Kitabı oxu: «Вася в квадрате, или Иногда планы идут не по плану»

Все персонажи и события данного произведения являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или событиями случайны. Действие романа происходит в 2015 году.

Первое сентября я не люблю с семи лет и за двадцать четыре года не нашла ни одной причины передумать. Сначала это был день, когда у тебя при свидетелях отбирают лето, а ты ещё должна стоять с цветами и радоваться. Потом к моему первому сентября добавилось чужое. Брат пошёл в первый класс, когда я пошла в одиннадцатый, и в августе мне выдали список: костюм, сменка, прописи, обложки, счётные палочки. «Ты же старшая». Рожала мать, а я, видимо, должна была радоваться, что мне хотя бы схватки не достались. Отстояв три очереди на школьном базаре, я расплатилась и на сдачу купила себе колготки. Свою последнюю школьную линейку я провела на чужой: первый «Б», гладиолусы выше первоклассника и мешок со сменкой, который почему-то несла я. Мой одиннадцатый строился через двор. К своим я успела под конец речи директора.

С тех пор я выросла, уехала и научилась зарабатывать. Детей не завела. Казалось бы, заслужила право первого сентября просто доехать до работы. Хуй там. У Москвы дети были. И первого сентября весь город стоял у школ. Объехать этот день ещё никому не удалось.

Сегодня был вторник. От дома на Среднем Тишинском до офиса мне ехать семь минут, если никто не мешает. Без двадцати девять мешали все. В переулке у школы один джип стоял на тротуаре, две машины мигали аварийками посреди дороги, а между ними шли люди с букетами. Аварийки у них, видимо, означали: «Я размножился, всем стоять». Папы были в костюмах и с лицами людей, которых сняли с совещания. Мамы шли по газону на каблуках, и я сочувствовала им как специалист. Каждая вторая пара держалась за руки так старательно, будто на входе проверяют и это. Идеальная семья — жанр сезонный: линейка, утренник, выпускной. В остальные триста шестьдесят два дня эти же люди выясняют, чья очередь забирать.

Через дорогу передо мной вели первоклассника. Вела бабушка, за руку, а он отставал, оглядывался и букет нёс на отлёте, как чужой. Я его понимала. Дождалась, пока его доведут до тротуара, и только потом тронулась: человеку сегодня и без меня достанется. На триста метров ушло двенадцать, блядь, минут. В офис я вошла в девять ноль шесть. Любому из своих я бы посоветовала выезжать раньше. Себе почему-то хотелось посочувствовать.

На седьмом этаже первое сентября выглядит честнее, чем на улице. Ни цветов, ни музыки, ни родителей. Общий экран в отделе, тринадцать фамилий и напротив каждой — ноль. Серый. Вчера вечером там висело девяносто шесть процентов, и Серёжа фотографировал свою зелёную строчку на телефон. За ночь всё обнулилось. Система у нас падает раз в неделю, но первого числа работает безупречно.

Мои сидели по местам и смотрели на меня. Я пересчитала: одиннадцать. Двенадцатое место занимал пиджак.

— Поздравляю. — Я кивнула на экран. — Вы снова никто. Я, если кому-то от этого легче, тоже.

— Вась, ну мы же вчера… — начал Денис.

— За вчера вам заплатят десятого. А сегодня у нас ноль, двадцать два рабочих дня и план, который за лето не похудел.

Дверь открылась. Серёжа вошёл с кофе, оценил тишину и сел под собственный пиджак.

— Я у школы стоял, — сообщил он.

— У тебя нет детей.

— У меня нет. У всей остальной Москвы есть.

Крыть было нечем: я стояла у той же школы. Воспитательную часть пришлось пропустить. Марина подняла руку с карандашом. Она так делает, когда вопрос не про цифры.

— Вась. У Крайнова кабинет закрыт. Второй день.

— Я видела.

— И?

Одиннадцать человек перестали дышать, двенадцатый перестал пить кофе. Вчера я сказала им, что проверка закончена и что из наших — никого. Фамилию не назвала: Зорин запретил. Обычно на этом месте я начинаю спорить. Но Крайнов уже сдал пропуск, а моих оставили в покое. Ладно. По такому случаю могу и заткнуться. Складывать мои менеджеры умеют. Вчерашнее «источник установлен» и сегодняшнюю закрытую дверь они сложили быстрее, чем я дошла до своего стола.

— И дверь имеет право быть закрытой, Марин. Приказы у нас рассылают кадры, а не я. Кому нужна фамилия — ждёт рассылку. Кому нужна премия — берёт телефон.

— Телефон, — произнесла Оксана, не поднимая головы.

Этого хватило. Через минуту отдел гудел, как ему положено, и про дверь больше никто не вспоминал. По крайней мере, вслух. Денису я отнесла его папку по страховой. Он пересчитал листы при мне и только после этого убрал её в нижний ящик. Правильно сделал, я бы тоже пересчитала.

В двенадцать позвонили с ресепшена: ко мне гость. Директор сети автосалонов Сергей Андреевич обещал привезти договор сам и привёз. Он невысокий, быстрый и ходит с портфелем, который не выпускает из рук даже за столом. В переговорке он достал из него два экземпляра и положил передо мной.

— Как обещал, Василиса Дмитриевна. Собственник подписал вчера вечером. Синей ручкой: он считает, что чёрная — к убыткам.

— Впечатлительный человек.

— Вы даже не представляете насколько. — Сергей Андреевич сел и наконец поставил портфель на пол. — Мне, кстати, вчера в девятом часу звонили ваши конкуренты.

— Поздравить?

— Подвинуться. Сами, ещё на сорок тысяч.

Я не подняла глаз от договора. Сорок тысяч вниз от их последней цены — это уже ниже нас. В девятом часу вечера, через десять часов после того, как их ориентир сдал пропуск. Считать без подсказки они, оказывается, тоже умеют. Только поздно и в панике.

— И что вы ответили?

— Что собственник уже впечатлился. Дважды за одну сделку он не умеет. — Сергей Андреевич развёл руками. — Это я вам не для скидки рассказываю. Договор подписан. Это для настроения.

— Настроение принято. Скидку я бы всё равно не дала.

— Знаю. Поэтому сначала подписали, потом рассказал.

Я прочитала оба экземпляра до конца, включая реквизиты. Сергей Андреевич ждал спокойно: сам такой. Цена — двенадцать четыреста десять. Резерв на складе — семнадцать дней с даты счёта. Одна субботняя доставка в месяц. Замена бракованной техники за сорок восемь часов при наличии на складе. Всё, что я обещала в пятницу, стояло на своих местах, и теперь это предстояло не обещать, а возить. Мебель во второй салон им нужна была к десятому, открытие — семнадцатого, если опять не сдвинут. Я проводила его до лифта и вернулась за стол. Первый договор сентября появился у меня первого числа в двенадцать двадцать. В школе за такое давали грамоту.

С нашей стороны подпись ставит коммерческий директор. Я понесла договор в левое крыло. Дверь напротив приёмной все эти годы стояла открытой. Сегодня она была закрыта, и таблички на ней уже не было. Кристина сидела за стойкой: гладкий хвост, ровные стрелки. Всё как всегда.

— Доброе утро, Кристина.

— Добрый день, Василиса Дмитриевна. — Она посмотрела на часы у меня за спиной. — Олег Николаевич у себя.

Словами мы с ней здоровались второй раз в жизни. Способная девочка.

Чернов сидел за столом без пиджака. Раньше договоры до него читал заместитель, и на подпись они попадали с карандашной галочкой на последней странице. Теперь галочку ставить было некому. Он читал сам, с первой страницы, ничего не пропуская, а я стояла и ждала, как ждут у кабинета врача, который вдруг решил померить давление лично. На резерве он остановился.

— Семнадцать дней.

— С даты счёта, Олег Николаевич. Со складом говорю сегодня.

— Суббота?

— Одна в месяц. Машину я согласовала с логистикой ещё в пятницу.

Он дочитал, расписался на обоих экземплярах своей длинной подписью с хвостом и подвинул их ко мне.

— Записку Михаилу Романовичу — мне в копию.

— Конечно.

— И листы теперь несите сразу мне. Пока.

«Пока» он произнёс отдельно. Про то, что мы одна семья, он не вспоминал с июля, и я не уверена, что это слово осталось у него в словаре. Я забрала договор и вышла. У снабжения меня перехватила Ирина Павловна. Она стояла в дверях своего отдела, как пограничник, только с калькулятором.

— Вася. Семнадцать дней резерва и субботы. Это ты продала?

— Я.

— Значит, ты и объяснишь складу, откуда у них возьмётся место.

— Объясню.

— Объясни так, чтобы склад потом не объяснял мне.

Она ушла, не дожидаясь ответа. В отделе я остановилась у экрана.

— Автосалоны подписаны. Двенадцать четыреста десять, деньги пойдут в сентябре.

— То есть мы уже не никто? — оживился Серёжа.

— Вы — никто. Это я молодец. Антон, мебель считал ты, так что молодец на четверть.

Антон кивнул, не оборачиваясь. По-моему, четверть его устроила. До вечера я звонила на склад, в логистику и снова на склад, потому что семнадцать дней резерва легко продать и трудно разместить, а Ирина Павловна, как обычно, была права заранее.

Без десяти семь я вышла на площадку. Новая зажигалка срабатывала с первого раза второй день подряд, и я почти поверила, что так бывает. Вчерашнее сообщение висело там, где я его оставила. «Результаты пришли. Всё чисто. Когда второй этап отбора?» Сутки без ответа. Писать я не стала. Я обещала позвонить, когда будут результаты, а обещания я выполняю в том виде, в каком давала. Пупсик взял трубку после второго гудка.

— Да.

— Результаты готовы. Мои тоже чистые.

Пауза. Потом он выдохнул, и по звуку я поняла, что он улыбается.

— Я уже решил, что не прошёл.

— С чего?

— Сутки тишины.

— Сутки на рассмотрение заявки — это быстро. У нас в снабжении за сутки даже не отказывают.

— То есть я прошёл.

— Допущен. Суббота, семь вечера. Грузинский ресторан в том же доме, где клиника. Ресторан я тебе должна.

— И компенсацию, — напомнил он. — За синяк.

— Синяк сошёл?

— Сошёл.

— Значит, предмет спора отсутствует.

— Я его сфотографировал. С датой.

Н-да. Человек третью неделю со мной знаком, а уже собирает доказательную базу. Я затянулась, чтобы не засмеяться в трубку.

— Хорошо. Компенсацию рассмотрим. И результаты привези.

— Ты мне не веришь?

— Верю. Привези.

— Привезу, — согласился он. — А в туалет до субботы ходить можно?

— Можно. Всё, я работаю.

Я нажала отбой раньше, чем он успел сказать что-нибудь ещё, и докурила. Улыбалась я обеими сторонами рта. На площадке это можно. До субботы ещё четыре дня. Сама назначила — сама теперь жди, умная. В отдел за сумкой я вернулась уже с обычным лицом.

На бокс я успевала с запасом. В семь двадцать пять я уже стояла на Большой Грузинской, доставала из багажника сумку с формой, и тут позвонила Римма Аркадьевна — хозяйка моей квартиры. За три года она звонила мне шесть раз: трижды поздравить с Новым годом, один раз предупредить, что в доме меняют стояк, и дважды сообщить, что с декабря будет «немножко дороже». В первый раз немножко равнялось трём тысячам. Во второй, прошлой зимой, я объяснила ей, что такое кризис и сколько квартир в нашем доме стоят пустые, и цена осталась прежней. До декабря было далеко, до Нового года тем более.

— Василисочка, добрый вечер. Вам удобно говорить?

Эту фразу я знаю с изнанки: в две тысячи седьмом я произносила её по сто раз в день. После неё человеку обязательно что-нибудь продают.

— Удобно.

— Василисочка, вы идеальный жилец, я всем так и говорю. Три года, ни одной задержки, ни одной жалобы от соседей…

Когда хвалят списком, дальше идёт «но». Я закрыла багажник и стала ждать.

— …но я решила квартиру продавать. Есть люди, знакомые знакомых, они готовы выйти на сделку в декабре. Договор у нас с вами до тридцатого ноября, и продлевать я его не буду. Я подумала, что честнее сказать сейчас, а не в ноябре.

— Честнее, — согласилась я. Честная женщина. Предупредила за три месяца. Даже послать нахуй не за что, а очень хочется.

— И ещё я подумала: сначала надо спросить вас. Вы же любите эту квартиру. Они дают пятнадцать. Вам, как своей, я отдала бы за четырнадцать с половиной.

Четырнадцать с половиной миллионов. Мне, как своей. Охуенная акция.

— Спасибо, Римма Аркадьевна. Я подумаю.

— Подумайте, Василисочка. И не обижайтесь на меня.

— Я не обижаюсь.

Обижаются, когда ждали другого. Я три года платила по договору и по договору же получила уведомление за три месяца. Идеальных жильцов, оказывается, выселяют так же, как неидеальных, только вежливее.

— Заебись, — сообщила я закрытому багажнику и пошла переодеваться.

Тренеру я ничего не рассказывала. Он надел лапы, принял первую серию и опустил руки.

— Ты сегодня торопишься.

— У меня срок.

— Какой?

— Первое декабря.

— Лапам всё равно, какое число. Локоть подними и не лети.

Локоть я подняла. Не лететь получилось к третьему раунду, когда кончилось дыхание, а вместе с ним желание кого-нибудь убить. В раздевалке осталась арифметика. Четырнадцать с половиной миллионов — это сумма, которой у меня нет. А занимать у банка столько, чтобы хватило, я не стану даже ради ванны, в которой можно вытянуть ноги.

Домой я вошла в начале одиннадцатого и впервые за три года не разулась с порога. Постояла в прихожей и посмотрела на квартиру глазами кладовщика: что здесь чьё. Потолки высокие, не мои. Паркет не мой. Окна во двор, кухня с дверью, ванна. Шкаф с зеркальной дверцей тоже хозяйский, и диван. Моего набралось немного: массажное кресло, матрас, три подушки, телевизор, посуда и то, что висит в шкафу. Три года я приходила сюда, чтобы здесь никого не было. Оказалось, всё это время здесь была Римма Аркадьевна. Просто она не шумела.

Я разулась, приняла душ и надела пижаму. Телефон отнесла ночевать на кухню, но по дороге открыла в нём календарь и проверила одну вещь. Первое декабря в этом году выпадало на вторник. Вторникам я не доверяла и раньше.

Чужую квартиру можно любить, как чужого мужа: искренне, годами и без всяких прав. Разница только в том, что за чужого мужа не платишь сорок восемь тысяч в месяц. В среду вечером я села за кухонный стол и перевернула квитанцию за свет. На обороте с августа остались мои пометки по автосалонам, но место ещё было. Когда я не понимаю, что чувствую, я считаю. Обычно это помогает.

В первый год я платила сорок пять тысяч в месяц. Через год Римма Аркадьевна прибавила три и извинялась так, будто цену поднимает не она, а погода. Прошлой зимой цена устояла. К тридцатому ноября наберётся ровно тридцать шесть месяцев и почти миллион семьсот тысяч за право три года называть чужую ванну своей. Это около пятой части двухкомнатной квартиры в приличном кирпичном доме: не в центре, но и не там, где кончается география. Пятую часть квартиры я, получается, уже купила, просто не себе.

Дальше на квитанции появились три строчки. Первая: снять другую. Опять рассказывать чужой тёте, какая я аккуратная, и доказывать, что мне можно доверить её диван. За свои же деньги. Через год или через три мне снова позвонят и спросят, удобно ли мне говорить. Вторая: купить эту. Четырнадцать с половиной миллионов. Если не отдавать всё до копейки, банку я останусь должна почти девять, а это под сто двадцать тысяч в месяц на пятнадцать лет. Столько мне не одобрят, и правильно сделают. Берёшь чужое и на время, отдаёшь своё и навсегда. Нахуй такой финансовый квест. Я зачеркнула вторую строчку дважды, чтобы не возвращаться. Третья: купить ту, которую я могу себе позволить. Без поручителей и без «Василисочки».

Деньги у меня были. Копила я в долларах, с первой нормальной зарплаты: рублю я доверяю не больше, чем фразе «оплатим на следующей неделе». Шестнадцатого декабря две тысячи четырнадцатого года в отдельных обменниках за доллар просили сотку с лишним. Это если ты у банка покупаешь. Если банк у тебя — щедрость у него резко заканчивается. Обед у меня в тот день выдался поздний — только к трём выбралась. Дошла до банка и продала всё. В двадцать минут четвёртого за каждый мой доллар дали семьдесят три рубля. Хотелось бы получить больше, но не предложили. Я просто знаю, что продавать надо в тот день, когда все остальные стоят в очереди покупать. Вернулась на работу, открыла сайт банка. Три пятьдесят. Покупают уже по шестьдесят пять. Восемь рублей с каждого доллара за полчаса. Хорошо, блядь, что я сначала в банк пошла, а не жрать. Иногда я сама себя пугаю.

Кредитов я не люблю. Один у меня уже был, на машину, и закрыла я его на год раньше срока, просто чтобы перестать о нём думать. Но отдать за квартиру всё и остаться с пустым счётом — это не осторожность, это другая глупость. Мало ли что. Поэтому на квитанции расписала так: сорок процентов своих, остальное банк. Срок беру длинный, пятнадцать лет, чтобы обязательный платёж не душил в плохой месяц. А плачу как за семь: всё, что сверху, и каждую годовую премию — в основной долг. Под нынешние четырнадцать с половиной годовых банку придётся отдавать тысяч на тридцать больше, чем сейчас Римме Аркадьевне. Разница в том, что Римма Аркадьевна была бы навсегда, а банк можно пережить. Потолок цены я назначила сразу: девять восемьсот. Сколько у меня на счетах, знают двое: я и банк. Нине Сергеевне я этих цифр не называла, чтобы не волновалась. Матери — чтобы не обрадовалась. После взноса там останется больше, чем уйдёт: без подушки на счёте я не засыпаю, даже если в кровати их три.

Самое странное, что недвижимость я никогда не хотела: у меня нет ни любимого района, ни мечты о камине, ни папки с картинками кухонь. Я как-то звонила Римме Аркадьевне спросить, можно ли повесить полку в ванной. Две дырки в стене, блядь. Взрослая женщина стоит с рулеткой и ждёт, разрешат ли ей поставить шампунь повыше. Я хочу, чтобы в моей жизни не осталось человека, который может позвонить и назвать число. У банка число тоже есть, но оно стоит в договоре, и передвинуть его могу только я, в свою сторону. Деньги я всегда копила именно на это. До вторника я не знала, как это называется.

Была одна сложность. Восемь лет я сижу за столом с той стороны, где продают. Знаю, как пишется предложение, куда в нём убирают неудобное и в какой момент произносят «решать надо сегодня». Теперь мне предстояло сесть напротив. Покупателем я не была ни разу, если не считать машины, кресла и туфель, поэтому заранее не доверяла никому. Я слишком хорошо знаю, что мы, продажники, умеем.

До тридцатого ноября оставалось восемьдесят девять дней. Автосалоны я вела с июля, и это считалось быстро. Я дописала внизу: «Купить. До 9,8. Своих 40 %. Банк на 15 лет, платить как за 7 лет. До 30.11» — и прилепила квитанцию магнитом на холодильник. Свет, кстати, надо было оплатить.

Объявление о продаже квартиры — тоже коммерческое предложение, только пишут его люди, которых этому не учили. Я сама составляю такие тексты и главное правило знаю наизусть: прилагательным закрывают место, где должна стоять цифра. Если пишут «просторная», метраж лучше не называть. Если пишут «светлая», больше похвалить нечего. За два вечера я пролистала на ЦИАНе и Авито двести с лишним объявлений и начала составлять словарь. Потом я включила фильтр. Двухкомнатная, кирпич, не первый этаж и не последний, кухня с дверью, ванна, а не поддон с занавеской. До офиса не больше двадцати минут на машине, цена до девяти восьмисот. Осталось сорок три объявления. Девять из них были одной и той же квартирой под разными фотографиями. В шести трубку взяли люди, которые «эту уже продали, но есть другая, ещё лучше». Остальное я свела в таблицу: адрес, метры, цена, этаж и столбец под названием «перевод».

Со звонками было хуже. По четвёртому номеру мужской голос поинтересовался, с мужем ли я приеду смотреть.

— Я приеду с деньгами. Этого достаточно?

Он подумал и решил, что достаточно, но в голосе осталось сомнение. Я записала на полях: женщина с деньгами и без мужа у этих людей проходит как неполный комплект документов. Риелтора нанимать я не стала. Платить агентству пару сотен тысяч за то, чтобы мне пересказывали объявления с ЦИАНа и открывали чужие двери, я не собиралась. Смотреть я умею сама, а юриста возьму под конкретную квартиру, когда будет что проверять.

В четверг я позвонила Римме Аркадьевне и отказалась. Спасибо, нет, съеду до тридцатого. Она расстроилась искренне.

— Жалко, Василисочка. Я так надеялась, что в хорошие руки.

Квартиру она отдавала, как отдают кота. Я пообещала оставить после себя порядок и чистые окна, и на этом мы попрощались до ноября.

В тот же день я дописала записку для генерального. Крайнов был прав хотя бы в одном: она правильная. Три страницы на втором языке, без единого матерного слова. Лист с пределом существует в одном экземпляре и только на бумаге. Подписи ставятся лично, под запись в журнале. «Карман» в лист не вносится вообще. Исполняющий обязанности не согласует в одиночку. Копий нет: кому надо прочитать, приходит и читает. Я перечитала и представила, сколько раз в день теперь придётся вставать со стула и ходить за подписями. Идея моя. Земля мне пухом.

В пятницу в четыре я отнесла записку Зорину. Обычно я вижу этого человека раз в квартал, а тут второй раз за неделю, и к такой частоте я была не готова. Он прочитал при мне все три страницы, не отрываясь. Потом поднял глаза.

— Вам самой по этим правилам будет удобно работать, Василиса Дмитриевна?

— Нет, Михаил Романович.

— Хорошо. — Он снял очки. — Значит, правила настоящие.

Я вышла из кабинета с ощущением, что меня похвалили и приговорили одним предложением. Копию, как велели, оставила Чернову. Кристина приняла её двумя пальцами и поздоровалась первой.

Переписка тем временем шла своим чередом. В среду утром пришло «Доброе утро». Я не ответила: на «доброе утро» я не отвечаю никому. В четверг пришло другое.

«Утро. Без оценки».

Я смотрела на экран долго. Пупсик не обиделся, не переспросил и не поставил три вопросительных знака. Блядь, до чего дошла: радуюсь, что мужик с утра не ебёт мозг.

«Принято», — ответила я.

В пятницу он спросил по делу.

«Что едят на втором этапе?»

«Грузинское. Ты хотел».

«Я хотел две недели назад».

«Значит, проголодался».

Суббота, одиннадцать, два пакета: у Нины Сергеевны расписание не менялось. Она сверила покупки со списком, признала кефир тем самым и только после этого разрешила мне сесть. В тетрадке с давлением за неделю не было ни одной цифры, к которой я могла бы придраться. Сырники уже стояли на столе.

— Меня из квартиры просят, — сообщила я, когда она убрала творог в холодильник.

— Кто?

— Хозяйка. Продаёт. До первого декабря надо съехать.

Нина Сергеевна сняла очки, протёрла их краем фартука и надела обратно. У неё это вместо паузы.

— И что ты?

— Квартиру покупать буду.

— Давно пора.

— Вы хоть удивитесь для приличия.

— А зачем? — Она подвинула ко мне сметану. — Ты девять лет живёшь так, будто тебя завтра попросят. Вот попросили. Чему тут удивляться?

Я промолчала. Спорят с неправдой, а тут было не с чем.

— Денег хватит? — уточнила она.

— На нормальную хватит. На такую, как сейчас, нет.

— Нормальная — это какая?

— Своя.

— Тогда хорошо, — постановила Нина Сергеевна и положила мне второй сырник.

Я съела его и выложила то, что носила с четверга.

— Куплю — выпишусь от вас. Сразу, как оформлю.

— Это ещё зачем?

— Так положено. Есть у человека своя квартира — он в ней и прописан. А вам освобожу площадь.

— Ты мне её не занимаешь. — Нина Сергеевна посмотрела на меня поверх очков. — У меня тут твоей площади — одна строчка в бумажке. Пусть лежит.

— Нина Сергеевна…

— Сиди где сидишь. Купишь — тогда и поговорим. А может, и тогда не поговорим.

Спорить с ней я умею. Выигрывать — нет. Девять лет я считала её адрес в моём паспорте временным: пока не встану на ноги. Нина Сергеевна, похоже, никаких сроков не назначала.

— Третий будешь?

— Не буду. У меня вечером ужин.

— С тем, у которого хорошие зубы?

— С ним.

— Привет ему по-прежнему не передавай.

— Рано?

— Сначала посмотри, как он ест. Потом расскажешь.

К половине седьмого я была готова. Линзы, тёмно-зелёное платье, духи из тех, что в офис не ходят, и белые кеды. Каблуки остались дома: сегодня платила я, а не мне. Перед выходом я ещё раз посмотрела в зеркало. Охуенная. Платье тоже ничего. Квитанцию с холодильника я сняла и убрала в ящик. При чужих я убираю всё. Пить не собиралась: я была за рулём, и на втором этапе голова нужна ясная.

Пупсик уже сидел за столиком у окна и встал, когда я вошла. Серый джемпер, из-под ворота белая футболка, тёмные джинсы, ни одной надписи. Вещи были как по мерке. У студентов такое бывает: денег мало, поэтому берут одну хорошую вещь вместо пяти плохих и носят её аккуратно.

— Результаты, — потребовала я раньше, чем нам принесли меню.

Он достал телефон, открыл письмо и положил передо мной. Та же печать клиники, что у меня, те же десять строчек. Я прочитала все десять, а не первую и последнюю. Не обнаружено, не обнаружено, отрицательно. Потом подняла глаза к шапке. В шапке анонимного бланка было две строки: номер заказа и «Пациент: Артём П.».

— П.?

— Там сказали, можно анонимно, фамилия по желанию. — Он пожал плечами. — Желания не было. А буква осталась.

— И что она означает?

— Пупсик. Ты же сама назначила.

Человек записался к венерологу под кличкой, которую получил за пять дней до этого у входа в стриптиз-клуб. Я хотела сказать, что это идиотизм, но промолчала. Тот, кто не раздаёт свою фамилию там, где её не требуют, как раз умный. Оставалось проверить, его ли это бумага.

— Квитанцию.

Он уже держал её в руке: сложенный вчетверо листок из бумажника.

— Я подумал, что ты спросишь.

Я развернула. Девятнадцатое августа, начало восьмого, сумма, номер заказа. Тот же номер стоял под штрихкодом на бланке, до последней цифры.

— Годится. — Я вернула ему телефон и квитанцию. — Теперь это документ.

— А твои?

Я прокрутила своё письмо до десяти строчек и повернула к нему экран. Правила для двоих. Он тоже прочитал все десять, а выше листать не стал. Воспитанный. Или просто не продажник.

Я взяла харчо. Он заказал двенадцать хинкали, ел руками, как положено, и джемпер не пострадал. Нине Сергеевне будет что доложить. Между шестым и седьмым он показал мне фотографию: локоть, синяк на пол-локтя, в углу дата.

— Двадцать второе августа. Компенсация.

— Хороший синяк. Качественный. Во сколько оцениваешь?

— В десерт.

— Здесь на десерт пахлава.

— Тогда в два десерта.

Пахлаву я ему заказала. Когда унесли тарелки, я перешла к главному.

— Теперь условия.

— Ещё?

— Те были медицинские. Эти организационные.

— Слушаю. — Он откинулся на спинку стула и сложил руки, как на лекции.

— Звоню я. Встречаемся, когда удобно мне. Мы не пара. Это для здоровья: не для ЗАГСа, не для статуса «ВКонтакте» и не для знакомства с мамой. Я тебе ничего не обещаю, ты мне ничего не должен. Захочешь уйти — скажешь словами, а не пропадёшь. Я поступлю так же.

— А если мне будет удобно в другой день?

— Скажешь. Я рассмотрю.

— А цветы можно?

— Зачем?

— Низачем. Можно?

— Мне их ставить некуда.

— Значит, маленькие, — заключил он.

Я не нашлась, что на это ответить, и сделала вид, что не слышала. Счёт принесли в кожаной папке и положили, разумеется, перед ним. Я подвинула папку к себе раньше, чем он протянул руку.

— Вась.

— Ресторан был мой долг, а долги я закрываю сама.

Пупсик подумал. У него это заметно: он не хмурится и не спорит, а просто молчит две секунды и выдаёт решение.

— Хорошо. Тогда я должен тебе ужин.

— Ты мне ничего не должен, мы только что это…

— Это не тебе. Это мне. Для здоровья.

Сука. Я расплатилась и оставила чаевые. Когда мне нечем крыть, я человека либо увольняю, либо беру на работу. Этого я, похоже, брала.

— Машина за углом, — хмыкнула я. — Едем ко мне.

Он не спросил ни «ты уверена», ни «а может, ко мне». Встал и придержал дверь. За три года сюда входили Лера с Аней, дважды, и сантехник. Сегодняшний шёл по другой статье. Он разулся без напоминания, огляделся и остановился перед креслом.

— Это что?

— Массажное кресло.

— Серьёзное, — оценил он с уважением. — Можно?

— Нельзя. Оно здесь дольше тебя и старше по званию.

— А диван?

— Диван можно.

Пупсик сел рядом. Я повернулась к нему, собираясь что-то сказать, и забыла что. Ну охуенно. На работе рот не закрывается, а тут закончились слова. Он не торопил. Убрал прядь у меня со щеки и задержал руку — ненадолго, будто оставляя мне время передумать. Я взяла его за ворот джемпера и притянула к себе. С первого раза мы стукнулись зубами.

— Блядь.

Он тихо засмеялся.

— Очень романтично, — заметила я.

— Зато искренне.

Вторая попытка получилась лучше. Под поясницей собралась складка пледа. Я поёрзала, потянула его из-под себя. Он сразу отодвинулся, помог высвободить край и подождал, пока я устроюсь. Надо же. Видит, что неудобно, — двигается. Без обиды на лице. Элементарная, казалось бы, комплектация, а хрен найдёшь.

— Иди сюда, — позвала я.

Пупсик вернулся, и я поймала себя на том, что улыбаюсь ему, даже спрятать не успела. Он целовал медленно. Не лез языком в гланды, не мял мне затылок, как кочан, — просто целовал и замечал, как я отвечаю. Оказывается, можно вполне убедительно высказаться и без слов. На планёрках бы так. Я потянула его джемпер вверх. Футболка поехала следом, он поднял руки, помогая, и всё это вместе застряло у него на голове. Мы опять засмеялись. Потом он выбрался, растрёпанный, и я перестала смеяться. Широкие плечи. Тёплая кожа под ладонями. Я провела руками по спине, чувствуя, как двигаются мышцы, остановилась у пояса джинсов. Он выдохнул мне в шею. Ага. Вот так тебе нравится.

Моё платье он снимал медленнее. Нашёл молнию на спине, потянул — и останавливался на каждом сантиметре: целовал ключицу, плечо, с которого сползла лямка. Щетина царапнула кожу, и я невольно выгнулась. Он замер на секунду, посмотрел на меня. Нет, всё правильно. Продолжай. Лифчик он расстегнул одной рукой, не глядя. Ну конечно, годы тренировок, видимо, не прошли даром. Его ладонь легла мне на грудь, а большой палец прошёл по соску. Так. Этот маршрут я уже знала. У предыдущих кандидатов он почему-то считался обязательным. Иногда хотелось спросить: вы меня вообще замечаете или каждый вспоминает, как у него однажды хорошо получилось?

— Подожди, — попросила я. — Мне нравится по-другому.

Он остановился и посмотрел на меня. Я на секунду замялась. Сейчас начнётся. «А всем нравилось». Поздравляю, блядь. Передавайте всем привет. Но он ждал. Спокойно, без выражения оскорблённого профессионала. И я объяснила. Оказалось, можно обычными словами, без извинений и предварительной похвалы.

— Так? — уточнил он.

— Да.

Он не стал ничего изображать. Просто убрал руку с груди — и пошёл туда, куда я сказала. Губами по шее, под ухо, — меня тряхнуло, как от тока, и я услышала собственный стон — низкий, непривычный. Он тоже услышал. Поднял голову, и по его лицу было совершенно понятно: доволен. Вот же самодовольная морда. Я притянула его обратно, не давая времени насладиться победой. Он вернулся к шее — и вдруг взял меня за плечи и развернул к себе спиной. Я не поняла зачем, собиралась сказать, что не подписывалась на подобные эксперименты и поза догги-стайл не входит в мои предпочтения, когда его язык оказался между лопатками. Я перестала дышать и зажмурилась. Чёрт, парнишка знает, что делает.