Kitabı oxu: «Правило выживания»
Глава 1. Слоун
Дождь в этом городе всегда пахнет старым камнем, мокрой листвой и чужими деньгами.
Я сидела на заднем сиденье черного «Мерседеса», прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела, как за окном проплывают знакомые до тошноты кованые решетки закрытого поселка. Три года. Целых три года я убеждала себя, что больше никогда не пересеку эту черту, не вдохну этот воздух, пропитанный дорогим парфюмом, лицемерием и кровавых денег, который отец так тщательно маскировал под благопристойность.
В кармане моего кашемирового пальто лежал сложенный вчетверо листок — копия официального заключения о гибели. Бумага была тонкой, почти невесомой, но тянула вниз сильнее, чем чугунные ворота поместья, которые прямо сейчас медленно расходились в стороны перед капотом машины.
Мама ушла мгновенно. Звонок из авиакомпании в два часа ночи, голос диспетчера и строчки в новостях о частном рейсе, который так и не долетел до пункта назначения. Опознавать было почти нечего. Весь мой мир, который мы с ней по крупицам строили последние три года вдали от этого города, сгорел в обломках на дне ущелья за считанные секунды.
Она не успела взять с меня никаких обещаний перед посадкой. Но за неделю до того злополучного вылета, во время нашего ужина, мама посмотрела на меня с какой-то странной серьезностью и сказала: «Если со мной что-то случится, Слоун, не пытайся тянуть всё в одиночку. Поезжай к Артуру. Каким бы он ни был, он твой отец, и в его доме ты будешь в безопасности».
Тогда я только отмахнулась, назвав ее суеверной. А теперь сидела на заднем сиденье чужой машины, сжимая в кармане бумагу, пахнущую типографской краской, и чувствовала, как внутри меня выжжено всё дотла.
Машина мягко затормозила у парадного крыльца. Особняк встречал меня всё тем же безупречным величием: светлый известняк, высокие арочные окна, за которыми горел теплый, обманчиво уютный свет, и идеальный газон, на котором не смела выбиться ни одна травинка.
Водитель открыл передо мной дверь, раскрыв огромный черный зонт. Я вышла, поправила ремень дорожной сумки на плече и сделала глубокий вдох. Воздух обжег легкие сыростью.
Тяжелые дубовые двери распахнулись еще до того, как я успела подняться по ступеням. На пороге стоял Артур Вейн — мой отец. Он почти не изменился за эти три года. Всё та же прямая спина, идеально выглаженный темно-синий костюм, серебро на висках и взгляд, он привык, что мир прогибается под его расписание.
— Слоун, — произнес он, но в его голосе мелькнула редкая, почти неуловимая нота облегчения. Он шагнул вперед и сдержанно обнял меня за плечи. От него пахло кедром и дорогим табаком. — Я рад, что ты приехала. Дорога была тяжелой?
— Терпимой, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал так же сухо и отстраненно. Я не собиралась разваливаться на куски у него на глазах. — Спасибо, что прислал машину.
— Это меньшее, что я мог сделать. Проходи, ты совсем продрогла.
Мы вошли в холл. Мраморный пол, огромная хрустальная люстра под высоким потолком, широкая лестница, уходящая на второй этаж — всё было на своих местах, но что-то изменилось. Исчезла музейная пустота, которая царила здесь после ухода мамы. На консольном столике у зеркала стояла свежая композиция из белых пионов и эвкалипта, в воздухе витал легкий, незнакомый женский аромат — что-то сладковатое, с нотками ванили и жасмина.
Я замерла на середине холла, чувствуя, как внутри начинает скручиваться тугой, холодный узел.
— Отец, — медленно произнесла я, переводя взгляд с цветов на него. — У тебя гости?
Артур чуть кашлянул, поправляя запонку на манжете. Впервые за весь разговор он отвел глаза на долю секунды.
— Не совсем гости, Слоун. Я хотел сказать тебе при личной встрече, а не по телефону. Учитывая... обстоятельства последних недель, я решил, что так будет правильнее.
Из глубины коридора, ведущего в малую гостиную, послышался тихий стук каблуков и мягкий женский смех. У меня перехватило дыхание.
В холл вышла женщина. Высокая, ухоженная, лет сорока пяти, в элегантном шелковом платье цвета темного изумруда. Ее светлые волосы были собраны в небрежный, но дорогой пучок, а на безымянном пальце левой руки тускло блеснуло массивное кольцо с бриллиантом, которое я узнала бы из тысячи. Точно такое же когда-то носила моя мать, пока не оставила его на туалетном столике в день развода.
— Артур, дорогой, ужин уже подают, я подумала... — женщина осеклась, заметив меня, и ее лицо мгновенно озарилось мягкой улыбкой. — О, Слоун! Наконец-то мы познакомились.
Я смотрела на нее, чувствуя, как земля под ногами начинает медленно уходить в сторону. Звуки в холле вдруг стали глухими, словно я оказалась под толщей воды.
— Знакомься, Слоун, — голос отца прозвучал твердо, не оставляя пространства для возражений или сцен. — Это Эвелин. Моя жена. Мы поженились четыре месяца назад.
Четыре месяца назад.
Пока мама жила работала и пыталась оградить меня от теней прошлого, мой отец уже вычеркнул ее окончательно, надев кольцо на палец другой женщине. А теперь, когда мамин самолет разбился, эта женщина стоит в центре холла как полноправная хозяйка.
Я сжала зубы так сильно, что заныли скулы. Пальцы до побеления вцепились в ремень сумки.
— Мои поздравления, — выдавила я, не узнавая собственный голос. Он звучал как скрип несмазанной двери. — Вы выбрали прекрасное время.
Эвелин на секунду смутилась, ее улыбка дрогнула, но она тут же взяла себя в руки. В ее глазах было только искреннее сочувствие, от которого мне стало еще тошно.
— Мне безумно жаль из-за твоей мамы, Слоун, — тихо сказала она, сделав шаг ближе, но не решаясь нарушить мое личное пространство. — Эта катастрофа... это чудовищно. Я знаю, что сейчас всё это кажется тебе чужим и неправильным. Я не собираюсь заменять ее. Просто хочу, чтобы ты знала: этот дом — твой дом. И мы сделаем всё, чтобы тебе здесь было спокойно.
Я уже открыла рот, чтобы ответить ей чем-то холодным и вежливым, но в этот момент из-за ее спины, из полумрака арки, ведущей в гостиную, раздался ленивый, бархатистый баритон, от которого у меня по позвоночнику мгновенно ударил ледяной разряд:
— Мам, ты слишком добра. Наша новая родственница выглядит так, будто готова сжечь этот особняк дотла прямо сейчас.
Мир остановился.
Сердце пропустило удар, а затем заколотилось о ребра с такой бешеной силой, что зашумело в ушах.
Из тени дверного проема вышел он.
Он стал шире в плечах. Выше. Черты лица, которые три года назад еще сохраняли остатки юношеской резкости, теперь заострились, превратившись в холодную скульптуру. Темные волосы, чуть растрепанные на лбу, черная водолазка, обтягивающая литые мышцы груди и рук, и эти глаза — цвета темного янтаря, с тем самым пронизывающим взглядом, от которого у меня когда-то подкашивались колени.
Дрейк.
Мой Дрейк.
Тот самый парень, из-за которого я сбежала три года назад с матерью, бросив всё, не оглядываясь, задыхаясь от боли и страха. Тот, чье имя я выжигала из памяти ночами кусая подушку, чтобы не закричать.
Теперь он стоял в пяти метрах от меня. В доме моего отца. Рядом со своей матерью.
— А, вот и Дрейк, — спокойно произнес отец, абсолютно не замечая того электрического разряда, который только что пронесся между нами. — Сын Эвелин. Теперь вы — сводные брат и сестра. Надеюсь, вы поладите, тем более что с понедельника будете учиться в одном университете.
Сводные брат и сестра.
Слова повисли в воздухе как издевка. У меня закружилась голова. Я смотрела на Дрейка, пытаясь найти в его лице хоть каплю шока, растерянности, хоть что-то, что сказало бы мне: «Я тоже не знал».
Но на его губах играла лишь язвительная усмешка. Он знал. Он точно знал, кто я, еще до того, как переступил порог этого дома.
Дрейк медленно подошел ближе. Его движения были плавными и уверенными. От него пахло всё тем же — горьким миндалем, дождем и чем-то неуловимо опасным.
— Привет, сестренка, — протянул он, выделяя последнее слово с таким сарказмом, что меня передернуло.
Он протянул руку. Я заставила себя поднять ладонь, понимая, что малейшая заминка вызовет у родителей вопросы.
Как только наши пальцы соприкоснулись, по коже пробежал ток. Ладонь Дрейка была горячей и с мозолями на костяшках. Вместо короткого формального рукопожатия его пальцы сомкнулись вокруг моей кисти как капкан, не позволяя отдернуть руку. Большой палец едва заметно скользнул по моему запястью — ровно по тому месту, где пульсировала вена.
— Выглядишь бледной, — негромко заметил он, не отпуская мою руку и глядя прямо в глаза. В глубине его зрачков плескалась ярость, что мне стало трудно дышать. — Долгая дорога из прошлого?
— Просто устала, — процедила я, с трудом вырывая ладонь из его хватки. — Приятно познакомиться, Дрейк.
— Взаимно, Слоун. Уверен, у нас впереди масса... семейных вечеров.
Ужин превратился в изощренную пытку.
Мы сидели за длинным столом из темного ореха в столовой. Отец и Эвелин расположились по краям, а нас с Дрейком посадили напротив друг друга — «чтобы вам было проще общаться и привыкать друг к другу», как с теплой улыбкой объяснила Эвелин.
Лучше бы она посадила меня на раскаленную сковороду.
Я механически ковыряла вилкой салат, не чувствуя вкуса еды. Каждый раз, когда я поднимала глаза, я натыкалась на взгляд Дрейка. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула, крутил в пальцах бокал с красным вином и внимательно слушал отца, который рассказывал о деталях моего перевода на третий курс факультета бизнеса и права.
— Я уже уладил все формальности с деканатом, — говорил Артур, разрезая стейк. — В понедельник утром Дрейк отвезет тебя в кампус, покажет корпуса и познакомит с нужными людьми. У него там отличный авторитет.
Я поперхнулась водой.
— Не стоит, отец, — быстро сказала я, стараясь звучать ровно. — Я вполне могу добраться сама. Возьму такси или одну из машин из гаража. Не хочу отрывать Дрейка от его... важных дел.
Дрейк усмехнулся, ставя бокал на стол. Звук хрусталя показался мне оглушительным.
— Какие могут быть дела важнее заботы о новой сестре, Артур? — его голос сочился показным дружелюбием, от которого у меня скручивало желудок. — К тому же, кампус огромный. Она там потеряется в первую же минуту. А я не прощу себе, если с ней что-то случится под моим присмотром.
Он наклонился чуть вперед, опираясь предплечьями о край стола. Ворот его черной водолазки натянулся, открывая линию острых ключиц.
— Правда, Слоун? Ты ведь всегда любила забредать не туда, куда следует.
Я встретила его взгляд в упор, чувствуя, как щеки начинает заливать предательский румянец злости.
— С годами я научилась отлично ориентироваться на местности, Дрейк. И точно знаю, куда мне не стоит соваться.
— Похвально, — протянул он, прищурившись. — Правда, жизнь имеет привычку возвращать нас на старые маршруты. Даже когда мы думаем, что сожгли все мосты.
Эвелин переводила взгляд с меня на сына с легким недоумением, улавливая странную интонацию в нашем диалоге, но списала всё на естественную неловкость первой встречи.
— Не дави на нее, Дрейк, — мягко пожурила она его. — Девочка только приехала. Дайте ей пару дней прийти в себя.
— Конечно, мам, — Дрейк поднял руки в шутливом жесте сдачи, но его взгляд ни на секунду не отрывался от моего лица. — Я сама деликатность.
Когда ужин наконец закончился, я чувствовала себя так, будто разгрузила вагон камней. Голова раскалывалась от напряжения, траур и шок последних часов накрывали новой волной усталости.
— Я, пожалуй, пойду к себе, — сказала я, поднимаясь из-за стола. — Хочу разобрать вещи и лечь пораньше.
— Твоя старая комната в восточном крыле полностью готова, — кивнул отец. — Я распорядился, чтобы туда перенесли твои коробки.
Я поблагодарила их и почти бегом направилась в холл, мечтая только об одном — добраться до спальни, запереть дверь на замок и наконец выдохнуть.
Но стоило мне подняться на второй этаж и свернуть в длинный полутемный коридор восточного крыла, как сзади послышались быстрые шаги.
Я не успела даже обернуться.
Сильная рука перехватила меня за локоть, разворачивая к стене, и в следующую секунду я оказалась прижатой спиной к холодным деревянным панелям. Дрейк возник передо мной так близко, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо.
Он уперся ладонью в стену прямо над моим плечом, отрезая любой путь к отступлению. Его тело излучало жар, от которого мгновенно закружилась голова, а привычный, до боли знакомый запах ударил прямо в виски, воскрешая воспоминания, которые я так отчаянно пыталась похоронить.
— Какого черта ты творишь? — прошипела я шепотом, упираясь ладонями ему в грудь. Мышцы под тонкой тканью водолазки были твердыми как камень. — Убери руки! Нас могут увидеть!
— Пусть смотрят, — тихо, почти мурлыча, ответил он, наклоняясь так низко, что его губы едва не коснулись моего виска. — Старший брат просто решил убедиться, что его бедная, убитая горем сестренка благополучно добралась до спальни. Разве это преступление?
— Не смей называть меня так, — выдохнула я, чувствуя, как предательски дрожат пальцы на его груди. — Ты знал. Ты знал, что мой отец женится на твоей матери, и молчал!
Дрейк усмехнулся. Его свободная рука медленно поднялась, и тыльная сторона его пальцев с обжигающей нежностью провела по моей щеке, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. Мое тело мгновенно предало меня — по коже побежали мурашки, а дыхание сбилось.
— А ты бы хотела, чтобы я позвонил тебе и предупредил? — его голос стал ниже, жестче, в нем исчезла вся показная легкость, оставив только металл.
— Сказал бы: «Привет, Слоун, помнишь, как ты сбежала от меня посреди ночи три года назад, не сказав ни слова? Так вот, теперь мы будем жить под одной крышей»?
— У меня были причины уехать! — огрызнулась я, стараясь не отводить взгляд, хотя сердце колотилось где-то в горле.
— Мне плевать на твои причины, — отрезал он. Его пальцы сместились с моей щеки на подбородок, чуть сжимая его и заставляя меня смотреть прямо в его темные, беспощадные глаза. — Слушай меня внимательно, куколка. Мне этот цирк нужен еще меньше, чем тебе. Но раз уж судьба решила устроить нам этот спектакль — мы будем играть по моим правилам.
— Я не собираюсь подчиняться твоим правилам, Дрейк. Я здесь не ради тебя.
— Ты здесь, потому что тебе больше некуда идти, — жестко напомнил он, и эти слова полоснули больнее пощечины. — И пока ты живешь под этой крышей, ты будешь улыбаться за столом, кивать на всё, что говорит твой отец, и не совать свой любопытный нос в мои дела. В понедельник я отвезу тебя в университет, и ты будешь держаться от меня на расстоянии вытянутой руки. Ясно?
Он смотрел на меня сверху вниз — властный, чужой и до боли родной одновременно.
— А если нет? — тихо спросила я, вскидывая подбородок. — Что ты сделаешь, Дрейк? Вышвырнешь меня на улицу?
Его взгляд скользнул вниз, задержавшись на моих губах всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы воздух между нами вспыхнул.
— Хуже, Слоун, — прошептал он, медленно отстраняясь и возвращая на лицо ту самую ленивую, саркастичную маску. — Я сделаю так, что ты сама сбежишь отсюда. Во второй раз. И на этот раз я даже не стану смотреть тебе вслед.
Он развернулся и ушел по коридору, не оглядываясь.
Я осталась стоять у стены, судорожно хватая ртом воздух и чувствуя, как в том месте на щеке, где минуту назад были его пальцы, кожа горит так, словно он оставил на ней клеймо.
Траур закончился. Началась война.
Глава 2. Слоун
Утро понедельника началось с головной боли и четкого осознания того, что этот дом за три года превратился в камеру пыток с дизайнерским ремонтом.
Я почти не спала. Каждый раз, когда я закрывала глаза, передо мной всплывало лицо Дрейка в полумраке коридора, его горячие пальцы на моем подбородке и этот пробирающий до костей шепот. Я провела выходные, запершись в своей комнате под предлогом того, что мне нужно разобрать вещи и подготовиться к учебе. Избегала общих завтраков, спускалась на кухню только тогда, когда была уверена, что в доме никого нет, и по крупицам собирала новую реальность.
Отец вел себя так, словно ничего экстраординарного не произошло. Для него мой переезд и его новый брак были просто двумя пунктами в ежедневнике, которые успешно закрыты. Эвелин пыталась проявлять тактичную заботу — оставляла у моей двери то чашку травяного чая, то свежие журналы, но не навязывалась, за что я была ей странно благодарна.
А вот Дрейка я не видела все выходные. Он исчезал из дома ранним утром и возвращался глубокой ночью — я слышала, как глухо рычит двигатель его машины на подъездной дорожке около трех часов утра, и каждый раз ловила себя на том, что замираю под одеялом, прислушиваясь к его шагам на лестнице.
Я ненавидела себя за эту реакцию. Прошло три года. Я выросла, пережила то, что сломало бы другого, в один миг лишившись матери в той проклятой авиакатастрофе, и выстояла. Я не имела права реагировать на парня, который сам когда-то закрыл передо мной дверь.
В восемь утра я спустилась в холл, одетая в строгие черные брюки, белую шелковую блузку и длинный тренч. Волосы я собрала в тугой высокий хвост, нанесла минимум макияжа, чтобы скрыть темные круги под глазами, и повесила на плечо сумку с ноутбуком.
Я рассчитывала тихо выскользнуть через черный ход в гараж, взять ключи от старого «Ауди», который когда-то принадлежал маме, и уехать в кампус одной.
План провалился, едва я ступила на последнюю ступеньку лестницы.
В столовой громко засмеялся отец. Я замерла, прислушиваясь, и уже хотела развернуться обратно, но дверь распахнулась.
— А вот и наша студентка! — бодро произнес Артур, выходя в холл с чашкой кофе в руке.
Следом за ним вышла Эвелин, а за ней — Дрейк.
На нем были темные джинсы, черная футболка, обтягивающая торс, и расстегнутая кожаная куртка. В руках он крутил связку ключей от машины. Увидев меня, он медленно оглядел мой наряд с ног до головы, и в его глазах мелькнула привычная насмешка.
— Доброе утро, пап. Эвелин, — поздоровалась я, стараясь игнорировать прожигающий взгляд слева. — Я уже ухожу, не хочу опаздывать в первый день.
— Отлично, Дрейк как раз собирался выезжать, — кивнул отец, глядя на часы. — Поезжайте вместе. Вечером у нас семейный ужин в честь начала твоего семестра, не задерживайтесь.
Я открыла рот, чтобы возразить, но Дрейк опередил меня. Он сделал два шага вперед, сокращая дистанцию и прежде чем я успела отшатнуться, его рука легла мне на поясницу — легко, почти невесомо для посторонних глаз, но пальцы сжали ткань тренча с такой уверенностью, что у меня перехватило дыхание.
— Идем, сестренка, — произнес он громко, с безупречной улыбкой обращаясь к родителям, но наклонившись к самому моему уху, так что его горячее дыхание обожгло шею. — Не заставляй старшего брата нервничать. Ты ведь не хочешь устроить сцену прямо на пороге?
Мой пульс взлетел до небес. Я чувствовала жар его ладони даже сквозь плотную ткань плаща и шелк блузки. Кожа в этом месте мгновенно заныла, требуя большего, и от этого осознания мне захотелось провалиться сквозь мраморный пол.
— Убери руку, — прошипела я сквозь зубы, натягивая на лицо вежливую полуулыбку для отца и Эвелин, которые смотрели на нас с явным умилением. — Я сама могу идти.
— Ноги не заплетаются от волнения? — шепнул он в ответ, чуть сильнее надавливая на поясницу и подталкивая меня к выходной двери. — Выглядишь так, будто сейчас упадешь в обморок.
Мы вышли на крыльцо. Как только тяжелая дверь захлопнулась за нашими спинами, отрезая нас от взглядов родителей, я резко дернулась в сторону, сбрасывая его руку.
— Еще раз прикоснешься ко мне так при них — я плесну тебе в лицо горячим кофе, Дрейк. Клянусь.
Он остановился у черного матового «Порше», припаркованного на дорожке, и медленно повернулся ко мне. В утреннем сером свете его лицо казалось еще более резким, а под глазами залегли легкие тени — похоже, он спал не больше моего.
— Ого, у котенка прорезались когти? — лениво протянул он, опираясь бедром о крыло машины и скрещивая руки на груди. — А я думал, ты растеряла весь свой боевой запал в провинции. Знаешь, Слоун, твоя реакция только выдает тебя с потрохами.
— Ничего она не выдает!
— Правда? — он приподнял одну бровь, и на его губах заиграла сводящая с ума ухмылка. — Тогда почему у тебя до сих пор дрожат пальцы, а пульс на шее бьется так, будто ты пробежала марафон? Я всего лишь положил руку тебе на талию.
Я инстинктивно сжала ладони в кулаки и засунула их в карманы.
— Это от отвращения, Дрейк. Меня тошнит от этого фарса.
В его янтарных глазах на долю секунды погасли все насмешки. Взгляд стал тяжелым, колючим, словно осколок бутылочного стекла.
— Садись в машину, — бросил он сухо, отворачиваясь и открывая водительскую дверь. — Если мы опоздаем на первую пару, твой отец вынесет мне мозг, а у меня сегодня и без того паршивое утро.
Я постояла секунду, взвешивая, стоит ли демонстративно развернуться и пойти в гараж, но поняла, что у меня нет ни сил, ни времени на этот детский сад. Я молча обошла машину и села на пассажирское сиденье.
Салон пах дорогой кожей, черным кофе и им. Слишком сильно пах им. Замкнутое пространство автомобиля мгновенно сжалось до размеров спичечного коробка. Я прижалась к двери, стараясь держать максимальную дистанцию, и уставилась в боковое окно.
Дрейк завел двигатель. Мотор глухо заурчал, и машина плавно тронулась с места, выезжая за ворота поместья.
Первые десять минут мы ехали в абсолютной тишине. Только мерный шум шин по мокрому асфальту и тихий стук дворников, смахивающих мелкую морось со стекла. Я смотрела на проплывающие мимо серые дома, но боковым зрением видела каждую деталь: как его длинные пальцы уверенно держат руль, как напрягаются мышцы предплечья при переключении передач, как четко очерчен его профиль.
Три года назад я знала на ощупь каждый шрам на этих руках. Знала, как он хмурится во сне, как смеется, запрокидывая голову, и как нежно умеет касаться, когда вокруг никого нет. Теперь рядом со мной сидел незнакомец в черной коже — холодный, закрытый и опасный.
— Зачем ты вернулась? — вдруг спросил он, не отрывая взгляда от дороги. Голос звучал без привычного сарказма, и от этого вопрос ударил еще сильнее.
Я медленно повернула к нему голову.
— У меня погибла мама, Дрейк. Если ты вдруг забыл.
— Я не забыл, — тихо ответил он. Его пальцы сильнее сжали кожаную оплетку руля, костяшки побелели. — Мои соболезнования. То, что случилось с тем рейсом... это дерьмово. Но у тебя были сбережения, была учеба в другом штате. Ты три года делала всё, чтобы не иметь с Артуром ничего общего. И вдруг — срываешься с места и переезжаешь в его дом.
— Это не твое дело.
— Теперь мое, — он бросил на меня быстрый взгляд. — Ты живешь под одной крышей с моей матерью. И ты ввязалась в игру, правил которой не знаешь, Слоун. Артур Вейн не из тех людей, кто берет под крыло из внезапно проснувшейся отцовской любви. У него на всё есть свой расчет.
У меня внутри похолодело.
— О чем ты говоришь?
Дрейк усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
— Просто держись в стороне, ладно? Ходи на лекции, улыбайся за ужином, делай вид, что мы идеальная семья, и не лезь никуда. Если увидишь у дома людей, которые не похожи на его деловых партнеров — разворачивайся и уходи.
— Ты сейчас угрожаешь мне или предупреждаешь? — тихо спросила я, вглядываясь в его профиль.
— Я пытаюсь сохранить твою упрямую голову на плечах, — отрезал он, резко поворачивая руль и въезжая на территорию университетского кампуса. — Хотя, зная тебя, это абсолютно бесполезное занятие.
Университет Сент-Клер выглядел как декорация к фильму о жизни старой аристократии: готические здания из темного кирпича, увитые плющом, ухоженные аллеи и парковка, забитая машинами, стоимость которых превышала бюджет небольшого города.
Как только машина Дрейка затормозил у главного корпуса, я почувствовала на себе десятки взглядов. Студенты, толпившиеся на ступенях, мгновенно притихли, провожая машину глазами.
— Похоже, ты здесь местная звезда, — сухо заметила я, расстегивая ремень безопасности.
— Привыкай, — бросил Дрейк, глуша двигатель. — Теперь ты моя сводная сестра. На тебя будут смотреть под микроскопом.
Мы вышли из машины одновременно. Прохладный ветер ударил в лицо, принося запах мокрых листьев и кофе из кофейни. Я поправила ремень сумки на плече и уже собиралась направиться к центральному входу, чтобы найти деканат, как вдруг путь мне преградила группа парней и девушек.
Впереди шел высокий блондин в свитере с ленивой, самоуверенной улыбкой на лице.
— Вэлмонт, брат, мы уже думали, ты сегодня прогуляешь, — протянул блондин, протягивая Дрейку руку для приветствия, но его взгляд тут же скользнул на меня, оценивающе задерживаясь на ногах и талии. — Ого. А это кто у нас? Не припомню, чтобы на экономическом появлялись такие... интересные новенькие.
Я внутренне поморщилась от этого липкого, самодовольного тона, но прежде чем успела ответить, Дрейк шагнул вперед, буквально заслоняя меня собой.
Его плечи расправились, взгляд потемнел, а в голосе зазвучали ледяные нотки, что улыбка блондина мгновенно сползла с лица.
— Это Слоун, Маркус, — произнес Дрейк, и его рука снова легла мне на спину, притягивая на полшага ближе к себе. На этот раз в этом жесте не было сарказма, в нем был собственнический инстинкт, который он даже не пытался скрыть. — Моя сводная сестра. И если я еще раз увижу, что ты смотришь на нее так, будто выбираешь десерт в меню, я сломаю тебе челюсть. Усек?
Над площадкой перед корпусом повисла гробовая тишина. Несколько студентов, стоявших рядом, втянули головы в плечи. Маркус побледнел, нервно сглотнул и поднял руки, делая шаг назад.
— Понял, Дрейк. Без обид. Просто поздоровался. Привет, Слоун.
Он поспешно развернулся и скрылся в дверях корпуса, уводя за собой остальных. Я стояла, затаив дыхание, чувствуя, как горячая ладонь Дрейка всё еще лежит между моих лопаток, обжигая кожу через одежду.
— Ты с ума сошел?! — тихо выдохнула я, поднимая на него глаза, полные шока и злости. — Зачем ты устроил это представление? Ты же сам десять минут назад сказал, что мы должны держаться друг от друга на расстоянии вытянутой руки!
Дрейк медленно опустил на меня взгляд. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глубине янтарных зрачков всё еще плясали темные искры нерастраченной ярости.
— Правила изменились, куколка, — тихо сказал он, убирая руку с моей спины, отчего мне вдруг стало невыносимо холодно. — Здесь слишком много стервятников. А я не люблю, когда кто-то тянет грязные руки к тому, что... находится под моей ответственностью.
Он кивнул в сторону входа.
— Идем. Твоя аудитория на втором этаже. И, Слоун...
Я замерла на нижней ступеньке, оборачиваясь к нему.
— Если еще раз улыбнешься такому придурку, как Маркус, я запру тебя в комнате до конца семестра. Даже твой отец не поможет.
Я смотрела ему вслед, когда он широким, уверенным шагом направился к дверям и поняла, что совершила страшную ошибку, вернувшись в этот город.
Я думала, что еду в дом отца, чтобы переждать горе. А на самом деле я шагнула прямо в клетку к хищнику, который никогда не умел отпускать то, что однажды посчитал своим.
Глава 3. Дрейк
«Между нами искрило даже тогда, когда мы клялись, что всё кончено — сама судьба не хотела стирать эту линию между нашими жизнями.
Он прятал свою тревогу за жёсткими словами и ледяными взглядами, но в каждом резком движении сквозила отчаянная попытка удержать её рядом.
Она боялась снова поверить в эту бурю, а он — признать, что без неё мир теряет краски.
И всё же, вопреки всему, их тянуло друг к другу — как два огня, которым не суждено гореть порознь».
Я знал, что она вернется.
Не сегодня и, возможно, не в этом году, но с того самого момента, как ее мать захлопнула дверь моей машины три года назад и увезла Слоун в другой штат, у меня в груди заседало зловещее предчувствие.
Такие, как Артур Вейн, не отпускают то, что считают своим, до конца. Рано или поздно орбиты должны были снова пересечься.
Но когда в два часа ночи раздался тот звонок из авиакомпании, а в утренних новостях промелькнули кадры горящих обломков в ущелье, земля под ногами все равно качнулась.
Я стоял у панорамного окна своей комнаты на втором этаже дома, крутя в пальцах стакан с виски, и смотрел на то, как у ворот останавливается черный «Мерседес».
Она изменилась. Три года назад Слоун была угловатой, испуганной девчонкой, которая пряталась за чужими спинами и дрожала от каждого резкого звука. Сейчас из машины вышла женщина. В ее прямой спине, в том, как она сжимала ремень и вскидывала подбородок, читалась броня, что даже дождь казался мягче ее взгляда.
Она привезла с собой запах чужого города, чужой боли и пепел той катастрофы, которая выжгла в ней все прежние страхи.
Когда мать, счастливая и ничего не подозревающая в своем новом замужестве, восторженно представила нас друг другу в холле, меня накрыло таким ударом тока, что в глазах потемнело.
Сводные брат и сестра.
Какая ирония. Артур даже не представлял, в какую гремучую смесь он ткнул пальцем. Он думал, что приютил сироту, запер ее в золотой клетке и теперь будет диктовать правила. Он понятия не имел, что эта «девочка» три года назад забрала с собой половину моего рассудка, оставив взамен только жажду ее вернуть.
Когда наши пальцы соприкоснулись при рукопожатии, я едва сдержался, чтобы не дернуть ее на себя прямо при родителях. Она смотрела на меня с таким откровенным отвращением и затаенной болью, что это обожгло лучше любого розжига. Ее кожа была ледяной, а пульс на запястье бился сумасшедше.
«Привет, сестренка», — выплюнул я, наслаждаясь тем, как вздрагивают ее ресницы.
За ужином я пил вино и наблюдал за ней. Она сидела напротив, ковыряла вилкой чертов салат и старалась не смотреть в мою сторону, но я спинным мозгом чувствовал каждый ее вдох.
Каждый раз, когда Артур открывал рот, говоря о ее учебе и о том, как «я о ней позабочусь», меня корежило изнутри. Вейн думал, что держит всех нас на коротком поводке. Он не знал главного: игра уже началась, и карты в ней были краплеными с самого начала.
Когда она наконец поднялась наверх, я дал ей ровно пять минут, чтобы дойти до восточного крыла. Я догнал ее в полутемном коридоре. Мне нужно было сорвать с нее эту маску неприступности, пробить эту корку, пока она окончательно не закрылась в своей раковине.
Когда я впечатал ее спиной в стену, прижавшись всем телом и перекрывая любые пути к отступлению, воздух между нами мгновенно накалился до предела.
От нее пахло дождем и тем самым горьким миндалем, который преследовал меня все эти три года в ночных кошмарах.
— Какого черта ты творишь? — прошипела она шепотом, упираясь ладонями мне в грудь.
Ее пальцы дрожали, но в глазах полыхал огонь, что мне захотелось рассмеяться ей в лицо от облегчения. Она была живой. Чертовски живой и злой.
— Убери руки! Нас могут увидеть!
— Пусть смотрят, — промурчал я, наклоняясь к самому ее виску, впитывая этот родной, ненавистный запах. — Старший брат просто решил убедиться, что его бедная, убитая горем сестренка благополучно добралась до спальни. Разве это преступление?
Она огрызалась, пыталась оттолкнуть меня, обвиняла в том, что я знал о свадьбе и молчал. Но когда моя рука скользнула по ее щеке, заправляя прядь волос за ухо, я почувствовал, как ее тело предает ее саму. По ее коже побежали мурашки, а дыхание сбилось. Она все еще чувствовала меня так же остро, как и я ее.
Но когда я заговорил о ее отце, о тех правилах, по которым ей придется здесь выживать, на ее лице проступило замешательство. Она думала, что приехала в безопасный родительский дом переждать бурю. Наивная.
Артур Вейн продал бы собственную душу за пару лишних процентов акций своего бизнеса, и ее внезапное появление в этом особняке сразу после гибели матери выглядело слишком удобно, слишком вовремя, чтобы быть простой случайностью. Кто-то за шахматной доской передвинул фигуру, и я должен был выяснить кто, пока эту пешку не смахнули с доски окончательно.
— Я сделаю так, что ты сама сбежишь отсюда, — бросил я ей на прощание, отступая назад и надевая маску равнодушия. — Во второй раз. И на этот раз я даже не стану смотреть тебе вслед.
Ложь. Я бы побежал за ней на край света, и она прекрасно это знала. Именно поэтому ее глаза потемнели от ярости.
Утро понедельника встретило меня тяжелой головой и перспективой трехчасового сна за последние двое суток.
Я уходил из дома до рассвета, мотался по делам на другом конце города, выбивая долги из людей, которые думали, что могут кинуть бизнес Артура, а заодно пытаясь нащупать концы той истории с крушением самолета. Официальное заключение гласило: отказ двигателя в сложных метеоусловиях. Но случайные отказы двигателей случались так же часто, как внезапное выпадение снега в июле.
Когда я вернулся к завтраку, она уже спускалась по лестнице.
Слоун выглядела как воплощение строгости и неприступности: черный брючный костюм, белая шелковая блузка, застегнутая на все пуговицы, и этот проклятый высокий хвост.
Но под глазами залегли тени, а бледность кожи выдавала бессонную ночь.
Когда Вейн распорядился, чтобы я отвез ее в кампус, я поймал себя на злорадном предвкушении. Ей казалось, что она сможет просто сесть в свою машину и уехать в закат? Черта с два.
У парадного крыльца, когда мы уже вышли на улицу, я позволил себе лишнее — провел рукой по ее пояснице, чувствуя, как напрягается каждый мускул под тонкой тканью ее тренча. Ее угрозы плеснуть мне в лицо горячим кофе звучали так по-домашнему, так привычно, что уголки моих губ сами собой дернулись в усмешке.
Дорога до университета прошла в тишине. Но стоило ей заговорить о матери и о том, что у нее «не было выбора», как внутри снова заворочался холодный ком. Она не понимала. Она думала, что главная угроза здесь — это я, мое прошлое и наша общая незавершенная история. Она не видела тех теней, что уже сгущались вокруг особняка Вейна, пока ее отец разыгрывал свою многоходовку.
А потом был кампус.
Когда этот самодовольный ублюдок Маркус подкатил к ней на ступенях, оценивающе лапая ее глазами, во мне сработал предохранитель. Весь тот расчет последних лет испарились за долю секунды. Я шагнул вперед, закрывая ее собой, притянул к себе так близко, чтобы каждый в этой толпе понял: она моя. И если кто-то попытается сделать шаг в ее сторону — я переломаю им ноги.
Когда я прошипел Маркусу предупреждение, а потом бросил Слоун про «запру в комнате до конца семестра», я видел в ее глазах шок. Она думала, что я просто тиран, упивающийся властью.
Пусть думает. Главное, чтобы она держалась от Маркуса и прочих стервятников на расстоянии вытянутой руки.
Я оставил ее стоять у дверей аудитории, развернулся и пошел к своему корпусу, чувствуя, как по венам вместо крови растекается свинец.
Игра началась, Слоун. Ты хотела вернуться к отцу? Добро пожаловать в ад. На этот раз я не позволю тебе ускользнуть.
Глава 4. Слоун
«В их взглядах сплетались лёд и пламя — и каждый этот миг был опаснее любой битвы. Он прятал за холодом страх потерять её, а она за гордостью — жажду поверить ему хоть на секунду.
Между ними бушевал шторм, и всё же в этом вихре они находили странный, болезненный покой. Слов не нужно: их сердца говорили на языке старых ран и несказанных клятв».
Университетские коридоры пахли старым паркетом, дорогим кофе из автомата и тем особым видом нервного напряжения, который бывает только перед первой лекцией семестра.
Я сидела за последним столом аудитории по экономике права, крутя между пальцами гелевую ручку, но буквы в конспекте упорно расплывались. В голове всё еще был голос Дрейка на парковке и его угроза «запереть меня в комнате», если я еще раз посмотрю не в ту сторону.
Безумец. Самый настоящий, зацикленный на собственном контроле тиран, который искренне верил, что имеет право решать, кому я могу улыбаться, а кому нет.
— Эй, новенькая? — тихий голос справа выдернул меня из мыслей.
Я повернула голову. Рядом со мной за партой сидела миниатюрная девчонка с растрепанным ярко-рыжими каре и дерзким блеском в карих глазах. Она поигрывала серебряным кольцом на мизинце и смотрела на меня с явным любопытством.
— Я Мия. И судя по тому, как на тебя уставился весь поток после утреннего цирка с Велмонтом, жить тебе здесь будет весело. Или недолго.
Я невольно усмехнулась, захлопнув блокнот.
— Зависит от того, считать ли смертельным диагнозом нахождение рядом с невыносимым сводным братом.
Мия хмыкнула, закинув ногу на ногу.
— О, Дрейк Велмонт — это отдельная категория стихийных бедствий. Здесь все знают: к нему лучше не приближаться ближе, чем на метр, если не хочешь оказаться в черном списке местного студенческого совета или схлопотать проблемы покруче. Он держит под контролем половину потока и всю футбольную команду. И уж поверь, то, как он прикрывал тебя сегодня от Маркуса... это было больше похоже на территориальную метку, чем на заботу о родственнице.
Внутри меня все напряглось.
— Он мне не родственник, — сухо процедила я.
— Тем интереснее, — подмигнула Мия. — Знаешь, слухи о том, что дочь Артура Вейна возвращается в город после трехлетнего отсутствия, ходили еще до твоего появления. А уж когда выяснилось, что твой папаша женился на матери Дрейка... ставки на то, через сколько вы переубиваете друг друга, делали даже в мужском общежитии.
Звонок на лекцию оборвал наш разговор, но слова Мии занозой засели в сознании. Территориальная метка. Именно так это и выглядело. Дрейк не просто играл роль строгого брата — он выстраивал вокруг меня железный периметр, отрезая любые пути к отступлению. И мне нужно было выяснить, почему.
День тянулся мучительно долго. Лекции сменяли друг друга, но я едва улавливала суть того, что говорили профессора. Мои мысли крутились вокруг того факта, что я нахожусь в эпицентре чужих игр.
Отец, женившийся на матери человека, который знает обо мне всё, сам Дрейк, превративший мою жизнь дома в минное поле, и та проклятая авиакатастрофа, унесшая маму, в которую я до сих пор отказывалась верить, как в простую случайность.
Когда занятия закончились, я отказалась от компании Мии, сославшись на головную боль, и вместо того, чтобы идти к парковке, где меня наверняка ждал этот чертов «Порше», свернула в сторону старого административного крыла.
Вернувшись в дом ближе к вечеру, я убедилась, что в холле тихо. Эвелин, судя по запаху ванили и корицы, возилась на кухне с поваром, а отец задерживался в офисе. Я бесшумно поднялась по лестнице, дошла до восточного крыла и уже собиралась нырнуть в коридор, ведущий к отцовскому кабинету, как за спиной раздался низкий голос:
— И куда это мы крадемся, сестренка?
Я резко замерла, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Медленно обернувшись, я увидела Дрейка. Он стоял у арочного проема, прислонившись плечом к косяку. На нем была черная рубашка с закатанными до локтей рукавами, обнажающими рельефные мышцы и темные линии старых татуировок. В руках он крутил тяжелый металлический зажим для бумаг. Я невольно сжала плечи, хотя он даже не смотрел на меня с угрозой — он смотрел так, будто уже просчитывал варианты, как вытащить меня из этой ямы, не запачкавшись
— Тебе какое дело, Дрейк? — как можно спокойнее бросила я, вскидывая подбородок. — Имею право прогуляться по собственному дому.
Он оттолкнулся от косяка и стал медленно сокращать расстояние между нами, шагая по мягкому ковру.
— Собственный дом — это прекрасно, — тихо произнес он, останавливаясь в шаге от меня. От него разило дождем, озоном и тем самым горьким миндалем. — Только вот коридор, в котором ты стоишь, ведет в кабинет Артура. А туда без приглашения лучше не соваться. Особенно если ты не хочешь случайно найти то, к чему твоему хрупкому сердечку прикасаться противопоказано.
Его глаза в полумраке коридора казались абсолютно черными.
— Ты о чем? — мой голос дрогнул, несмотря на все попытки сохранить холодный тон.
Дрейк протянул руку, и я затаила дыхание, ожидая, что он снова впечатает меня в стену. Но он лишь поднял ладонь и кончиками пальцев едва заметно коснулся моего плеча, смахивая невидимую соринку, а затем опасно близко наклонился к самому уху:
— О том, куколка, что твои тайные расследования — это самый быстрый способ оказаться на том же кладбище, где лежит твоя мать.
Мир вокруг меня рухнул. Я в ужасе уставилась на него, не в силах вымолвить ни слова. Ноги вдруг стали ватными, а в груди образовалась пустота, что даже вдох давался с трудом.
— Откуда ты… — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Голос звучал чужим, тонким, будто принадлежал кому-то другому
— Я же говорил, Слоун. Ты играешь в чужие игры. А теперь иди к себе и готовься к семейному ужину. Артур терпеть не может опозданий, а мне чертовски надоело прикрывать твою упрямую задницу.
Глава 5. Слоун
Слова Дрейка висели в воздухе, пока он разворачивался и уходил по коридору в противоположную сторону. Его шаги стихли за поворотом, а я так и осталась стоять посреди полутемного коридора, чувствуя, как внутри меня рушится последняя иллюзия безопасности.
«Твои тайные расследования... это самый быстрый способ оказаться на том же кладбище, где лежит твоя мать».
Откуда он знал? Я еще никому не говорила, даже себе до конца не признавалась, что собираюсь копаться в бумагах отца и поднимать старые отчеты. Для всех я была просто сломленной потерей девушкой, которая приехала под крышу отцовского дома зализывать раны. А для Дрейка я оказалась открытой книгой. Или, что еще хуже, мишенью.
Но вместо страха волна за волной поднималась решимость. Если он думал, что испугает меня угрозами, то чертовски ошибался. Мама погибла не просто так. Я чувствовала это каждой клеточкой кожи — слишком вовремя, слишком удобно для отца, решившего начать новую жизнь с Эвелин. Я развернулась и почти бегом бросилась в свою комнату.
Семейный ужин начался ровно в восемь.
Отец сидел во главе стола, погруженный в свои мысли, Эвелин пыталась создать атмосферу тепла и уюта, то и дело обращаясь ко мне с мягкими вопросами, а Дрейк... Дрейк сидел рядом молчаливый и с бокалом сухого красного вина в руке. За весь вечер он не сказал мне ни слова, но каждый раз, когда я поднимала глаза, натыкался на его контролирующий взгляд.
— Слоун, дорогая, ты почти ничего не ешь, — заботливо заметила Эвелин, двигая ко мне салатницу. — Учеба так утомила?
— Все в порядке, Эвелин, просто аппетита нет, — ответила я, заставляя себя улыбнуться уголками губ. — Учеба интересная. Профессора требовательные, но справляться можно.
Артур поднял бокал, оторвавшись от своих мыслей, и посмотрел на меня с холодноватым одобрением.
— Рад слышать. Ты всегда была умной девочкой, Слоун. В отличие от твоей матери, которая вечно витала в облаках и искала независимости там, где нужна была прагматичность.
Внутри меня всё закипело. Упоминание матери в таком тоне — так легко, между делом, будто она была досадной помехой в его безупречной биографии — едва не заставило меня швырнуть вилку на стол. Я уже открыла рот, чтобы высказать всё, что думаю о его «прагматичности», но под столом, горячая рука резко легла мне на колено. Я задохнулась на полуслове, качнувшись вперед.
Пальцы Дрейка — те самые, что еще час назад грозили мне могилой — с неожиданной силой впечатались в мою ногу, чуть выше колена, прижимая ее к стулу и предупреждающе сжимая кожу. Я резко повернула голову. Дрейк даже не смотрел на меня. Он продолжал спокойно слушать отца, слегка наклонив голову, но на его губах играла едва заметная тень усмешки. Его пальцы на моем колене чуть шевельнулись, передавая безмолвное послание: «Сиди тихо. Не смей устраивать сцену за этим столом, если дорога жизнь».
Сердце колотилось где-то в горле. Воздух в столовой стал горячим и липким. Я сидела, зажатая между отцовскими нравоучениями и хваткой Дрейка, чувствуя себя диким зверьком в ловушке.
— Ты что-то сказала, Слоун? — Артур бросил на меня вопросительный взгляд.
— Нет, отец, — выдавила я, чувствуя, как голос срывается. Под столом я вцепилась ногтями в обивку стула, стараясь не выдать дрожь в теле. — Я говорю... ты абсолютно прав. Прагматичность — это важно.
Дрейк убрал руку только тогда, когда ужин подошел к концу, а Эвелин предложила подать десерт в гостиной. На коже остался фантомный жгучий след от его пальцев, напоминающий о том, что этот дом полон ловушек, и главная из них сидит со мной за одним столом.
Следующие несколько дней превратились в изнуряющую гонку на выживание. В университете я старалась держаться как можно дальше от Дрейка, но он словно тень преследовал меня по кампусу. Стоило мне задержаться у шкафчиков после лекции или заговорить с кем-то из однокурсников, как из-за угла неизменно появлялся его силуэт.
Он ничего не говорил — просто молча вставал рядом, и одного его присутствия было достаточно, чтобы все потенциальные собеседники мгновенно исчезали. Мия только посмеивалась над этим, когда мы пили кофе в кафе в среду днем.
— Серьезно, Слоун, твой сводный брат охраняет тебя лучше, чем секретную службу президента США, — говорила она, помешивая ложечкой капучино. — Вчера на парковке Маркус попытался передать тебе конспекты по международному праву, так Дрейк посмотрел на него так, будто собирался скормить аллигаторам. Ты уверена, что он тебе просто брат?
Я поперхнулась кофе, лихорадочно вытирая салфеткой губы.
— Боже упаси, Мия. Мы... мы терпеть друг друга не можем. Это просто семейная гиперопека. Отец попросил его приглядывать за мной.
— Ну да, ну да, — протянула подруга с хитрой улыбкой. — Гиперопека с глазами маньяка, который готов убить любого за лишний взгляд в твою сторону. Смотри аккуратнее, дорогая. В таких фанатичных сюжетах обычно либо женятся, либо кто-то кого-то закапывает в лесу.
Шутка Мии попала в самую точку. Именно это ощущение преследовало меня.
В тот же вечер, вернувшись домой около шести вечера, я обнаружила, что дом пуст. Отец улетел в командировку в Чикаго на два дня, Эвелин уехала на благотворительный вечер в город, а прислуга была занята на кухне в дальнем крыле.
Шанс.
Я поднялась на второй этаж, стараясь ступать бесшумно, и направилась прямиком в кабинет отца. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее птичье крыло. Ладони вспотели. Если дверь заперта, если он сменил шифр на электронном замке — вся моя конспирация летит к чертям. Я подошла к двери кабинета и дернула за ручку.
Щелк.
Замок поддался. Дверь тихо отворилась, впуская меня в полумрак помещения, пахнувшего кожей, старыми бумагами и дорогим табаком. Я шагнула внутрь, плотно притворив за собой створку, и щелкнула настольной лампой. Свет выхватил из темноты массивный письменный стол из красного дерева, кожаные кресла и ряды книжных шкафов вдоль стен. Мне нужно было найти сейф или тайник. Обычно такие люди, как Артур Вейн, хранят компромат, контракты и дубликаты документов либо за картиной, либо вмонтированными в стену за фальшпанелью.
Я бросилась к столу, лихорадочно выдвигая ящики.
Пусто.
Только ручки, счета, деловые блокноты с записями. Я заглянула под столешницу, проверила панели шкафов, шаря пальцами по холодному дереву в поисках потайного рычага.
Внезапно в тишине кабинета раздались тихие шаги. Кто-то шел сюда. Я заметалась по кабинету, пытаясь найти укрытие, но прятаться было негде. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его слышно в коридоре. Я метнулась к книжному шкафу, потянула на себя тяжёлую полку, надеясь хоть как-то заслониться, но дерево лишь глухо скрипнуло. В этот момент лампа на столе моргнула и погасла, и темнота накрыла комнату, как плотное одеяло. Я застыла, не в силах сделать ни шага, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.
Дверная ручка медленно повернулась. В проеме показалась высокая фигура. Свет из холла падал на резкие черты лица Дрейка, освещая его холодные, потемневшие от гнева глаза. Он вошел внутрь и запер дверь за собой на ключ.
— И долго ты собиралась играть в детектива, Слоун? — спросил он, прислонившись спиной к закрытой двери и скрестив руки на груди. — Или тебе обязательно нужно, чтобы тебя поймали с поличным, прежде чем до твоего упрямого мозга дойдет вся глупость этой затеи?
Глава 6. Дрейк
Этот проклятый университет был слишком тесным для нас двоих. Слишком много лишних глаз, слишком много самодовольных щенков, которые возомнили, будто если девушка не ходит по кампусу с каменным лицом и не носит на безымянном пальце кольцо размером с грецкий орех, то она — свободная добыча.
Я сидел на втором этаже студенческого кафетерия, у самого окна, цедя сквозь зубы остывший черный кофе без сахара, и смотрел вниз, на вымощенный брусчаткой внутренний двор. Отсюда открывался идеальный обзор на главную аллею, фонтан и столики под навесами.
Слоун сидела у самого края террасы вместе со своей новой рыжей приятельницей Мией. Я навел справки о ней еще в понедельник вечером: дочь какого-то окружного судьи с безупречной репутацией, болтливая, но безвредная. По крайней мере, в дела Артура Вейна и его бизнеса она точно не впутана, так что я позволил им общаться.
На Слоун сегодня были черные классические брюки, обтягивающие ее длинные ноги так, что у меня с самого утра сводило челюсти, и темно-серая шелковая блузка с расстегнутой верхней пуговицей. Волосы она снова стянула в свой любимый тугой хвост, открывая тонкую, бледную шею. Даже отсюда, с высоты второго этажа, я видел, как напряжены ее плечи. Она сидела прямо, словно проглотила линейку, но я слишком хорошо знал ее повадки: каждые пару минут ее пальцы нервно теребили край бумажного стаканчика, а взгляд то и дело метался по сторонам, выискивая угрозу. Она искала улики. Искала зацепки по делу о крушении того чертового самолета.
Вчера вечером, когда я поймал ее в кабинете Артура, меня накрыло таким ужасом, какого я не испытывал даже в те ночи, когда приходилось разбираться с вооруженными должниками. Она стояла посреди комнаты, освещенная тусклым светом настольной лампы, с расширенными от испуга зрачками, готовая броситься на амбразуру ради правды, которая сожрет ее с потрохами. Артур Вейн не оставляет следов в ящиках письменного стола, но если бы в этот кабинет зашел не я, а его начальник службы безопасности или кто-то из «партнеров», Слоун бы уже не сидела сейчас в университетском дворе.
Я сжал виски пальцами, пытаясь унять пульсацию. Пару часов сна в сутки давали о себе знать. Но стоило мне отнять руку от лица и снова посмотреть вниз, как вся усталость мгновенно испарилась, сменившись раскаленным свинцом в венах.
К их столику направлялся Маркус.
Этот самодовольный ублюдок в кремовом кашемировом свитере шел своей обычной вальяжной походкой, засунув руки в карманы брюк и широко улыбаясь, словно весь Сент-Клер принадлежал его папаше. Он явно решил, что мое предупреждение было просто дешевым спектаклем на публику.
Я замер, впившись пальцами в пластиковый стаканчик с кофе. Маркус подошел к столу, небрежно кивнул Мие — та демонстративно закатила глаза и уткнулась в свой телефон, — а затем, даже не спросив разрешения, отодвинул свободный стул и уселся прямо напротив Слоун.
Он наклонился вперед, опираясь локтями о столешницу, и что-то заговорил. Я не слышал слов, но видел его маслянистый взгляд, который скользил по ее лицу, спускался к вырезу блузки. А затем Маркус протянул руку через стол и «случайно» накрыл своими пальцами ее запястье, лежащее рядом с тетрадью.
Слоун вздрогнула и тут же отдернула руку, но при этом вежливо, натянуто улыбнулась, стараясь не устраивать сцену при посторонних.
Для меня эта улыбка стала последней каплей.
В груди что-то с глухим треском оборвалось. Вся выдержка, которую я выстраивал последние три года, рассыпались в пыль за доли секунды. Пластиковый стаканчик в моей руке хрустнул и треснул по шву; остатки холодного кофе выплеснулись на стол и темные джинсы, но я даже не заметил этого. Я поднялся из-за стола так резко, что стул с грохотом отлетел назад, ударившись о перегородку. Пара первокурсников за соседним столиком втянули головы в плечи и поспешно отвернулись.
Мне потребовалось меньше тридцати секунд, чтобы спуститься по лестнице, распахнуть стеклянные двери кафетерия и пересечь внутренний двор. Люди расступались передо мной сами, чувствуя ту удушливую волну ярости, которая катилась впереди меня. Мне было абсолютно плевать на деканские правила, на репутацию, на то, что завтра об этом будет шептаться весь поток.
Я шёл через двор, и каждый шаг отдавался в висках. В груди что-то трещало. Спокойно. Ты не сломаешь ему кости. Ты просто скажешь ему уйти. Но стоило мне подойти ближе и увидеть, как его пальцы накрывают её запястье, как все эти установки рассыпались в пыль.
Я подошел к их столику со спины Маркуса. Он как раз снова подался вперед, открывая рот для очередной плоской шутки, когда моя правая рука с силой опустилась на спинку его деревянного стула. Я рванул его назад, что стул заскрежетал по брусчатке и едва не опрокинулся вместе с хозяином.
— Какого хрена?! — рявкнул Маркус, судорожно цепляясь пальцами за край стола, чтобы не рухнуть на асфальт.
Он резко обернулся, готовый полезть в драку, но слова застряли у него в глотке, едва он встретился со мной взглядом. Мое лицо, должно быть, не обещало ничего, кроме скорой поездки в травмпункт.
— Проблемы, Маркус? — тихо, почти вкрадчиво произнес я, нависая над ним сверху и опираясь обеими руками о спинку его стула, запирая его в ловушку. — Или у тебя после последней тренировки проблемы со слухом, и ты не расслышал, что я сказал?
Вокруг нашего столика мгновенно образовалась вакуумная тишина. Студенты за соседними столами замерли с вилками и стаканами в руках, жадно ловя каждое слово. Маркус побледнел. Его самоуверенная ухмылка сползла с лица, как дешевый грим. Он нервно сглотнул, бросив быстрый взгляд на Слоун, которая сидела бледная как полотно, вцепившись пальцами в край своей сумки.
— Дрейк, остынь, — выдавил Маркус, стараясь придать голосу хоть каплю достоинства, хотя его кадык дернулся. — Мы просто обсуждали семинар по международному праву. Никто твою сестру не трогает.
— Она тебе не «сестра», ублюдок. Для тебя она — мисс Вейн, к которой ты не имеешь права подходить ближе, чем на пять метров, — процедил я, наклоняясь еще ниже, так что мои слова слышал только он. — Еще раз увижу, что ты тянешь к ней свои грязные руки — я сломаю тебе оба запястья и скажу, что ты неудачно упал на парковке. И поверь, твой папаша даже не станет подавать иск, когда узнает, с кем ты решил потягаться. Проваливай.
Маркус не стал проверять, блефую я или нет. Он подскочил со стула, сгреб свой блакнот в охапку и, не оглядываясь, быстрым шагом исчез в толпе студентов.
— Ой, кажется, я забыла телефон в аудитории, — пискнула Мия, мгновенно оценив обстановку.
Она подхватила свой рюкзак, бросила на Слоун виноватый, но полный восторженного ужаса взгляд и пулей скрылась за дверями главного корпуса.
Мы остались вдвоем.
Я медленно выпрямился и перевел взгляд на Слоун. Она сидела, вжавшись в спинку стула, но ее подбородок был упрямо вскинут вверх. Грудь часто вздымалась под тонким серым шелком, на бледных скулах проступили яркие розовые пятна ярости, а в темных глазах полыхал гнев, что от него можно было прикуривать.
— Ты совсем с ума сошел?! — прошипела она сквозь зубы, резко поднимаясь из-за стола. Ее голос дрожал от сдерживаемого крика, но она все же понизила тон, оглядываясь по сторонам на зевак. — Что ты творишь, Дрейк?! Он просто спросил про конспекты! Ты устраиваешь дешевый цирк на глазах у всего университета!
Я не ответил ни слова. Вместо этого я обошел стол, сокращая расстояние между нами до минимума, и сделал шаг вперед, вынуждая ее отступить назад, пока ее поясница не уперлась в каменный парапет фонтана.
Я встал вплотную к ней, полностью закрывая ее своим телом от любопытных взглядов со стороны аллеи. От нее пахло свежей бумагой и тем самым горьким миндалем, который за эти дни окончательно свел меня с ума.
— Он смотрел на тебя так, будто уже прикидывал, сколько выпивки ему понадобится, чтобы затащить тебя в постель, Слоун, — выдохнул я низко, наклоняясь к самому ее лицу. Мой голос сорвался на хрип, в нем не осталось ни капли привычного сарказма. — А ты сидела, хлопала ресницами и позволяла ему лапать твою руку. Ты специально проверяешь, надолго ли хватит моих тормозов?
— Убери от меня руки! — она рванулась в сторону, пытаясь выскользнуть из-под моего плеча, но я мгновенно перехватил ее за запястья.
Мои пальцы сомкнулись вокруг ее тонких костей как стальные браслеты. Я прижал ее руки к ее же талии, вынуждая встать ко мне еще ближе, так что между нами не осталось даже глотка воздуха. Я чувствовал, как бешено колотится ее сердце, отбивая сумасшедший ритм прямо сквозь тонкую ткань ее блузки и моей футболки.
— Я тебе не вещь! — выдохнула она мне в лицо, дергая руками в моей хватке. Ее ресницы дрожали, в глубине темных зрачков плескалась злость. — Не твоя собственность! Не твоя игрушка, которой ты можешь командовать! Прекрати следить за мной, прекрати отгонять от меня людей и прекрати вести себя так, будто имеешь на меня хоть какие-то права!
— Мы живем под общей крышей, — жестко отрезал я, не ослабляя хватки ни на миллиметр. Я смотрел на ее приоткрытые, дрожащие от гнева губы и чувствовал, как внутри меня рушатся последние стены. — И пока ты находишься здесь, в этом городе, в этом университете, ты — моя проблема. И я буду решать, кто может к тебе приближаться, а кто нет.
— Пошел к черту, Дрейк! — прошипела она, на секунду переставая вырываться и глядя мне прямо в глаза. В ее голосе вдруг прорезалась надломленная горечь, что у меня сжалось сердце. — Я ненавижу тебя. Слышишь? Три года назад я думала, что знаю, что такое ненависть. Но сейчас... сейчас я ненавижу тебя в тысячу раз сильнее.
Эти слова должны были остудить меня. Должны были заставить отступить, разжать пальцы, надеть обратно свою непроницаемую броню равнодушия и уйти, как я делал это сотни раз.
Но вместо этого по венам ударил мощный разряд адреналина, что зазвенело в ушах. Ненависть была живой. Ненависть значила, что ей не плевать. Что под этим панцирем все еще горит та же девчонка, которая три года назад задыхалась в моих объятиях. Я наклонился еще ниже, так что кончик моего носа почти коснулся ее щеки, а горячее дыхание обожгло ее губы.
— Отличная новость, куколка, — прошептал я хрипло, глядя прямо в ее расширенные зрачки. — Ненавидь. Кричи. Пытайся сбежать. Мне плевать. Но клянусь богом, если еще раз увижу рядом с тобой Маркуса или любого другого ублюдка с этого потока — я забуду о том, что мы должны играть в семью. И тогда тебе придется объяснять Артуру, почему его драгоценная дочь не выходит из моей спальни.
Слоун задохнулась. Ее грудь резко взметнулась вверх, щеки вспыхнули алым пламенем. Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла выдавить ни звука — только смотрела на меня широко распахнутыми, потрясенными глазами.
Я медленно разжал пальцы, отпуская ее запястья, но прежде чем сделать шаг назад, скользнул костяшками пальцев по ее щеке — короткое, собственническое прикосновение, от которого она вздрогнула всем телом.
— Занятия на сегодня закончены, — бросил я уже громче, возвращая на лицо привычную ленивую маску и кивая в сторону парковки. — Собирай свои вещи. Через пять минут жду тебя у машины. И не вздумай проверять мое терпение снова, Слоун. Сегодня его запас исчерпан.
Я развернулся и пошел прочь по аллее, чувствуя спиной ее прожигающий, полный бессильной ярости взгляд. Ладони все еще горели от прикосновения к ее коже, а в висках стучала только одна мысль: она доиграется. И я вместе с ней.
Глава 7. Слоун
Небо над университетом начало затягиваться свинцово-серыми тучами еще в середине дня, но к пяти часам вечера разверзлась настоящая бездна. Лил такой проливной дождь, что очертания готических зданий Сент-Клера полностью растворились в водяной завесе, а студенческие парковки за считанные минуты превратились в бурлящие потоки.
Я застряла в архивном корпусе университетской библиотеки. Мия уехала домой еще до начала ливня, а у меня лежал несданный реферат, который библиотекарь любезно разрешила дооформить на месте.
Когда я наконец захлопнула ноутбук и подошла к стеклянным дверям выхода, меня ждал неприятный сюрприз. На улице бушевала гроза. Деревья гнулись под порывами штормового ветра, вода заливала ступени сплошным водопадом, а главное — мобильная связь полностью легла. Ни один вызов не проходил. Такси вызвать было невозможно.
Я стояла на крыльце, кутаясь в тонкий тренч и раздумывая, не рискнуть ли побежать до ближайшей станции метро пешком, как прямо к ступеням подкатил черный матовый «Порше».
Дверца со стороны водителя открылась, и на крыльцо под козырек шагнул Дрейк. На нем была темная куртка с поднятым воротником, волосы слегка растрепались от ветра, а на лице застыло раздражения, которое появлялось всегда, когда я нарушала его планы.
— Ты совсем рехнулась, Слоун? — его голос перекрывал шум ливня. Он схватил меня за локоть, не давая опомниться, и властно потянул за собой к машине. — Телефон вне зоны доступа, на кампусе объявлен штормовой предупредительный час, а ты стоишь здесь и ловишь попутки?
— Я не ловила попутки, я пыталась уйти домой! — возмутилась я, упираясь ногами, но его хватки было не разорвать.
Он открыл пассажирскую дверь и буквально затолкнул меня внутрь салона, захлопнув ее за моей спиной. Сам он обошел машину, сел за руль, и уже через секунду мы сорвались с места, выезжая с пустой парковки.
В салоне было темно, пахло дождем и его неизменным парфюмом. Печка работала на максимум, но меня все равно крупно била дрожь — то ли от сырости, то ли от того, как близко он находился.
Мы ехали в тишине минут десять. Ливень барабанил по крыше. Дворники метались по стеклу на предельной скорости, едва успевая сгонять воду. Я смотрела в боковое окно на размытые огни ночного города, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.
— Дорогу размыло, — вдруг бросил Дрейк, сбрасывая скорость.
Я повернула голову. Центральное шоссе, ведущее к нашему поселку, впереди было перегорожено мигающими оранжевыми маячками дорожной службы и полицейскими патрулями. Над дорогой накренилось старое дерево, оборвав линии электропередач. Дрейк вырулил на обочину, заглушил двигатель и тяжело вздохнул, упершись лбом в руль.
— Прекрасно, — процедил он сквозь зубы. — Главный въезд заблокирован. Объезд через старый каньон займет не меньше двух часов, но его наверняка тоже затопило. Ехать туда сейчас — самоубийство.
— И что делать? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Дрейк повернул голову и посмотрел на меня в полумраке салона. Его янтарные глаза казались почти черными.
— В трех милях отсюда, у подножия холма, есть старый гостевой дом факультета экологии. Ключи от него всегда лежат у меня в бардачке на случай экстренных практик. Переждем грозу там.
Гостевой дом оказался небольшим деревянным коттеджем, спрятанным среди густых елей на склоне холма. Внутри пахло сухим деревом, пылью и старыми книгами. Дрейк щелкнул выключателем, но лампы не загорелись — электричество в округе отключили из-за бури. К счастью, на кухне нашлась пара толстых восковых свечей и старая керосиновая лампа.
Через десять минут в углу комнаты теплился живой, дрожащий свет, отбрасывая длинные тени на бревенчатые стены. За окнами бесновалась гроза, раскаты грома сотрясали воздух, а молнии то и дело выхватывали из темноты силуэты сосен.
Я сидела на диване, обхватив плечи руками и пытаясь согреться. Мокрая блузка прилипала к телу, вызывая неприятную ознобную дрожь. Дрейк вышел из ванной комнаты, держа в руках сухое полотенце и плед, найденный в шкафу. Он подошел ко мне, молча опустился на колени перед диваном и протянул вещи.
— Снимай мокрую одежду, иначе заработаешь воспаление легких, — приказал он.
— Я сама справлюсь, — процедила я, отворачиваясь к стене.
— Слоун, не беси меня, — устало выдохнул он. В его голосе прорезалась уставшая хрипотца, что я на секунду замерла. — У нас нет сухой одежды, кроме этого пледа и моего свитера, который валяется в багажнике. Если ты сейчас же не согреешься, мне придется растирать тебя своими руками, а поверь, этого ты хочешь еще меньше.
Я, сжав зубы, выхватила у него полотенце.
— Отвернись.
Дрейк медленно поднялся, отступил к окну, где бушевала стихия, и замер спиной ко мне, давая мне возможность быстро избавиться от промокшей блузки и завернуться в мягкий, пахнувший древесным ароматом плед.
— Готово, — тихо сказала я через пару минут.
Он обернулся. Его взгляд скользнул по моим плечам, укутанным в толстую шерсть, задержался на распущенных, влажных волосах, прилипших к шее, и в глубине его янтарных глаз что-то опасно качнулось.
Дрейк подошел ближе, опустился рядом на край дивана. Воздух между нами мгновенно стал горячим, несмотря на ледяной сквозняк из оконной щели.
— Ты вечно лезешь на рожон, Слоун, — тихо произнес он, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев пряди моих мокрых волос. Его прикосновение было неожиданно мягким, но от него по коже все равно побежали электрические разряды. — Зачем ты полезла в кабинет Артура? Ты думаешь, это игра? Ты думаешь, сможешь переиграть людей, которые контролируют этот город?
— А ты думаешь, я буду сидеть сложа руки, пока все делают вид, что ничего не произошло?! — сорвалась я, поворачиваясь к нему лицом. Голос дрожал от накопившейся за эти дни боли и обиды. — Моя мама мертва, Дрейк! Ее самолет рухнул в ущелье, а отец четыре месяца гулял по чужим свадьбам и теперь строит из себя безутешного вдовца! Я должна знать правду!
Дрейк резко подался вперед, перехватил меня за плечи и притянул к себе так близко, что наши носы почти соприкоснулись.
— И что ты надеялась там найти? — его голос звучал жестко. — Документ с подписью Артура «Уничтожить самолет»? Ты ищешь справедливость там, где ее никогда не было, Слоун. И втягиваешь в это себя. Если бы я не зашел в тот кабинет... если бы те люди узнали, что ты копаешь под их контракты... тебя бы уже не было в живых.
Его слова ударили сильнее пощечины. Я смотрела в его темные, горящие изнутри глаза и видела в них не просто гнев — я видела страх. Настоящий, затаенный страх за меня, который он так тщательно прятал за маской цинизма и тирании.
— Тебе не все равно? — шепнула я, чувствуя, как по щеке против воли скатывается первая слеза. — Ты же сам ненавидел меня за то, что я сбежала. Ты сам сказал, что выбросишь меня из головы.
Дрейк горько усмехнулся, а его рука с плеча скользнула на мою шею. Я хотела оттолкнуть его. Хотела выкрикнуть ещё хоть одно обвинение, чтобы удержать эту спасительную стену между ними. Но когда его большой палец стёр слезу с моей щеки, вся злость рассыпалась, как сухой песок под дождём.
— Выбросить из головы? — хрипло выдохнул он. — Куколка, я три года пытался вытравить твой запах из каждой клетки своего тела. Я ненавидел тебя за каждый день разлуки. Но стоило тебе переступить порог дома... стоило мне снова увидеть твой упрямый взгляд... всё рухнуло к чертям.
Я не успела даже вдохнуть, прежде чем его губы накрыли мои, и в этом не было ни просьбы, ни вопроса — только признание, что мы больше не можем притворяться. Он больше не сдерживался.
Я попыталась слабо вздохнуть, но он углубил поцелуй, прижимая меня к себе так крепко, будто хотел вплавить в свое тело. Все обиды, весь страх, вся боль от долгого расставания растворились в огне этого объятия. Мои пальцы сами собой вцепились в его плечи, комкая ткань рубашки, а мир вокруг сузился до стука его сердца и жара его губ.
За окнами грохотал гром, раскалывая ночное небо, но в этом маленьком деревянном доме на холме рушился совсем другой мир — мир лжи, фальшивых ролей сводных брата и сестры и всех навязанных правил. Мы больше не бежали друг от друга. Буря наконец настигла обоих.
Глава 8. Дрейк
Серое, вымытое дождем рассветное небо заглядывало в невысокие окна деревянного коттеджа, окрашивая бревенчатые стены в холодный пепельный оттенок. Гроза выдохлась около четырех утра. Теперь снаружи царила тишина, нарушаемая лишь редкими каплями, срывающимися с тяжелых еловых лап на деревянный настил крыльца.
Я не спал ни минуты.
Всю ночь я лежал на узкой кровати, прижимая ее к себе, слушая ее ровное, глубокое дыхание и чувствуя, как ее пальцы во сне продолжают судорожно сжиматься, словно она боялась, что стоит ей разжать ладонь — и я снова исчезну, или, наоборот, она проснется в том самом проклятом особняке с пустым сердцем и холодными стенами.
Слоун спала, уткнувшись лбом мне в ключицу. Шерстяной плед сполз ей до талии, открывая гладкую, бледную кожу плеч и тонкую линию позвоночника. Ее темные волосы рассыпались по моей груди и руке, пахнущие древесным дымом и дождем.Я смотрел на ее длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные скулы, на чуть припухшие после наших поцелуев губы, и в груди ворочалось тяжелое чувство, которому я боялся дать имя.
Вчера ночью плотина рухнула. Все стены, которые я выстраивал между нами, весь этот спектакль с «суровым старшим братом» и «холодным контролем» рассыпались в прах в ту секунду, когда я увидел слезы на ее щеках. Когда я коснулся ее губ, во мне не осталось ни капли того циничного ублюдка, которым меня привык видеть весь город. Был только я — парень, который три года назад потерял единственный свет в своей жизни и теперь готов был сжечь дотла весь мир, лишь бы удержать ее в своих руках.
Но рассвет всегда приносит трезвость. А с ней — беспощадный страх. Я осторожно, стараясь не разбудить ее, высвободил затекшую руку из-под ее головы, поправил сползший плед, укрывая ее до самого подбородка, и бесшумно поднялся.
На мне были только джинсы — мокрую рубашку я еще ночью повесил сушиться у остывающей печки. Босыми ногами я прошел на крошечную кухню, достал из кармана куртки телефон и посмотрел на экран. Сеть появилась. Пятнадцать пропущенных вызовов: восемь от матери, четыре от службы безопасности Артура и три с незнакомого номера, который принадлежал моему человеку в порту.
Я набрал сообщение матери первым делом:
«Дорогу размыло у каньона. Переждали шторм в университетском кампусе у знакомых. Слоун со мной, все в порядке. Будем через час».
Ложь слетала с пальцев слишком легко. Я привык лгать. Я привык лгать: матери — о том, чем на самом деле занимается её новый безупречный муж, Артуру — о своей преданности, самому себе — что смогу держать Слоун на расстоянии вытянутой руки.
Я подошел к окну, глядя на мокрый лес, и сжал челюсти так, что заныли скулы. Артур Вейн. Вчера Слоун сказала, что ее мать погибла не случайно. Она думала, что я пытаюсь ее запугать, когда вытаскивал из отцовского кабинета. Она не знала главного: я сам уже два месяца копаю под этот чертов авиарейс. И то, что я начал находить на закрытых счетах, заставляло кровь стынуть в жилах. Если Артур узнает, что его дочь сует нос в его архивы, отцовские чувства не остановят его ни на секунду. Для таких людей, как он, есть только две категории: полезные активы и устраняемые помехи.
Сзади послышался тихий шорох.
Я обернулся. Слоун сидела на кровати, плотно запахнув шерстяной плед вокруг плеч. Ее темные волосы были растрепаны, а в глазах, еще затуманенных сном, мгновенно вспыхнула настороженность, стоило ей увидеть меня стоящим у окна.
Утренняя реальность накрыла ее так же стремительно, как и меня. Я видел это по тому, как резко она выпрямила спину, как судорожно сжала пальцами края пледа, пытаясь закрыться от того, что произошло между нами несколько часов назад.
— Который час? — ее голос звучал тихо, чуть хрипло со сна.
— Половина седьмого, — ответил я, подходя к стулу у печки и снимая с него почти высохшую рубашку. — Дорогу, скорее всего, уже расчистили. Нам нужно возвращаться в особняк до того, как проснется Артур. Если он узнает, что мы провели ночь вдвоем вне дома, вопросов будет слишком много.
Я натянул рубашку и начал застегивать пуговицы, намеренно не глядя на нее, хотя спинным мозгом чувствовал ее изучающий взгляд.
— Значит, всё возвращается на круги своя? — тихо спросила она. — Ночью ты говоришь, что не смог выбросить меня из головы, а утром снова включаешь режим надзирателя?
Я замер, так и не застегнув верхнюю пуговицу, и медленно повернулся к ней. Она сидела на краю, бледная, хрупкая и одновременно до безумия упрямая. В тусклом свете она выглядела так, будто готова снова вступить в бой, даже если у нее не осталось ни единого патрона.
Я подошел к ней, опустился на одно колено, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и осторожно положил ладони поверх ее рук, сжимающих плед. Ее пальцы были ледяными.
— Посмотри на меня, Слоун, — произнес я тихо, заставляя ее поднять взгляд. — То, что было ночью, не было ошибкой. И я не собираюсь от этого отказываться. Но если ты прямо сейчас выйдешь из этого дома с таким лицом, будто между нами что-то изменилось, мы оба подпишем себе приговор.
— О чем ты говоришь? — нахмурилась она, не отнимая рук, но напрягаясь всем телом. — Мы взрослые люди, Дрейк. Мы не связаны кровью. Что такого страшного в том, что...
— Дело не в кровном родстве, куколка, — перебил я ее, понизив голос до шепота. — Дело в твоем отце. Артур следит за каждым шагом в этом доме. Если он поймет, что между нами есть хоть какая-то связь, кроме взаимной неприязни, он использует тебя как рычаг давления на меня. Или, что еще хуже, решит, что я перешел на твою сторону в твоих попытках раскопать правду о твоей матери.
В ее темных зрачках мелькнуло понимание, смешанное с тревогой.
— Ты... ты действительно веришь, что это было убийство? — прошептала она, подаваясь чуть вперед.
Я посмотрел ей прямо в глаза, взвешивая каждое слово. Я не мог рассказать ей всего — это подвергло бы ее опасности. Но лгать ей сейчас я тоже не мог.
— Я верю, что в мире Артура Вейна самолеты не падают просто так, — тихо ответил я. — И я уже занимаюсь этим. Но мне нужно время, Слоун. А тебе нужно оставаться в тени. На людях, перед родителями, в университете — ты должна продолжать ненавидеть меня. Должна огрызаться, держать дистанцию и делать вид, что я для тебя — худшее наказание в жизни.
Я провел большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, чувствуя, как ее пульс снова начинает учащаться под моей кожей.
— Сможешь сыграть эту роль?
Слоун молчала несколько секунд, вглядываясь в мое лицо, словно пытаясь прочитать то, что я прятал за каменной маской. Затем ее губы тронула слабая, горькая усмешка.
— Играть ненависть к тебе, Дрейк? — тихо произнесла она, осторожно высвобождая руки из-под моих ладоней и поднимаясь с кровати. — Поверь, мне даже не придется особенно напрягаться. Подай мою блузку. Нам пора домой.
Обратная дорога заняла сорок минут. Трассу действительно расчистили — на обочине еще мигали огни эвакуаторов, убирающих распиленные стволы деревьев, но проезд был свободен.
Мы ехали в молчании, но это была уже совсем другая тишина. Не та враждебная стена, что стояла между нами ранее. Каждый раз, когда я переключал передачу, мое плечо почти касалось ее локтя, и я видел, как она едва заметно вздрагивает, отворачиваясь к окну.
Когда машина въехал в кованые ворота поместья и затормозил у парадного крыльца, часы на приборной панели показывали без четверти восемь.
Двери особняка распахнулись еще до того, как мы успели подняться по ступеням. На пороге стояла моя мать — бледная, в шелковом халате, с чашкой остывшего чая в руках. Следом за ней вышел Артур, уже полностью одетый в безупречный серый костюм-тройку.
— Слава богу! — Эвелин бросилась вперед, сгребая в охапку сначала меня, а затем осторожно, боясь напугать, обнимая Слоун за плечи. — Я места себе не находила всю ночь! Связь пропала, новости передавали про обрыв линий у каньона... Вы совсем промокли?
— Всё в порядке, мам, — я мгновенно надел привычную маску ленивого равнодушия, засовывая руки в карманы джинсов и отступая на полшага назад. — Переждали грозу в старом кампусном корпусе. Правда, твоя новая падчерица всю ночь ныла, что там сквозит и пахнет пылью, так что выспаться мне не удалось.
Я бросил на Слоун короткий, язвительный взгляд, проверяя, как она отреагирует. Слоун не подвела. Она вскинула подбородок, стряхнула с плеча невидимую пылинку и посмотрела на меня с таким уничтожающим презрением, что я едва сдержал усмешку.
— Зато ты храпел так, что заглушал гром, Дрейк, — сухо парировала она, поворачиваясь к отцу. — Доброе утро, пап. Прости, что заставили волноваться. Я пойду приму душ и переоденусь перед парами.
Артур Вейн стоял на верхней ступеньке, внимательно переводя взгляд с меня на дочь. Его проницательные глаза на мгновение сузились, он сканировал нас на предмет лжи. В воздухе повисла напряженная пауза.
— Рад, что вы оба целы, — наконец произнес он. — Дрейк, зайди ко мне в кабинет через десять минут, прежде чем поедете в университет. Нам нужно обсудить кое-какие детали по твоей стажировке.
— Конечно, Артур, — кивнул я спокойно.
Слоун молча прошла мимо него в холл и быстро поднялась по мраморной лестнице на второй этаж, ни разу не обернувшись.
Через десять минут я стоял в кабинете Артура Вейна. Отец Слоун стоял у панорамного окна, заложив руки за спину, и смотрел на умытый дождем парк. На его массивном письменном столе из красного дерева лежала тонкая синяя папка, которой вчера вечером здесь точно не было.
— Твоя мать очень привязалась к Слоун, — начал Артур, не оборачиваясь. Его голос звучал мягко, почти доверительно, но я слишком хорошо знал эту интонацию — так хищник разговаривает перед броском. — И я благодарен тебе за то, что ты присматриваешь за ней в университете. Вчера мне звонил декан. Сказал, что у тебя вышел небольшой конфликт с сыном сенатора Харпера из-за моей дочери.
— Маркус Харпер — избалованный щенок, который не понимает слова «нет». Если он еще раз подойдет к ней, я не ограничусь разговором.
Артур медленно повернулся. На его губах играла тонкая, холодная полуулыбка.
Pulsuz fraqment bitdi.