и тёплая, как нагретый камень. Он обнюхал её пальцы, верёвку, край плаща, шумно выдохнул, и от этого выдоха у неё что-то отозвалось под рёбрами: тоненько, едва слышно, как отзывался дома Лес. Не слово и не мысль. Что-то вроде направления. Как если бы у этого зверя внутри была стрелка и стрелка показывала не на север.

— Кремень, — предупреждающе сказал человек. — Не жрать.

Ящер посмотрел на него с укором, а потом очень аккуратно, одними губами, поправил на её плече сползший плащ.

Человек уставился на своего зверя так, словно тот заговорил.

— Он так никогда не делает, — сказал он.

— Возможно, — сказала Сэйла, — он просто впервые видит кого-то воспитанного.

Её посадили в седло впереди. Человек сел сзади, чужие руки взяли поводья по обе стороны от неё, и берег качнулся и пошёл назад: галька, чёрные доски в полосе прибоя, обгорелый клок паруса. Она смотрела на этот клок, пока он не скрылся за дюной.

* * *

Берегом они не поехали. Человек увёл ящера за дюны, в низину, заросшую жёстким серым вереском, и держался её, как держатся тени. Кремень шёл странным текучим шагом, от которого не трясло, а покачивало, и Сэйла, к своему стыду, дважды едва не уснула.

Разбудила её земля недолговечных.

С гребня, на который они поднялись, чтобы обойти овраг, открылась вся равнина. Сэйла ждала пустоши. Наставники говорили: люди съедают землю, на которой живут, и идут дальше. Но равнина не была съедена. Она была расчерчена: поля, межи, канавы, дороги, и вдоль каждой дороги дома, и над каждым домом дым. Дымов было столько, что она сбилась на сороковом. До самого края неба. В Сильварене жило девять тысяч эльфов, и это был величайший город её народа.

— Сколько вас? — спросила она раньше, чем успела себя остановить.

— Где?

— Вообще.

Человек за её спиной хмыкнул.

— Никто не считал. Пока сосчитают, уже новые народились.

По ближней дороге тянулся обоз с солью. Возы тащили не быки. В каждой упряжи, налегая грудью на ремни, шло по двое серо-зелёных, широких, с опущенными головами. Орки. Про орков дома говорили мало и брезгливо: звери, которые научились держать дубину. Один из зверей споткнулся и упал на колено. Сосед, не сбавляя шага, подхватил его под руку и поставил обратно, и сделал это так привычно и бережно, что Сэйла отвела глаза. Ей вдруг не понравилось, что она это увидела.

Она почувствовала, как человек за её спиной тоже отвернулся. Одновременно с ней.

Потом на дороге показались всадники. Четверо, на таких же ящерах, только рыжих и поджарых, с сетями у сёдел. Она не успела даже вдохнуть: жёсткая ладонь закрыла ей рот, Кремень без всякой команды лёг в вереск, как падает камень, и они втроём лежали так, пока стук когтей по дороге не затих.

Ладонь убралась.

Сэйла молчала ещё долго. Не от страха. Она думала. Солдат, который везёт пленницу в свой гарнизон, не прячется от своих же разъездов. От разъездов прячется тот, кого ищут.

— Ты беглец, — сказала она наконец.

Он не ответил, и это было лучше любого ответа.

Она была одна на земле недолговечных: без Финча, без карты, без Леса под ногами, со связанными руками. Её везли продавать. И всё-таки, когда ветер на гребне рванул с неё капюшон, а человек молча натянул его обратно, Сэйла поймала себя на том, что считает уже не потери.

У него был ящер, который знает дорогу. У него была вина, за которую не берут золотом. И его искали свои.

Ей не нужно было бежать от этого человека. Ей нужно было его увести. Вместе с ящером: отец ведь сказал, что по-другому они не ходят.

Глава 3. Дорога в гарнизон

К полудню первого дня Кайрен знал об эльфах три вещи, которых не рассказывали детям на ночь.

Первая: молчать с достоинством они умеют не дольше часа. Вторая: хлеб они называют «печёной травой», но съедают до крошки. Третья выяснилась у Кривого ручья и была самой неприятной.

У ручья он остановился напоить ящера и набрать фляги. Эльфийку ссадил в тень, под корявую сосну, и примотал свободным концом верёвки к стволу. Узел был ловчий, двойной, такой держал взрослого орка в полной силе. Кайрен отошёл на двадцать шагов. Наполнил одну флягу. Наполнил вторую. Оглянулся.

Под сосной лежала верёвка.

Он подошёл и поднял её. Узел был цел. Верёвка нет. Она расплелась по всей длине, каждая прядь отдельно, будто год пролежала под дождём, а на концах прядей (он поднёс их к глазам, не поверив) проклюнулись зелёные усики. Пенька вспомнила, что была травой.

— Кремень! — рявкнул он.

Ящер поднял морду от воды, посмотрел в сторону дюн, куда уходил по песку ровный узкий след босых ног, посмотрел на Кайрена и стал пить дальше.

Кайрен догнал её сам. Это было нетрудно: она не ела со вчерашнего дня, наглоталась моря и бежала по вереску босиком, а он четыре года бегал за теми, кто бегает лучше. Через двести шагов она упала, через двести десять он был рядом, а на двести одиннадцатом выяснил четвёртую вещь: эльфы кусаются. Ивар говорил про орков, что они не кусаются. Про эльфов Ивар ничего не говорил.

— Пусти! — Она шипела, как кошка в мешке. — Не смей меня трогать, ты, однодневка, мотылёк, ты…

— Недолговечный, — подсказал Кайрен, перехватывая её поудобнее. — Утром было «недолговечный». Мне больше нравилось.

Обратно он нёс её на плече. Она оказалась лёгкой, как вязанка хвороста, и такой же колючей. У ручья он вынул из седельной сумки сыромятный ремень, которым раньше вязал совсем другую добычу, и перетянул ей запястья заново.

— Кожа, — сказал он. — Она уже ничего не вспомнит.

Эльфийка посмотрела на ремень, потом на него. Если бы взглядом можно было растить траву, он бы уже зацвёл.

— А ты, — сказал Кайрен ящеру, — мог бы и помочь.

Кремень зевнул во всю пасть.

* * *

Дальше ехали молча, почти до самого Сухого лога. Потом она сказала, глядя перед собой:

— У тебя есть имя, недолговечный?

— Есть.

— И?

— И оно стоит сорок золотых, так что обойдёшься. А у тебя?

— У меня их девять. Тебе не выговорить ни одного.

— Тогда мы в расчёте.

Она помолчала ещё с версту.

— Вас слишком много.

— Ты уже спрашивала, сколько.

— Спрашивала. Теперь я говорю. Вы заняли всё. Каждый клочок распахан, каждый ручей запружен. Где у вас лес?

— Срубили.

— Весь?

— Какой мешал.

Она замолчала так, словно он сознался в чём-то худшем, чем убийство.

— У нас, — сказала она, — за одно срубленное дерево отвечают перед советом. Называют его имя и объясняют, зачем.

— У деревьев есть имена?

— У всего, что живёт дольше вас, есть имена.

— Тогда понятно, почему вас так мало, — сказал Кайрен. — Вы всё время заняты.

Он почувствовал, как у неё напряглась спина, и приготовился к новому «мотыльку». Но она вдруг издала короткий звук, очень похожий на смешок, и тут же сделала вид, что закашлялась.

Ему не нужно было видеть её лица: он и так слишком хорошо его запомнил. Это было хуже всего. Орков он научился не различать. Так учили, и так было легче. А эту он различал. У неё была ссадина на скуле, привычка задирать подбородок перед тем, как сказать гадость, и левое плечо, которое она с самого утра держала неподвижно, думая, что он не замечает.

Тысяча золотых и помилование, напомнил он себе. Любых вин, каковы бы они ни были.

Он повторял это, как счёт шагов.

* * *

На ночлег встали в логу, под обрывом, где с дороги не видно огня. Он развёл костёр, повесил котелок и только тогда сказал:

— Покажи плечо.

— Нет.

— Оно у тебя вышло из сустава. К утру распухнет так, что ты не усидишь в седле, и мне придётся везти тебя поперёк, как мешок. Я не хочу везти тебя как мешок. Покажи.

Она смотрела на него долго. Потом, с видом королевы, которая подписывает сдачу города, повернулась боком.

Он вправил плечо так, как вправлял своим в сотне: быстро, на выдохе, не предупреждая. Она не вскрикнула. Только побелела до самых губ и сказала что-то на своём языке, короткое и, судя по звуку, не из тех слов, которым учат в хороших домах.

— Это ничего не меняет, — сказала она, когда смогла.

— Знаю.

Может быть, поэтому он и позволил ей остальное. Она попросила отпустить её к обрыву, на длину ремня, нарвать травы: «Для плеча, недолговечный, не для тебя». Он отпустил. Она вернулась с пучком чего-то серого, долго растирала листья в пальцах над его котелком, а когда вода закипела, сама, связанными руками, налила в его кружку и протянула.

— От усталости, — сказала она. — Ты не спал прошлую ночь. Это видно.

Это было так неожиданно, что он почти выпил. Он даже поднёс кружку к лицу. Пар пах мёдом, прелым листом и ещё чем-то сладковатым, знакомым, от чего сами собой тяжелели веки.

Кайрен опустил кружку.

— Белоцвет, — сказал он.

Эльфийка не шевельнулась.

— Орки глушат им рыбу в запрудах. А одна старуха в предгорьях три раза подмешивала его нашей засаде, пока мы не выучили запах. Спали до полудня, все двенадцать, вместе с ящерами. — Он протянул кружку обратно. — Пей первая.

Она не взяла.

Он выплеснул отвар в костёр. Огонь зашипел и на миг позеленел.

— И клади меньше, — сказал Кайрен. — Горчит.

Потом они сидели по разные стороны огня и смотрели друг на друга с той усталой ненавистью, какая бывает у тех, кто слишком вымотан, чтобы ненавидеть как следует.

— Ты ловил их, — сказала она. Не спросила. — Орков. Я видела, как ты отвернулся на гребне.

— Ловил.

— А теперь ловишь меня.

— Тебя я нашёл.

— Это разное?

Он подбросил в огонь ветку и не ответил. Четыре года назад он знал бы, что сказать. Два года назад, за одну ночь, разучился.

* * *

Проснулся он оттого, что замёрзла спина.

Два года он спал, привалившись к Кремню, и два года за спиной у него было тепло. Сейчас там был только ночной воздух. Кайрен сел, уже зная, что увидит, и всё-таки не сразу поверил.

Вышла луна. В тридцати шагах от костра, на краю лога, стоял его ящер. На спине у ящера, без седла, сидела эльфийка. Плащ сполз, и волосы у неё светились так, что отбрасывали тень. Связанные руки лежали у Кремня на загривке. Она наклонилась к самому его уху и говорила тихо, нараспев, на языке, в котором не было ни одного твёрдого звука.

А Кремень слушал.

Он стоял, как прошлой ночью у грота: шея вытянута, ноздри ходят. И смотрел туда же. На юго-запад.

Кайрен свистнул: два коротких, один длинный. На этот свист Кремень приходил сквозь огонь, сквозь драку, один раз сквозь горную реку.

Ящер повернул голову. Посмотрел на него. Посмотрел на юго-запад. Опять на него. Кайрен никогда не видел, чтобы зверь так явно выбирал.

Потом Кремень вздохнул, длинно, всем телом, подогнул лапы и лёг. Прямо там, где стоял. С эльфийкой на спине, мордой между ними двумя, никуда не уйдя и ни к кому не придя.

Кайрен подошёл. Ноги были как чужие.

— Слезай.

— Он не хочет в твой гарнизон, — сказала она. Голос у неё был странный, без обычного льда. Почти испуганный. — Ты знаешь, что он всё время слушает одну и ту же сторону?

— Он слушает, где рыба.

— Он слушает, где дом. — Она убрала руки с чешуи так осторожно, будто боялась обжечься. — Я не могу его увести. Я пробовала. Он пойдёт со мной куда угодно, но только если пойдёшь ты. Он так и сказал.

— Ящеры не говорят.

— С тобой нет.

Он снял её со спины Кремня. Она не сопротивлялась. Ящер проводил её взглядом, потом перевёл жёлтые глаза на Кайрена, и в этих глазах было всё то же, что и всегда, понимание и насмешка, и что-то ещё, чего раньше не было. Что-то вроде просьбы.

— Где у него дом? — спросил Кайрен, сам не зная зачем. — В стойлах Третьей сотни?

Эльфийка посмотрела в темноту на юго-западе.

— Нет, — сказала она. — Не там.

* * *

Утром Кремень принёс рыбу.

Откуда он взял её посреди сухого лога, осталось между ним и его совестью. Рыба была крупная, свежая, и положил он её не перед Кайреном. Он положил её перед эльфийкой, отступил на шаг и сел, очень довольный.

— Предатель, — сказал Кайрен.

— Я не ем сырого, — сообщила эльфийка ящеру. — Но я ценю намерение.

Весь второй день Кремень шёл так мягко, как не ходил и под ранеными. Когда Кайрен хотел подтянуть ремень на её запястьях, ящер повернул голову и посмотрел. Просто посмотрел. Ремень Кайрен не подтянул.

К полудню их едва не взяли.

Разъезд вышел из-за холма без звука, по мягкой земле: шестеро, с сетями, в двухстах шагах. Прятаться было некуда. Кайрен успел только свернуть в русло пересохшего ручья и положить Кремня за осыпью. Закрыть ей рот он не успел: руки были заняты поводом.

Ей хватило бы одного крика. Шестеро ловчих, беглец и тысяча золотых на шестерых: её отняли бы у него, не слезая с сёдел, а с ним обошлись бы так, как обходятся с сорока золотыми.

Она посмотрела на разъезд. Потом на него. Очень внимательно, как торговец смотрит на весы.

И промолчала.

Ловчие прошли поверху, переговариваясь о жалованье. Один плюнул в русло и не попал.

— Могла закричать, — сказал Кайрен, когда стихло.

— Могла.

— Они бы забрали тебя у меня.

— И отвезли бы туда же, куда везёшь ты. Только их шестеро, и у них нет ящера, который носит мне рыбу. — Она поправила капюшон связанными руками. — Я выбираю, с кем из недолговечных мне удобнее, человек. Не обольщайся.

Он не обольщался. Но до самого вечера думал не о тысяче золотых, а о том, что впервые за два года кто-то промолчал ради него. Пусть и по расчёту.

К вечеру вереск кончился. Земля пошла вверх, запахло дымом и смолой, и с последнего холма открылся Серый Клык: каменный мыс, сторожевая башня с огнём наверху, длинные крыши ящерных загонов. И клетки. Отсюда они казались не больше ногтя. Он знал, сколько их: сорок две, в три ряда.

Он остановил ящера.

Два года он обходил это место за три дня пути. И вот он сам, своей волей, стоит на холме, где его видно с башни, и везёт в седле то единственное, чем можно заплатить.

— За меня тебе обещали не золото, — сказала эльфийка. Она тоже смотрела на клетки. — Ты говорил. Что тогда?

Он мог не отвечать. Он не отвечал ей два дня.

— Что всё простят.

— Всё?

— Любые вины. Каковы бы они ни были.

— И ты веришь тому, кто это обещал?

Длинный ровный хвост у последней буквы. Черта под списком. Рука на плече перед строем: «Из тебя выйдет толк, сынок».

— Он мне никогда не врал, — сказал Кайрен.

— Все когда-нибудь начинают, — сказала эльфийка.

Кремень не тронулся с места, пока Кайрен не ударил его пятками, впервые за два года. Тогда ящер пошёл. Вниз, к воротам. Он шёл и шёл и ни разу не обернулся на юго-запад.

Глава 4. Награда

Ворота Серого Клыка открылись раньше, чем он успел крикнуть. Его ждали. С башни их увидели ещё на холме, и пока Кремень спускался по каменистой дороге, на стене успели собраться все, кто был свободен от караула.

Кайрен знал половину лиц. Рыжий Беньо, который на втором году службы проиграл ему в кости своё седло. Старый Махар, у которого вечно болела спина. Молодые, которых он не знал, смотрели на него так, как смотрят на висельника, сошедшего со столба.

— Кайрен, — сказал кто-то наверху. Не позвал, просто произнёс, как произносят слово, которое давно не говорили вслух.

— Я привёз то, что просили, — сказал он громко, на весь двор. — Живого эльфа. По указу капитана Хольта.

И снял с неё капюшон.

Двор замолчал. Даже ящеры в загонах перестали возиться. Солнце садилось прямо за мысом, и её волосы вспыхнули в последнем свете так, что Беньо на стене попятился и чуть не свалился вниз. Эльфийка сидела в седле прямо, со связанными руками, и смотрела на них всех сверху вниз, хотя все они стояли выше. Кайрен уже знал этот взгляд. Взгляд на плесень, которая вдруг заговорила.

— Позовите капитана, — сказал он.

Звать не пришлось.

* * *

Хольт вышел из башни не торопясь. Он вообще никогда не торопился: говорил, что спешка — это когда не успел подумать заранее. За два года он поседел почти целиком, и плечи у него стали чуть уже, но шёл он всё так же, будто двор принадлежит ему вместе с ящерами, людьми и вечерним небом.

Он остановился в трёх шагах. Посмотрел на эльфийку долго и внимательно, как смотрят на карту незнакомой местности. Потом на Кремня. Потом на Кайрена.

— Ты похудел, сынок, — сказал он.

У Кайрена что-то сжалось в горле, и он разозлился на себя за это.

— Указ, капитан. Живой эльф. Тысяча золотых и помилование любых вин. Я привёз.

— Вижу, что привёз. — Хольт кивнул. — Ссадите её. Осторожно. Если хоть волос упадёт, я с того, кто уронил, спущу шкуру и пущу на ремни.

Двое ловчих сняли эльфийку с седла. Она не сопротивлялась. Только, проходя мимо Кайрена, сказала тихо, на своём безупречном языке указов:

— Все когда-нибудь начинают.

Её увели в башню. Кайрен смотрел, пока за ней не закрылась дверь.

— А помилование? — спросил он.

Хольт молчал. Это было хуже, чем если бы он ответил.

— Капитан.

— Указ писался для подданных, Кайрен, — сказал Хольт негромко, чтобы не слышала стена. — Для рыбаков, для контрабандистов, для бродяг. Для тех, кто случайно найдёт. Ловчий, который бросил сотню посреди дела, не подданный. Он присяга, которую нарушили. Это трибунал, и не мой. Столичный.

— Вы подписали. «Любых вин, каковы бы они ни были».

— Подписал. — Хольт посмотрел ему в глаза, и Кайрен увидел, что капитану тоже плохо. Это было неожиданно и почему-то страшнее всего остального. — Я напишу в столицу. Напишу, что ты пришёл сам и привёз то, чего за двести лет никто не привозил. Это зачтут. Может быть, вместо петли будут рудники. Это лучшее, что я могу.

— Это и есть ваше слово?

— Это и есть служба, сынок. Я тебе её объяснял. Ты не слушал.

Кайрен ударил бы. Он почти ударил. Но за его спиной уже стояли четверо, и у двоих в руках была сеть, та самая, сплетённая для орков, с грузилами по краям. Он сам учил молодых так её держать.

— Кремня в загон, — сказал Хольт. — Покормить. Не седлать, не трогать. Его, — кивок на Кайрена, — в нижний ряд. В крайнюю.

* * *

Клетки Серого Клыка стояли за башней, на голом камне, открытом всем ветрам. Три ряда, сорок две штуки. Железные прутья в палец толщиной, пол из свежих сосновых досок, крыша из тёса. Летом в них было жарко, зимой холодно, и ловчие шутили, что это для того, чтобы орки привыкали к погоде на рудниках.

Его заперли в крайней клетке нижнего ряда. Звякнул засов, щёлкнул замок, и Беньо, отводя глаза, сунул ему сквозь прутья кусок хлеба.

— Прости, Кай.

— Иди, Беньо.

Беньо ушёл. Стемнело. На башне зажгли сигнальный огонь, и его красный свет лёг на прутья, на доски, на соседнюю клетку.

В соседней клетке кто-то сидел. Кто-то большой, тяжело дышащий, неподвижный, как валун.

Кайрен не стал смотреть. Он сел спиной к прутьям, подтянул колени и положил на них голову. Ему было всё равно, кто там. Ему было всё равно, что будет утром. Он думал о том, что два года обходил этот мыс за три дня пути, а потом сам привёз сюда единственное существо, которое за эти два года промолчало ради него. И сделал это за обещание, которое ничего не стоило.

«Ты не слушал».

Он слушал. В том-то и дело, что он всегда слушал.

— Человек, — сказал голос из соседней клетки.

Голос был низкий, хриплый, с тем раскатистым «р», с каким говорят орки, когда им приходится говорить на чужом языке. Кайрен поднял голову.

Орк подполз к прутьям, разделяющим их клетки. Сигнальный огонь осветил его лицо: широкое, серо-зелёное, с плоским носом и старым шрамом через губу. И глаза. Маленькие, тёмные, внимательные, совсем не звериные.

— Ты ловчий, — сказал орк. — Был ловчий. Я тебя помню. Ты ловил нас у Чёрной реки. На рыжем ящере.

— На сером, — сказал Кайрен. — Рыжий был у Беньо.

— На сером, — согласился орк. Помолчал. — У тебя его глаза.

Кайрен застыл.

— Чьи?

— Ивара.

Он не слышал этого имени вслух два года. Никто не произносил его при нём, а сам он не мог. Имя упало в тишину, как камень в колодец, и он всё ждал, когда оно стукнет о дно, а оно не стукало и не стукало.

— Ты знал его, — сказал Кайрен. Не спросил.

— Он открыл мою клетку. — Орк положил ладонь на прутья, огромную, с чёрными обломанными ногтями. — Здесь. Не эту. Ту, наверху, третью с края. Ночью, в дождь. Он открыл одиннадцать клеток, а на двенадцатой его увидели. Я убежал. Меня потом поймали снова, весной, в горах. Не ты. Другие. А его… — орк замолчал и посмотрел на Кайрена так, что тот понял: орк знает.

Конечно, знает. Все знают. Об этом не говорили только при нём.

— Меня зовут Грах, — сказал орк. — Он звал меня Грах. Он единственный спросил, как меня зовут.

* * *

Кайрен не помнил, как прошла ночь. Он, кажется, не спал. Грах тоже не спал: лежал у прутьев и молчал, и это молчание было не враждебным, а каким-то другим. Ждущим.

Перед рассветом Кайрен сказал в темноту:

— Почему ты со мной разговариваешь?

— А с кем ещё? — Грах повернулся на бок, и доски под ним скрипнули. — Здесь все молчат. Ловчие молчат, потому что мы для них мясо. Наши молчат, потому что устали. Ты молчал два года, это видно. — Он помолчал. — Ивар говорил: «Когда-нибудь мой брат перестанет делать то, что ему говорят, и начнёт делать то, что надо. Он медленный, но хороший».

Кайрену показалось, что его ударили в грудь.

— Он так говорил?

— Каждый раз, когда приносил хлеб. Это было смешно. Мы не знали, кто его брат. Потом узнали.

На башне сменился караул. Внизу, у ворот, кто-то закашлялся. Где-то в загонах коротко и тоскливо крикнул ящер, и Кайрен узнал голос Кремня.

— Ещё он говорил, — сказал Грах, — что дверь открыть нетрудно. Трудно сделать первый шаг к двери. Я не понимал. У меня дверь была заперта. Мне было не до первого шага.

— А теперь понимаешь?

Орк посмотрел на него. В красном свете сигнального огня его глаза казались почти человеческими.

— Теперь смотрю на тебя и понимаю.

Кайрен ничего не ответил. Он смотрел на башню, где в окне второго яруса горел свет. Там держали эльфийку. Там же, этажом выше, жил Хольт.

Утром, сказал ему Беньо, приедет гонец из Соляной Гавани. Через три дня эльфийку повезут в столицу, под охраной двух сотен, в закрытой карете. Говорили, что её хотят показать императору. Говорили ещё, что столичные лекари давно мечтали узнать, отчего эльфы живут по триста лет, и что для этого нужен живой эльф, и что живым он после этого не останется.

Кайрен слушал и кивал. А потом, когда Беньо ушёл, долго смотрел на свои руки.

Сорок золотых за живого, двадцать за голову. Тысяча золотых за неё. Помилование, которое ничего не стоило.

«Он медленный, но хороший».

— Ивар ошибался, — сказал он вслух. — Я не хороший.

— Может быть, — согласился Грах. — Но медленный точно.

В загонах снова закричал Кремень. На этот раз долго, протяжно, и в этом крике было что-то, от чего у Кайрена встали дыбом волосы на руках. Ящеры так кричат, когда зовут.

Он поднял голову. Окно на втором ярусе башни было тёмным. А на подоконнике, прямо на камне, проросла тонкая зелёная травинка, которой вечером там не было.

Глава 5. Клетки

Комната в башне была каменная, и это было самое жестокое, что люди могли с ней сделать, хотя они об этом не знали.

Каменный пол, каменные стены, каменный подоконник. Узкая кровать на железных ножках, железный кувшин, железная решётка на окне. Сэйла обошла комнату трижды, ведя ладонью по стене, и не нашла ничего, что помнило бы, как было живым. Только дверь. Старая дубовая дверь, чёрная от времени, окованная железными полосами, на двух железных петлях, вбитых прямо в дерево.

Дуб был мёртв лет сто. Но дуб умирает медленно, медленнее всех. И где-то очень глубоко в его волокнах ещё оставался сон о корнях.

Она села на пол у двери и положила на неё ладони.

* * *

Сначала она попробовала на подоконнике. На камне, в щели, скопилась пыль, принесённая ветром с вереска, а в пыли спало одно-единственное семечко, мелкое, как песчинка. Сэйла позвала его. Это было как кричать в колодец, на дне которого кто-то спит. Она звала долго, пока не заболела голова, и семечко наконец проснулось, неохотно, сердито, и выпустило тонкую зелёную травинку.

Одну. Высотой с ноготь.

Дома она за то же время подняла бы рощу.

Сэйла смотрела на травинку и думала о том, что нужно было слушать наставников внимательнее, когда они говорили, что эльф без Леса — это просто очень красивое и очень беспомощное существо. Она тогда смеялась. Ей казалось, что это про других.

Потом она вернулась к двери.

* * *

Ближе к полуночи в замке повернулся ключ. Сэйла убрала руки и выпрямилась.

Вошёл седой человек. Тот самый, которого все во дворе называли капитаном. В одной руке он нёс фонарь, в другой табурет. Он поставил табурет у самой двери, так, чтобы между ними оставалась вся комната, сел и поставил фонарь на пол.

— Я не буду тебя допрашивать, — сказал он. — Это сделают другие, в столице. Я просто хотел посмотреть.

— Смотри, — сказала Сэйла. — Ты заплатил за это тысячу золотых.

— Не заплатил. Пока.

Он смотрел на неё долго, без страха и без злобы, и она смотрела на него в ответ. Лицо у него было усталое и упрямое, как у старого дерева, которое ветер давно согнул в одну сторону, а оно всё равно стоит. Таких людей она тоже не видела на гобеленах.

— Он ведь не хотел тебя сюда везти, — сказал капитан. — Я знаю его с семнадцати лет. Я видел его лицо на холме.

— Кто «он»?

— Ты не знаешь, как его зовут? — Капитан удивился, впервые за весь разговор. — Два дня в одном седле.

— Он сказал, что его имя стоит сорок золотых.

Капитан усмехнулся, коротко и невесело.

— Кайрен. Его зовут Кайрен. Он был лучшим ловчим в Третьей сотне. Лучшим из тех, что у меня были. Он делал всё, что я велел, и делал это хорошо, и ни разу не спросил зачем. — Капитан помолчал. — Я думал, это достоинство.

— А это не так?

— Не знаю, — сказал капитан. — Я теперь многого не знаю.

Он поднялся, взял табурет и фонарь. У самой двери остановился.

— Тебя повезут через три дня. Там, в столице, есть люди, которые очень хотят узнать, почему вы живёте так долго. Я ничего не могу с этим сделать. — Он помолчал. — Мне жаль. Если тебе это что-то даёт.

— Ничего не даёт, — сказала Сэйла.

— Я так и думал.

Дверь закрылась. Ключ повернулся. Шаги ушли вниз по лестнице.

Кайрен. Она произнесла это имя про себя, проверяя, как оно звучит. Короткое, жёсткое, как стук копыта о камень. Человеческое имя. Его можно было выучить за один вдох и забыть за один год. Она почему-то была уверена, что не забудет.

Потом она снова положила ладони на дверь.

* * *

Дуб просыпался неохотно. Он был старый и обиженный: его срубили, распилили, обили железом и сто лет держали в темноте. Он не хотел ничего вспоминать.

«Ты был деревом, — говорила ему Сэйла на языке, в котором не было твёрдых звуков. — Ты стоял на холме, и у тебя были корни. Под тобой бегали олени. Помнишь, как пьют корни? Помнишь, как пьют после дождя?»

Где-то к третьему часу дуб вспомнил дождь.

Волокна вокруг железных петель начали набухать. Медленно, на волос за раз, как набухает дерево, долго пролежавшее в воде. Железо держалось. Дерево давило. Сэйла чувствовала, как из неё уходят силы, уходят так же, как вода в песок, и не останавливалась. За окном начало сереть. Травинка на подоконнике качнулась от сквозняка.

Верхний штырь вышел из гнезда с тихим, почти вежливым скрипом.

Нижний держался дольше. Когда он наконец подался, у Сэйлы шла носом кровь, а руки тряслись так, что она не сразу смогла ухватиться за край двери. Дверь повисла на одном засове, перекошенная, как пьяный. Между косяком и краем осталась щель шириной в ладонь.

Эльфы узкие. Это было первое, за что Сэйла была благодарна своему телу за последние трое суток.

* * *

Лестница вела вниз, в караульню. Сэйла спускалась босиком по холодным ступеням, держась за стену. Снизу тянуло дымом и пахло кашей.

В караульне сидели двое. Один, рыжий, уронил голову на стол и спал. Другой, старый, сидел у печки, кряхтел и держался за поясницу. На печке стоял закопчённый чайник. Из носика шёл пар.

Сэйла нащупала в рукаве то, что спрятала там ещё в логу, когда человек, Кайрен, выплеснул её отвар в костёр. Пучок серых листьев, смятых и подсохших. Она не была уверена, зачем их сохранила. Наверное, из упрямства.

Старик встал, кряхтя, и ушёл в угол, где стояло ведро. Это заняло у него вечность. Сэйла успела спуститься на три ступени, протянуть руку и раскрошить листья в открытый чайник.

На этот раз она положила меньше. Чтобы не горчило.

Потом она сидела на лестнице в темноте и ждала. Старик вернулся, налил себе, отхлебнул, сказал «ох, хорошо» и налил ещё. Растолкал рыжего, налил и ему. Рыжий выпил не просыпаясь. Через какое-то время старик зевнул так, что хрустнула челюсть, сказал, что на минутку прикроет глаза, и прикрыл.

Ключи висели на гвозде у двери. Большое железное кольцо. Сэйла сняла его двумя руками, прижав к груди, чтобы не звякнуло.

* * *

На дворе было почти светло. Небо над мысом стало серым, как пепел. Сэйла знала, куда идти: она видела клетки из окна, видела, как вечером туда уводили человека.

Она могла уйти одна. Ворота были на засове, но не на замке, а за воротами начинался вереск, и в вереске её не нашёл бы никто, кроме ящеров. Она подумала об этом. Честно подумала, стоя посреди двора с ключами в руках.

Ящеры ходят только со своими всадниками. Без ящера нет дороги. Без дороги нет Короны. Без Короны нет Леса.

Это было очень простое рассуждение, и Сэйла повторила его себе дважды, пока шла вдоль нижнего ряда. Ей нужен был ящер. Ящеру нужен был он. Только поэтому.

Он не спал. Сидел у прутьев, обхватив колени, и смотрел на неё так, будто увидел призрак.

— Не обольщайся, — сказала Сэйла и стала подбирать ключ.

Шестой ключ подошёл. Замок щёлкнул. Кайрен вышел из клетки, посмотрел на неё, на кольцо в её руках, на кровь у неё под носом.

— Как?

— Дверь вспомнила, что была дубом. Не спрашивай. У нас мало времени, караульные проспят до полудня, но остальные нет. Где твой ящер?

Он не ответил. Он смотрел мимо неё, на соседнюю клетку. Там у прутьев стоял орк, огромный, серо-зелёный, и молча ждал.

Кайрен протянул руку.

— Дай ключи.

— Зачем?

Он взял кольцо у неё из рук, не грубо, но так, что она не смогла удержать, и шагнул к соседней клетке.

Сэйла смотрела, как он подбирает ключ. Пальцы у него дрожали. Первый не подошёл, второй тоже. На третьем замок открылся, и орк вышел, нагнувшись, и выпрямился во весь рост, на голову выше Кайрена. Он ничего не сказал. Только положил руку Кайрену на плечо, тяжело, на миг, и убрал.

А Кайрен уже шёл к следующей клетке.

— Ты с ума сошёл, — прошептала Сэйла. — Нас увидят.

— Увидят, — согласился он и открыл следующую.

Орки выходили молча. Они не бросались бежать и не кричали. Они выходили, распрямлялись, оглядывались и ждали остальных, и в их молчании было что-то такое, отчего Сэйле стало трудно дышать. Её учили, что орки — звери. Звери так не ждут друг друга.

Третья клетка. Четвёртая. Седьмая. Кайрен шёл вдоль ряда, и с каждым щелчком замка его лицо становилось спокойнее, будто он откладывал в сторону что-то очень тяжёлое, что нёс слишком долго.

— Как он, — сказал рядом низкий голос. Это был первый орк, тот, со шрамом через губу. Он стоял рядом с Сэйлой и смотрел на Кайрена. — Точно так же. Сначала руки дрожат, потом нет.

— Кто «он»? — спросила Сэйла уже второй раз за эту ночь.

Орк не ответил.

На двенадцатой клетке их увидели.

* * *

Крик со стены. Потом звон, удар в железное било, и двор, который только что был серым и тихим, наполнился топотом, светом факелов, голосами. Сэйла увидела, как из казармы выбегают люди, на ходу натягивая куртки. Увидела лучников, которые взбирались на стену.

Кайрен не остановился. Он открывал тринадцатую клетку.

— Кайрен! — крикнула Сэйла, впервые произнеся его имя вслух.

Он обернулся. На одно мгновение. В его глазах было удивление: он услышал своё имя от неё. Потом он сунул ключи в руки первому орку.

— Грах. Остальные.

Орк кивнул и пошёл вдоль ряда, а Кайрен вложил два пальца в рот и свистнул. Два коротких, один длинный.

Ответ пришёл из загонов, и это был не крик. Это был грохот. Ворота загона, толстые, на двух засовах, вылетели наружу вместе с куском стены, и во двор вырвался серый ящер, с обрывком цепи на шее, со стружкой и щепками на чешуе. Он пронёсся мимо факелов, мимо людей, которые шарахнулись в стороны, и встал перед Кайреном, тяжело дыша и раздувая ноздри.

— Ты хоть понимаешь, — сказал ему Кайрен, — сколько стоил этот загон?

Ящер фыркнул.

Кайрен подхватил Сэйлу под мышки и забросил на спину ящеру, как мешок. В другой раз она бы ему этого не простила. Сейчас ей было не до того. Он вскочил следом. Без седла, без поводьев. Ящер развернулся на месте.

Сэйла увидела стену. Лучники уже стояли на ней, все с натянутыми луками, и стрелы смотрели вниз, во двор, в них. А посреди лучников стоял седой человек, капитан. Он смотрел на Кайрена.

Она видела его лицо в утреннем свете. Видела, как он поднял руку, чтобы дать знак. И видела, как эта рука замерла в воздухе. На один вдох. На два.

— Не стрелять, — сказал капитан. Негромко, но двор услышал. — Он нужен живым. И она тоже.

Лучники опустили луки.

Кремень рванул к воротам. Орки уже были там: трое навалились на засов, вывернули его вместе с петлями, и ворота распахнулись наружу, в вереск, в серое утро. Орки уходили в разные стороны, без единого звука, и через миг их уже не было видно.

Только один бежал рядом с ящером, держась за обрывок цепи на его шее. Огромный, тяжёлый, со шрамом через губу.

— Ты куда? — крикнул ему Кайрен на скаку.

— С тобой, — сказал орк. — Ты медленный. Тебя кто-то должен подгонять.

Позади, на стене, капитан всё ещё стоял с поднятой рукой и смотрел им вслед. Сэйла оглянулась только один раз. Ей показалось, что он не опустил руку даже тогда, когда они скрылись за холмом.

Глава 6. Сделка

Они гнали до полудня, а потом Кремень остановился сам. Просто встал посреди каменистой осыпи, опустил голову и отказался идти дальше, сколько Кайрен ни бил его пятками.

— Он прав, — сказал Грах. Орк бежал рядом с самого рассвета, держась за обрывок цепи, и дышал теперь так, будто внутри у него раздували горн. — Ящер устал. Я устал. Она сейчас упадёт.

Кайрен оглянулся. Эльфийка сидела перед ним, вцепившись в чешую на загривке, и глаза у неё были закрыты. Кровь под носом засохла тёмной полосой. Она не спала. Она просто держалась.

— Ложбина, — сказал Кайрен. — Вон там, под скалой. С дороги не видно.

Ложбина оказалась сухим руслом с нависшим каменным козырьком. Под козырьком было тихо и пахло мхом. Кайрен снял эльфийку со спины Кремня, и на этот раз она не сказала ему ни слова. Он положил её на мох, укрыл плащом и только потом понял, что её запястья свободны. Ремень остался там, в логу, позавчера. Он не помнил, когда перестал его затягивать.

* * *

Костёр развели маленький, из сухого вереска, почти без дыма. Грах ушёл и вернулся с двумя зайцами, которых поймал голыми руками, Кайрен так и не понял как. Кремень спал, положив голову на камень, и время от времени во сне дёргал лапами, будто всё ещё бежал.

Когда мясо зашипело на углях, эльфийка открыла глаза.

— Вереск, — сказала она. — Ты жжёшь вереск. Он кричит.

— Он сухой. Сухой не кричит.

— Сухой кричит тише, — сказала она и села.

Грах протянул ей кусок мяса на палке. Она посмотрела на кусок, на палку, на орка. Кайрен видел, как она решает, что сказать: «я не ем то, что убито» или «я не ем из рук орка». Потом голод победил гордость, и она взяла. Сказала:

— Благодарю.

— На здоровье, — сказал Грах.

Эльфийка уставилась на него так, будто заговорил камень.

— Ты говоришь.

— Иногда, — сказал Грах. — Когда есть что сказать.

Она ела медленно, аккуратно, и Кайрен вдруг заметил, что она ни разу за весь день не назвала его «недолговечным». Что утром во дворе она назвала его по имени. Он не знал, откуда она его взяла. Он не спросил.

— Почему ты меня выпустила? — спросил он вместо этого.

— Мне нужен твой ящер, — сказала она, не поднимая глаз. — Ящеру нужен ты. Я уже говорила.

— Ты сказала «не обольщайся».

— Это одно и то же.

— А почему ты открыл клетки? — Она подняла глаза. — Ты мог взять ключи и уйти. Тебя бы не заметили. Ты потерял время.

Кайрен смотрел в огонь.

— Его брат открывал, — сказал Грах, прежде чем Кайрен успел придумать ответ. Сказал спокойно, как говорят о погоде. — Здесь, на этом мысу. Два года назад.

Эльфийка перевела взгляд с орка на Кайрена.

— У тебя есть брат?

— Был, — сказал Кайрен.

Больше она не спрашивала. Это было, может быть, самое вежливое, что для него кто-то сделал за два года.

* * *

Ночь пришла холодная и ясная. Звёзды над ложбиной висели так низко, что, казалось, задевали скалу. Грах устроился у входа в русло, спиной к камню, и сказал, что будет сторожить, потому что орки спят вполглаза, а люди храпят на всю долину. Кремень дышал во сне медленно и тепло.

Эльфийка сидела у огня, обхватив колени, и смотрела на угли. Кайрен сидел напротив.

— Сэйла, — сказала она вдруг.

— Что?

— Меня зовут Сэйла. Это самое короткое из девяти. Его ты выговоришь.

Он попробовал. Получилось.

— Почему сейчас?

— Потому что ты открыл клетки, — сказала она и сама, кажется, удивилась своему ответу. Нахмурилась. — И потому что мне надоело, что ты зовёшь меня «эльфийкой» у себя в голове. Это видно по лицу.

— Ладно, — сказал Кайрен. — Сэйла. А дальше что? Ты свободна. Я свободен. Почти. Нас ищут, тебя чуть меньше, меня чуть больше. Куда ты пойдёшь?

Она долго молчала. Потом спросила:

— Что ты знаешь про Тихую Землю?

— Что туда уходят корабли и не возвращаются. Что моряки плюют через плечо. — Он подумал. — Что там спрятана корона, которой можно переписать мир. Это после третьей кружки.

— Это не после третьей кружки, — сказала Сэйла. — Это правда.

Она рассказала ему, глядя в огонь, ровным голосом, будто читала по книге. На краю мира, за Серпом, за морем, которое не отпускает кораблей, лежит земля, которую люди называют Тихой. Там хранится Корона. Не золото, не власть, не армия. Корона может изменить то, что уже случилось. Одно. Только одно. Так говорят старые книги её народа, и так говорят полурослики, которые, похоже, знают больше, чем говорят.

— И дорогу туда, — сказала она, — знают только ящеры. Они оттуда родом. Все, сколько их есть, от твоего до последнего в обозе. Когда-то давно их привезли оттуда, и они до сих пор помнят, где дом. Как птицы помнят юг.

Кайрен посмотрел на спящего Кремня. Вспомнил ночь у грота. Вытянутую шею. Ноздри. Пустую черноту на юго-западе.

— Он всё время смотрит туда, — сказал он.

— Да.

— Зачем тебе Корона?

Сэйла ответила не сразу.

— Мой Лес умирает, — сказала она. — Тот, что за проливом. Он седеет сверху, как старик. Каждую весну серых листьев больше. Через десять лет их будет больше, чем зелёных. Через сто от Серпа ничего не останется. Мы не знаем почему. Никто не знает. Корона может это остановить.

Это была правда. Кайрен видел, что это правда. Но он четыре года допрашивал пойманных и видел и другое: она остановилась на полуслове, как останавливаются перед дверью, в которую не хотят входить. За этой правдой была ещё одна. Он не стал её трогать.

— А мне зачем? — спросил он. — Мне твой лес ни к чему.

Она подняла на него глаза. Серые, как его собственные, только светлее, почти серебряные.