Kitabı oxu: «За счет заведения»

Глава 1. Колбаски

Меня зовут Томми Хэтч. Мне сорок один год. Я режу мясо.

Я говорю это сразу, потому что люди обычно спрашивают: «Томми, а ты чем занимаешься?» — и я всегда отвечаю: «Режу мясо». И они смеются, потому что знают. В Холлоу-Крике все знают, чем я занимаюсь. Я двадцать пять лет стою за прилавком у мистера Кесслера, в белом фартуке и белой шапочке, и каждый, кто покупал у нас отбивные, видел мои руки. У меня большие руки. Мистер Кесслер говорит, что такими руками можно быка задушить. Я никогда не душил быка. Я вообще не люблю, когда больно. Даже мясу.

Это глупо, я знаю. Мистер Кесслер тоже говорит, что глупо.

— Оно ж мёртвое, Томми, — говорит он. — Мёртвому не больно. Мёртвому похер.

Но я всё равно режу аккуратно. Вдоль волокон. Одним движением. Чтобы не рвать.

* * *

В субботу была рождественская ярмарка.

Её всегда делают на площади перед мэрией, в первую субботу декабря. Ставят палатки, вешают гирлянды на старый клён, который никто уже лет сто не решается спилить. Пекарня «Утренняя звезда» продаёт имбирные пряники. Церковь продаёт пироги. Раньше пироги пекла миссис Холлоуэй, яблочные с корицей, но миссис Холлоуэй в этом году не было. Все знают почему. Все старались не смотреть на тот столик, где она стояла каждый год. Его поставили всё равно. Пустой.

А мы с мистером Кесслером раздаём колбаски.

Не продаём. Раздаём. Бесплатно. Тридцать один год подряд, как мистер Кесслер открыл лавку. Это его подарок городу. На палатке висит вывеска, которую я сам рисовал белой краской по доске: «КОЛБАСКИ КЕССЛЕРА — ЗА СЧЁТ ЗАВЕДЕНИЯ!» И ещё нарисован поросёнок в колпаке Санты. Поросёнок вышел кривой, но мистер Кесслер сказал, что так даже лучше. Душевнее.

Очередь стоит с утра. Всегда. Даже когда снег, даже когда минус двадцать. В Холлоу-Крике нет человека, который не ел колбаски Кесслера на ярмарке. Дети, старики, полицейские, священник, мэр. Учителя из начальной школы. Мистер Пелл из аптеки — он никогда не стоит в очереди, он всегда приходит последним, когда уже темно, и мистер Кесслер оставляет ему одну колбаску в фольге. Отдельно.

Я стою у гриля. Переворачиваю. Колбаски шипят, лопаются, брызгают жиром, и запах идёт на всю площадь — дымный, пряный, с чесноком и тмином и ещё чем-то, чего я не знаю. Рецепт знает только мистер Кесслер. Фарш он всегда делает сам, ночью, в подвале, за день до ярмарки. Меня он туда не пускает.

— Секрет фирмы, малой, — говорит он и подмигивает. — Помру — тебе оставлю. В завещании.

Мистер Кесслер стоит рядом со мной и раздаёт. Он огромный, больше меня, хотя ему уже за пятьдесят. Красное лицо, рыжие брови, руки как окорока. Он знает всех по именам. Он шутит с каждым. Он смеётся так громко, что вороны взлетают с клёна.

— Миссис Паттерсон, ёб вашу мать, вы что, опять помолодели? Держите две, за красоту!

— Отец Мэлони! А вам три, вам ещё грехи наши отмаливать, это ж работа тяжёлая!

— Барбара! Ты чего такая грустная, золотце? На, возьми, и девчонке своей возьми.

Это была миссис Уилкс, учительница. С ней была маленькая рыжая девочка лет восьми, очень бледная, с тёмными кругами под глазами. Я её знал. Это дочка миссис Донован, которая умерла в прошлом месяце. Весь город знал. Девочка теперь жила у миссис Уилкс.

Девочка взяла колбаску. Левой рукой. Посмотрела на неё. Потом посмотрела на мистера Кесслера, очень долго, не моргая. Мистер Кесслер перестал улыбаться.

— Чего смотришь, рыжая? — сказал он. Не громко. Совсем тихо, не так, как говорил со всеми.

— Вы большой, — сказала девочка. — Сэнди говорит, вы самый большой.

Миссис Уилкс быстро взяла её за руку и увела. Девочка шла и оглядывалась. А мистер Кесслер смотрел ей вслед, и рот у него был закрыт, а челюсть двигалась, как будто он что-то жевал.

Потом он повернулся ко мне и снова засмеялся.

— Чего встал, Томми? Горит же! Переворачивай, бля, переворачивай!

Я перевернул. Одна колбаска лопнула, и внутри было розовое, сочное. Я посмотрел на неё и почему-то не смог отвести глаза. Мне стало жарко. Во рту стало мокро.

Я не ем колбаски мистера Кесслера. Никогда не ел. Мне просто никогда не хотелось. Мистер Кесслер не обижается. Он говорит: «Ну и правильно, малой. Сапожник без сапог».

А сейчас мне хотелось.

Я отложил щипцы и вытер руки о фартук.

* * *

К вечеру мы раздали восемьсот сорок колбасок. Я считал. Я всегда считаю, мне так спокойнее.

Восемьсот сорок. В Холлоу-Крике живёт чуть больше четырёх тысяч человек. Значит, почти каждый пятый. Мистер Кесслер сказал, что в прошлом году было восемьсот десять. Что город растёт. Он сказал это так довольно, как говорят фермеры, когда видят, что телята набрали вес.

Мистер Пелл пришёл в половине седьмого. Высокий, сутулый, в длинном чёрном пальто. Мистер Кесслер отдал ему колбаску в фольге. Они ничего не сказали друг другу. Совсем ничего. Только мистер Пелл кивнул, а мистер Кесслер кивнул в ответ. Так кивают люди, которые давно всё друг про друга знают и им больше не о чем говорить.

А потом мистер Пелл посмотрел на меня. Своими светлыми, почти прозрачными глазами.

— Добрый вечер, Томас, — сказал он. — Вы хорошо выглядите. Сыто.

Я не знал, что ответить. Я сказал: «Спасибо».

* * *

Мы закрыли лавку в девять. Мистер Кесслер ушёл домой — у него дом на Ривер-роуд, большой, с верандой. А я живу над лавкой, в комнате на втором этаже. Мистер Кесслер пустил меня туда, когда мне было шестнадцать и мне некуда было идти. С тех пор я там и живу. Мне нравится. Там тепло от печи, и пахнет мясом и опилками, и по утрам слышно, как внизу мистер Кесслер точит ножи.

Я лёг рано. Устал.

А в два часа ночи я проснулся от стука.

Звук шёл снизу. Глухой, тяжёлый, ритмичный. Тук. Тук. Тук. Пауза. Тук. Тук. Тук. Как будто кто-то бьёт кулаком в толстую дверь.

Я лежал и слушал. Сердце колотилось. Тук. Тук. Тук.

Я знал, откуда этот звук. Я двадцать пять лет живу над этой лавкой и знаю каждый её звук. Так звучит дверь морозильной камеры. Большая, стальная, с резиновым уплотнителем и рычагом-засовом. Она закрывается только снаружи. Изнутри её не открыть. Мистер Кесслер всегда говорит: «Не дай бог там запереться, малой. До утра превратишься в эскимо».

Тук. Тук. Тук.

Кто-то стучал в дверь морозилки. Изнутри.

Я встал, надел штаны и спустился. Ступеньки скрипели. Внизу было темно, только красные огоньки на холодильных витринах. Я включил свет. Лавка была пустая и чистая, как я её оставил. Колоды вымыты. Ножи на магнитной планке. Опилки на полу.

Стук прекратился.

Я подошёл к морозильной камере. Положил ладонь на дверь. Она была ледяная, и под рукой ничего не шевелилось. Я постоял. Потом отодвинул засов и открыл.

Из камеры ударил белый морозный пар. Внутри горела лампа в сетке. Туши висели рядами на крюках: говядина, свинина, две бараньи — к Рождеству. Всё как всегда. Неподвижно. Тихо.

Никого.

Я закрыл дверь. Задвинул засов. Пошёл наверх.

И уже на лестнице, на третьей ступеньке, услышал снова. Очень тихо. Не стук.

Голос. Шёпот. Из-за стальной двери, из холода, из темноты между тушами.

«Томми».

Я не обернулся. Я поднялся к себе, лёг и накрылся одеялом с головой, как в детстве, в приёмной семье, когда дядя Рэй приходил домой пьяный.

И лежал так до утра. И всё это время у меня во рту было мокро, а в животе ворочалось что-то голодное.

Восемьсот сорок, думал я. Восемьсот сорок колбасок.

Глава 2. Голос

Я всегда слышал его. Только не знал, что это голос.

Я думал, это я сам думаю. Такие короткие мысли, как будто кто-то записал их на бумажках и приклеил в моей голове на стенку. «Отнеси». «Почисти». «Забудь». У всех такие есть, думал я. Вот человек идёт по улице и думает «купить молока». И идёт покупает молока. И не спрашивает себя, откуда она взялась, эта мысль.

У меня мысли всегда были медленные. Дважды оставался на второй год в школе. А эти — быстрые. Чёткие. И приходили всегда ночью.

* * *

Во вторник после ярмарки я проснулся не в своей кровати.

Я сидел за рулём нашего фургона. Белый «Форд» с надписью на боку «МЯСНАЯ ЛАВКА КЕССЛЕРА. СВЕЖЕЕ — ТОЛЬКО У НАС». На нём мы возим туши с фермы Лэнгстонов. Мотор был заглушен. Фары не горели. За лобовым стеклом был лес — чёрный, густой, и между елями висел туман. Я узнал дорогу. Старая лесовозная, за закрытой лесопилкой. Мили три от города. Туда никто не ездит уже лет двадцать, только охотники осенью.

Часы на приборной панели показывали 4:47.

Руки у меня лежали на руле. Они были в земле. Тёмной, жирной, лесной земле, до самых локтей. И замёрзшие так, что пальцы не разгибались. На мне была моя рабочая куртка, надетая прямо на футболку, и резиновые сапоги. Сапоги были в грязи по щиколотку.

Рядом, на пассажирском сиденье, лежала лопата. Наша лопата, из кладовки за лавкой, с синей изолентой на черенке. Лезвие было мокрым.

Я ничего не помнил.

То есть — помнил одно. Одно слово, чёткое, как бумажка на стенке.

«Глубже».

Я сидел и смотрел в лес. В свете луны, между деревьями, шагах в тридцати от дороги, было чёрное пятно. Свежая земля. Аккуратный прямоугольник, и сверху набросаны еловые лапы и прошлогодняя хвоя. Хорошо набросаны. Если не знать — не заметишь.

Я знал. Я не помнил, но знал, что это я набросал.

И ещё я знал, что там внутри. Не то чтобы знал. А как будто помнил вес. Тяжесть на плече. Неловкую, мягкую. Я двадцать пять лет таскаю туши и знаю вес любой туши на плече. Свинья — так. Баран — так. Полтуша бычка — так.

А это было не так. Это было сто сорок фунтов. И оно свисало с плеча не так, как свисает туша. Оно свисало, как свисает человек, которого несёшь, когда он напился. Руки вниз. Голова бьёт по спине.

У меня застучали зубы.

Я завёл мотор и поехал назад, не включая фар. Я знал дорогу без фар. Это тоже было странно. Я никогда раньше сюда не ездил. Никогда, насколько я помнил.

В кузове за мной на каждой кочке громыхали пустые крюки.

* * *

В лавку я вернулся в половине шестого. Заехал во двор с чёрного хода. Свет в лавке горел.

Мистер Кесслер стоял в дверях чёрного хода с кружкой кофе. Он никогда не приходит так рано. Никогда. Он приходит в семь, когда я уже разложил витрину.

Он посмотрел на меня. На мои руки. На сапоги. На лопату, которую я держал, потому что не знал, куда её деть.

И улыбнулся.

— Устал ты, малой, — сказал он и хлопнул меня по плечу. Рука у него была тёплая, тяжёлая. — Иди поспи, ёб твою мать. Я сам открою. А лопату дай сюда, я помою.

Он забрал у меня лопату. Не спросил, где я был. Не спросил, почему у меня руки в земле. Не спросил, зачем я брал фургон в четыре утра.

Тогда я спросил сам.

— Мистер Кесслер. Я... я где был?

Он отхлебнул кофе. Посмотрел на меня поверх кружки — добро, как смотрит на меня двадцать пять лет.

— Работал, — сказал он. — Ты всегда работаешь, Томми. Ты у меня самый лучший работник, знаешь? Ни разу не подвёл. — Он помолчал. — Иди поспи. И забудь.

Забудь.

И я пошёл. И лёг. И заснул сразу, как будто меня выключили из розетки.

* * *

Но я не забыл.

В этом и была разница. Раньше — я теперь понимаю, что раньше такое тоже бывало, — я забывал. Просыпался и не помнил ни леса, ни фургона, ни лопаты. Иногда болела спина. Иногда в сапогах были иголки. Я думал — ну, ходил во двор. Может, лунатик. Мистер Кесслер так и говорил: «Ты у нас лунатик, Томми, тебе в цирке выступать».

А в этот раз я проснулся к обеду и помнил всё, что видел утром. Лес. Прямоугольник. Вес на плече. Доброе лицо мистера Кесслера над кружкой.

И слово «забудь».

Я лежал и думал об этом слове. Я медленно думаю, поэтому думал долго. Потому что слово было знакомое. Не как слово. А как голос.

Бумажки на стенке у меня в голове. «Отнеси». «Почисти». «Забудь». Всю жизнь я думал, что это мои мысли. А сейчас я лежал, и повторял их про себя, и слышал, как они звучат.