Kitabı oxu: «Избегнув чар Сократа…»

– Оэл, на Землю требуют Анну.

– Выстоит?

Глава первая

Дачное Подмосковье

Сосна была высокая и прямая, как орудийный ствол. Нижний сук ее отходил метрах в пяти над землей, и ухватиться за него можно было только в прыжке с крыши.

Кир Васин, загорелый, с белыми бровями, с лицом и прической средневекового латника, уже проделал опасный трюк и, освеженный риском, взбирался выше.

Сверху дачный поселок смотрелся немного лучше, чем с улицы. Подкрашенные деревянные дома и новенькие краснокирпичные в купах фруктовых деревьев, линия железной дороги, плотная зелень леса, стоящая сразу за околицей – ничего, клёво. Грибы-ягоды, даже охота, ей-богу. Ну и лады, ему пополам, фиолетово, его вообще тянуло ахнуть в прыжке, чтобы исчезнуть для окружающих. Легко. Ведь никто не смотрит вверх, окликая или оглядываясь, все привинчены к двумерности, как муравьи. Проверено.

Внизу на соседнем участке управлялась со стиркой соседка Маша. Маленький Витька играл возле. В отличие от прежних лет, когда Кира отправляли на лето под Владимир к бабушке, испуганная мать привязала его к даче в Подмосковье, даже в спортлагерь не отпустила, и приезжает каждый день.

Надзор по полной схеме!

Изгибаясь под сосновыми иголками, Кир поднялся до последнего надежного сука. Подергал, замкнул пальцы, соскользнул и обвис среди ветвей, не касаясь ногами. Сосна, утолщаясь, уходила вниз, туда, где на зеленой траве валялись старые шишки. Кир закрыл глаза. Нехило. На сколько его хватит? Как сокрушительно подскочит земля, расцепи он сейчас пальцы!

На запястьях розовели ниточки шрамов. Одновременно, в висе, он отслеживал своё новое открытие. Состояло оно в том, что в Подмосковье на многие круговые версты не осталось ни одного затаенно-тихого места: повсюду веет-колышится море шума, сгущенного подобно сине-голубой карте морских глубин. Вот высоко в небе тянет резину самолет, зудит, зудит… и нарастает шум электрички… максимум… стихла. А трактор за поселком не умолкал, и жучит колесами дальний самосвал.

Самосвал! Давно, еще в седьмом классе, у него чуть крыша не поехала от этого металлолома. Они как раз продали пятёрку и купили серого авдеича. Учебник шофера третьего класса заколебал его, шнурка, блеском авто-мысли. Освещение, повороты, остановка на скорости, невероятная емкость бензина… Как можно всё это измыслить человеческой головой? Но карданы, карданы… конец света! Цепенея от восхищения, он рисовал цилиндры, поршни, свечи. Однажды в тетрадь заглянул отец. Горный инженер, кандидат наук, Васин привычной рукой черканул недостающий пунктир. Кир чуть не заорал от ярости, разнес в клочья оскверненную тетрадь и бесповоротно охладел к технике. Прошлый век.

Потом утянулся в компы и… тоже по боку, не то, не то. Этим летом отец звал в таёжную экспедицию. Отпад, вообще-то, но Кир отказался. Батый-начальник! Еще не хватало.

Вообще, олды… «Ах, трудный возраст! Ах, созревание!» А если его ворóтит от их въезда? Матери с ее веселой небрежностью да с пирогами-пышками еще удается пробиться в его ракушку, отцу – никогда! Для отца у него либо грубость, либо высокомерный спор.

Кир подтянулся на руках и мягко сменил позу. Теперь он сидел на толстой ветке, ощущая спиной мерное покачивание. Полоски на руках побагровели.

Внизу за забором Маша выплеснула мыльную воду, направила в корыто струю из шланга. Звонко и музыкально разнеслась в воздухе встреча воды и жести.

В восьмом классе Кира опалило. Музыка! Инструмента в доме никогда не было, кроме лопаты-гитары для драйва и тусовок. Мать любила другую музыку. Она собрала богатую фонотеку, так что Кир умел слушать. Но в восьмом классе… что с ним случилось в восьмом классе? Озарение, золотой пожар! Он замирал на ходу, следя мелькнувший звук, он создавал знаки записи, он развинчивал мелодию на части, доискиваясь "рацио"… и тогда музыка своенравно отлетала, а он отвратительно пустел, пока "в ямку не набиралась вода и не возвращалась первая свежесть".

В стремлении охватить всё целиком, он ходил по концертным залам, и слушал, слушал до потери пульса. Но однажды грубо покинул Консерваторию, взбешенный хилым исполнением любимого этюда. В куртке на молниях, в шапочке по глаза, он выстёбывался в вагоне метро, пугая пассажиров свирепостью своего фейса. Он убил бы этого лабуха, чмо, убил бы на месте!!!

Кстати, об убийстве.

Кир осторожно поправился на ветке, чистое резкое лицо его напряглось. Ну и чипово влипают "ребята" на экранах! Хуже младенцев! Он бы не лопухнул, он бы по секундам высчитал… Но тут на скуле вспыхивает брезгливый тик, и Кир расслабляется. А вот вихляться с калашом в дыму и перебежках, теснить толпу, а в толпе девушки… вломно с таким накатом на уроках в классе.

Отлепив от сука ладони с налипшими на них желтыми чешуйками, он осмотрел свои шрамы, лизнул языком. Закрепился на ветвях коленями и локтями и стал смотреть в небо.

По бездонной синеве неслись на запад облака-кочки. Там бушевал настоящий высотный ураган, властитель пятого океана, а у них на земле все отзывалось сладенькими ветерками. А вот свесься из облаков канат или пара гимнастических колец, – он не задумался бы ни на минуту! Уууух!

Случилось же вот что.

Прошлой осенью в День учителя, наскучив торжаком в зале, ребята вышли на школьный стадион. Окна домов горели вечерним пожаром, в воздухе четко отдавались удары мяча.

Он присел на край поля поправить шнурок, как вдруг ощутил нечто ошеломительное: окружающий мир раскололся, стал пустотой, звоном, в котором мгновенно исчезло все, и в первую очередь он сам! Кто он, что означает "Кир"? Никогда такого… Оглушенного, в нестерпимой тоске его помчало по этажам. В каком-то классе, поверх нагроможденных до потолка школьных столов, на самой верхотуре он сбился, сжался в охваченный болью комок.

Вот отпустило, залило теплом. Он лег, где сидел.

По коридору послышался перестук девичьих каблучков. Кир подтянул ноги. В класс заглянула кудрявая девушка с белой хризантемой в пушистой прическе, за ней ее подружка, и, довольные пустотой, они закружились под собственное пение. Никому же невдомек глянуть наверх, все балдеют на своем уровне!

Потом девчонки уселись рядышком и поболтали о том, чего никогда не слышат мальчики. А он лежал ничком, и после их ухода долго сидел в затихающей школе.

Под Новый год, в искристом хвойном полумраке, взмокнув от волнения, он преподнес кудрявой восьмикласснице абонемент на воскресные концерты в Большой зал Консерватории.

Она не пришла ни разу. Она занималась фристайлом, друзья ожидали ее. Пустое кресло вежливо занимали. В душе начинался развал, от которого хотелось проснуться, как в детстве, в теплой комнате с желтыми морозными окнами. Но стояла неумолимая апрельская прозрачность, и луна висела такая огромная, грузная, налитая чем-то красными, что ничего не стоило бы в нее попасть.

…Опасную бритву он купил сам. Он больше не мог. Опасную бритву продают, где угодно. Он не мог больше! Укрепив хорошенько, ударил запястьями. Кровь потекла, но слабо, сворачиваясь, здоровая молодая кровь. В отчаянии ударил еще… И тогда скрипки, скрипки, вихрь скрипок взметнулись в самое небо. Он вскрикнул. Вскрик был слабый, но мать опрометью кинулась в его комнату, к кровавым струям на столе и полу…

– …Вите-ек, – позвала сыночка Маша. – Пойдем огурчики рвать, сынок, помоги мамке.

Длинная веревка мокрого белья качала рукавами. Маша успела освежиться и переодеться в душевой пристройке.

На узкой дорожке за забором остановились грибники, двое мужчин с полными корзинами.

– Маша, – позвал тот, что повыше. – Дай напиться, хозяйка.

Маша разогнула стан и в открытом сарафане, с миской огурцов на бедре направилась к ним.

– Пойдем, дам, – улыбнулась, сморщив губы.

Кир на сосне восхищенно присвистнул. Мужчина улыбнулся, показав щербатый, без переднего зуба, рот. Женщина вынесла им воды, постояла, посмеиваясь.

– Спасибо, Маша, – сказал тот же. – Сладкá водица, как сама молодица.

– Ох, ты со мной не рассчитаешься, – пропела она медово, и протянула ему самый крупный огурец.

Кир скатился с дерева. Хлопнула калитка, взлаяла собака. Он перемахнул через канаву, выскочил на шоссе и помчался по обочине, выкладываясь, как на тренировке. Жизнь, его жизнь была с ним, она била в нем неудержимой радостной силой.

Цветок лазоревый

Оглянувшись, Екатерина Петровна украдкой раскрыла школьную сумку. Вот она, толстая тетрадь в синем переплете, личный дневник дочери. Что-то новенького?

"…Как мне жить? Как? Дома жуть, в школе одни терзания. Отчего девчонки в классе такие отвязанные с мальчишками, а я краснею, как рак? Ох, знаю-знаю, русским по белому: меня никогда не любили. Подвал не выход, моя жизнь – сплошной облом, а сама я – тупой ребус, который никому не хочется разгадывать! Смур, тоска. Как жить?!"

– Опять. Что с ней? Какой «подвал», какой «облом»? Незаметно выросла, замкнулась, хуже чужой. С собственной матерью не в ладах… Сын, слава богу, совсем другой.

"…Недавно в библиотеке словно увидела себя со стороны: взрослая девица, и ни капли уверенности! Блин! Такой меня никто никогда не полюбит. Спасите меня, полюбите меня!"

– Обычный семнадцатилетний бред, – поморщилась женщина, постукивая корочкой тетради. – Кто-то виноват, кто-то обидел. Скорей бы прошли эти годы!

"…Последний рывок – в геологи! Необыкновенно! В тайге, у костра, среди добрых и сильных людей я найду себя. Или опять не то? Ох, не знаю, не знаю, ниоткуда никакой поддержки… а на дне души лежит моя судьба, смотрит глазами матери и брата и говорит их словами: "Все равно ничего выйдет, дуреха!"

– Прочь, прочь! Решено. В геологи!»

Озадаченная, с тетрадью в руках, женщина не услышала хлопка входной двери. На пороге появилась дочь. И остановилась, как вкопанная. Круто повернулась и выбежала вон.

Порывистый ветер мая гнал по асфальту обрывки бумаги, мусор, целую газету, бросал в лицо колкие песчинки. Анна стремительно шла к метро. В белом платье, с косой до пояса, с ниткой красных, как ягоды, бус, прямая, даже слегка прогнувшаяся, как ходят юные, она почти бежала, не различая сквозь слезы ничего перед собой.

– Невозможно! – кричало в ней. – Она читает! О, стыд… там столько всего! Ужасно, ужасно… Вот откуда ее сверх-проницательность! Исчезнуть, пропасть, не жить! Не могу больше, не хочу… Анна Каренина бросилась под поезд.

Качнув стеклянные двери, сбежала на платформу, встала у самой кромки. В груди горело. В тоннеле показался поезд, ближе, ближе. Взгляд под набегающий голубой состав. И вдруг образ матери запретительно возник перед нею: "Не заслужила!".

Приключение Кира

"…Время, которое отсчитывает покоящийся наблюдатель…"

Стул с грохотом отлетел на середину комнаты и перевернулся. Кир захлопнул учебник. Никакой возможности заниматься, пустая трата времени. В голове такой крутёж из вчерашнего, что никакой физике не прорваться. Ну и лады. Пока в доме никого нет, он разберется во всем по коркам, без понтов.

Кир прошелся по квартире. Почесал пальцами шрамы на запястьях, углубил руки в карманы, прислонился к стене.

Итак.

Он шел домой после бассейна. Вечерело. В розовых сумерках, словно большие капли, просвечивали незажженные еще фонари. Он вышел с мокрой головой и сейчас, на ходу, ощущал приятную свежесть. За плечами болтался холщовый прицеп с ластами. Он отмахал уже три остановки из пяти, своей скоростью, с дыханием, когда на углу переулка увидел парня в светлой кепке.

И стреманулся.

Тот сделал знак. Кир приблизился, готовый сказать, что не курит. Тот был чуть старше, по загару похожий на альпиниста. Светлые глаза обежали Кира.

– Такое дело, – проговорил он, – тусэ ждет, понял? Одна девчонка лишняя. Красивая, как артистка. Сечешь?

Кир сделал какое-то движение. Тот кивнул.

– Гони бабки на закуску. Не дрефь, все чисто.

Кир вынул деньги. Холодок кольнул сердце.

Из магазина прошли переулком к подъезду белокирпичного дома, стали спускаться вниз.

"Ничего себе!"– Кир снова напрягся.

Но в темноватом подвале за столом, под свисающей лампочкой, действительно, сидели три девицы и парень.

– Богатыря привел, – засмеялся " альпинист" и повернулся к Киру. – У нас просто, не стесняйся. Бери гитару, здесь все свои.

Пока разрезáлась и раскладывалась принесенная снедь, Кир огляделся.

Помещение было обширным, крылья его тонули во мраке, вдоль стен тянулись пыльные зеленые трубы. Пол был побрызган и выметен, под веником у порога пестрела кучка окурков, пробок, зажигалок.

"Устроились,"– подумал Кир, держа руки внутрь запястьями.

Водку разливали всем поровну. Со стаканами в руках подождали селедку, которую разделывала по-домашнему, без костей, но с головкой и хвостиком, одна из девушек. Вскоре она вымыла руки и молча подсела к столу, как раз напротив Кира. Светловолосая, с пышной косой, с нежным, словно лучащимся, лицом. Анна, называли ее.

– За день граненого стакана, – чокнулись, деловито выпили.

Анна поморщилась, не допила.

Две другие были молодые и веселые, почему-то похожие на штукатурщиц. Ему даже понравилось, что они хохотушки, что их не лапают. Они были подружками тех парней.

"Альпинист" поднялся.

– Покурим? – и направился вглубь подвала вдоль теплых и пыльных труб. Остановился у темноватой ниши, образованной их изгибом. Там лежала какая-то рвань вроде гимнастических матов, прикрытых чем-то светлым, одеялом либо простыней.

– Понял?

Кир промолчал.

За столом уже разливали по-второй. Он в упор посмотрел на Анну. Она молчала, поглаживая мизинцем чистый лоб.

Пары разбрелись, затихли где-то, будто пропали. Они остались наедине. Анна сидела очень прямо, стиснув колени, пальцы ее потирали на клеёнке какой-то узор. Кир встал, прошелся, нервничая, туда и обратно, остановился за ее спиной. Помедлив, она поднялась.

Он не был ни бывалым пацаном, ни робким юнцом, но идя сейчас вслед за ней, струхнул, как младенец. Было тихо, точно в колодце, сердце его колотилось. Он не понял, как она разделась, что-то вверх, что-то вниз и забелела вся сразу…

…Учебник залежался обложкой вверх. Кир встряхнулся. Кулаки его задубели в карманах. Откачнувшись от стены, прошелся по квартире, прислонился лбом к холодному стеклу. Так. Эта Анечка… ее нежность… и … доверие, что ли. Кажется, он не оплошал.

…В одиннадцатом часу все собрались к чаю. Наливали из побитого алюминиевого чайника, никакой еды уже не оставалось. Анна исчезла. Кира не замечали, он поспешил свалить.

Так. И как теперь быть? Так. Значит, к одиннадцати часам она тоже была дома, тоже приняла душ и легла в постель, пай-девочка. А завтра, как и он, сядет за парту. Он убежден, что она школьница! А вечером… Так.

Подергивая рыжеватое кольцо волос, он вновь прошагал из комнаты в кухню и обратно. Собственно, почему бы и нет?.. это ее личное дело. В ней какая-то тайна. Почему бы, собственно, и нет? Вольному воля.

Так. Что же до него самого… он поднял стул и беззвучно поставил на место… его там больше не увидят. Он не шестерка, и свои решения принимает сам. И пока не проветрятся его мозги, он метнется в бассейн на байке или рогатом.

И точка.

Кир полистал учебник, нашел страницу.

"Время, которое отсчитывает покоящийся наблюдатель, отличается от времени, которое отсчитывает наблюдатель движущийся…" Лицо его менялось, он хмурился и дважды пробегал одну и ту же строчку.

Глава вторая

Ибо из радости…

Аннета Румянцева сидела перед открытым окном, подперев щеки ладонями. За кустами, за прямыми соснами блестела под обрывом широкая Кама. В комнату залетал ветерок, бумаги, прижатые мелкой галькой, тихонько шелестели. Светился экран монитора.

Третью неделю Аннета работала в геологической партии и третью же неделю собиралась духом для необычного поступка.

Минувшей весной она окончила институт. После защиты диплома пришла на работу в Московское Гидрогеологическое управление, где в течение месяца, пока разбиралась с материалами будущего объекта, сидела среди сотрудниц производственного отдела. Одна из них, Марина, поразила ее. Уверенная, ясная, она выделялась, в ней светились вызов и сила.

– Необыкновенно! Вот бы подружиться!

Вскоре Аннета уехала.

Вдали от столицы оно тревожило вновь и вновь, пока в одно прекрасное утро не обернулось простым решением.

– Письмо Марине! На e-mail.

Легко сказать… И что? Подвергнуться недоуменному пожатию плеч? Да пожелает ли сиятельная Марина впустить ее в свою великолепную жизнь? Да и помнит ли она ее?

Первый шаг, как прыжок с обрыва.

Письмо от Аннеты 5 июня

Дорогая Марина! Вы очень удивитесь моему письму, я заранее прошу извинения. Я – Аннета Румянцева, гидрогеолог, я весь апрель работала в Вашей комнате. Помните?

Теперь я на Урале, на берегу Камы.

Марина, разрешите писать Вам письма. Я одна, на первом самостоятельном объекте. Просьба моя странна, слова неловки, как я сама. Мне очень-очень нужно. Простите.

Письмо от Марины 7 июня

Ты угадала, милейшая Аннета, я и впрямь нахожусь в затруднении относительно ответа на твое послание. Мало представляю, чем могу быть полезна. Разве у тебя нет подруг или матери? Или требуется именно старшая наставница? Боюсь не оправдать твоих надежд. И почему «Аннета»? Помнится, в комнате и в документах тебя называли Анна, не так ли?

Если же тебе и впрямь "очень-очень нужно" – пиши, сделай милость. А я решу. Не обессудь, если не в твою пользу.

от Аннеты 15 июня

Вы – настоящий друг, Марина!

Разрешите с самого начала, с первого дня пребывания в Усть-Качке.

Уф. Значит, так.

Представьте себе холмистое предгорье Урала, хвойные леса, высокий берег Камы; постарайтесь увидеть красно-белый протяженный дворец с фонтаном и клумбой перед главным входом. Это курорт Усть-Качка. Для него мы ведем буровую разведку на минеральные воды. Они лежат на глубине двухсот метров под дневной поверхностью. "Северная Мацеста" – называют эти чистые и шипучие подземные струи, ведь лечебного сероводорода в них не меньше, чем в прославленных источниках Кавказа.

Но это не все. Под ними, в темных недрах на полутора тысячах метров глубины нас ожидают совсем иные воды, содержащие природные йод и бром, будущая слава маленькой Усть-Качки.

Берег очень красив, особенно издали, когда он медленно появляется из-за поворота, освещенный солнцем. Именно таким я увидела его после четырех часов плавания на речном трамвайчике. Я выбрала этот тихоход, чтобы полюбоваться новыми краями. Убойное путешествие! Зеленые берега тихо идут навстречу, плавно колышется гладь реки, веет ароматами лесов, трав, цветущих лугов. Зачарованно вплывала я в неизвестный мир… как вдруг ко мне подсели. Некто, помятый и небритый, настоящий чухан, решил, что " девушка грустит, девушке скучно", и принялся развлекать меня историей собственной жизни. Свет померк в моих глазах. Что за нечистая путаница – жизнь некоторых людей, и что за бедствие – непрошенная откровенность!

Но ведь и я самозванка, напросилась на Ваше внимание. Поэтому пока все.

А зовут меня, конечно же, Анна, серьезно и по-русски. Но в студенческие времена за хороший иностранный явилась «Аннета», как говорится, «по жизни», подобно индейцам «avant christophe colomb». Да так и осталась для себя и друзей.

от Марины 17 июня

…Что ж, Аннета, опасения не оправдались. Письма твои не занудны. Пиши.

от Аннеты 19 июня

Спасибо, Марина.

Вперед, вперед.

…На пристани под обрывом меня встречали. Начальник геопарти Иван Николаевич Коробков поднял мой чемодан, Рая-блондинка, жена его, мою сумку, а драгоценный не новый проигрыватель с дисками подхватил Боря Клюев, заика-бородач с шахматным задачником подмышкой. Этот третий и есть тот гидрогеолог, которого я здесь сменяю. Все полезли вверх по крутым ступеням.

Геопартия располагается в роще близ деревни. Она занимает обширный рубленый дом о двух крылечках, который вместил все: общую камору с компьютером, принтером и картами на стенах, семейство начальника, комнату Бори, мою комнату, да еще остались две-три глухие двери, за которыми пауки и тайна, как в замке Синей Бороды. Я никогда не жила в деревянном доме, у него даже запах позапрошло-столетний. Из моих окон видны кусты при огороде, угол забора, сосны, в окнах конторы синеет Кама.

Я Вас не утомила, Марина? Поймала за пуговицу, достаю по полной… ничего?

В общем, в тот же вечер было устроено новоселье. Я была всерьез, гидрогеолог, второй человек после начальника, а то и первый, когда начнутся опробования. Сменив джинсы на синее в горошек платье с кружевным воротничком, а прическу со стразами на простую косу, я опустилась за стол с незнакомыми людьми. Стаканы сдвинулись. Стаканы, Марина, стаканы… Через час замшелый холостяк Боря Клюев, закинув шахматный задачник, предложил мне руку и сердце, но вскоре он разбил себе нос, и помолвка расстроилась.

Начались танцы. Иван Николаевич пригласил меня, повел широким шагом, покачивая, как океанский корабль. Необыкновенно! Вдруг резкий звон заставил меня вскрикнуть – синеокая Рая, бледная, как мрамор, стояла над разбитыми тарелками, вонзив в меня ревнивые глаза-гвозди.

Муж обхватил ее.

– Рая, опомнись!

Она отвесила ему полновесную пощечину.

Отрезвевший Клюев утащил меня прочь. Мы сбежали к реке, забрались в привязанную лодку. И здесь под мерное покачивание и плеск волны он поведал мне о здешнем житье-бытье. Ссадина на его носу кровоточила, он промокал ее моим кружевным платком.

Пламенное солнце садилось в сосновые верхушки на том берегу. Мимо плыли какие-то конверты, письма, на середине реки смешивал разноцветную воду катер "Зодиак".

Так закончился первый день.

от Аннеты 19 июня

Пишу вдогонку, не дожидаясь ответа, так хочется рассказать Вам, Марина!

Я давно работаю, много езжу. Нет, "езжу"– не то слово, мы носимся, как угорелые, завивая пыль столбом, и придорожные березы, словно женщины, протягивают нам белые руки. Леса вокруг дремучие, старо-прежние. Можно прижаться лицом к теплой сосне, упасть ничком во мхи: все пахнет травой, смолой, хвоей. О, эти запахи! А первобытность! Вчера на поляне буровой станок зацепил две пушистые зеленые елочки, они стоят, накренившись, обнявшись, как две сестренки, и пахнут, пахнут из последних сил.

Работаем круглосуточно. На ночных сменах горят костры, поют-заливаются шальные соловьи. Два часа темноты, светлое высокое северное небо. Душа полна радости, даже руках веселье. Я ухожу на дальний край поляны, забираюсь в спальный мешок. Три звезды и комар – моя компания. Белка сбежит с дерева, ежик приостановится в любопытстве – что это здесь положили?

И горят, горят в траве зеленые светляки. Отпад!

Зато уж и день получается длинный-предлинный и весь мой-пре-мой, от зари до зари, не то, что в Москве, среди сонных бумаг Управления. Одна стена за окном чего стоит!

(Чур, без обиды, да, Марина?)

И все же нельзя сказать, чтобы я вмиг прониклась тонкостями бурового искусства. Ни-ни. Люди, грохот. Вообще-то, я ужасно стеснительная, хотя у Вас, наверняка, другое мнение. Пришлось наблюдать, сидя на ящиках с керном, заучивать последовательность буровых подъемов-спусков, свинчиваний-развинчиваний, пока не уяснилось в моей голове.

– Что, девочка, освоила технику бурения? – посмотрел один из рабочих, едва я, наконец, разобралась, что к чему.

Сказать по правде, я боюсь их всех, насмешливых и дерзких, говорю, указываю ровным голосом, а в душе прячусь за последний кустик, а тут… есть тут один мастер. Загорелый, складный, зеленоглазый, как лесной бог. Я сама не своя, я как на горячих углях. Пошла по колее в ритме вальса, оглянулась – смотрит и как!

Шла я тогда, шла и встретила просеку. Слетел глухарь, заквохтала другая птица, открылась светлая чистая поляна. Трава некошеная, пряная. Легла навзничь, смотрела в небо… взлетела, слилась. Ни с чем не сравнится…

Мой тихий дом встречает меня, как награда. Цветастые сатиновые занавески, опустошившие мой кошелек, полосатый коврик-половичок, насмешивший ценой всю деревню. Собственная комната с ключом от двери – необыкновенно! В Москве я живу с мамой, братом, его женой, его тещей, его дочкой в одной квартире. Уф!.. Представьте моё нынешнее блаженство! Окно, забросанное ладонями зеленых листьев, ломаная кривая ветвей… вздрогнет ветка, а самой птицы не видно… И хочется смотреть, затаившись, и жалко спать, закрывать глаза, вдруг растеряешь поутру всю свою радость.

от Марины 21 июня

Ты ставишь меня в тупик, Аннета. Письма твои романтичны, и сама ты, видно, изрядная мечтательница. А потому, коль скоро я облечена твоим доверием, позволь опустить тебя с неба на землю. Начнем с полевой документации, что стекается в Управление со всех объектов. Просмотрев то, что пришло за твоей подписью, считаю необходимым насторожить твое внимание. Очень небрежно! Ошибки, пропуски, скорый почерк – это никуда не годится. Ты не на практике, милочка, ты на работе, где надо дело делать, а не витать в облаках. Очнись, пока не поздно. Поняла?

Передай Клюеву, это и его вина тоже.

Не знаю, как повернутся дела с очередной сменой названия и начальства в нашем Управлении, но, в любом случае, работа каждого сотрудника отныне совершенно прозрачна относительно его полезности.

Еще раз – поняла?

Далее. В своей восторженности ты упускаешь, что на наши объекты уезжают не без корыстных, вполне понятных и уважаемых целей. Твой доход (извини за вторжение) составляют весьма недурная зарплата инженера-гидрогеолога целого объекта, плюс сорок процентов полевого довольствия, плюс районный коэффициент и кое-какие премиальные. При умеренных тратах, если, как водится у добрых людей, проживать только полевые, что вовсе не сложно, имея под боком служебную курортную столовую, ты вернешься в Москву богатой невестой. Поучись-ка у Раисы.

Еще. Эти молодежные словечки… еще не остыла от них?

И последнее. Не уверена, однако, рискну намекнуть на правах старшей, что любые сплетни с объектов неизбежно достигают ушей Управления. Их ждут с вожделением.

Впрочем, сдаю назад: ты – девица взрослая, своенравная, поступай, как знаешь. Пока все. Пиши.

от Аннеты 26 июня

Благодарю за строгость, многоуважаемая Марина.

И теперь, внявши добрым советам, я стану… в общем, сама полезность. И не за страх вовсе, но за совесть, потому что прониклась и люблю порядокы.

Вот-тц.

Итак, место действия – стог сена, лучший среди лучших на светлом лугу. Я лежу на самом верху и навожу блеск на полевую документацию. Предо мной буровые журналы, бланки, чистая бумага, а вокруг духота и прелость, землянично-брусничный настой. И медовый – от пушистой мордочки лилового короставника. Надо мной туманно-крылые полупрозрачные облака, на мне – стрекозиные дымчатые очки и беспредельно-открытый сарафан с кружевной крахмальной нижней юбкой, сшитой собственными руками. Люблю пережитки!

Солнце жжет мою спину, мне чудится пляж, синяя кромка моря и счастье, счастье, поджидающее меня за поворотом. Ах, море! Говорят, им грезят потомки Атлантиды, люди с голубыми глазами. Необыкновенно! Купила тетрадь с изображением парусного корабля и вздрогнула предчувствием счастья.

…Вдохни аромат цветка – и поймешь лето, пройдись по тропке, примусоренной соломинками – та-та-та! Ах, счастье! Оно грезится мне постоянно, и разве может быть иначе под этим солнцем, в такой прекрасный летний день?!!

…А из сена меж тем наползают мошки, жучки-паучки-мотылечки, пёстрые обитатели одной копны. И далеко не всем улыбается солнышко-счастье. Вот на бумагу с трудом взобралась ободранная мóха – крылья изломаны, ног не хватает, усики тоже не целы; вскарабкалась и застыла в изнеможении прямо на строчке. Мешает, да жаль сгонять, кругом необоримый сенной навал. Сколько их пострадало в несчастии "сенокос"!

Лежу, смотрю… я в тупике. Ободранная моха и я… связи не улавливаю, а ведь должна быть… Нет, безнадежно. Лежу, смотрю.

Зато производственные дела у нас в большом-большом порядке. Бурим, пишем, опробуем. Да еще уехал Клюев. Повез Вам мой привет и льдисто-лиловый образец гипса с глубины сто метров. Мы взяли его горяченьким от обуривания и с ювелирным тщанием отбили по затертостям геологическим молотком. Да украсится им Ваш рабочий стол!

Вот-тц.

А и прощался Боря четыре дня, а и гуляла на проводах вся обслуга, все, с кем он не успел поругаться. Бедный Боря! На причале, смурной и мутный, он сжал мою руку и сказал с проникновенной запиночкой.

– П-прощай, Аннета. Жалею, что не встретил тебя раньше.

– А зачем? – пренаивно спросила я.

– Н-ну, я бы что-нибудь придумал.

– Например?

Тут я хихикнула, а он чмок меня в щеку, а я дерг его за хохол на темечке. На том и расстались.

Странный чел! Шутки и анекдоты не смешат его, красоты природы не впечатляют, если он в одиночестве и не с кем поделиться; всегда напряжен, застенчив до косноязычия. И с таким характером ссорится напропалую… Или потому и ссорится, что "с таким характером"? Бедный Боря!

После его отъезда в огромном доме остались три человека. Вы знаете Коробковых, Марина, красивая пара, не правда ли? Полгода, если не больше, придется жить бок о бок с этим семейством. Молодые, им всего по тридцать два года, а они вместе уже одиннадцать лет! И, как я посмотрю, между ними далеко не все ладно, стычка не катит, хотя это, трам-пам-пам, и не мое дело. Синеокая Рая влюблена в него рабски, безоглядно, она без него не живет, каждую минуту ждет, ищет, а, найдя, ведет домой, где ссоры и насущные нужды составляют обыкновение их семейной жизни.

"Ах, если бы, – мечтается ей, – если хоть одним годочком быть моложе него!" Ей хочется бо́льшей уверенности.

Зато сам Иван, когда трезв, человек удивительный, необыкновенный, бескорыстная простая душа. Последнюю рубашку, как говорится, снимет и отдаст. А как четко знает буровое дело, орудует рычагами, отдает команды – любо-дорого! А гоняет машину! Я сижу, не жива, не мертва, твержу-заклинаю "и какой же русский не любит быстрой езды, и какой же русский…", а он лишь посмеивается да позволяет себе прикуривать на скорости в сто тридцать километров в час! Аж заколебал удалью. Сама я сажусь за руль лишь по необходимости.

Да, Марина, смешные дела: помните, тот мастер? с ним полный конфуз. Вобравши в голову невесть что, он пожаловал при полном параде – в черном костюме, в шляпе! И что же? В белой рубашке с галстуком, с прилизанными волосами он показался затрапезным мужичком с плоским лицом и желтыми кошачьими глазами. Где его стать, где литая медь в берендеевой темной чаще? Их нет, их нет, вот и сходи с ума…

Зато теперь можно шутить, как вздумается, быть, наконец, свободной и раскованной… Тра-ля-ля! Как, думаете, его лесное имя? Людвиг. Людвиг ван Кротов. Хи-хи.

Моя беда: я типа прогибаюсь под впечатлением "другого". Таковы плоды интернатского взращивания. Любимые дети смелы и победоносны, а другие… другие выруливают в мир кривыми дорожками, борясь с напутствием "все равно ничего не выйдет". Обиды детства жгут огнем. "Под старость все матеря находятся," – говаривала нянечка в интернате.

Я держусь. Главное, не строить из себя жертвы.

Словечки, Вы говорите, молодежные. Пусть. Я их обожаю. Они, словно живые глазки нашего дивного языка, свежие болотца, что питают родники и реки. Большинство их, сто пудов, соскочат, но самые чумовые останутся.

Лежу, смотрю.

Тень от моей головы сместилась, солнце заглядывает слева… Вопрос: на какую сторону света я смотрю? Ответ: я, геолог, смотрю на северо-запад. Ура!

Я легкомысленная, да, Марина? Я, я… Валяюсь тут на стоге сена и даже не поинтересуюсь, как ваши дела?

Как ваши дела? Как вам живется, тонкая женщина с золотыми волосами? Вам смешны мои бредни, не правда ли? А знаете, как я храню ваши письма? Распечатываю тонким женским почерком на розовой бумаге с кружевным обрезом. И душистую полоску в конверт.

от Марины 29 июня

Скажи-ка, моя красавица, что "необыкновенного" в том, что буровик водит машину, ладит с бригадой (и пьет, разумеется, вместе в нею)? Ровно ничего. Так не прогибайся и не твори себе кумира. Коробков, без сомнения, видный мужчина и на отличном счету у начальства, но ведь он груб, Аннета, необоримо груб, как ты не замечаешь? В его присутствии я всегда ожидаю хамоватой шутки, готовой сорваться с его губ. Со всем тем, он парень не промах, а ты слишком наивна, чтобы скрыть восхищение. Остерегись. Вспомни звон разбитой посуды, да пораскинь мозгами.

В Управлении все так, как тебе помнится, разве что жарко и воняет резиной, которую жгут под столь памятной тебе стеной. Перемены-переименования мало-помалу движутся, с кем-то мы сливаемся-разливаемся, но полевиков, в том числе и тебя, пока не касается, тем более что тобою довольны.

Да еще приехал Клюев. Он полон впечатлений от нового гидрогеолога, "девушки с пушистой русой косой и набором серьезной музыки". Поздравляю. Мелькнул и скрылся, как мимолетное видение, мстит, надо полагать, в ближайшем трактире за долгую разлуку с культурными центрами.

Еще раз: не увлекайся грубой силой, не ищи приключений на свою голову. Так-то.

от Аннеты 1 июля

Нет, нет, Марина, Вы не правы, Коробков не заслуживает плохих слов. Он и вправду не "принц", а простой буровик, умный, веселый, а грубость… на меня же она не распространяется. А ведь едучи сюда, я боялась начальства. Сказать по совести, работник-то пока на троечку ведь я. Так что Иван Николаевич – моя удача. Тут я не уступлю!

Ах, если бы он не пил! Горе-горькое… сколько наших богатырей стучат стаканами по кабинам, по машинам!

Вот он идет, пошатываясь, навстречу мне по тропинке.

– Ш-ш, не шуми, – прикладывает палец к губам, – хоть ты не ругай меня.

Жена встречает его бранной картечью, и вот уже Иван, словно раненый медведь, начинает крушить все и вся, а нежная блондинка – орошать слезами подушку, будто и не она минуту назад рвала его на части. Но спокойствие: к вечеру он придет в себя, даст "твердое обещание", а она поверит с тихим счастьем в небесно-голубых глазах.

Не соскучишься.

Вы… в чем сегодня? В зеленом? Мой любимый цвет. С Вашей бледностью и глазами русалки это восхитительно! Вам поклоняются, с Вас не сводят глаз, о Вас мечтают все окрестные мены.

от Аннеты 10 июля

Марина, извините, большая просьба. Срочно, срочно, я даже подпрыгиваю от нетерпения. Гвоздь программы, бурение глубокой скважины, начнется, как только прибудет тяжелый станок, каким в Поволжье работают настоящие нефтяники. На глубине полторы тысячи метров залегает то заветное, что сделает скромный курорт мировой знаменитостью – йодо-бромные рассолы, природное успокоительное для хлипких современных нервишек. По словам главврача Рината Ахтямова, надутого гендерным превосходством, по его словам, стоит лишь поплавать в таком бассейне, как станешь спокоен и невозмутим, как обитатель Олимпа.

Я многого жду от этой проходки. В отличие от вечно спешащей нефтеразведки, мы предполагаем бурить с остановками, частыми опробованиями, с чувством и толком, чтобы сделать нашу скважину настоящим оком в земную твердь.

Так вот. Неделю назад я послала в Управление заявку на полевую химическую лабораторию, тесты и программы для компьютера. Мне интересно проследить изменение химического состава подземных вод с нарастанием глубины, сверху вниз, от пресных грунтовых до высокоминерализованных рассолов. Это так интересно, это мороз по коже! Голова моя просит нагрузки, руки – занятий, а времечка здесь не занимать! Посодействуйте, пожалуйста! Зеленый ящик, полный пробирок, колб, реактивов должен занять свое место в нашей камералке!

О, что происходит на небе! Находит гроза! Ветер, порывистое сопротивление сосен, зеленый переполох кустов, полосы ряби на потемневшей Каме. Кипят черные тучи, прочеркиваются ветвями молний. А грохот! Рушится небесная твердь! Нелегко Творцу совладать с Хаосом, нелегко созидать гармонию.

Бегу на крыльцо за дождевой водой.

от Аннеты 14 июля

Ой-ой! Вы обиделись, Марина, за "окрестных менов", Вы не отвечаете. Ой-ой! Я слониха, дубовая колода, ахти мне, ахти мне! Вечно меня заносит. Каюсь, каюсь, простите меня!

У нас все по-старому. "Северную Мацесту" мы разведали, одели в пластик, сдаем заказчику, а тяжелый станок еще не появлялся. Длинные, ничем не заполненные дни кажутся бесконечными. Брожу, как потерянная, не знаю, куда себя деть. Муки безделья и беззанятости… что происходит? Разве мне мало себя самой, книг, музыки, сияющего мира вокруг? Откуда эта пустота? И что в таком случае есть наша "работа", как не развлекалочка , не заслонка, повод не думать… о чем? За делами, как за щитами, незаметно перебегаем по дню к вечеру, и не думаем, не думаем… о чем?

Но думать-то надо!

Вопросы, вопросы…

По берегу, на фоне сверкающей реки и полыхания заката, словно вырезанные из черного картона пинают тазики ленивые сдыхи. Отдыхающие отдыхающие. Их безделье оплачено, освящено законом. Но… не есть ли в муках праздности выход на размышления? Иначе когда?

И я решила пройти испытание насквозь, героически сложа руки. Чего я боюсь? Ну-ка. Острый вихревой напряг в душе… выдержка… острый перелом… и он потек, потек, мой вечер, будто бы сквозь меня. Научиться светло и тихо принимать уединение.

Зато на следующий день, полная сил, я одним махом перерыла курортную библиотеку и заселила свое море цепью обитаемых островов. Есть находки. Во-первых, конечно, русские гении и таланты, во-вторых, мировые: Стендаль, к примеру, дневники и письма, Голсуорси, Уитмен, Хемингуэй, ранние немцы. Должно хватить на всю осень и зиму, если придется здесь зимовать.

Предовольная, переписав бумажку набело, протянула библиотекарю. И тут седенькая старушка шепнула тихонько и повела в хранилище. Дух захватило! Старые, еще дворянские, собрания, которых не касалась рука ни одного курортника: Карамзин, древнерусские сказания, былины, Гомер, Паскаль, Ницше, Уитмен, Библия. Даже Геродот! А сколько на иностранных языках! Увы, это клад без ключа, в моей башке хоть и вертится парочка, но ни одного «без словаря». Хотя и то не беда, если вспомнить долгие вечера.

Ах, как хорошо можно жить!

Последняя новость. Раиса уезжает в отпуск. Сперва к морю, на черноморские пляжи, затем к родителям в Белоруссию за детьми, чтобы привезти их к учебному году. Едет, бедняжка, сама не своя, боится оставить мужа.

Честно сказать, это семейство истомило меня, загнало в тупик, разбило хрупкие мечтания о семейном согласии. Скандалы, драки, упреки-подозрения… что-то опошлилось во мне от их присутствия.

Марина! Не обижайтесь. Пишите, это очень-очень нужно.

от Марины 16 июля

Не смеши меня, девочка! Не было печали – искать себе обид. Даже приятно узнать о благоволении окрестных мужчин!

Нет, дорогая, нет и нет.

В нашей комнате, как помнишь, сосуществуют пять человек, из коих четыре женщины плюс душка-Очёсков. Сидим, кажется, день-деньской, знаем друг друга, как облупленных, а все же время от времени кто-то да ерепенится, да петушится, да выскакивает из себя, чтобы не сели на голову, не цапнули за бок, не размазали по стенке, как случилось со мной час тому назад, когда Очёсков, завравшийся о своих "шансах" у любой женщины и получивший от меня по мозгам, сразил меня метким ударом.

– А вот на Марине, – провозгласил он, став в позу с поднятым указательным пальцем, – а вот на Марине я бы никогда не женился. Ни-ког-да.

Суди сама, как меня любят здешние мужички. Уважают – это ближе, или побаиваются ввиду членства в Совете по жилищным ссудам, или того, что мне доверяют крупные клиенты, на буровом ста что я недаром проживаю свой день и меня не упрекнешь в отупелом сидении перед стеной, которая давно осточертела своими подробностями.

от Аннеты 30 июля

Бессонница, Марина, не спится, не могу. Скудно светится ночник, звучит меланхолический Шуман, не шелохнувшись, стоят сосны. Скрипка плачет, утешить бы, но она сама встает, летит, парит.

Ах, что мне делать в эти светлые северные зори? Лежит на подушке моя рука, загорелые длинные пальцы…

Рассвет. Розовое небо, розовый туман. Под окно подбегает розовая собака, крапчатая, охотничья, горячий розовый язык. Иванова собака. В голове звон. Искупаться, что ли?

от Марины 1 августа

Как остеречь тебя, Анна? И надо ли…

В Москве, будто в пекле, нечем дышать. Тлеют торфа в Подмосковье, в воздухе сизая дымка гари. Только и свежести, что в твоих письмах.

Анюта… будь благоразумной.

от Марины 10 августа

Анне-та, где ты? Вторую неделю ни строчки. И телефончик отключен. Пи-ши.

от Марины 25 августа

Молчишь, молчальница. Ну-ну.

К вам по случаю забурки глубокой скважины вылетает наш главный специалист, мой давний спутник еще по институтскому туризму Котик-Васик (для тебя Константин Евдокимович Васин). Он был уже аспирантом, когда я появилась на первом курсе.

С этой оказией ты получишь полевую лабораторию и ореховый торт. Советую приглядеться к означенному господину, в твоем окружении это подарок. Пиши же.

от Аннеты 3 сентября

Марина… вот вам мои слова, а вот и покаянная голова. Надо ли объяснять? Что было, то было, теперь нет ничего, только горечь и боль.

…Я проснулась от нежных прикосновений. Была глубокая ночь. Окно было распахнуто, Иван стоял на коленях у моего изголовья. Нежность… от нее ослабели руки. Мы были одни в огромном доме.

Вы хмуритесь, Марина. О, понимаю: слухи, сплетни, карающий перст Управления. Ах, пусть. Что они понимают?

Конечно, нам стало тесно в маленькой Усть-Качке. Сколько глаз, сколько ушей! И по сибирскому тракту, обсаженному двухсотвековыми, кое-как уцелевшими березами, мы помчались за тридевять земель к другу-охотнику в отдаленное уральское село.

Леса, старые горы, синева небес.

Иван заслонил мне все. Все! О лучшем мечтать невозможно.

– Счастлива? – спрашивала я себя. – Да, да…

Так прошла неделя и другая. Помню, как я словно очнулась на мгновенье в моем беспамятстве. Вокруг светлела березовая роща, зеленела листва. Я стояла на поляне и смотрела на шляпки грибов, что краснелись сквозь тонкую траву, словно обитатели лесного царства. Я наклонилась: грибов стало больше, много, много.

– Счастлива? – спросила я себя. – Да, да.

На телефоне появилась весть от Раисы. Все во мне сжалось, тень беды впервые коснулась души. Потом пришла вторая весть: "Встречай…" Иван не утешал меня, не ободрял, сидел, взявшись за голову, и молчал.

Случай пришел на помощь, улыбка судьбы в лице появившегося Васина и его спутников. И когда в сопровождении детей, загорелая, синеглазая Рая ступила на пристань, ее встречала орава местных ребятишек и супруг, в то время как мы с Константином Евдокимовичем, его сыном Киром и другом Окастой Веховым (вот имечко-то!) выбирали площадку для глубокого бурения вдали от места событий.

Первый испытывающий взгляд не состоялся. Гром не грянул.

Но и только. Горе, горе! Куда мне пропасть, когда он, соскучившийся отец, целует детей, трогательных птенцов с чистыми материнскими глазами, когда покровительственно треплет свою блондинку, а я рядом, я, я, которую он носил на руках…

Простите, Марина, не могу больше.

от Марины 5 сентября

Как прикажешь понимать тебя, своевольная? Заварила кашу, с ума сойти! Слабое утешение, что Коробков был искренен, что и сам увлекся "девушкой с пушистой косой". С него станется, парень-огонь. Нет объекта, где бы он не отличился так или иначе. И пожар тушил, и в прорубь за машиной нырял (сам утопил, сам и выволок), и по обледенелому Чуйскому тракту сползал на буровом станке, как кошка на когтях, а там пропасть над пропастью, без трактора ни шагу. К зазнобе летел, как иначе!

Скверно, скверно. С Раисой шутки плохи, это и ежу ясно, Правда, то, что она не вцепилась доселе в твои прекрасные волосы, оставляет надежду на благополучие вашего треугольника. Пожалуй, да. И это отнюдь не игра судьбы, но целиком твоя заслуга, милочка, не прикидывайся. Умеешь. Ба! Уж не собираешься ли ты отбивать чужого мужа, сиротить малых детей?

Это было бы ошибкой, Аннета, выбрось из головы. Ты разобьешься о них, как об утес. Так-то.

от Аннеты 7 сентября

Спасибо, Марина.

И пожурили, и пожалели. На мне грех, на мне и ответ. Живу дальше… Не спрашивайте, как.

У нас заботы. Прибыл станок, огромный, как динозавр. Все тряслось, когда он проезжал мимо. И на выбранном месте над зеленой стеной леса поднялась ажурная вышка. Все замерло, когда эта махина приподнялась и стала медленно восставать. У Ивана, по-моему, даже дыхание перехватило.

– Ты думал о чем-нибудь, когда поднимали вышку? – спросила я по окончании.

– Как можно!

А я думала. О том, как стою, как выгляжу в джинсах. Я, я, я… по обыкновению.

Но Вы ждете слов "за Васина".

Он опередил Раю на полсуток, Бог послал его. С его сыном Киром мы оказались знакомы. А его друга Окасту Вехова, доктора наук с прической таежно-каторжного, интересовала радоновая составляющая в пробах воды при будущих исследованиях. Они приволокли чемодан с пробирками и снисходительно поинтересовались смыслом своего подвига.

Я уселась перед штативом. Титровала, подогревала, взбалтывала, пока не выдала собственноручный расчет формулы химического состава пресной воды. Это удовлетворило их вполне. Окаста Савельевич поставил "отлично". Из вежливости, надо думать, но приятно.

С тех пор между нами мир и согласие.

Чувствуется, что в делах Васин резок и крут – тем пленительнее его обиход. В соответствии с последней курортной модой он щеголяет по местному пляжу в полосатом трико и коротенькой распашонке, что необычайно забавно на его тюленьей фигуре. А внешность Окасты так поразила местных мужичков, что они тут же предложили выпить и завели разговор о смысле жизни.

Общение с ними, Вы правы, редкое благо, роскошь, как сказал бы Экзюпери.

Маленький пример.

Дело было у реки после забурки новой скважины. Купаться уже не тянуло, мы расположились на травке, чтобы отметить, как водится, удачный почин. Были Рая, Васин, Окаста, Кир, Иван и я.

Надо сказать, что после своего приезда Рая ведет себя очень неровно, то чуть не вешается Ивану на шею, то чуть не гонит из дома. Вот и сейчас она принялась играть на его нервах, вспоминая недавний успех у черноморских мужчин и полагая это интересным для окружающих.

– Меня чуть не увезли! – хмелея от коньяка, восклицала она, встряхивая светлыми кудрями, – но я осталась верной Коробкову! Ты слышишь меня? Я правильно сделала?

Все молчали. Окаста дернул щекой.

– Ничего не надо "делать", все должно быть само…– и сильно протер пальцами голову.

– Угу, – добавил Васин.

У меня навернулись слезы, я только что подумала то же самое. Отвернувшись, стала смотреть вверх. Было больно от всего. От того, что умный, одаренный, но малообразованный и выпивающий Иван выглядит в присутствии этих мэнов смышленым подмастерьем, от того, что она унижает его или небрежно ласкает словами, которые и я шептала ему…

Так я страдала, глядя в небо.

День был ясный, очень теплый. Носились ласточки, летела, поблескивая, паутина, покачивались в струях воздуха серебристые зонтики-пушинки. Диковинные события разворачивалось над нашими головами. Высоко в бледной голубизне на твердых расщепленных крыльях плавали три птицы, три взрослых коршуна. Но примечательно: двое держались вместе, а третий, вопреки всем стараниям, как-то на отшибе. Они избегали его. Он приближался, они отдалялись, он настигал, они уклонялись. Я не могла не поразиться этому вслух, и все с любопытством присоединились ко мне. Наконец, те улетели парочкой в одну сторону, а этот, сделав тоскливый круг, заскользил в другую.

Раиса игриво рассмеялась.

– Угадайте, чем занимаются сейчас те двое?

– Меня больше интересует третий, – сухо заметила я.

– Угу, – согласился Васин, – разделенная любовь ничего не создает.

И точно. Было счастье, и что же? Ни разу не захотелось ни книг, ни музыки, ни уединения.

Вопросы, вопросы…

С Киром, я говорю, мы оказались знакомы.

– Ты… как живешь-то? – посмотрел он перед отъездом.

Сердце дрогнуло. Сколько тепла в простых словах! Мы встретились в скверное для меня время, когда необходимо было выстоять под стрелами моего семейства. Способ оказался грешным… но я уцелела.

"Главное, не строить из себя жертвы".

Солнце покраснело, тихонько садится. Хорошо сидеть, смотреть на закат. Слезы мои, не лейтесь.

от Марины 20 сентября

Досадно разить тебя новым ударом, подруга, но расчет за содеянное имеет свой черед.

Суть в следующем.

Я держу в руках одну бумажку, на которой красуется твоя подпись. Ты догадалась, это августовская процентовка, перечень работ, выполненных вашей геопартией в августе-месяце. Документ, как видишь, серьезный, требующий сугубой щепетильности, поскольку связан с финансированием. И вот его-то ты и подмахнула, не глядя, всецело доверившись своему избраннику, а тот, не будь простачком, наворотил таких небылиц, что отделу пришлось опротестовывать его, как не соответствующий действительности. Некрасивая история. В итоге Коробков схлопотал "строгача" с поражением в премии на весь квартал, ты – "на вид" с вычетами в течение месяца.

Так-то, золотце. Где были твои глаза? Можно ли так забываться?

И тотчас по комнатам полетел слушок относительно вас с Иваном. Не в обиду будь сказано, тебя, красавица, здесь почти не запомнили. Кинулись к Боре, он злобно отмахнулся: "Я у них в ногах не стоял". Подоспевший Котик пристыдил сплетников. Зато позднее, один на один, он с такой точностью обрисовал обстановку, словно читал ее по твоим письмам.

Так-то, девочка. Разбирайся, заземляйся, ты слишком эфирная.

Однако же и разговорчики вы вели под коньячок на речном песочке! "Разделенная любовь ничего не создает"… Пижоны! Она создает детей, детей, и не Рыжему Коту забывать об этом. Ты, конечно, "не уступишь", не согласишься со мной? Ну-ну.

от Аннеты 4 октября

Долгий-долгий сентябрь, яркий, как золотое перо, и горький, что полынь-трава, наконец-то увел свои дни. Ничего не изменилось в моей внешней жизни, буровая-дом, дом-буровая, но кто бы знал, как все обострилось, как зашкаливают мои вихри за крайние точки! Я похудела, и лицо мое подурнело, одни глаза горят да губы, да румянец сжигает щеки; на меня оглядываются отдыхающие, когда руки в карманы, в куртке и брюках иду сквозь них, как сквозь лес. Мне претит выражение скотства на их лицах, поспешность, с какой они сбиваются в пары, все то, о чем сплетничают горничные с официантками.

Вы скажете – а сама? И сама. Проснуться бы от этакой жизни.

Нет, Марина, ничего не поможет. Как разберусь? Я словно в яме, в цепях и чарах, и могу лишь молиться на прежнюю радость, на чистую жизнь в предчувствии божества. Конечно, я укорила Ивана его поступком, сделала возмущенный жест, а он так любовно глянул мне в глаза, что все поплыло, как в тумане.

Нет, нет. Сбежать бы куда-нибудь, помолчать, поощущать благодать – я бы воскресла. Да куда денешься?

Детишки сидят у меня целыми днями, клеят, вырезают. Девочка в первом классе, мальчик в четвертом, милые белоголовые птенцы. Мать ровна с ними, любит обоих, и они любят друг друга. Такое детство будет светить им всю жизнь.

Ребятня обожает ходить со мной на буровую. Там выстроили теплушку из свеже-обструганых досок, мы слизываем с них капли светлой смолы. Рая доверяет мне. К тому же, на буровой – отец, пусть-ка побудет с ними, а ей минутка тишины в доме.

В теплушке рабочий телефон. Иван любит звонить мне оттуда, и вообще отовсюду, когда я в полном одиночестве работаю в нашей избе, в общей каморе. Голос у него теплый и совершенно безнадежный.

А дни! А дни! Дождь, дождь, дождь, и в нем тихая прелесть мокрых дорог, мокрых веток, влажного воздуха. Таким-то деньком я несла с буровой тяжеленный рюкзак с образцами гипса, алеврита, известняка для моего геологического собрания и бубнила под нос нечто нудно-личное, по обыкновению.

Было туманно, сеялся мелкий дождичек, любимые сосны стояли темные, полные влаги. Держась за лямки, я крепко вышагивала по мокрой тропинке, как вдруг остановилась, как вкопанная. В единое мгновение представилась мне наша Земля, повисшая в пустоте, налитая жуткой каменной тяжестью, той самой, той самой, что оттягивает сейчас мои плечи. Это было как вспышка, как ясное видение, до которого дотянешься рукой.

Откуда хелпарь? Кто протянул руку?

Домой явилась шумная и веселая, ободренная, точно пловец, доставший дно среди взбаламученных волн. Вот оно что! Нужно взлетать, до высокого и чистого, чтобы не захлебнуться в житейской хляби. Вот оно что!

И с этим новым знанием и почти прежней радостью принялась за мытье полов в комнате и коридоре. Тра-ля-ля! Да пусть меня бросят и забудут все! – я это я, и я уйду по дороге, смеясь и размахивая руками. Тра-ля-ля…

Пела-то я пела, да своей радостью ранила "её", да и сама моя радость была, в сущности, местью. Поднялся крик, хлопнула дверь.

Ах, Марина, грустно это.

Расскажите же о себе. Вы так сдержаны, замкнуты. Или не доверяете?

от Марины 11 октября

Ты все любопытствуешь, девочка, что я за птица? И представляется тебе нечто загадочное, "необыкновенное", непостижимое для обыкновенных смертных? Драть вас некому, молодых безумцев, прости господи! Сколько сил ухлопается на одоление благоглупостей!

Так и быть, приподниму завесу тайны, опишу день своей жизни, хотя бы вчерашний.

Был пасмурный октябрьский понедельник. Тучи цеплялись за крыши домов, волокли по улицам лохмотьями тумана, все было мокро, мозгло, препогано. Тяжко в такую погоду затемно выйти из дома, увидеть помятое ночью крыло моего PEUGEOT, еще тяжче отправиться общественным транспортом в чужую фирму, шагать в светлом пальто вдоль ревущей автострады и не иметь возможности ни увернуться от грязных брызг из-за дурацкой насыпи через протоку, столь же мерзкую, как все окружение, ни повернуть назад из-за сомнительной срочности дела: подлинной подписи и синей печати на договор-счёте.

Вопреки телефонному приглашению, на предприятии никто не ждал. Президент компании был болен, генерального ждали не раньше обеда. Пришлось бродить по этажам, терять время. Искомую подпись я получила лишь в начале четвертого, в пятнадцать-двадцать. День бездарно пошел насмарку.

В полной мере ощутила я свою потерянность в пространстве дня. Еда – единственный островок в этой пустыне. Иззябшая, голодная, в жутком настроении очутилась в первой попавшейся столовке с вывеской "Харчевня". Зеркало над умывальником доконало меня. С тарелками на подносе пробралась к дальнему столику, где старичок-пенсионер доедал гречневую кашу, в надежде, что вот-вот останусь одна. Не тут-то было. Мой визави не спешил. Обежав меня живыми глазками, он поискал предлог для разговора. Количество горчицы в моей тарелке изумило его. Возбужденно поерзав на стуле и не совладав со старческой болтливостью, он обратился ко мне с назиданием.

– Хотите жить до ста лет? Ешьте перец, а не горчицу.

Кусок встал у меня в горле. "Отвяжись, – огрызнулась я втихую, – нужна мне больно эта жизнь, да еще до ста лет!"

Понедельник длился, наступал вечер. Ты помнишь нашу усталость, наши вечерние магазины, бомбочки нервических ссор. Пройдя их, с набитой сумкой я оказалась у знакомого дома, не моего, но моего друга. Когда-то сердце обрывалось у его порога, а коридор казался пустым и гулким. Сейчас мой друг был болен гриппом. Когда-то он казался мне божеством, когда-то нежно и ласково попросил не осложнять его жизнь рождением ребенка. Сейчас он был раздражителен, как никогда.

Накормив его ужином, я вновь надела пальто.

– Останься, – предложил он. – Не уходи.

– Нет, нет.

– Почему?

– Это было бы не в радость, а с тоски.

– У тебя тоска?

Смешно сказать, но после стольких лет он казался озадачен. Тоска, привилегия художественных натур, его привилегия, и вдруг у меня?!!

Циферблат метрополитена показывал три четверти одиннадцатого, когда в очередной раз распахнулись двери поезда. Гордость столицы, московская подземка… убийственно нуждаться в ней ежедневно! Ты помнишь наше метро, вой колес на перегоне, оглушительные объявления станций. Опустошенная, смертельно уставшая, опустилась я на диван и закрыла глаза чуть не в полуобмороке.

Очнулась и вижу: напротив сидит горбунья. Голова в плечах, острое изможденное лицо, одинаковое у всех горбуний, а на коленях ребенок, мальчик лет четырех, просто и чисто обутый-одетый, нежно повторивший в своем лице острые черты матери. Бальзам пролился в мое сердце. Да неужели жизнь обошлась с нею мягче, чем со мной? А живет, не гневит судьбу, и росточек растит, маленькая героиня.

Столь равновесным оказался вчерашний день. Нынче не то. Стена заоконная не перечеркнулась еще вечерней тенью, а все разбежались по домам делать свои дела, потому что ушел Управляющий. У меня нет своих дел, мне некуда спешить. Сижу, злюсь.

Что, Аннета, какова сермяга? А ты-то… а-а. Нет, золотце, все проще, в том-то и дело. Проще и страшнее. Так-то.

от Аннеты 13 октября

Милая Марина! Я потрясена Вашим письмом. Что значат в сравнении с ним все мои бирюльки! Что происходит, когда что-то происходит? Ничего не понимаю, скоро вообще перестану разговаривать, так все сложно. Советовал же Эпикур молчать пять лет. Вот и замолчу. Шутка.

Снова вечер, пора писем. Я лежу в постели, отдыхаю после субботней бани. Подсохшие волосы рассыпались по плечам, на груди дышит кружево сорочки. Никто не видит меня сейчас, не шепчет заветных слов. Светло и печально.

…"Купите наши травы. Красная лечит от любви, синяя от печали"… Ах, где мне найти красную траву? Нет, лучше синюю.

Пустой вечер, пустое письмо.

Возле подушки лежит и еле дышит крошечный котенок, пестрый, с голубыми глазами. Это пьяные буровики поиграли им в футбол. Я отняла с криком. Людвиг ухмыльнулся, заявился ко мне, долго сидел, покачиваясь на стуле, вздыхал и бубнил о том, как он меня "ув-важает и ж-жалеет", а в заключение попросил взаймы двадцать пять рублей.

Не понимаю. Точно гриновский домовой на холодной печке, я не в силах ничего понять. Почему они так поступают, эти люди? Мужчин не понимаю, боюсь понять. Ищу в них силы и мудрости, а … смотреть тошно. Иван мой нежный убил лося. Это страшная тайна. Мы ходили к тому месту. Косматый зверь лежал на боку, в глазах застыла смертная мука. Это не охота, это убийство. И сейчас в нашей кладовке стоит таз с огромными костями, будто изрубленный любовник. Брр.

Сосны, сосны шумят. Все собираюсь послушать их.

Скромное открытие этой недели: математика. Алешенька приступил к составлению простеньких уравнений с Х. И мне увиделось, что уравнения математики – это ловушки играющего ума, тиски, из которых бедному Х никогда не вырваться, коль скоро он дал себя о-предел-ить, связать через что-то иное. Греки не знали уравнений и свои построения чертили палочкой на песке.

Пустой вечер, пустое письмо.

Передо мной зачитанная книга. Паустовский "Ручьи, где плещется форель". Ах! Любовь певицы Марии Черни и боевого генерала, старинный замок в заснеженных Альпах, крыло рояля, гости…

У меня тоже есть общество, где я блистаю – костелянши, горничные, массажистки. Там подают брагу и сивуху, пляшут и орут песни.

Скучно, грустно

Молодой девчонке

На чужой, на чужой,

На чужой сторонке.

Вам неловко, Марина? Извините.

А какие бывают содружества! Гуляя по горящей Москве и зайдя в дом Ростопчиных, интендант Великой армии Анри Бейль, будущий барон де Стендаль, взял себе томик Вольтера из роскошного издания в сафьяновом переплете in-folio. Позже, в Париже, друзья укорили его тем, что он разрознил такую библиотеку! И это после ужасов зимнего отступления и рубки на Березине! Друзья – Мериме, Жорж Санд, Сент-Бёв…

У меня никогда не было таких друзей. И как Васин, Окаста – не было. Я словно Пушкин в изгнании, готова вопиять в пустыне: книг, книг, беседы!

Эти небожители манят меня. Получилось бы у меня написать хоть что-нибудь? Иной раз кажется – да. Простите, Богоравные, позвольте дерзнуть.

Хотя, между нами, сейчас не нужен господин Сочинитель. Сейчас нужен Вестник. "Муравей, принесший весть" – словами Тагора. Я даже бросила читать, когда Катя спросила у старого профессора: "Как жить?", а он ответил: "Не знаю, Катя". Чехов, по-моему, это ужасное предчувствие ужасного слепого обмана. Не знаю. Я отношусь к нему трепетно и, словно молодой Горький, смотрю страницу на свет – неужели одними словами?

Словами… Поразительна фраза Геродота о причерноморских славянах, о том, что они жили и молились в деревянных домах и удивлялись собственному языку. Как всё близко!

Полумрак, тишина. Как бы сохранить все это в Москве: комнатку, полумрак, тишину?

Сосны, сосны шумят.

от Аннеты 18 октября

Марина! Трепещите! Дерзаю показать Вам своё сочинение, трясусь и бледнею от страха. Вестимо, о детстве, которое жжет моё сердце.

Именинница

Девочка подбежала к зеркалу и замерла от восхищения. В розовом платье с оборками и кружевной отделкой она показалась себе настоящей принцессой. Держа пальчиками пышную юбку, она посмотрела через одно плечо, через другое.

– Тря-ля-ля!

Полосатая кошка, потянувшись, ударила лапой конец пояска. Стоявшая у накрытого стола Екатерина Петровна улыбнулась.

– Нравится?

– Очень! – Аня порывисто обняла ее. – Это настоящий шелк, мама, как у тебя?

– Настоящий, как у меня, – мать освободилась из ее объятий и посмотрела на сына, сидящего на диване. – Поздравь же сестренку, старший брат!

– Перебьется, – крупный ладный мальчик с темными, как у матери, глазами и такой же, как у нее, горделивой головой, снисходительно качнулся вперед.– Тряпичница растет.

Девочка фыркнула и вновь обхватила мать, но та снова развела ее руки.

– Давайте чай пить, у нас мало времени.

– Мало? Почему? – лицо девочки вытянулось.

– Потому что мне надо уходить.

– Но у меня же "день рождения!" Ты обещала взять отгул!

– Я и взяла, но сегодня Правление, необходимо быть.

– А ты не ходи! Это же мой праздник!

– Как "не ходи"! В четырнадцать ноль-ноль. Без меня не начнут.

– А ты не смотри на часы. Если не смотреть, то и не видишь никакого времени.

– Да-а? – дурашливо воскликнул брат. – Слышь, мам, что изрекает наша дуреха?

– Юрасик, нехорошо так говорить.

– Я не дуреха! – вскричала Аня. – У меня почти все пятерки, а у тебя трояков целая куча.

– Поговори еще, – брат приподнялся, отводя руку.

– Перестань, – привычно вмешалась мать. – Время всегда есть. Вот тебе сегодня десять лет, а разве это не время? Не упрямься, неси свой пирог.

– Съела? – съязвил брат

Независимо двигая плечами, сестра пошла к дверям. В зеркале отразилось пышное платье и сдвинутые брови.

– Ты старше, вот и знаешь больше, – оглянулась она и показала ему язык.

– А за язык получишь! – рванулся он.

– Мама! – присела девочка, закрыв голову.

Мать хлопнула в ладони.

– Прекрати немедленно! Как тебе не стыдно угрожать девочке!

– Блин! Я пошутил, – с улыбкой превосходства он опустился на место.

– Нашел время, – устало сказала мать.

Девочка обиженно задержалась у двери.

– Я не дуреха! Вы нарочно говорите о непонятном! Нарочно, нарочно!

Дверь за нею закрылась.

Женщина качнула головой.

– Как она утомляет!

– Детский сад, – усмехнулся сын.

– Ну-ну, сам-то…– она потрепала его по волосам и отстранилась, услыша торопливые шаги из кухни.

Пирог был высокий, румяный, украшенный витой решеткой из теста, в углублениях которой медово светилось абрикосовое варенье. Посередине красовалась засахаренная десятка, окруженная маленькими свечами. Растопырив острые локти, пыхтя от усердия, девочка уместила пирог на приготовленное место.

Брат чиркнул спичкой. Огоньки загорелись ровно и ясно. Расширив глаза, девочка смотрела на свечи.

Наступил самый тожественный момент.

– Гаси, – улыбнулась мать.

Набрав воздуха, раздувая щеки, девочка дунула на огоньки. Они погасли разом, над столом потянулся дымок.

– Дорогая Аня! Поздравляем тебя с днем рождения. Расти большая, здоровенькая, мы желаем тебе самого хорошего. Не правда ли, старший брат?

– Пусть растет. Может, поумнеет.

Аня молча дернула плечом.

продолжение… ох!.. завтра.

от Марины 19 октября

Нравится. Смелее. Жду продолжения.

От Аннеты 19 октября

Спасибо.

Екатерина Петровна взяла нож и стала разрезать пирог, особо выделив засахаренный кусок, который перенесла на тарелочку виновницы торжества. Положила сыну, себе, вытерла бумажной салфеткой лезвие ножа и осмотрела его.

– Какой острый. Ты наточил?

Мальчик кивнул.

– Молодец! – похвалила она. – Настоящая мужская работа. Отец удивится.

– Ну-ка, ну-ка, – ревниво воскликнула девочка, быстро протянула руку и коснулась пальцем острия. – Ой!

– Обрезалась?! – вскинулась мать. – Ну что с ней делать!

– А мне не больно, не больно, – Аня сунула палец в рот, смаргивая слезинки. – Нарочно не больно!

– Покажи-ка. Да, неглубоко, – женщина принесла йод и пластырь. – Все. До свадьбы заживет.

– До сва-адьбы… А почему?

Опустив глаза, мать терпеливо перевела дыхание и стала раскладывать по розеточкам варенье и разливать чай.

– Ну, какие заветные желания у нашей именинницы? – обратилась к дочери с улыбкой.

– Ты обещала отдать меня в музыкальную школу, помнишь? Тебе еще написали на моей…– этой… из интерната.

– Характеристике? Мало ли что напишут. С тобой надо ездить, там ждать. У меня нет такого времени.

Девочка опустила глаза.

– Она близко, в нашей же школе, в другом корпусе.

– А инструмент где возьмешь? Пианино дорогие. А шуму-то! Все соседи сбегутся.

– Я потихонечку буду играть. Никто не услышит.

– Нет и нет. К тому же ты опоздала, музыке обучают лет с шести, даже с пяти, а тебе уже десять, – с облегчение нашлась женщина.

Неяркое декабрьское солнце играло на золоченых ободках чайной посуды, подсвечивало заваренный чай, искрилось на гранях хрустальной вазы с яблоками. Лучи его мягко озаряли прическу хозяйки дома, ее шелковое фиолетовое платье с рисунком из мелких желтых квадратиков, похожих на ранний городской вечер.

– Мама, – вдруг тихо проговорила Аня, – наверное, не нужно больше показывать, сколько мне лет?

Подросток недоуменно поднял глаза, не зная, как отнестись к таким словам. Женщина откинулась на стуле.

– Выросла моя дочка, – произнесла негромко, словно вглядываясь в даль.

– Да нет, я не то… я… я …– запнулась девочка, закрасневшись, – ну, не знаю, я…

– Съешь еще пирога, – предложила мать.

– И мне положи, – попросил сын.

– Кушайте на здоровье.

Вскоре от пирога остались одни крошки. Чайник опустел, конфетница тоже.

– Спасибо, очень вкусно, – мальчик быстро пересел на диван. – Последний убирает со стола, – и победно посмотрел на сестру.

– Еще чего! – взъерошилась Аня. – У меня день рождения!

– И вообще мне с посудой делать нечего, раз девчонка в доме.

– Будто «кошка в доме»… Мама! Не буду я его слушаться!

– А я тебе помогу. Хочешь вместе? – снова нашлась мать.

– Хочу, – смягчилась девочка и принялась складывать в стопку блюдечки к блюдечкам, тарелочки к тарелочкам. Потом потянулась к чашкам, хоп! – и самая крайняя из них завертелась на краю стола, соскользнула и непременно бы разбилась, если бы брат не подхватил ее у самого пола.

И небрежно поставил на стол.

– Руки-крюки. Сейчас все перебьет, дуреха.

– Я не виновата, что здесь узко, – вспылила сестра, округлив на него гневные глаза. – Я не дуреха.

И снова мать устало примирила обоих.

– Не ссорьтесь. У нее красивые длинные руки, а у тебя отличный бросок.

Брат хмыкнул.

– Ничего-ничего – с издёвочкой заметил он. – В зимнем лагере научат убирать посуду.

Аня насторожилась.

– Я не поеду в лагерь. Мама! Теперь его очередь. Я не поеду в лагерь! Еще не хватало! Опять я! Ни за что!

Екатерина Петровна поморщилась. На глазах у девочки вновь появились слезы, губы задрожали и искривились.

– Заплачь – поддразнил брат.

– Твоя очередь! – закричала девочка. – Я и в прошлом, и в позапрошлом, и всегда на все смены. И в интернате по году! Пусть он едет. Мама!

– Он старший, он мне помогает, – терпеливо разъясняла мать. – В городе никого нет, мороз, все по домам. Что хорошего? А там лес, режим, коллектив…

– А почему он с тобой на море был, а я нет?

– Откуда ты знаешь? – врасплох проговорилась мать.

– Знаю, – слезы ее покатились градом. – Не поеду в лагерь, не поеду, пусть он едет! Мне плохо там, всегда плохо… Я хочу на море! Там паруса!

– Какие паруса? Что ты выдумываешь?

– Я хочу на море!

– Ну, довольно! – мать хлопнула по столу ладонью. – Вечно все испортит, ослица упрямая. Неси на кухню без разговоров!

Зеркало вновь отразило пышное платье, сомкнутые губы, стопку посуды в тонких руках.

В комнате стало тихо. Сын сочувственно посмотрел на мать.

– Детский сад.

– Не говори, – вздохнула она.

Ей было неловко. Дочь была права, мать не могла не понимать этого взрослым искушенным умом. Она очень старалась быть ей хорошей матерью, но сын словно перехватил ее любовь. Они с ним были очень похожи, одно лицо, одна душа, и понимали друг друга без слов. Сын и сейчас помог ей.

– Пришей мне эмблему, пожалуйста, – попросил он.

– Я же пришивала.

– А я теперь за сборную выступаю.

– О-о, – удивилась она. – Давно ли?

Вошедшая девочка взялась было за блюдо, на котором уже лежали чайные ложечки, салфетки, сметенные со скатерти крошки и фантики, но передумала и присела на стул, слушая их беседу, покачивая золотистой головой с прижатыми к щекам ладонями. Сама она еще не умела поддерживать разговор так уверенно и долго, как взрослые. Обида, как часто у детей, прошла, разве что на самом донышке оставалась едкая трещинка. На колени к ней прыгнула кошка.

– А знаешь, – говорил матери подросток, – я договорился на почте разносить телеграммы в рождественские каникулы. За деньги. Мы с Андреем ходили и нам не отказали.

– Попробуй, – кивнула женщина. – Мне нравится твой Андрей.

– Мне тоже – произнесла Аня, отрешенно глядя перед собой. – У него такие чувственные губы.

– Какие? – оглянулись разом мать и брат.

Застигнутая врасплох, девочка растерялась, заметалась, покраснела как рак.

– Я… я хотела сказать "чувствительные", ну, крупные, чуткие, – залепетала под их взглядами.

Зажав ладонью рот, Юрка выскочил в коридор, уронив стул.

– Я погоняю… на стадионе, – проронил оттуда, быстро выкатывая снегокат на лестницу. – Анька! Ду-ре-ха! Ха-ха-ха!

Солнце склонялось за соседнюю крышу, последние лучи еще озаряли занавеску, стол, вазу с фруктами. Праздничной белой скатерти уже не было, ее заменила повседневная, расшитая ткаными узорами. Переодетая в деловой костюм, Екатерина Петровна, сидя у трюмо, тонко подкрашивала глаза. Аннета стояла напротив, опершись спиной о дверцу шкафа, виновато ловя каждый ее взгляд. Вид у нее был понурый, розовое платье словно обвисло на худеньких плечах.

– Мама, – тихо проговорила она, – кого ты больше любишь – меня или его?

– Обоих одинаково, – ровно ответила мать.

– Нет – его, – потупилась девочка, и стала ковырять туфлей треугольную щербинку на паркете. Пальцы ее закручивали в жгутики розовый шелк оборки.

Женщина отложила кисточку и привлекла ее к себе.

– А платье кому купили? А пирог испекли? Ну-ка, подумай…– она тепло приласкала дочку.

Та оживилась.

– Мамочка, пойдешь через двор – оглянись, я тебе рукой помашу. Я здесь стану, – она отбежала к подоконнику. – Оглянешься, да? Оглянешься, да?

…На лестничных маршах было сумрачно и тихо. В забранной сеткой шахте, постукивая на этажах, степенно двигался широкий зеркальный лифт, проем окружали четкие ярусы оградки, прикрытые полированными перилами. Женщина, одетая в светлую шубу и серые сапожки на каблучках, спускалась пешком, слегка касаясь перил рукой в перчатке. В этом освещении она казалась моложе, стройнее, деловитее. У яркого выхода достала из сумки дымчатые очки и устремленной походкой пересекла двор.

Всё.

от Марины 21 октября

«Девочка, которую не любят дома». Класс! Сочувствую твоему детству. Как говорят пацаны на форумах: «Аннета, зачот. Пеши исчо».

Умница. И язык чистый.

От Аннеты 22 октября

Уф… спасибо. Я замерла как фигуристка перед оценкой. Тра-ля-ля.

Странное дело, мне стало легче, будто оно отлегло, мое жуткое детство. Хотя… навряд ли. Слишком просто.

от Аннеты 25 октября

Марина, слышали новость? Только не смейтесь. У меня объявился… угадайте, кто? Ага! У меня объявился… Слабó, сдаетесь? У-ме-ня-объ-явил-ся-пок-лон-ник. Самый настоящий, как в "Саге о Форсайтах". Убой!

Вот как это случилось.

Недели две тому назад темным ненастным вечером я сидела в читальном зале и просматривала журналы. На развороте одного из них была напечатана фотокартина, сделанная в лунных голубых тонах, изображавшая симфонический оркестр. Лица музыкантов (настоящих, не лабухов!) тонули в синеватом полумраке, и лишь один-единственный голубой луч высвечивал из темноты руки и сомкнутые губы исполнителей. Вглядись-вглядись, казалось мне, и сами собой польются волшебные звуки.

Незнакомый голос развлек мои грезы.

– Разрешите? – и благородного вида джентльмен с серебряной головой опустился на свободный стул. – Я наблюдал за вами оттуда, – он показал на место возле окна, – и затруднился определить, кто вы. Обычно мне это удается. Кто же вы, простите за нескромность?

«Обычно удается»… ничего себе!

– Я здесь работаю, – ответила с улыбкой вежливости.

– Вы сотрудница курорта? – он казался разочарован.

– Я инженер гидрогеологической партии. Мы ведем разведку на минеральные воды.

– Вы из Перми?

– Я из Москвы.

Мы разговорились, вышли в сырую холодную темноту. На невидимой реке в черноте светился далекий бакен, сосны стояли черные и четкие на фоне мглистого неба. Мы прошли аллею из конца в конец и обратно. Мой "принц" учтиво вел меня под руку.

Наутро пошел дождь с мокрым снегом. Отдыхающие сидели по комнатам, и только мы, трудовой народ, месили подошвами снежную кашу. По возвращении я увидела у калитки внушительную фигуру в элегантном сером пальто. Это был он, мой новый знакомый. Мы вдохновенно поговорили у меня в комнате, на прощанье я поставила «Балладу» Шопена. На глубоких последних звуках мой гость прикрыл глаза. Поднялся, поцеловал мне руку.

– Вы сокровище. Вас ищут.

С тех пор Эдвард Эрнестович мой постоянный спутник. Иду ли я на буровую, возвращаюсь ли к себе, бегу ли в библиотеку, в кино – он приветствует издали и спешит навстречу. Его присутствие не стесняет, восхищение окрыляет, наконец-то можно быть умной, никого не задевая, серьезной – не смеша, и не казаться "чуднóй" и не казаться "странной". С ним легко и как-то не без изящной усмешечки.

Кто же он, спросите Вы? Эдвард Эрнестович – человек классического образования, полученного когда-то в Риге, владеет несколькими языками, знаток истории и литературы, работает консультантом по экономике в промышленном концерне Урала. И сей академик снисходит к моему лепету, видит в нем смысл? … воистину, я расту в собственных глазах! Он даже повторяет мои высказывания, заносит их в книжечку на память.

– Я буду перечитывать это в своем далёке.

Иван чертыхается, но держится молодцом. Его-то уж без сомнения устраивали мои пустые вечера, моя неизменная нежность. И теперь он посмеивается, но без прежней уверенности, разводя руками – слишком уж мощен соперник. Зато по-детски счастлива Раиса. Карусель!

Прошло полторы недели. Наши прогулки привлекли внимание, официантки, медсестры пожалели мою молодость. "Со стариком ходишь…"

И я спеклась. Сказать по правде, заумь академика достала донельзя, а железная хватка вконец заколебала. Какие там пустые вечера! У меня не осталось и часа! Подобно спасенному Робинзону, хлебнувшему лондонской суеты, я могла лишь вздыхать о былом блаженстве. "О, мой остров!" Но главное – та ледяная высота, на которую он вознес меня, готовый к поклонению. Пещерная память, что ли, проснулась?

И я стала избегать Эда. Кинула, свалила, соскочила, послала подальше всю уважуху, (бóтая по ухрябной фене).

Смотрите, что из этого вышло.

Не найдя меня на заветных тропках, он посетил буровую. Как нарочно, проходки в тот день не было, шла сборка насосного оборудования, и я занималась делами в камералке. Эд обошел кругом и решился ждать. Морозило. Лужи на дорогах подсохли, трава поседела и похрустывала, как стружка. Наш Дон Жуан прогуливался без головного убора, открытый всем ветрам. Мела поземка, колючий снег заметал упрямца. Воспаление легких, бронхит, ревматизм – вот чем кончаются подобные лаццо в его возрасте.

Иван-Великодушный пришел ему на помощь, позвонил мне.

– Беги скорей, он замерзнет.

Старик шагнул навстречу, сдергивая с руки вязаную перчатку. На бескровном лице фанатично горели глаза.

– Как я рад, как я рад!

И восторженно объявил, что весь мой завтрашний день принадлежит ему, поскольку нанят фотограф, дабы увековечить меня у каждой сосны, и на весь длинный вечер также расположился у нас к радости Раисы, которая ловит каждое его слово, точно приходит на лекцию.

Я взбесилась. Что за бесцеремонность? А не пошел бы он… я склонилась над расчетами, бранясь в душе "как настоящая леди". Гость помрачнел, удалился. Воспитание, годы обязывали его сдержанности, он крепился два дня, не показывался, не приходил.

Тем ярче была вспышка.

Вернувшись к вечеру, я открыла комнату и ахнула от неожиданности. По столу, подоконнику, полу живописно рассыпались цветы, яблоки, апельсины. Вскоре явился и он сам.

– Зачем вы лишаете меня единственной радости? Видеть вас, быть с вами рядом…– теплыми руками он сжал мои пальцы, и в глазах его вдруг высветилось такое беспокойство, такое одиночество, что сердце мое затмилось. Бог его знает, чем она стала для него, наша встреча. Старый Гете пришел мне на память. Пусть, подумала я, потерплю еще немного, кончится же когда-нибудь его путевка.

Вот такой "прынц".

А теперь ответьте мне, Марина: отчего могучая зрелость интеллекта и хоть отблеск мудрости не встретились в его душе? Что он там записывает за девчонкой? Отчего истины его слáбы, а свет прозренья тускл? И куда плыть молодым, если нравственные маяки старейшин едва чадят и тлеют?

Вопросы, вопросы…

Так-то, Марина. Тра-ля-ля.

от Марины 28 октября

Я начинаю думать, милая Анюта, что ты не зря прожила полгода. Что ожидало бы тебя, поступи ты в другое учреждение? Утренняя толпа, спешащая на работу, вечерняя толпа, спешащая с работы, в промежутке бесцветный день в обществе робких невольников собственного диплома. Офисный планктон – слышала выражение? Уж лучше в сторожа!

Я вновь не в духе.

Помнишь ли ты картину, висящую в комнате у геологов? На днях я словно увидела ее твоими глазами, ты ведь любишь паруса. Представь себе парусную яхту, несущуюся по изумрудным волнам, крепкий ветер, срывающий с волн стремительные брызги; они сверкают на солнце и чуть не обдают вас с ног до головы… совсем как твои письма, милая девочка. Нет, ты не зря прожила полгода! И то, как ты всматриваешься, идешь насквозь… дорогого стоит. А твой поклонник! Он затмил все! И откуда оно взялось, это полезное ископаемое, в наш рациональный, рациональный, рациональный век?

В этой связи не могу удержаться от последнего анекдота про душку-Очёскова, почтившего меня особым доверием.

С некоторый пор у него роман с кассиршей, крикливой особой в несусветном рыжем парике. И вот в обеденный перерыв мне случается купить за углом пару божественных французских колгот в бархатной коробочке, перевязанной розовой ленточкой. В комнате я вынимаю из кармана и прячу в сумку незаметно для всех. Для всех, но не для Очёскова. Кто-кто, а он мигом узрел розовый бантик и задышал мне в ухо.

– Где оторвала? Покажи.

– Не могу. Дамское.

– Да брось, предрассудки.

Я приоткрыла коробочку.

– Ого! Уступи мне.

– О?

– За любую цену. Не для себя прошу.

– Надеюсь.

– Будь другом. Если бы ты знала…

Но я была непреклонна. Тогда он махнул рукой и посвятил меня в свои "сердешные".

– Доверяю тебе, как себе, – а эту "тайну" знает все Управление.

Остервенеть можно!

…И вдруг твой Эд…

от Аннеты 7 ноября

С праздником, Марина! Я не шучу, у нас его отмечают, да еще как! Третий день все гуляют, все во хмелю, но курорт работает без сбоев. Мне тоже особенно работается именно в праздничные дни. Стендаль вообще ненавидел праздники, когда закрывались театры и лавки.

Быть при деле – быть за щитом. Приятно с умным видом сидеть за письменным столом и смотреть на объемную завесу косонесущегося мелкого снега, на ширь земли, преображающуюся на твоих глазах. Зима идет, зимушка. Какова-то она в здешних краях?

В доме тишина. Все уехали в гости на целую неделю. Я одна, если не считать пестрой кошачьей девчонки, что свернулась клубком на моих коленях.

У нас пятьсот метров глубины, у нас большое опробование, вернее, конец его, предпоследний день, когда движок еще стучит, вода льется, а результаты давно ясны. По ним-то я и пишу свой первый отчет, промежуточный и не слишком строгий, где пытаюсь изложить то, что удалось понять. Не хвалясь, скажу, что имеются находки, и чем глубже, тем значительнее. Предчувствую скорую встречу с нефтью на глубине восемьсот метров, не фонтан, конечно, упаси бог, но дальний отзвук заволжских месторождений, нечто вроде визитной карточки. Не желаете ли флакончик черного золота?!!

В конце же бурения на глубине полторы тысячи метров нас поджидают йодо-бромные рассолы. Вот где удача гидрогеолога! "Будь хорошим князем и спасешься" – говорили волхвы. Слово чести, я уеду отсюда классным ассом! ИМХО. В самом деле, стоит лишь вообразить плотное тело Земли, вечное заточение глубоких вод, проникающее жерло скважины, стоит лишь представить все это!.. Ну, можно, без затей, по-инженерски пробить дырку и сдать заказчику, мало их пробито, что ли? Но ведь это, по-моему, даже совестно как-то, а, Марина? Кто уж мы такие перед Землёю, гордецы?

Впрочем, пустое. Вечно меня заносит. Ничегошеньки я не знаю. Сижу за столом, смотрю в окно, а мысленно заглядываю то вглубь земли, то вглубь себя и теряю, теряю последние опоры. Маска сорвана. Карточный домик зашатался, покосились стены и похилилась крыша.

Ну… в общем, так. В канун праздников в "моем" семействе разыгрался очередной скандал. Шло опробование, мы с Иваном не уходили с буровой. Ах, как с ним счастливо, как едино вместе! На жену его было жалко смотреть. Улик никаких, лишь сердце-вещун да радость в глазах любимого при виде соперницы, которая моложе ее на десять лет.

Не позавидуешь.

И перед самым отбытием Иван, усмехнувшись, обратился ко мне с небывалой просьбой.

– Давай поругаемся, солнышко, при ней, для понту. Пусть расслабится и не портит мне праздников. А то у нее комок в горле из-за тебя.

Я согласилась, мне что, я сильнее! И возвысила голос, и вошла в роль, и хлопнула дверью… и ощутила, чмо, в какую трясину погружаюсь душой, в какой ад! О… злиться, дуться, взлаивать, как собака в углу – нет и нет, это не мое. Быть веселой и доброй – вот я.

А через минуту Рая запела.

Какое же страдание несу ей я, «добрая и веселая»! Эта мысль гвоздем засела в башке и неясно влияет на все, что я думаю… а мне-то казалось, что все рассеется и станет хотя бы спокойно. По морда́м за такие вещи!

Нечисто мне, нечисто.

Сижу, тепло одетая, в холодном доме, смотрю на первый снег и чувствую себя последней из последних. Как явствует, мне сродно все: жить в фуфле, гнать в глаза, даже ломать комедию… Браво! Вот я какая, оказывается! Стоило же ехать за тридевять земель, чтобы узнать о себе эти милые подробности!

от Марины 9 ноября

Охолони, Аннета. Все мы не без греха. Совесть сама устраивает себе суд и чистку. Ты умница, разберёшься.

от Аннеты 20 ноября

Спасибо, Марина. Простите меня.

У нас чудо, у нас зима! Снежный воздух, острый и душистый, сугробы, мороз. Дорога мягко уходит за поворот мимо заваленных белых кустов, заснеженных елей, мимо красавиц-сосен, которые одни во всем лесу не терпят на себе снега, нарочно качают ветвями и вновь зеленеют под солнцем, под холодным высоким небом.

Вот показалась подвода с сеном, на ней, стоя с вожжами, краснолицый рабочий в ушанке. Поздоровались. Оглаживая снег, подвода проехала мимо, а я подняла сухой лиловый цветочек. Не тот ли, с лучшей копны? Вдохнула слабый медовый запах… тот… и пустилась бегом по белой дороге, потом вплясовую. Ой, люли-люли-люли… Запыхалась, прислонилась к шершавому стволу и долго смотрела теплыми мокрыми глазами.

А лыжня! Я бегаю наперегонки с собакой, кричу, взрыхляю снег, такой чистый-чистый, что дырочки от палок сгущено голубеют, точно налитые морской водой. Собака моя лает от радости, носится прыжками, длинными шаловливыми кругами и мчится навстречу, чтобы изловчиться-исхитриться и лизнуть меня в лицо.

И пусть он угасает, зимний день, я прожила в нем свою сказку.

Ночь. Горит моя лампа. Звучит моя музыка. В ней нарастает порыв, я слежу за ним, и радость моя следит со мною. За окном ночь-ночь, луна-луна. Снег будто светится, все синее, все сверкает.

…В квадрат окна медленно входит звезда. Спускается до неровной полосочки на стекле и расплывается, отдыхает. Я знаю этот путь. Можно послушать русские распевы, помечтать о Марии Черни, о генерале… а генерала все нет и нет, и вокруг одна солдатня.

Музыка огромная, до той звезды.

от Марины 22 ноября

Анна-Анюта, пожалей меня. У нас моросящий ледяной дождь, оттепельный туман над грязным городом; стена ненавистная отполирована мокрым льдом… а и как же осточертело, кто бы знал! Так бы и грохнула кулаком, и рванулась туда, где "дырочки от палок сгущено голубеют". Идут, идут по улицам мужчины, лица как жеваная газета, им наплевать, кто встретится на дороге: женщина, самосвал, крокодил, в голове у них деньги, выпивка, тусовка. Зеркало предо мной, я красивая женщина, мне дают не более двадцати семи, так почему же эти слепцы идут мимо, а если и встретят случайный взгляд, тотчас отводят глаза, мол, извините, не хотел. Что происходит? Одна морщинка, другая… что за беспросветность, господи боже!

Прости мою истерику, не сердись, милая лыжница.

Кстати, с лыжным спортом в нашей Компании тоже полный ажур. В соответствии с распоряжением молодого президента, мы провели забег на три километра по застывшему водохранилищу. Бежала вся бухгалтерия, плановый и производственный отделы, все бабы, коим возмечталось задаром получить отгул. Мое достижение – шестнадцать с половиной минут, спаленное горло и первенство по Управлению, а также любезное поздравление от руководства, вывешенное на видном месте с указанием результата и года рождения. Мальчишки!

"И дырочки от палок сгущено голубеют". А что, в самом деле, не купить ли путевку, не махнуть ли куда-подальше по твоему примеру? Отпуск-то мой не использован. Дай развяжусь с делами в жилищной комиссии, с распределением бессрочных субсидий, этим ежегодным испытанием нервов, когда созерцаешь внутренности милых сотрудников, дай освобожусь, и ей-ей сорвусь, куда глаза глядят.

от Аннеты 23 ноября

Замечательно, Марина!

Приезжайте к нам. Путевки не надо, уж мы расстараемся, останетесь предовольны. О, счастье! С утречка мы пойдем на лыжах, я покажу Вам лес, длинный спуск к реке, одно страш-шное место, где я видела пиршество волков. А днем Вы увидите, как синицы со всей Усть-Качки слетаются клевать сливочное масло, подвязанное для них к моей форточке. Оно твердое, как кристалл, и они долбят его, как дятлы. А темным вечером будем беседовать, и свет из нашего окна будет падать на сугробы, и между делом привяжем кисти к зеленой шали, которую я сплела крючком, сидя среди зеленых клубков. А ночью услышите органный хор натянутых морозом посеребрённых проводов над крыльцом. А станет скучно, соберем званый вечер и прямо руками будем хватать кровавую печенку со сковородки величиной с колесо. Надеюсь, Вас устроит общество местных охотников, краснолицых викингов, среди которых Вы будете золотоволосой Изольдой?

– Кто такая, кто такая? – станут спрашивать на Усть-Качке. – У вас что, в Москве-то, все красивые, что ли?

Я же обрету свободу и независимость, не буду играть в карты и пить вино, выручая Раису, которая зазывает меня к себе, чтобы удержать Ивана в доме, чтобы ему было с кем говорить и смеяться, потому что… че-е-ерт! им самим давно-предавно скучно-прескучно. Тёмная сила глупости… хоть головой об стенку!.. зато синие-синие айзы. Прости ей, господи!

Мне не бывает скучно. Печаль-тоска – святое дело, но скука – что за хрень?!! А уж здесь-то! Когда-нибудь я пожалею о здешней свободе, о безбрежном времени. Сколько прочитано в уединении моих сосен! И мне плевать, что кто-то не въезжает, чванится своим… гендером! пусть пойдет… Я – сама по себе, и моя жизнь – не хрень с ботвой. Грубо? Да. Могу, умею.

Тра-ля-ля.

Что за поразительные места встречаются у Великих! У Ницше! Слежу за его суждениями и жажду простого решения, ибо "истина проста", по уверениям наших мудрецов. Как бы не так! Точно грузчик ворочает и перетряхивает он глыбы своих мыслей, всякообразничает, заводит и выводит.

– Нельзя счесть праздным вопрос, – замечает где-то, – не нашел бы Платон, избегнув чар Сократа, еще более высокий тип философствующего человека, тип, который теперь навсегда утрачен для нас.

Вот так. Неотразимые чары Сократа огрузили ученика признательностью в виде томов "Диалогов" с тридцатью шестью беседами между Сократом и всякими-прочими, дабы возвысить Учителя. На это он положил жизнь, и , возможно, задержал развитие человечества. Прогнулся чел под Сократа – и упустил тропу озаренных сокровений. Трагедия античной мощи. А все только блеют: ах, Платон, ах, Сократ! Не догоняют, что ли? Что происходит, когда что-то происходит?

Марина!

Приезжайте, ведь Новый год!

По этому случаю маленькое поручение. Не забудьте о гостинцах для ребятишек, моих верных друзьях и заступниках. "Тетя Аннета хорошая, тетя Аннета хорошая…" – перечат они матери, когда та распоясывается за стенкой. Обиды я не держу, при мне молчит и ладно. Так для мальчугана подошел бы автомобильчик, фонарик и перочинный ножик (или ножик не надо?) – тогда солдатики. Для девочки, конечно, ленты-кружево и кукла с приданым. И что-нибудь столично-сладкое для обоих.

Елку срубим на поляне, привезем, нарядим, зажжем свечи. Эх! Одно только… помните «В лесу родилась елочка?». Окончание:

А после нашу елочку

В помойку отнесли,

Давай, смотри, метелочка

Веселенькие сны…

Извините.

А хотите, будем гадать на суженого-ряженого, на заговоренной воде? Приезжайте.

от Аннеты 18 декабря

Худо мне, Мариночка, совсем худо. Что произошло сегодня, час тому назад, в день моего рождения? Не знаю, не понимаю ничего.

Вчера рано утром Иван завел машину и уехал. Далеко? – неизвестно. Был ясный зимний денек. Я сбегала на лыжах, заглянула на буровую, постояла, стуча ботинками, – не появилась ли нефть? Иван не вернулся. К вечеру закачались сосны, засвистел ветер, метель понеслась в разные стороны. Ивана не было. Вот, кажется, фырчит машина… нет, это печи гудят, вьюга воет. Вот идет! Нет, это мурлычет котенок. Другие машины светили фарами, другие моторы слышались сквозь буран. Мы сбились в общей каморе в молчаливой тревоге. Страх – ожидание зла. Его может и не произойти, а человек изглодан ожиданием, пространство жизни его сгорело.

Так мы сидели, пока не заснули дети, и долго беседовали потом.

Утро пришло хмурое. Дорог как небывало, сугробы поднялись под самые окна. Расчистили тропку для наших школьников, попили чаю. Я засела за работу. Рая стукнула в стенку "За молоком", и вновь стих огромный дом, пустыня, с единственной живой душой, моей, именинницы. Вдруг ухо насторожилось – мотор? Ближе, ближе, и зеленый капот нашей "Газели" качнулся у калитки.

– Иван!

А он и вот он, горячий, морозный, пропахший бензином. Никуда бы его не отпустила, никому бы не отдала!

– Почему не звонил, почему не звонил?

Бережно сняв с плеча мою руку, он вложил подарок, золоченую ложечку с ясной цветной эмалью. Вот зачем он гонял в город, пробивался снегами, чуть не замерз, как ямщик в чистом поле!

Поющая нежность обвила меня, чуть-чуть и поплыла бы по воздуху прекрасной мелодией… Так я стояла, прижав руки, боясь вспугнуть свою радость, он же давно исчез, Иван-царевич, помчался на буровую как на свидание.

После обеда мы втроем сидели в камералке. На мне был любимый малиновый свитер и зеленые брючки длиной чуть ниже колена, с разрезиками по внешним швам, за что местные модницы окрестили их "недошитыми" и спешно нашили точно таких же. Иван по-хозяйски развалился за столом у самой двери, хмельной и лукавый, а Рая – Рая наслаждалась, простая душа, его благополучным возвращением, его превосходным расположением духа.

Идиллию нарушил Людвиг.

– Нефть идет, Николаич, – сказал он, входя с мороза в затертой телогрейке, ватных штанах, рассевшихся грязных валенках. – Пена мазутная, в точности. Глянь, как перепачкался.

Я захлопала в ладоши.

– Ура! Это для меня, ко дню рождения. Чем не производственный подарок?!

– У тебя рождение, Ляксевна? Вот не знал. Поздравляю. Давай бог здоровья, как говорится, богатства и хорошего жениха.

– А богатства зачем? – рассмеялась я.

– Сама золото, – подхватил он. – Высшей пробы, как говорится.

– А ты откуда знаешь? – расхохотался Иван.

Людвиг смутился, мельком взглянул на Раису.

– Где уж нам… султанáм, – пробормотал в сторону.

– Что? – невнятно обеспокоилась Рая, но он уже направился к двери.

Спасая положение, я бросилась к нему.

– А за хорошего жениха благодарю от души, от души, от души, – и расцеловалась с мастером.

– Горько, – не по-хорошему сказал Иван.

– Людвиг, – продолжала я, – приходи ко мне на праздник.

Он смущенно развел руками.

– Подарка нет. Знать бы ране, такой бы отгрохал, – он был уже на пороге.

– Нефть принеси, – улыбнулась я.

– Насмешка это. А я бы ничего не пожалел, я бы в город сгонял, раз такое дело.

И не успел он договорить, как сильный удар чуть не сбил его с ног.

– Убирайся! – заорал Иван, швыряя на него дверь ногою.

Мастер остановился, схватившись за спину, ожидая разъяснительной шутки.

– Убирайся! – и дверь влетела намертво, и гул прошел по стенам.

В коридоре шаркали удаляющиеся шаги. Иван сидел, трудно дыша, с тяжелым обезображенным лицом.

Опустив голову, я молча ушла к себе.

Ничего-то сегодня не было, ни ложечки, ни… этого. Они уничтожили друг друга. Остается собрать черные палочки и поплакать над ними, вот все, что осталось от воздушных замков моей любви. Как мне жить? Я уже не могу не судить Ивана. Как мне жить?

от Марины 20 декабря

Что же ты молчала, негодница, про день своего рождения? Я бы нашла, чем тебя порадовать, только вчера отослала вам коробку подарков. Теперь не успею, завтра улетаю в Италию на горнолыжный курорт. Как видишь, соблазн подействовал. Накупила побрякушек не хуже твоей Раисы, красиво осветлила волосы, не забыла и вечернее платье для новогодней ночи. Смешно? А и пропади она пропадом, эта гнилая жизнь, безлюбая любовь! Поеду, развеюсь, имею же я право.

Что же до твоего огорчения, то вспомни наш давний разговор. Грубость, хамство будут ранить тебя всю жизнь. Лично я довольна тем, что Иван, наконец-то, показал себя во всей красе, развеял твою воздушность. Бежать тебе некуда, жаловаться некому, единственный выход – в самой себе. Разбирайся.

Главное, не строить из себя жертвы… ась? Так-то.

На сладкое же получай отзыв Котика, слышанный собственными ушами в его кабинете.

– Толковая девчонка, – бормотал он, читая твой отчет и царапая пятерней рыжую шерсть на затылке. – Толковая девчонка, заешь меня собаки.

Итак, прощай. С Новым годом!

от Аннеты 20 января

Прошел месяц, Марина, с тех пор как я в последний раз говорила с Вами. Этот месяц… как он громаден! Начать с того, что я была в Москве.

Но нет, надо бы раньше, с тридцатого декабря, когда сорвалась и пустилась вскачь бешеная тройка моих приключений. Что это было? Где уверенность, что подобный вихрь не метнет меня снова и снова?

Однако, по порядку.

В конце декабря работы на буровой остановились. Ждали цемент, который застрял на базе Управления. Глубина скважины достигла тысячи ста метров, и без цемента, без защиты от нефтесодержащих слоев бурение становилось "грязным делом", по насмешливому выражению главврача Рината Ахтямова. В самом деле, кому нужны йодо-бромные ванны с бурой пеной и радужными пузырями на поверхности? А виновата, конечно же, гидрогеолог, ж-жалкая ж-женщина.

Итак, в ранних сумерках тридцатого декабря перед синеющим окном я почти читала Jane Austen «Pride and Prejudice», прозрачную нежную прозу. Из соседней комнаты слышались голоса, у Раисы были гости, местные женщины, сбежавшиеся полюбоваться на Ваши чудесные детские подарки. Женщины ахали, громко, по-здешнему обыкновению, разговаривали, почти кричали в полный голос, а я поглядывала в словарь и размышляла над тем, как одолеть праздники без душевной боли.

Я на срыве. Моему истерзанному самолюбию уже нечем зализывать раны. Новые оскорбляют меня заранее, вот и приходится, точно калеке, предугадывать все колдобины на будущей дороге. Главное, не видеть "их" вместе, не всходить на костер ревности, не слышать ни ссор, ни глумливых примирений, упасть, пропасть, скрыться с глаз… Как будто оно возможно в маленькой Усть-Качке.

Хорошенькие желания под Новый год!

Стукнула дверь, одна и другая. Женщины прошли под окнами, долетел преувеличенно-оживленный смех Раисы (стрела в спину – сиди, мол, одна-одинешенька), и все стихло

Темнело. Синее сменилось фиолетовым, затем черным. В оконных стеклах отразилась настольная лампа и я сама, забравшаяся с ногами на стул, хорошенькая, в зеленой шали, одна-одинешенька.

Скрип снега, шаги, Иван. Поцелуй наш был горяч и пуглив по обыкновению.

– Рая здесь?

– Нет.

– Нет?

– Нет.

Оставив меня, он прошел к себе. Темнота. Дети веселились в школе на елке. Постоял. "Как? – вскипело самолюбие мужа, – всегда в доме, всегда в любовном рабстве, надоедливом, бранчливом, но сверхнадежном, и вдруг – ушла! Смело, небрежно, не сказавшись?!" И пройдясь бесцельно из угла в угол, Иван застегнул полушубок и отправился на поиски. Он пошел искать свою жену, а я осталась, как "вдруг разрешенная вольность".

О, как тогда стало! Я зажимала рот, чтобы не слышать собственных рыданий. Не сразу дошли до меня частые звонки междугородной.

Звонил Эдвард Эрнестович, торжественный и церемонный.

– Многоуважаемая Анна Алексеевна! Анюточка! Счастлив слышать ваш милый голос. Разрешите поздравить вас с наступающим Новым годом и пожелать…

– Потом! – закричала я со слезами, – потом, потом…

– Вам недосуг?

– Я… я уезжаю.

– Далеко ли?

– В… Москву.

– Прекрасная мысль. Надолго?

– Не знаю, ничего не знаю!

И когда минуту спустя я положила трубку, случайный порыв принял вид единственного решения. Еще через полчаса я сидела в курортном автобусе, увозившем очередную смену отдыхающих, а к исходу суток, как снег на голову, упала в объятия милых родственников. Усть-Качка осталась далеко-далеко, обратилась в точку, затерянную в снежных просторах, уплывших под серебристое крыло моего самолета.

Заветные новогодние мечтания сбылись, как в сказке.

И началась Москва. Бег по Тверской с её галантерейным шиком и толпой, толпой, где тебя никто не знает, никто не мешается в твои дела. Яркие шелка, китайский бархат! тени, блестки, помада! колье из драгоценных цветов – глаз не оторвать! Я хочу всего этого! Я красивая, я могу царить!

Потом стою на Тверской в книжном за полночь и погибаю уже там. Протопоп Аввакум, Сведенборг, Генон … громады! Я хочу эту мудрость! И толстенная биография А. Чехова. Вот… сейчас я все пойму! Сердце замерло, упало, покатилось. Как липли к Антону женщины, как ломались, разбивались, как он был неровен, влюбчив, уклончив, ненавистен… топучее болото, гибель неминучая… Обиделась. Не пойду больше на его пьесы и уже не хочу читать его рассказы без единой счастливой женщины! И чтобы никто не отвечал мне "Не знаю" на вопрос «Как жить?»!

Разберусь. Сама.

И библиотека, Альма матер! Мраморная лестница РГБ, умные лица, склоненные головы. Там встретилась мне подруга Тина. Модная, оживленная, в курсе московских новостей и течений, всех знает, у всех бывает. Да права ли я, уехавши в такую глушь?

Не Москва, а наслаждение!

Длинное письмо, Мариночка. Отдохнем до завтра.

от Аннеты 21 января

Продолжаю со вздохом.

Что это было? Кружение сердца?

Следом за мной в Москве появился Эд. Я получила от него конверт с билетами в Большой театр и Консерваторию, за ними последовали творческие тусовки, модные рестораны. И всюду взоры мужчин устремлялись на меня и моего статного спутника, который и сам не сводил с меня глаз и все старался коснуться моей руки. Прежнее отчуждение вскипало во мне. Ну, почему «он» не "Он"? Когда же я буду счастлива?

–"Иван, – произносила я, – Иван, Иван", – но звук был пуст, как пинг–понговый шарик.

Возможно ли?

– "Иван! – проверяла я эту новую легкость. – Иван, Иван!"

Сомнений не было. Цепи упали. Час моей свободы настал.

Между тем прошло пятнадцать дней, полмесяца самовольной отлучки с объекта! Проще простого было бы купить обратный билет, и никто бы меня не слил, не заложил, чего-чего, а этого у нас нет. Однако, нужды дела, предстоящее генеральное опробование, сотни накопившихся мелочей неожиданными копьями встопорщились на моем пути.

Отъезд показался бегством.

Полная сомнений, я решила позвонить Боре Клюеву.

– Боренька, – проворковала я тоном хорошенькой женщины, попавшей в беду, – посоветуй, пожалуйста, как мне быть?

Он был поражен в самое сердце. Испуг и замешательство его были столь велики, что меня кольнуло сожаление о начатых переговорах. Тем не менее, я нажимала, и, уступая, он взялся свести меня с Васиным. Ночью мой поступок космически разросся. Беглянка, прогульщица, нарушительница дисциплины! – я проснулась, дрожа от страха, и бегом по морозу помчалась к месту встречи на углу Управления. Отстой!

Вокруг наполнялся шумом деловой центр. Шелестели шины по бесснежному асфальту, за огромными окнами виднелись фигуры служащих, светились экраны мониторов.

Как я жалела, Марина, о Вашем отсутствии!

Незнакомый чел с зябким лицом алкоголика обнял меня за плечи. Это был Боря без усов и бороды.

– П-похудела как – проговорил он. – Одни глаза, совсем взрослые.

– Зато ты омолодел, совсем мальчик. Усы хоть верни.

Мы проследовали в кабинет главного специалиста. Константин Евдокимович был один. Боря показал на меня и поспешил скрыться. Васин был тоже иным. На нем был коричневый костюм в крупную клетку, клетчатая белая рубашка и лучистые, как фонари, запонки на манжетах. Эти нарочитые кругляшки смутили меня почему-то.

– Садитесь. Доложите состояние дел на объекте. По какое число ваши сведения?

– По тридцатое.

– Слушаю.

И пока я говорила, потея, как ученица, он внимательно разглядывал меня, опершись на скрещенные кисти рук, лежащие на столе. Два больших пальца подпирали розовые щеки, и весь он был розовый, кудрявый, внушающий доверие, вот только запонки фальшиво отсвечивали мне в глаза. Под настольным стеклом виднелась фотография Кира. По ходу доклада пришлось набросать карандашную схему, дрожащие тонкие линии, но, в конце концов, я собралась и даже блеснула кое-какими мыслями относительно геологии милой Усть-Качки. Смолкла. Опустила руки на колени, стараясь дышать ровно и незаметно. Главный специалист сидел, откинувшись в кресле, с глазами, устремленными в пространство, словно у глупца или философа, как говаривал Наполеон.

Пауза затягивалась. Наконец, он навалился на стол, брякнув своими застежками.

– Послушайте меня внимательно, Анна. Я должен сделать вам одно предложение. Как вы смотрите на научную работу? Думали вы об этом?

Я растерялась.

– Разумеется, думала, даже пыталась…

Он кивнул.

– Мой друг, доктор геолого-минералогических наук… да вы с ним знакомы – Окаста Вехов! подыскивает толкового сотрудника, поначалу, правда, всего лишь старшего лаборанта. Работают они широко, по всей стране, но выезжают исключительно летом. В прошлом году они обследовали минеральные воды Приморья, нынче собираются в Туву. Окаста Вехов человек необычный, работник, каких мало. Итак, если вы согласны, я охотно дам вам рекомендацию в его лабораторию.

Я не верила своим ушам. Согласна ли я … да у меня дыхание перехватило от радости.

– Это было бы счастьем, – тихо произнесла я, – разве могут быть сомнения?

– Очень рад, – без улыбки ответил он.

Написал на зеленом квадратике адрес Лаборатории и отпустил с миром.

Я ушла птицей. Где вы, глупые страхи? Будущее лежало передо мной, словно солнечная дорога, усыпанная цветами. Показав язык трусишке Клюеву, я сбежала с лестницы и через два каменных моста понеслась на Ордынку.

Гидрогеологическая лаборатория помещалась в старинном особняке, выкрашенном в желтый, с белыми просветами, цвет, с узкими, закругленными поверху окнами, навевавшими прекрасные образы прошлого. С теплым сердцем переступила я порог этого дома.

Вехова отыскали в темноватой клетушке, уставленной занумерованными стеллажами, откуда он, одетый поверх костюма в синий ситцевый халат, перетаскивал вместе с сотрудниками плоские ящики с образцами горных пород. На этот раз Вехов был прекрасно подстрижен и, как и Васин, производил иное, городское, впечатление. Наша беседа не затянулась. Упрежденный звонком друга, он условился о переходе в его лабораторию тотчас по окончании моего объекта.

Волшебный круг замкнулся. Ай да я!! Видно, я и впрямь чего-то стою, ежели сам главный специалист озабочен моей судьбой!

Упоительные грезы переполняли сверх меры, я была как в чаду, и лишь в самолете, над белой ватой облаков, наконец-то пришла в себя. Глупышка! Это же увольнение! Меня легонько переставили с места на место, избавились, как от ненужной мебели. Глупышка, глупышка. И вся моя одиссея – сбег в Москву, шатание по ресторанам, появление в Управлении – показались таким недоумием, что я застонала.

Ох, Марина, сил нет, такое длинное-предлинное письмо. По комнате, распушив хвост, носится молодая кошечка, полная дикой радости, а за окном, качаясь на ветке, клюет черемуховые ягоды клест. Трепещут крылья, коготки цепляются за веточку, подгибается хвост. Охладевает к ягоде, роняет косточку и улетает…

Перед глазами вновь угол забора, кусты, заснеженное красностволье леса. Возвращение в Усть-Качку – это платье, из которого я выросла. Все ушло. Ушла даже боль, в которой было главная черта Усть-Качки. Бо-оль! чем жила! И появилась неловкость, когда полные ожидания глаза Ивана встречаются с моими пустыми, и появилась ложь обыденных слов. Хороший Иван, близкий… и прошедший.

Лишь природа, милая скромница, затаилась и ждет, когда я справлюсь с собой и все гармонично увяжется.

Но Вы, Вы, Марина, Вы были на отдыхе, совсем в другом мире. Расскажите, поделитесь. Жду ответа… как соловей лета.))

от Марины 23 января

Что же, моя красавица, принимай поздравления. Научная работа – это тебе не буровые отчеты. С деньгами, правда, там не густо, однако, в наши времена, когда все, дай бог, начинает зависеть от нас самих, я уверена, что ты быстро проявишь себя и добьешься успеха (хотя это, разумеется, еще не ключи от счастья). И не разводи кисели, никто не собирался тебя обижать. Смотри, какой разговор состоялся у меня с Васиным на другой день по получении твоего письма.

– Жалеть пришла, – догадался он, увидев меня на пороге.

– Пришла. Объяснись с производственным отделом.

Он усмехнулся, встал и прошелся по комнате, пощелкивая подтяжками.

– Послушай, Ангелочек (мое туристское прозвище)! Мы с тобой тертые калачи, не нам объяснять, как сложна жизнь. Разве не видно, что это за птица? Место ли ей на буровых? Объект за объектом, один глуше другого… она же сломается, наделает глупостей. Она уже делает их, разве не так?

– Допустим.

– Вот и нехай идет в науку, творит, растет. Пока я добрый. Ясно теперь?

– Ясно, ясно.

– Такого начальника ей подобрал, такие условия! Сам бы ел, да деньги нужны. Передай, с нее причитается. Шутка.

Итак, поздравляю.

В самом деле, приятно смолоду уехать подальше да посамостоятельнее, приятно бросить вызов судьбе. А ну как еще раз, да еще, еще? Вернешься домой, а тебе уже за тридцать и чего-чего не переслучалось за это время. Главного нет – семьи и достойной работы. Так-то, милая. В общем, рада за тебя.

Относительно прочих драм выскажусь в смысле, каковом прочла у Омара Хайяма: что все имеет конец и что с новой весной заводи и новую любовь. Все проходит. "Как о воде протекшей будешь вспоминать". Эти полевые романы тем и хороши, что не выносят перемены места.

И, то-есть, все к лучшему.

Да, девочка, я была в Италии. Горы и лыжи, камин и свечи, ласковое внимание черноглазых мужчин. Когда хочется ощутить себя женщиной, привлекательной и желанной, мы едем на юга оттаивать душой и телом. Но тебе, сколько помнится, претит курортная свобода, ты у нас недотрога, скромница, а?

Не сердись, Аннета. Ты молода. Как все девушки, ты любила душой, страсть еще не коснулась тебя. Поговорим лет через десять. И больше ни слова.

от Аннеты 1 февраля.

Не утешайте меня, Марина. " Все равно ничего не выйдет", это ясно, как простая гамма. Моя встреча с собой состоялась, я ничто, простое недоразумение. Васин отделался от меня при первом удобном случае, Эд видит совсем не то, что есть на самом деле, Окаста разочаруется через неделю, а Иван… он и не любил меня никогда. Вон он, пьет третьи сутки, и думать забыл о моем существовании. Ничего-то у меня не будет. Ни любви, ни семьи, все будет гладко-плохо. Отчего и не так? Стендаль, тревога моей души, так страстно думал и чувствовал, а на могиле просил начертать имена прекраснейших женщин, которые… не любили его.

Зачем все это, зачем, зачем? Любовь-любовь, агу-агу… глупости все, рыцарские приколы, трубадуровы примочки. А мы повелись, жизнь кладём…

Карточный домик рухнул, ничто не держит, знобко, жутко, как в невесомости…

На буровой авария, работы нет, щиты опрокинуты. Сама с собою. Да Рая. После моего возвращения она словно влюбилась в меня. Приходит, раскрывает семейный альбом… Полудетское лицо Ивана, угловатая девочка с косичками, Иван с первым ребенком на руках.

…И после ухода Раисы она (неужели я?) выбежит из дома, хлопнет калиткой, а дальше по белой улице понесет одни глаза, полные слез; потом начнет рваться сердце, и она (я?!) купит водки, а дома нальет полстакана и закусит свежим черным хлебом.

Не браните меня. Во мне полный распад. Меня нет, только хаос и боль.

от Марины 3 февраля

Прекрати, Аннета. Все у тебя будет, немедленно прекрати. Ты жалеешь себя, ты отказываешься жить вне блаженного слияния судьбы с милым другом. Прекрати. Восстань. Ты сильная, смелая, молодость придет на помощь, вновь поплывешь в золотой лодочке по пучине вод. Хуже, когда оно случается потом, когда уже нет сил укрыться от "серого и ужасного", разве что кошечками да собачками.

– Наши силы восстанавливаются горьким соком, – сказано древними.

Утри слезы и живи дальше.

А если и впрямь зацепили тебя "проклятые вопросы", то оставайся на высоте, не в стакане же искать ответ?!!

Советы, советы… Кто бы мне посоветовал, что ли.

Аннета, милая… в общем, ты мне нужна. Пиши.

от Марины 24 февраля

Ан-на, откликнись. Возьми себя в руки. Да призови своих спасателей – книги, музыку, природу. Я в тебя верю.

Ты мне нужна, очень-очень нужна, но прежняя – сильная, добрая, веселая. Пиши.

от Аннеты 8 марта

Восьмое марта, Марина, какой день! День счастья для счастливых женщин. Чистый, прозрачный… И так бездарно его сгубить! Ай-ай-ай! Попойка, шум-звон, пляска. Знаете Таньку-массажистку? Моя подружка, пятьдесят три годика. Любит меня. «Дочь!». У нее попугайчик в клеточке и зеркальце там же. Он все приникает к зеркальцу, все парочку ждет: "она, она?" А я … я по-прежнему вижу и слышу одну себя.

Не могу больше…

Сотруднички мои в ужасе, собираются меня спасать, а я все принимаю и ничем не оскорбляюсь. Я не лучше других, а далеко-далеко еще и хуже.

Вот жалко дня. Жалко, жалко. Пойти бы сейчас на лыжах по синему и желтому от солнца насту, скатиться на ровный лед Камы. Эхма! А тут спи вот с дурной башкой среди бела дня, такого дня, Ма-ри-ноч-ка!

от Марины 10 марта

Ох, Аннета…

Не уверена, что это нужно. Тебя утягивает искус спуститься пониже, посмотреть, как там? Будь осторожна.

А теперь минуточку внимания.

Тайна моя сугубо личная, но у меня уже нет сил оставаться с нею наедине. Не знаю, с чего начать, я в нерешительности. Короче, имеются в виду известные последствия курортного увлечения.

Третий месяц я неотступно решаю вопрос "быть или не быть"? Ждать ли неизвестно чего еще сколько-то лет, или, оставив всякую надежду, рассчитывать только на себя? Я одинока, и самой себя мне слишком мало, а сияющий мир вокруг холоден и крут, когда в душе арктическая пустыня. Мне предстоит последний выбор.

И вот, плотно застегнутая на все пуговицы, я часами гуляю по улицам и думаю, думаю. Иду по весенней Москве, в городской толпе, в которой можно ходить годами и никто не прервет твоего молчания, и все пытаюсь заглянуть вперед.

Я женщина. Мое спасение в материнстве. Хоть это и похоже на поражение.

Вот моя новость, Аннета. Старая, как мир. Что скажешь?

от Аннеты 11 марта

Ave, Марина! Будьте благословенны.

В моей комнате свежесть и свет, в точности как на известной картине "Утро", где обнаженная женщина, чистая и прохладная, расчесывает перед зеркалом темные волосы.

Ave, Мариночка!

от Аннеты 14 марта

У нас тоже весна, лишь по ночам морозы. Снег просел, протаял под каждой веточкой, шершавые стволы влажны и трогательны. Серые простенькие деньки, серый влажный воздух. Жалость плачет. Жалко сопревшие листья, жалко березки, их тонкие веточки, простертые наощупь в неведомые миры, жалко, как бывает жалко малышей, идущих за воспитательницей в своих капюшонах и маленьких сапожках – чего бы, кажется, а жалко до слез.

Нынешней ночью… о, что это было? Вселенная смотрела голубым глазом знакомой звезды. Я вышла на крыльцо. Прекрасная луна внимала струнному хору посеребренных проводов… И вот… стеснилось дыхание, светлое волнение возвестило нечто… неведомое открылось взору. Ушло.

И теперь, отключив в себе суету и обрывки мыслей, я тихонько брожу, вслушиваясь в тишину и средоточие моей души. И приходит свет, и восходит радость. "Ибо из радости родилось все живое". Откуда это?

Ах, Марина! Как же осчастливило меня Ваше решение, как я желаю Вам благополучия! Даже не верится, что нам, женщинам, доверены эти простые и вечные деяния.

Я ожила. Взыскующая волна отхлынула, тоска отпустила. Осталась лишь маленькая тощичка, ее почти не слышно в шуме дня.

И знаете, кто еще помог мне? Рая. Она явилась к Татьяне, у которой собираются одинокие бабы, взяла меня за руку и увела от честнóй компании. Милая наивная женщина. Такая любовь отгорела с ней рядом, целая жизнь, а она так ничего и не заметила. Но я-то поняла, вероломная, мне-то открылась тайна " жизни двух": сердце жены – мягкий воск, истекающий медом прощения.

Эх, Рая! Прости и мне.

На душе кротость, сил еще мало. Весна.

от Марины 15 марта

Спасибо на добром слове, милая Аннета. Рада, что тебе хорошо.

О себе не могу сказать того же. Незнакомое ощущение недомогания и некрасивости выводит меня из равновесия. Фигура моя полнеет, но пятен на лице нет, верная примета, что будет девочка. Девочка, именины сердца. В наше время страшновато растить мальчиков, и вообще-то детей, а мальчишек в особенности.

У моей матери было два сына. Первый умер во младенчестве, второй погиб солдатом в мирное время. Старушке семьдесят два года, мы живем в огромной квартире с видом на Кремль, заслуженной еще моим отцом, которого тоже нет с нами. Недавно я застала мать в тревожной растерянности. Сухими руками она держала голову и с напряжением вглядывалась перед собой.

– Как же я забыла, как Митенька умирал? Как забыла…

Боль-то, боль – она зиждительна, ты права. Полвека болело материнское сердце… и вдруг забыло. Значит, и жизнь кончена. Она легла в постель и затихла.

Минута была решительная.

– Мать, – сказала я, – подымайся, мать. Ради внучки, слышишь?

Минуя подробности, скажу, что слова мои подняли ее, поплелась чайник ставить. Так-то.

В Москве тепло. Сиреневые, подсвеченные фонарями, вечера пахнут фиалками и подснежниками, которые украдкой продают на каждом углу. В воздухе растворено обещание, и хочется совсем по ранне-девичьи верить ему.

от Аннеты 30 марта

Весна, весна! Я шла по оступающейся тропке и несла в руках толстенную сосульку, перевитую и сверкающую, точно алмазное копье. В душе звенел сумбур от солнца и света, от бородатого анекдота, который рассказывала сама себе.

– Вам нравится Бабель?

– Смотря, какая бабель.

Ха-ха-ха. Люблю смех, анекдоты.

Иван увидел меня в окно, выскочил, хохочет, зубы что снег.

– Брось! – кричит, – брось, а то уронишь!

Я подняла ее высоко-высоко и, не сводя с него глаз, грянула оземь на тысячу солнечных брызг. Супер! И молча смеясь всей душой, удалилась в камералку.

Он прибежал тотчас же, шелковый, влюбленный.

Ах, Иван, Иван! У кого еще такие руки, такие плечи, удаль молодецкая на каждом шагу?! Но всё, всё. Пофиг, пофиг! Пополам. Всё, всё.

На забое тысяча четыреста пятьдесят метров. Рассолы уже налицо, но заданная глубина – закон. Главный врач чуть не дрожит, словно борзая с куском мяса на носу. О, он давно переменил тон, он тащится от каждого моего слова. Ага-а! Пусть, пусть. До опробования, до откачки – никаких сообщений! Близко, близко заветная глубина, рекой польется долгожданный йодо-бром!

Даёшь успокоительное для всей страны!

Вечер. Звучит моя музыка, изящный воздушный Моцарт. Смех, веселье… да это же отвага, самая большая смелость, после всего, что мы знаем о себе и о жизни. И поэтому мудрейшая из книг – растрепанный сборник анекдотов.

Вы скажете "золотая лодочка, пучина вод"… Но дерзкий парус, но крепкий ветер, срывающий с волн изумрудные брызги? О, я воскресла с безумной жаждой всезнания! Придет время и мне откроется все, все, все! Быть может, миры во мне гибнут, пока упускаю то, что пришло время осознать.

Вечер. Сижу, играю в "большую женщину": красивейшее белье, золоченые босоножки, блюдечко изюма на коленях. Кх-кх – смайлик с приветиком…))

На душе любимая гармония каких-то мыслей, радости, внутреннего света. Живу.

от Марины 2 апреля

Милая моя Аннета!

Наслаждаюсь твоими письмами, и словно Эд, храню и пересказываю на память. Мне определенно кажется, что ты должна писать. Тебе дано понять и передать. Дерзай. Душа просит, душа знает.

Сама же я все глубже погружаюсь в свои ощущения и меняюсь, меняюсь в глубинах души своей. То, что представлялось важным, кажется теперь нестоящей чепухой, зато высветляются день ото дня такие ценности, как здоровье, мир, обеспеченность. Так все обострилось. И стали существовать люди, дающие надежду и отнимающие ее. Надежду вообще. Добрые, простые – в первых, злые, сломанные (на них особенное чутье!) – во-вторых, вроде нашей кассирши, несносной пигалицы, убивающей меня своей грубостью. "Что с вами было, что с вами было, осложнение?"– побежала она за мной, едва я появилась после пятидневного недомогания, когда меня чуть не отправили в лечебницу.

Зато ты, подружка, всегда в первых. Кстати, как ты намерена употребить свои деньги? В жилищной комиссии имеется две возможности, недорогие квартиры в хорошем доме. Могу придержать для тебя. Мне и самой там нравится. Хочешь в соседки? Сквер, густой парк и всего-то в пяти шагах от метро Речной вокзал, где любезные тебе паруса и яхты на Химкинском водохранилище ждут твоего восхищения.

Приезжай-ка.

от Аннеты 12 апреля

В последний раз приветствую Вас издали, дорогая Марина!

Оле-оле-оле! Большое эксплуатационное опробование близится к концу, и если бы Вы только видели эту сильную полную струю воды! Она изогнута, как дамасская сталь и так же сверкает на солнце, в ее светлом упругом теле искрят пузырьки газа, а при касании вспыхивает фонтанчик, оставляющий на пальцах тончайший белоснежный налет. Как чúсты недра нашей планеты, о, как загадочны и прекрасны! Сами воды тяжелы, высоко минерализованы, по химическому составу это настоящее созвездие, лавровый венок гидрогеологу!

Порвали йодо-бром! Офигенная пруха! Будь хорошим князем… та-та-та-та-та…

И как первооткрыватели, мы испытали на себе. Таков закон. Разбавили в ваннах горячей водой, забрались в каждую я и Рая. Что за небесная лазурь спустилась на нас, что за коровье спокойствие! Мы стали смирны и кротки, точно послушницы монастыря.

Наш начальник мигом соскучился с нами.

– Вы что, не ели?

– Окунись-ка сам.

– Еще чего! Я не этот… какой-нибудь.

Иван, Иван… вчера открывала окна в своей комнате и пела, пела от души при виде капели, играющих солнцем ручьев, потемневшей Камы. Щедрые деньги платят в экспедиции, а я, ей-богу, добавила бы свои, чтобы увидеть такую весну.

Хлюпая сапогами, подошел Иван.

– Что это ты поешь все время?

– Так. Радостно.

– Тебе не радостно.

– Вот еще! Я уезжаю!

– Перестань.

– Татьяна нагадала мне дальнюю дорогу и всех королей.

– Прекрати.

– Ха-ха-ха.

Ах, Иван… В эти дни он не находит себе места. Они уедут позднее, после ликвидационного демонтажа, а главное, по окончании учебного года. Куда? На Алтай, по-моему, или на Печору, или еще куда-нибудь. "Ты не жалеешь, Аннета, ты не жалеешь?" – Нет, ни о чем. "Ты не забудешь меня?" – Ах, ну… все, все. Прощай, Иван.

Я даже обрезала косы, чтобы расстаться с прошлым.

Прощай и ты, моя милая комната, мои сосны. Да, Мариночка, что с той квартирой? Мне бы каморку на чердаке, конурку под лестницей. Поговорим.

Прости и ты, Усть-Качка, малая моя родина. Что впереди? Бог весть.

До встречи, Марина. До скорой встречи. Тра-ля-ля!

_______________

Глава третья

Дни жизни Окасты Вехова

Этим летом в Туве Окаста Вехов встретил свое тридцатишестилетие. Он был здоров, женат, талантлив – и он погибал в расцвете лет. Аннету Румянцеву по-настоящему он разглядел тоже только здесь, в Туве.

Тогда в январе ему неожиданно позвонил Васин.

– Ты искал толкового сотрудника?

– Искал. Работать некому. В поле никого не вытянешь.

– Тогда встречай. Она уже в пути.

– Она?

– Аннета Румянцева, гидрогеолог. Помнишь? Еще понравилась тебе. Объект ее завершается в апреле-мае, оценка отличная.

– Не терплю баб в тайге. Побродяжки. Ты мне Кира обещал.

– В середине лета, не раньше. У него диплом.

– Годится.

– А как моя протеже?

– Ну, беру, беру. Тем более, в апреле-мае.

…Сейчас он увидел ее по возвращении из многодневного, на семнадцать суток, маршрута, увидел издали, за деревьями, еще сидя верхом – стройную, светлую, в золоченых босоножках, городского, чисто московского облика. И даже шатнулся как-то внутри себя: она показалась ему нездешней, почти неземной. Даже дернул щекой: "Как-то она среди нашего-то…"

За столом сел напротив и весь обед был оживлен и шутлив не в меру.

– Молодые женщины прекрасны, но пожилые прекраснее их, – произнес чужие слова, с улыбкой глядя на нее в упор.

– Уолт Уитмен, – был ответ.

Точно, это была фраза из Уитмена. Окаста хмыкнул.

– Один-ноль, – засмеялся Мишка-радист.

Наутро он выехал с нею в ознакомительный маршрут. Слов нет, с этим управились и без него. Тот же Корниенко, главный геолог, тучный, бородатый, уже принял зачет по технике безопасности, посадил на лошадь, с картой в руках ознакомил с геологией района. Но Окаста уже "завёлся". Нынче же он раскусит этот орешек, узнает, что за птица залетела в его владения? И пока добирались до светлой долинной степи, знакомились с источниками в обрывах Хемчикской котловины, делали экспресс-анализы на радон, незаметно вглядывался в спутницу. Видел и первые трудности владения конем, и прямую, как дощечка, спину новичка-наездника, подсказал про стремена, шенкеля, пока Аннета не почувствовала себя не на движущемся сундуке, где не за что держаться, но в спокойном кавалерийском седле, верхом на самой смирной лошадке геопартии.

И недоумевал.

"Ну, мила, да, глаза серовато-голубые с искринкой, лицо будто светится, ну, красотка, да, да. Но не настолько же…– ему чудился давешний вздрог. – Сколько, бишь, ей? Холостячка, не замужем. Интересно…"

С треском брызгали из-под копыт краснокрылые кузнечики при каждом шаге, опускались в короткую поросль, и вновь взлетали.

Наконец, повернули назад. Было тихо, уже не жарко. Солнце стояло за спиной, готовое начать спуск в мятые складки предгорий. Исполосованные ребристыми каменными щетками тянулись справа обрывистые холмы, восходя к вершинам горного массива Танну-Ола, слева сквозь пойменные лозняки синели изгибы мутноводого Хемчика.

Окаста безмолвствовал. Встречный ветерок посвистывал в твердых полях его полотняной шляпы. Ему было не по себе. Что-то не складывалось в четкий облик Аннеты Румянцевой, не удавалось найти слово, и это гнело.

Что до нее, то она уже не отставала, как поначалу, хотя и держалась опасливо и с тою же «дощечкой». Наскучив молчанием, заговорила сама, внимательно удерживая равновесие.

– Это ваши стихи я читала в Лаборатории, Окаста Савельевич?

Он поморщился. Речь шла о стенной газете, зависевшейся в их коридоре, в ней среди рисунков и мелких, с копейку, фотографий, действительно, пестрели начертанные вкривь и вкось его колкие двустишия.

– Надеюсь, не понравились?

– Угадали, – она улыбнулась. – "А на старую ханжу мы наденем паранжу"… Обидно.

Он усмехнулся

– У вас проблемы с юмором.

– А вам нравится иметь врагов.

– Враго-ов? – дурашливо протянул он. – Богатая мысль! А вы боитесь врагов? А чего вообще вы боитесь?

– Вообще? – улыбнулась она.

Он прищурился.

– Что? – спросил небрежно, как бы между прочим. – В сущности, жизнь есть глубокая ирония во всем, вы не находите? Нас приводят сюда, не спросясь, и оставляют на произвол, а впереди у каждого – что? Во-от. А тогда зачем все это? Вы – знаете? Нет? И все – нет. Но я… как живущий, я имею право знать, иначе все это бессмысленно, и смерть есть только смерть, как… вон тот камень есть только камень. Вы согласны? Нет? Молчите?

В замешательстве она скользнула пальцами по нестриженой лошадиной холке, дотянулась до сторожких изящных ушей и опустила руку.

– Это так называемые "проклятые вопросы", – ответила тихо. – Я не готова к такому разговору. Извините.

Окаста смешался. В груди расползалось едкое пятно.

– Виноват, – пробормотал уязвленно, – как скажете. Размышляющие живут во тьме, неразмышляющие – в слепоте, и вся разница. Одно утешение, что через тысячу лет от нас не останется даже праха.

Лошадки старательно пылили вдоль ровного поката, впереди путано и несуразно мельтешили по траве длинные тени их ног.

"Блистать, блистательно, не для меня красы твоей блистанье"– просклонял он и крепко протер ладонями шею, лицо, царапая кожу мозолями, снимая напряжение на лбу и между бровями, потом жестко проерошил пальцами отросшие волосы (каждую весну он обривался наголо перед выездом в поле).

И внезапно устал.

"Обыкновенная, от папы с мамой. Показалось".

Проехал еще сколько-то и вдруг сорвался неожиданно для самого себя.

– И все-таки лучшие из женщин всегда все знали и ничего не боялись.

Она изумленно откинулась.

– Вы нас преувеличиваете.

– Я сказал – лучшие, блистательнейшие.

Она пожала плечами.

– Мне казалось, что знание – это мужчины.

– Хэ! – он махнул рукой, – чего ищет мужчина? Любви и смерти, а как любовь – та же смерть, то смерти и смерти. Мы простые, нас хоть в строй ставь. А кстати, вот вы, например, что вы ждете от мужчин?

– Силы и мудрости.

– Напрасно. Мужчины, если хотите знать, это растерявшиеся мальчишки. Им очень страшно.

И осекся.

Она улыбнулась.

– Я смотрю, нам срочно нужен сборник анекдотов.

– Во-от! Знаете же. Веселье – последнее слово мудрости.

На другой день вместе с Серегой Вехов умчался на машине в Кызыл, на объединенную базу трех геопартий, соседей по планшету, чтобы сомкнуть геологические границы на картах. Оттуда в обществе друзей-начальников вылетел в Красноярск, где полдня потерял в банке, другие полдня в ресторане. Когда же вернулся, то кроме Корниенко, техника Натальи и радиста не застал никого. Не прибыл и Кир Васин, а он-то надеялся после краткого обучения дать ему отряд. Людей не хватало. Дорожа погодой, ушел верхами, с цепким стариком Тандын-Оолом (конюхом-рыболовом-охотником в одном лице) в малодоступный горный Хантер в северо-западном углу карты. Там за две недели они облазали такие медвежьи углы, каких немного осталось даже на Саянах. По возвращении вновь разминулся с нею. Аннета в обществе Эрсола, местного мальчишки-рабочего, проводила обследования южного склона хребта Танну-Ола.

Лишь в конце месяца они, наконец, встретились и дружески обнялись. Никто не обратил на это внимания, в геопартии было принято провожать и встречаться с поцелуями. Но, посидев часок над сводным планшетом, Окаста наметил два новых маршрута с взаимным пересечением километрах в тридцати от лагеря; долгий семидневный, с двумя перевалами – для себя, короткий, на четыре дня по горной долине с притоками назначил ей.

С условием встречи на развилке.

– Необыкновенно, – посмотрела она.

Корниенко задрал брови и пошел по тропинке, попыхивая трубкой; он всю жизнь мотался по экспедициям и давно уже ничему не удивлялся.

Из лагеря Окаста вышел первым. Еще раньше перевел к Аннете старого Тандын-Оола, и теперь с ним был Эрсол, неунывающий "новобранец", смуглый, с узкими черными глазами, с торчащими как у ежа, черными волосами, ожидавший осеннего призыва в армию.

Первый перевал они взяли к исходу третьих суток. Это было сложное место. Лет пять назад здесь отполыхал лесной пожар, и с тех пор по всему склону лежали навалом, по два-три друг над другом обгоревшие деревья с обугленными растопыренными сучьями, уже утонувшие в красновато-лиловых зарослях иван-чая, под сапогами трещали шелковистые древесные угли. Проходимость с лошадьми была ничтожной. Они так и заночевали без воды среди обугленных головешек. Зато наутро, в самом низу их поджидала такая топь, что пришлось гатить настил, чтобы не увязнуть с лошадьми в зеленой тине. В условленную долину они "свалились" день в день, на другом берегу.

Освежились, побрились. Вехов набрал цветов.

Затерянно покоилась долина среди хвойных покатых склонов под присмотром серой вершины, азимут на которую вывел Окасту точно к месту. Несомые ветром облака то и дело так четко затмевали солнце, словно в долине поминутно включали и выключали освещение. По плоскому днищу бежал горный ручей.

Ее отряд был на месте. За галечной отмелью виднелась палатка, паслись стреноженные кони. Возле них сидел на корточках старый Тандын, осматривая копыта. В палатке головой к свету записывала в тетради она сама.

Эрсол схватил ракетницу, направил дулом в небо.

– Пальнем?

– Я те пальну, – но зеленая вестница уже повисла между высокими склонами.

Близко всматриваясь в дрожащие сквозь поток валуны, кони вступили в ручей, пошли, выбирая между камней. Веером рассыпа́лись от них хариусы и ленки.

Держа букет в правой руке, повод в левой, Окаста смотрел на Аннету: она улыбалась, глядя на него, на его лошадь, на ее ноги.

– Привет! – соскочил он на прибрежную гальку.

– С прибытием, – отозвалась она.

Тувинцы, радостно смеясь, хлопали друг друга по плечам.

После совместного угощения рабочие отправились ловить хариуса с дальнего утеса. Окаста и Аннета остались вдвоем. Аннета сидела на расстеленном брезенте, покусывая травинку. Окаста лежал возле. Было скверно. Опершись на локти, он смотрел на нее снизу и мучился. Прохваченные солнцем волосы ее светились на голубизне неба. Было скверно и непонятно – почему? Ей тоже было неловко, и она говорила о чем-то, говорила, говорила, просто так, "чтобы не создалась обстановка". Он сжал ее пальцы, поднес к губам. "Позови меня. Сама. Я тебе весь, весь отдамся". Со стеснением она отняла руку и вновь говорила, говорила. "Обстановка" не создалась. В душе начиналось потрескивание.

– У меня нет ключей к тебе, – рванулся он и ушел в палатку.

…"Они" налетели мгновенно и сокрушительно. Стиснув зубы, он лежал навзничь, а "они" крушили грудь, не оставляя никаких надежд.

Что Аннета уже не соперница, Наталья определила с первого взгляда. Переведенная из другого отдела с понижением за неуживчивость нрава, горячая, хозяйственная, очень способная, она испытывала слишком острую ущербность, чтобы не искать опоры. Сейчас она уверенно раскинула сети.

Окаста пал сразу. Прихватил Наталью и запас спиртного в свою палатку, и отключился.

Для Корниенко настали черные дни. Экспедиция к приграничным участкам, целый караван, в который входили Аннета и все рабочие, и который должен был возглавить Окаста, был собран, разрешение у пограничников получено, и вот бесценные погожие деньки уходили один за другим, все рушилось грех сказать из-за чего!

И тогда, сообразуясь с обстоятельствами, главный геолог расписал Наталье и радисту подробные руководства и отправился сам.

…Окаста пил. Пил с утра, натощак, худел, чернел, становился страшен. Уже представлялось ему, что он тигр, гибкий, сильный, что идет по рельсам и все стаскивает и стаскивает с них свой тяжелый полосатый хвост. Обычная водка уже не брала, он мешал ее со спиртом. От глаз к подбородку по небритым щекам прочертились две изломанные черные морщины, со своей стрижкой он стал похож на уголовника. Подруга боязливо прислуживала ему, но все чаще уходила к себе. Стояла тяжкая поздне-июльская духота с яркими ночными грозами, артиллерийским громом и блеском; такой же почти военный грохот не утихал и днем при полном солнечном сиянии. Окаста пил уже чистый спирт. Он шел к своей точке. Новый бред разрастался в сознании, доисторическая память о краже заветных бирюзовых пластин из родового тайника. И страх, страх, иглы страха, огни, огни погони сквозь частое черно-зеленое, и новый страх, ножевой, обливной, страх-глодание, страх-сквозняк по коже… И сбег, побег, бессильный бег сквозь гиблую черно-зеленую оплетающую траву.

Был светлый день, когда Окаста пришел в себя. Он лежал на боку, неудобно подломив руку. Вокруг валялись окурки, бутылки, грязный бумажный мусор. Тело ныло как от побоев. Он выбрался наружу. Перед глазами поплыли деревья, горы. После обжигающе-ледяного ручья с солдатским тщанием собрал и закопал обрывки и осколки, весь хлам внутри-снаружи, выбросил вон Натальины шмотки.

– Чтобы тебя здесь больше не было, – и переставил палатку на свежее место.

Она обмерла. С пылающим лицом убежала в чащу, плакала, целовала шершавые древесные стволы.

К вечеру другого дня в воздух взлетела зеленая ракета. Это вернулся караван, а с ним и ровное многосложное спокойствие от присутствия своих людей, работы, мыслей. Все стихло, окрепло. Но вечерком попозже в просвете палатки появилась Наталья. Она пришла с добром, а он нахамил ей, и тогда услышал такое, от чего кубарем скатился к самому подножью хваленого спокойствия.

А он-то уже считал себя неуязвимым!

Наступившая ночь стала ночью поражения. Вновь очутился он под обломками с утра еще стройного мироощущения, вновь дохнуло серьёзом, о котором в последние дни стало как-то забываться. Жажда простой чистой истины стала нестерпимой.

– О, шут, я сойду с ума!

В лагере еще спали. В "лисьих" сумерках перепархивали птицы, зудели комары и роса клонила гибкие травы, а он пропадал-погибал, чуя в себе свершающееся "ничто"… Как вдруг увидел "это", простое и чистое. Двое, ручной коршун, принесенный птенцом, подросший среди палаток, и лобастый матерый шоферский кот бесшумно бились у остывшего кострища: нависая тяжелыми крыльями, коршун уверенно теснил кота, а тот с беззвучным шипом пятился на трех лапах и часто, и больно цапал противника веером кривых когтей.

– Это же природа, природа… – Окаста ощутил себя вернувшимся.

После обеда Корниенко собрал собрание. За столом, на пеньках, на траве под зеленой кроной лиственницы, откуда то и дело падали мелкие желтые гусеницы, разместилась вся геопартия. Время было ленивое, послеобеденное, кто-то просто лежал, кто-то чинил одежду, кто-то возился с ремешками упряжи. Лишь Наталья отчужденно посматривала на всех с краешка скамьи.

Первым говорил Вехов: о хороших итогах половины сезона, о деньгах, которые уже в сейфе, о вертолете, который заказан для недоступных участков высокогорья, для чего уже найдена открытая посадка в соседней долине, куда предстоит откочевать… после чего полулег на траву в полнейшем спокойствии, опершись локтями за спиной, разбросав ноги в тапочках.

У Корниенко были свои заботы: сжатые сроки, надвигающиеся дожди, нехватка людей.

– Еще бы один отряд, и мы спасены. Кто-то должен подъехать, и нет его, нет и нет. Спасибо, Аннета Румянцева быстро освоилась, полезно работает.

– О! – она рассмеялась от неожиданности. – Спасибо на добром слове.

Заслушали Серегу с его водительскими нуждами, похвалились приграничными исследованиями, посудачили о том, о сем и поднялись было расходиться, как вдруг слово взяла Наталья. И запальчиво, путано, не выбирая слов, понесла горячку и вздор, причина которых была ясна каждому. Все томились.

Аннета тихонько поднялась и ушла. "Умница, – закинув голову, проводил глазами Окаста, – не нужно тебе нашего…" Усмехнувшись на обвинение в самоуправстве и нарушении финансовой дисциплины, он ждал окончания, как вдруг прозвучали слова "об интимных встречах на маршруте".

Все замерли.

– А разве нет? – крикнула Наталья, с ужасом ощущая, что занеслась "не туда". – Разве не так? Уходят как будто в разные стороны, в разное время, а там встречаются, где поукромнее.

– Молчать!!! – Окаста страшный, косолапый, тучей надвигался на нее. Она встретила его темным немигающим взглядом, наткнувшись на который он отвернул в сторону и пошел прочь, загребая руками и бесчувственными неуклюжими ногами, медленно и странно, будто против течения; его и впрямь несло в потоке, сносило в половодье, мимо кустов остережения, мимо последних запретов к чему-то немыслимо-жуткому, безобразному.

– Серега! – заорал он в последний момент.

Шофера не было, за рулем, поглаживая кота, сидела Аннета.

– Заводи!

Не мешкая, она ковырнула булавкой и мотор завелся. Кот мячиком скатился на землю. К ним прыгнул Мишка-радист, хлопнула дверца и машина понеслась. Миновали лесок, ручей, выскочили в степную долину Хемчика.

– Скорее, скорее!

Шарахались по обе стороны придорожные кусты, повороты словно выпрыгивали навстречу, ветер скорости рвался в кабине.

– Скорее, скорее…

И столбом вилась позади белая степная пыль.

Наконец, отпустило. Окаста откинулся на спинку кресла, перевел дух. Аннета сбросила скорость. Машина бежала вдоль вспаханной, ничем не засеянной полосы, обилующей камнями и неразбитыми земляными комьями. Вечерело. Ближняя череда холмов стала синей, дальняя – светло-лиловой, за ними теснились воздушно-голубые цепи гор.

Аннета скосила глаза.

– Чуть не взорвался, Окаста Савельич.

– Не говори…– он помотал головой.

– Возвращаемся?

– В поселок заскочим, раз такое дело. Верно, Миха?

Мишка просунул голову над их плечами, сверкнул улыбкой.

– Если женщина не возражает…

Окаста тронул висящее впереди зеркало, поймал лицо Аннеты и устроился со всеми удобствами.

Посмеиваясь, они поехали "шагом". В сельском магазине взяли водки, хлеба, колбасы, посмотрели афишку клуба и отправились восвояси. Вновь потянулись косо освещенные бугры, редкой гребенкой пересекавшие долину, только горы на горизонте были другими. Воздухе вились прозрачные сумерки, солнце садилось, в его гаснущих лучах асфальт казался розовым, как гранодиорит. Мирная тишина и прохлада стояли сразу за пофыркиванием мотора. По случаю выходного дня встречных машин почти не было.

Окаста молчал.

Равномерно и длинно, от гряды к гряде бежала дорога, за долгим подъемом открывался плавный спуск, за ним снова подъем, вверх-вниз, вверх-вниз, и эта размеренность среди теплого широкого вечера, и присутствие этой женщины за рулем, и прозрачность своей всегда напряженной, измученной души были столь ощутимы, что его охватило давно не испытываемое блаженство.

"Неужели это ее обычное состояние? – он подправил зеркало, и лицо ее улыбнулось ему. – Тогда… о чем речь? Вот оно, истинное знание, дарованное детям и женщинам, все остальное – суета и нечисть, грех умствования, муки и корчи конечного разума. О, дивный, дивный, невыразимо дивный мир! Господи, как живу, как живу!"

Машина плавно летела вниз. Достигла плоского мостика с белыми столбиками и вновь устремилась к длинному подъему. Аннета чуть заметно повела плечами. Окаста погладил ее по руке.

– Устала?

– С непривычки.

– Прости меня, дурака. Заменить?

– Нет, доеду. Мне в охотку.

"Милая, – вздохнул он, – вот бы на ком жениться. И жить, и жить, пока не оскудеет чаша. Да, истинно так: принимать со смирением все дары, благословлять вопреки стонам и воплям рассудка… смешно полагать, что жизнь подчинится его указкам. Вот, наконец-то! О высоких мыслях и чистом сердце дóлжно просить у жизни, о высоких…"

Машину тряхнуло. Колея завихлялась по кучам песка и гравия. Невнимательная к дорожным знакам, Аннета проглядела указатель объезда и теперь выкручивала руль между ремонтными механизмами и горками насыпанного грунта. Ухватившись за поручень, Окаста мельком взглянул в зеркало и … нет, такой Аннеты он еще не видел, это не она, не она, нет, нет!

– У тебя может быть такое лицо? – пробормотал потерянно.

Она попыталась улыбнуться, но лишь наскочила колесом на груду щебня.

"Маска! – ужаснулся он, проваливаясь куда-то внутри себя. – Маска! О, шут…"

На поляну смотрела луна. Один бочок ее был слегка ущербен и размыт, как обтаявшая льдинка, но свет лился яркий, на траве лежали четкие тени. Запыленная машина дышала теплом и бензином. Здесь, среди кустов, неподалеку от лагеря, до которого оставалось не более двухсот метров, имелся привал, известный лишь посвященным, со скамьями, столом и навесом.

Они уже отдохнули с дороги, выпили по одной, закусили, но не оживились, не разговорились, как ждалось, но приумолкли, задумались, каждый сам по себе.

Окаста налил по второму заходу. Вновь задробились в граненом стекле голубые лунные змейки.

– Пей, – подвинул Аннете.

– О, нет, мне довольно.

– Дело хозяйское, – в нем закипала ярость, – нам больше достанется. Теперь уходи.

– Что?!!

– Будет лучше, если ты уйдешь.

– Что-то случилось?

– Да! Случилось.

– Тогда… счастливо оставаться.

– Скатерью дорога к мужику до порога, – со злостью ощерился он.

– Даже та-ак?

Она вскочила и исчезла за кустами.

Радист ошалело воззрился на Окасту.

– Ты что, Савельич, с ума спятил? Наталью проучить, я понимаю, а тут… ты не прав.

– Молчи, Миха. Молчи. Наталья проста, как растение, с нее и спроса нет. О, шут! Я ж поверил, думал, вот, наконец-то… Побродяжка! Жалкая! Отрицаю!

Рассветный холодок ознобил тело, провеял запахом остывшего бензина. Окаста осознал себя проснувшимся. И тотчас ощутил душевную боль. "Что, что? А, лицо… Лицо, лицо, – кулак его с силой опустился у головы, горячие слезы потекли по переносице. – Истины! Жажду! Не могу больше!"

В лагере он завьючил коня, бросил в перекидные сумы буханку черного с банкой тушенки, взял карту, компас, кинул два слова Корниенко. В дальнем ущелье залег во мхи, сутки пил одну воду, потом стал жевать кислицу, бруснику, мягкие лиственничные иглы. Грозы отошли, стояло безветрие, пахло землей, ягодником, островатой грибной прелью, в потаенной влаге кружился желтый листок.

В одну из ночей привиделся сон. Колонны, пышно-убранный зал, гости – красивые и совершенные, как представители лучшего человечества. Звуки белого рояля, аплодисменты, радостное ожидание. Вокруг Окасты молодые женщины, их улыбки, яркие шелка, блестящие волосы.

– У вас французские духи?

– Нет, английские. Ха-ха-ха!

Счастливый, с чайной розой в руке он идет коридором и попадает в дежурку, уставленную пультами, за которыми сидят топорные мужики без лиц, а на экранах перед ними весь праздничный зал, как на ладони.

– Диск с роялем (щелк!), ароматический с резедой (щелк!), шампанское (щелк!) – озаренные цветными огнями гости сдвигают бокалы, – радостное ожидание, изысканность, артистизм (щелк, щелк, щелк), – толпа вальсирует, веселится. – У вас французские духи ?.. Нет, английские… ха-ха-ха – (щелк!)

Окаста темнеет.

– Так это сделано?

Круто повернувшись, уходит прочь, прочь, вдоль кромки какого-то моря, против темного ночного ветра.

– Что еще сделано? Кем? Кем?

Вспышка света, по ломким изгибам пространства бегут голубые извивы, волосы пламенеют, изо рта вырывается сдавленный крик, тело очерчивается свечением. Колючее излучение бьёт навстречу. Мгновение… и перед ним расплавленный океан, белые молнии бьют в ослепительную поверхность, а выше, выше возносится перламутровая голубизна. Разумеется, это совсем другое небо.

– Ке-ем? – отдается в нем.

И тихий голос, близкий, похожий на чей-то, произносит.

– Наконец-то ты понял.

…К Верховым озерам он вышел на четвертые сутки. Дождило. В озерах, разбросанных по изрытому ледником плоскогорью, блестели, отражаясь, серые облака. Стояли чахлые лиственницы.

Вехов опустился на валун, долго смотрел.

– Не может быть, чтобы все это ничего не значило, а, Аннета?

Что-то сгущалось вокруг него, становилось жестким, хищным. По душе прошелся шорох. "Так, – подумал он, – начинается". Быстро развернул под деревом палатку, закинув верхние веревки прямо за ветки, сел, прислонившись к стволу сквозь суровое полотно.

"Все. Налетайте. Достали".

"Они" не замедлили. Комком прокатились по надбровью, грубо повернули что-то в груди. "Страшно, страшно, – поддразнил он, – страшно, страшно". Острые волны окатили его. Напрягшись, Окаста принялся ловить этот страх на острие своего внимания… я вам не тварь… дрожащая… Поднялся ураган. Свирепея и набирая силу, он вмуровал в себя Окасту, но и тот словно окаменел. Их жгучие пальцы рылись в сердце, размазывали его по стенке, но он уже чувствовал, что уцелел, что справляется. Главное, ловить "их" на прицел, плавить взглядом, вызывать этим "страшно, страшно".

Вот стало слабеть, редеть.

– Неужели? – он затаил дыхание, и тут огненный вал накрыл его с головой, сбил наземь, заставил извиваться, хвататься за траву, выть и стонать от жгучей боли в каждой жилке, самый воздух, казалось, занялся болью. И вдруг словно молния прерывисто ударила вдоль тела, остро и ветвисто достала с головы до пят, подержалась и рассеялась.

Стало тихо. В полутьме обозначились своды палатки, шорох дождя.

"Расплатился", понял он.

Взмокшая рубашка холодила плечи. Он сел. Силы быстро прибывали, его покачивало, он чувствовал, что взлетает, летит, радостный, легчайший.

"Страшно, страшно", – проверил на пробу и рассмеялся. Страха не было.

К утру погода прояснилась. Окаста собрался, подвел коня к воде. Все вокруг было прежним… и иным. Оно существовало без него, Окасты, было равно ему. Подымаясь, вились туманы, спокойно лежало в углублении светлое озеро и со своего места участвовал во всем вросший во мхи вчерашний камень с его серым незаметным лицом.

Карта повела в обход горбатого кряжа, прорезанного белыми кварцевыми жилами, в узкую ложбину, превратившуюся вскоре в ущелье с безымянным потоком. Тянулись в небо островерхие скалы, вприпрыжку ссыпáлась со склонов мелкая щебенка. Первозданность окружения была поразительна. Не было, казалось, ни миллиардов лет, ни геологических катастроф, никогда не менялся лик Земли.

Поглядывая вокруг своим новым зрением, Окаста ехал один в отвесной, словно разломленной теснине. Что-то соединялось, высвечивалось в душе, творчество вершилось само по себе, стихи звучали, он невнятно проборматывал их себе под нос.

– Чирк, чирк!

Аннета открыла глаза. Одна сторона палатки была освещена, и по ней по зеленому полотну, по нарисованным солнцем травам прыгала, почирикивая, маленькая тень.

– Чирк, чирк!

Улыбаясь, Аннета подставила палец под стрелки лапок. Птичка не поняла и прыгнула еще разок.

Утро было теплое. Но снежная граница на дальних вершинах Танну-Ола приспустилась за ночь еще чуть ниже. Скоро осень.

С полотенцем, оставляя след на седой траве, она шла по-над ручьем к обрыву. На травах, на тонких веточках сверкала роса, капельки висели по нескольку в ряд, и от каждой, если качнуть головой, летели пышные цветные лучи. Необыкновенно! И вдруг… Аннета замерла. Неужели обычная паутина? Узор ее, четкий, безукоризненный, был очерчен росой и переливался на солнце, она была подвешена к молоденьким пихточкам двумя алмазными нитями, которые плавно и бережно поддерживали свою звезду в развернутом состоянии. Необыкновенно!

По рыхлому сползающему обрыву Аннета спустилась к льдине, героически уцелевшей с самой зимы. Крепко припаянная к берегу в тени уступа, она выдавалась к самой стремнине. Место открылось случайно, вчера после маршрута, и как вчера, она сбросила одежду, прошлась босиком по зернистому снегу и соскользнула в грозный шум потока.

И не вздохнув, выскочила на берег.

– Завтракать! – донесся сквозь чащу веселый голос Эрсола.

– Завтракать, – рассмеялась она.

…За длинным, врытым в землю столом из свеже-обструганных жердей, таким же, как на старом лагере, сидели все, кто был в наличии. Удрученный заботами Корниенко, Наталья в розовой блузке, Эрсол и Мишка-радист. Не было Кира с Серегой, угнавших с машиной на ночную рыбалку, не было старого Тандына, который, забыв обо всем, выхаживал раненого коня, приведенного Аннетой из маршрута.

Но главное, отсутствовал Окаста. Седьмой день. Это зияло. Давным-давно следовало объявить широкий поиск, вызывать спасателей с их лётной техникой. Но как, как? – билась тревога в душе Корниенко, – разве Окаста из тех, кого спасают? Да он явится хоть сейчас, в любую минуту!.. А штрафуют спасатели немилосердно, никаких денег не хватит.

– Доброе утро! – Аннета хлопнула в ладоши. – Я потеряла часы и не могу быть точной.

– Когда ты голову потеряешь? – в сердцах отозвался Корниенко.

– От кого тут терять? – отразила она, садясь на скамью лицом к долине.

Наталья сочувственно усмехнулась.

Эрсол подал миску молочной рисовой каши, политой малиновым вареньем. Это Наталья, хозяйственная душа, наварила по ведру малины, черники, смородины для общего угощения.

– Спасибо, – осторожно улыбнулась ей Аннета.

– На здоровье, – спокойно ответила та.

С высокой цокольной террасы открывался вид на речную долину. Кирпично-красный выветрелый песчаник, слагающий верхнюю часть склона напротив, был отвесен и разрушен настолько, что напоминал древние укрепления с бойницами и башнями, увитыми изумрудным плющом. Хотелось даже посидеть-подумать среди развалин, отыскивая краем глаза завалившийся в расселину золотой шлем…

В следующее мгновение взор соскальзывал вниз по блёкло-зеленым отлогостям к резкой поперечной кайме, прочертившей середину по всей длине берега. Это обнажались слои песка и гравия – прямые, косые, в перекрест, белые, рыжие, черные; из них сочились ржавые водяные струйки, питая темную зелень у подножий. А уже там, ближе к подошве пологости сливались с неровным мягким днищем, по которому вилась синяя речка. В травах поймы там и сям посверкивали серповидные старицы, потерянные речкой при половодьях.

В давние времена здесь вручную мыли золото. Поэтому вдоль всего русла тянулись галечные, ничуть не заросшие серые гряды, а в светлом речном дне темнели ямы-омуты, над которыми серебристые ивы склоняли нежные длинные ветви.

Думалось о грубых жадных старателях, о сильных страстях людей, чьи глаза видели тот же берег, те же закаты.

– Такое место может выбрать только художник, – легко повернулась Аннета, и светлые подсохшие волосы ее метнулись. – Как вам удалось, Андрей Николаевич?

– А! – крякнул Корниенко. – Посадка для вертолета открытая да площадка сухая, вот и все художества.

Он всыпал в кружку горсть голубики, размял ложкой, добавил сахар, чай и посмотрел на Аннету.

– Завтра полетишь, если погода. Мы оплатили три летных дня в самые неприступные участки.

– Куда Макар телят не гонял, – с улыбочкой уточнил Мишка, принявший радиограмму нынче утром.

– Замечательно, – кивнула она.

Наталья недовольно подняла голову.

– Не выношу вертолеты. От одного запаха голова кругом.

– Запаха? – встрепенулся Эрсол. Он спал и видел себя десантником. – Какой у них запах?

– Алюминиевый, какой еще.

Корниенко допил кружку, хлопнул ею по столу, после чего раскурил свою трубку, обдав сотрапезников облачком надоевшего всем "золотого руна", и грузно поднялся из-за стола.

– Отдыхай пока, – сказал Аннете, – вечерком потолкуем.

– Отдыхать – не работать.

И тоже встала. Подобрав можжевеловую веточку, подержала над углями кострища, и пошла домой.

Ниже, на травяной поляне, паслись стреноженные кони. Журчал ручей. Сквозная тень лиственницы накрыла собою палатку. Расстегнув ее, Аннета помахала дымящейся веткой, наклонилась, коснувшись рукой пола и вошла, обойдя растущий у входа лиловый цветок.

Под треугольными сводами было уютно и чисто. На сером войлоке (потнике) о всю длину лежал спальный мешок в цветастом чехле, сшитом из прошлогодних, послуживших в Усть-Качке занавесок; на нем белела подушка и зеленая шаль с кистями. Левее стояли зеркало, стопка книг, чемодан. В маршрутные дни все излишнее сдавалось на хранение.

Снаружи неровным скόком приблизился стреноженный конь, слышно было… хрум, хрум… как скусывают траву его крепкие зубы… хрум, хрум… Конь задел растяжки, отчего дернулась вся палатка, показался в просвете – Каурый, бедняга, пострадавший в ее маршруте; неуклюже выбрасывая передние ноги, он скрылся, не тронув лилового цветка.

Аннета потянулась за тетрадью.

"Милая Марина! Как вы поживаете? Жду-не дождусь от вас добрых вестей, ни минуты не сомневаюсь в вашей звезде".

В приоткрытые створки виднелись дальние горы. Ручей бежал по камешкам, и в немолчном плеске его слышались смех и веселые восклицания.

Аннета укрылась шалью. Веки сомкнулись. Сейчас я все пойму… Мягкий взлет, отсвет какого-то моря в голубизне, карта Земли с иными очертаниями.

Душа моя, где ты бываешь?

…Увидев Аннету тогда в Усть-Качке, Кир на мгновенье замер, потом дружески приветствовал, как добрую знакомую. Он умел сдерживать себя, хотя и загадочной показалась ему, дипломнику геофака, встреча "с красивой, как артистка", девушкой из подвала, работающей ныне у его отца. Молча слушал мужские разговоры о связи ее с начальником геопартии. И вот Тыва. Последние четыре километра к прежнему лагерю он шел пешком с набитым донельзя альпинистским рюкзаком, из которого торчала ручка геологического молотка. Приустал, присел и через минуту вновь был свеж и силен, спортивный молодой специалист.

– Привет, Аннета! Рад видеть тебя, – уверенно обнял ее теперь.

– Привет! – ответила она, обвив руками его шею. – Заждались тебя.

– И ты ждала?

– М-м… Где пропадал, выпускник?

– В Грецию оторвались после защиты, всем курсом.

– Прикольно.

– Да, клево. Оттянулись по полной. Угостись-ка, – протянул ей пакетик с жвачками в виде цветных амфор и греческих масок. – Куплено у подножья Парфенона. Больше ничего брать нельзя, даже нагнуться за камешком, а то инозёмы бы все растащили.

Это произошло через два дня после ухода Окасты.

У Корниенко загорелись глаза. Ему позарез нужен был второй маршрутный отряд, и прибытие геолога из МГУ, к тому же хорошего знакомого Аннеты, решало все сразу. "Пока мы перетащимся со своим скарбом на другой лагерь, она за один маршрут приведет его туда уже обученного, готовенького для самостоятельной работы!" – и уже размечал их путь на сводном планшете.

Аннета вошла в большую палатку расписаться за пачку топографических карт.

– С Киром? – переспросила она приглушенно. – Но ведь он ничего не… – и развела руками.

Корниенко вздохнул.

– Помоги, Аннета. Тебя тоже учили. Выручи, на тебя вся надежда.

Она молчала. Ах, как славно ходилось со старым Тандыном! Рябчики с ветвей, рыбка из ручья, никаких хлопот с лошадьми!

Она всмотрелась в сводную карту.

"Подъем по ущелью, обход над кручами, – читались кружева горизонталей, – выход на плоский, бог знает, чем осложненный перевал."

– Аэросъемку можете подобрать?

– Уже готова, – он протянул для просмотра.

Снизу, к высоте самолета, делавшего снимки, тянулись острия вершин и скалистых хребтов, четко читались тропы, ручьи, обрывы.

– Это еще что? – насторожилась она. – Такой перевал?

– Гранитные развалы, сплошная вздыбленная поверхность, – вздохнул он. – Тувинцы знают его, там тропа, видишь?

– То тувинцы.

"Запомним это место", – она очертила карандашом легкий кружок.

С полевой сумкой вышла из палатки главного геолога и увидела Кира. Он подъезжал верхом на Кауром. Оказывается, он не только лихой наездник, но и читает карту, умеет смотреть аэроснимки в объёме, и вообще на своей дипломной практике временами, когда начальник, так сказать, «отключался», замещал его в двадцатом районе, на Дальнем Востоке. Там, на горе Отчаяния, на высоте 1460 метров до сих пор лежат четыре огромных ребристых гвоздя, забытые еще топографами.

– Отпад. Сам я давно в Москве был, теперь здесь, а они так и лежат на отметке 1460 метров. Не хило?

Она кивнула.

– Набери продуктов на три маршрутных дня и три контрольных. Мы выдвигаемся завтра.

– С тобой? – быстро спросил он.

Оба подумали одно и то же.

– Завтра в семь, – ответила она. – Подбери крепкую сбрую, ремни, седла, потники. Мой конь вон тот, золотистой масти со светлой холкой.

…К полудню другого дня остались позади открытая степь и кипящий изгиб Хемчика, на который они взглянули с отвесной скалы, с высоты птичьего полета. И поцеловались. К трем часам пополудни оказались напротив узкого, словно рваная щель, устья распадка. Шумный ручей гневно вырывался на знойную равнину.

Холостой ход был окончен. Рабочий маршрут начинался с этой точки.

Под копытами коней затрещала плоская щебенка зеленоватых слюдистых сланцев. В тени высоких склонов они стали подниматься вверх по бугристому днищу. Сверху на них смотрели взнесенные над зеленым ущельем освещённые вершины. Завтра отряд познакомится с ними поближе, а пока, теряя друг друга в зарослях пахучих зонтичных трав, напрягаясь среди ям, бугров и поваленных древесных стволов, то падая на холку, то откидываясь навзничь на вьюки, всадники пробирались выше и выше по днищу на упорных тувинских лошадках. Пахучие травы сменились толстыми зелеными мхами, лиственницами, кедрами, ветки хлестали по плечам.

Время, время. На свежие силы, сегодня хотелось подобраться к перевалу как можно ближе, но записи, обследования, отборы проб воды, почвы, минералов скрадывали задел! В чаще деревьев сгущались первые сумерки.

Аннета спрыгнула на землю.

– Ночуем.

Прошлась, разминаясь, туда-сюда, и взялась за полевой дневник. Кир разводил костер, доставал посуду и продукты. Палатка встала поодаль, на плоском месте, устланная внутри смолистым тонким лапником, окопанная канавкой на случай дождя.

Ветер задул по-вечернему сверху вниз, дымок костра потянуло туда же, он завис над ручьем туманными полупрозрачными пеленами.

– Спрячь в палатку нож и топорик, – распорядилась она, – накрой пленкой вьюки, напои коней, отведи к траве.

Он молча повиновался, и тихо засвистел мелодию из "Кармен".

Видишь, как я сохраняю

Цветок, что ты мне подарила…

Они оттягивали то, о чем думали весь день. Уже совсем стемнело, над головой мерцали звезды, в зареве вставала луна. Становилось холодно. Кир подбросил хвороста. Краткое пламя осветило их лица, выхватило из темноты ближайшие кусты и ели.

– Скажи мне, наконец, где ваш Окаста? – спросил он. – У меня к нему письмо от предка и бутылка рома, а все только пожимают плечами.

– Как он связан с твоим отцом?

– Как бывший студент с бывшим преподавателем, которого опередил в науке. Отец, кандидат наук, ушел в производство. Где ж Окаста?

– "Оторвался" куда-то в тайгу. Один, верхом. Уперся, обиделся, – и тоже пожала плечами.

– Обиделся? Что за некайфы? Эээ… на тебя, что ли? – прищурился проницательно.

– Похоже. На выражение моего лица. Решил, что все просто.

Обняв руками колени, Аннета прищурилась на трепет серых и розовых теней на остывающих углях.

– Окаста – мучительный человек. Он взыскует у жизни смысл, полагая, что, как живущий, имеет на это право.

– Как частица, которая обладает энергией в силу самого существования?

– Точно. И боится не смерти, а бессмыслия жизни ввиду смерти. Над ним что-то тяготеет, уверена, что он плачет в отчаянии и напивается оттого же. Вот-ц.

Они помолчали. В ущелье входил туман, пора было забираться в палатку.

– А скажи… я не первая спрашиваю, – улыбнулась она, бросив взгляд на его руки с тонкими полосками на запястьях. – Это от любви?

– Да, из-за девчонки.

– Это было… после меня?

– До, до, еще в восьмом классе. Я даже не знал ее имени!

В полной темноте Аннета спустилась к воде. Ручей шумел, как экспресс, повсюду лежала ночь, их огонек единственный теплился в затаившемся ущелье. Поднявшись, она залила костер принесенной водой.

Палатки была напоена смолистым хвойным духом, на полу уместились два развернутых спальных мешка.

– Единственная моя!

…Ночью Аннета проверила лошадей. Темный ветер запарусил блузку, кони глухо взглянули на фонарь. Погода менялась.

…Утро пришло в ненастье: дождь, туман, шум по листве. В грубых плащах с капюшонами они поднимались по руслу, окатываемые водой с каждого задетого дерева. Остался внизу ручей, кончились деревья, они оказались на открытом скате внутри широкой серой воронки. Спешились и по наклонной каменной щетке из чередования крепких слюдистых сланцев с трухлявыми глинистыми алевритами повели коней под уздцы наискось вверх, вверх, вдоль зубчатого гребня, разделявшего соседние две долины. Далеко внизу в истоке ручья сквозь серый туман белели сухие бревна.

Вокруг «не было ничего». Ничего! В рыхлой облачной вате исчезла, спряталась великая горная страна с горделивыми вершинами, снежными хребтами, вулканическим конусом Монгун-Тайги, красоты которых вознаграждают все тяготы подъема. Вместо них под кипящим облачным потолком простиралось тупое овражное плоскогорье, осыпаемое дождем из темных туч, подошва которых дымилась и дышала моросью прямо в лицо. А так мечталось угостить спутника величавым видом хребта Танну-Ола, похвалиться взятыми перевалами!

Не повезло.

Сам же Кир никаких утрат не испытывал. Напротив! Сменив грубый капюшон на яркую спортивную кепочку, он закатал рукава плаща, и, насвистывая, без конца ровнял-перетягивал на лошадях прорезиненные вьюки, которые свисали то влево, то вправо от тряски, и внутри которых без конца звякало и тренькало. На войне как на войне – и с усмешкой рвал в клочья летящие мимо изменчивые туманы. Эх, сбылась мечта идиота – очутиться в этих самих облаках!

Копыта зацокали по мощной каменной спине разлапого горного кряжа. Множество струек и родничков всходили на его поверхности. На такой высоте! Отряд остановился близ двух блюдечек-озерков; они, несомненно, сообщались между собой, но одно из них имело яркий лимонный цвет, другое было прозрачным, как слеза.

– Определись на местности, Кир, – Аннета отдала ему карту и компас, а сама, пришаркивая, направилась к озеркам с посудой и прибором.

Причиной странного цвета оказались желтые пушистые водоросли, заполнившие одну чашу до самых краев, неподвижные, холодные, дремлющие на высоте трех тысяч метров. Радон тут не при чем, разгадку пусть ищут биологи.

Время, время.

Кир обернулся на звук ее шагов.

– Есть!

Точка на карте стояла именно там, где они находились.

– А теперь, не забывая про азимуты и привязки, опиши точку наблюдения. А я посижу-подумаю.

«Нехороший» перевал был уже близко, за темнеющей в тумане вершиной, окруженной скалистыми гребешками, на которые так весело было смотреть снизу и так тревожно сейчас. Аннета проверила аэросъемку в полевой сумке.

Пора.

Обогнув скалы, отряд проследовал пологой ложбиной между ребристыми увалами, взял западнее, опасаясь долин-близнецов, тех, что взлизываются к верховьям одинаковыми серыми воронками. И остановился.

То, что предстало глазам, показалось бредом.

– Фи-фью, – просвистел Кир.

Если вообразить вздыбленные землетрясением каменные блоки величиной в два-три человеческих роста, наваленные беспорядочно, словно свалка упаковок из-под промышленных холодильников, лежащих, стоящих, накрененных, на ребре, на боку, на углу, занявшие все пространство плоского перевала – это и будут "гранитные развалы".

Яснее и безнадежнее тут не скажешь.

Раскаленная в глубине земли гранитная магма, вторгшаяся по разлому из недр и остывшая среди толщ известняков, мраморов, доломитов, задолго до нее образовавших верхний слой земной коры, эта самая остывшая магма, непривычная, так сказать, к условиям дневной поверхности, подвержена сильному выветриванию. Мороз и солнце, лед и вода раскалывают ее на тонкие волосяные трещинки, плоско и многослойно уходящие вглубь породы. Толчок – и кора выветривания встает на дыбы, толчок – и все громоздится, валится, катится вниз по склонам, открывая выветриванию свежую поверхность.

– Фи-фью, – еще раз присвистнул Кир.

Глаза его блестели. Он обожал риск, а такого даже на Дальнем Востоке не встретишь.

Аннета молчала. Украдкой вынула зеркальце, взглянула в глаза. Успокаивает.

Судя по аэрофото, где-то здесь шла тропа, уверенный черный пунктир. Тувинцы берут перевалы играючи, не сходя с седла. Но то тувинцы, налегке, без наших вьюков.

– Посмотри-ка, – она протянула ему аэросъемку.

Он расположил две карточки подальше от каждого глаза, чтобы увидеть местность в объёме, и прищелкнул языком.

– Не слабо. А где тропа?

– Поищем.

Она спешилась и медленно пошла вдоль края каменного навала.

– Вот она, – указала на кучку светлых обломков с воткнутой в них палкой. – С Богом!

Вскоре вокруг не осталось ничего, кроме камня и камня, серого, с черным крапом, гранодиорита, похожего на клиновидное ассирийское письмо. Отовсюду торчали каменные углы, ребра, грани, о которые резко и хряско ударяли вьюки, сбивая лошадей с их чуткого, след в след, шага через темные косые щели, в глубинах которых шумела вода. Эти трещиноватые породы всегда сильно обводнены, и радона в них – прибор зашкаливает, но это потом-потом. Главное – пройти. Шаг за шагом, под дождем, в тумане.

Постепенно стало казаться, что это никогда не кончится: натужные прыжки груженых коней с разновысоких плит, поиски обходов и неявных поворотов, страх упавшего вчера поперек тропы каменного обелиска – ведь Туву постоянно трясет в сейсмической дрожи! Что тогда, куда деваться в каменном хаосе? Не думать, идти, идти. Вот обозначился слабый уклон, затемнели деревья, ближе, ближе… Аннета заставила себя проверить направление, туда ли уклон, в ту ли долину? и считая шаги, дошагала последние метры.

Грохот за спиной, испуганный рывок повода заставил вздрогнуть. Каурый, конь Кира, лежал на камнях, разметав ноги, задняя левая по самое бедро угодила в косую треугольную трещину. Кир со злостью ткнул кулаком в шершавый выступ, толчок о который оказался роковым. Ему бы не спешить, мерно дойти до первых деревьев, а он рванулся, как из плена, из этих осатанелых каменных истуканов!

Тум-тум-тум. Аннета присела возле коня. Ничего себе! И старика Тандына нет возле.

– Вставай, – дернула за уздечку, – вставай, вставай!

Ошеломленный падением, конь окаменел, голова его мелко тряслась.

– Подьём! – хлестнул ремнем Кир.

Лошадь рванулась, забила копытами, напряглась… и осела.

Плохо дело. Став на колени, Аннета глубоко засунула руку в щель, ощупала ногу – нет ли перелома? вроде нет. Поднялась, бульк! золотые часы, сердечный подарок Эда, скользнув с запястья, исчезли в темной глубине. Одно к одному.

Когда сняли вьюки, расседлали, открылась огромная спина на камнях, расплывшийся живот, неуважительно, по-собачьи, поджатые ноги с копытами. Начались беспорядочные попытки, одна пуще другой: коня понукали, тянули, дергали за уздечку, били, подсунули подпругу под ляжку, раз-два взяли!.. лишь крупная дрожь волнами катилась по необъятному телу, простёртому на светлых плитах. День клонился в дождливые сумерки, а оно длилось и длилось, будто дурной сон.

В изнеможении Аннета опустилась на камень. Мокрые пальцы озябли, пестрый платок сбился на глаза.

– Как поступим, Кир?

Он стоял, скрестив на груди руки, опершись ногой на гранитную глыбу. Складки плаща антично падали с его плеч.

"Пруха кончилась, – безжалостно думал он. – Была мне чуйка, что это произойдет. Как же я так облажался?"

– Поступим как с Белым клыком, – произнес, поиграв мышцами лба и бровей. – Сделаем вид, что уходим, пусть сам выбирает свою судьбу. В конце концов, охотничий нож у меня на поясе.

Она усмехнулась. Он покосился на нее и улыбнулся тоже.

Но именно эта ребячливая затея оказалась единственно верной. Едва они с Золотистым шагнули вперед, как бедняга-Каурый настороженно поднял голову. Серебристое ржание понеслось вслед уходящим. Они удалялись. Расстояние росло. И тогда жутким усилием конь выхватил из тисков свою ногу и встал, шатаясь, на всех четырех! Темная кровь струилась по левой задней.

В полном составе – о, счастье! они спускались вниз по склону, по камням, по сплетенным корням, среди разбросанных замшелых плит, вросших в землю подобно невнятным древним надгробиям. Повсюду бежали ручейки и струйки. Это разгружались те шумные трещинные воды, в темных глубинах которых навсегда исчезли золотые часы. Что ж! Кир знает о четырех гвоздях, а ей известна косая трещина, поглотившая подарок ее поклонника. Замечательно!

Вскоре все слилось в единый ручей, долгожданный и путеводный, бегущий в ту самую долину, в дальнем устье которой после спуска ожидает новый лагерь.

– Перекус, – остановилась Аннета.

– Годится, – отозвался Кир.

Пока закипал чай, она осмотрела коня. На левом бедре выше коленного сустава краснела грубая рваная рана. К счастью, уже не кровила. Впервые пригодилась аптечка, серая мазь. Обвязав средний палец ватой и ниткой, она обмакнула в мазь и наставила на верхний край раны. Кир держал лошадь под уздцы, но от задних копыт Аннету не защищало ничего.

"Я должен рисковать, я, мужик", – стиснул зубы Кир.

Медленно напирая пальцем в рану, Аннета погрузила его до упора и в плотности тканей повернула вниз на четверть круга, выгребая сукровь, мух и даже мельчайших червей. Так скоро! Каурый стоял как влитой. Еще дважды чистила и закладывала мазь, наконец, с дрожью в коленях отошла к ручью и долго мыла руки с травой и мылом.

Время, время… Записи, зарисовки под наброшенным плащом, редкие капли по нему, шум по листве, находящий крап, полосы капели… сколько оттенков у дождя! Перевьючка тяжестей с больного коня на здорового. Время, время. Теперь на Золотистом поедет Кир со всей поклажей, она на Кауром.

Молодой человек уже сидел верхом, и едва щелкнул замочек ее полевой сумки, тронул коня и скрылся в ельнике. Он спешил стать первопроходцем, чтобы самому открывать путь в череде заложенных друг за друга таёжных горных склонов.

– Сущие пустяки, – казалось ему, – выдвинуться на пару кэмэ вдоль ручья, насладиться мягким шагом ее коня, ощутить уединение в забытым богом ущелье, и с любовью встретить хозяйку – о, счастье путешественника!

Минувшая ночь полнила его радостью. А то, что его исчезновение есть грубейшее нарушение техники безопасности, согласно которому нельзя ни отправляться одному в тайгу, ни покидать спутника по маршруту, этого выпускнику МГУ и в голову не пришло, будто и не сдавал он зачет, не расписывался в тетради.

Уж если сам Окаста…

…Аннета шагнула к коню, чтобы подвести его к пеньку, откуда легче вскинуть себя в седло, как вдруг он прянул в сторону, настороженно глядя умными глазами; под мордой качалось выскользнувшее изо рта железное удило с обрывком уздечки. Додергались. Послушание коня держится именно на этой железке, ее воздействии на чуткие уголки губ. И вздумай Каурый пуститься наутек, в цветущие степи Хемчика, где родной табун встретит любимого сына, только подумай он огромной своей головой, как Аннета, горожанка-москвичка, ничего сделать не сможет.

– Кир! – позвала она вполголоса.

Никакого ответа.

– Кир! – крикнула она.

От ее крика конь отдалился еще дальше.

"Тум-тум-тум, не одно, так другое" – на размышления времени не было. Как поступить? Она стояла, не глядя на Каурого, чтобы он не прочитал в ее глазах. Повернувшись спиной, принялась незаметно пятиться к длинному поводу, что тянулся по земле. По счастью, сочная трава отвлекла короткие лошадиные мысли. Мгновение! и удило звякнуло о страшноватый конский оскал.

Молодой ельник и мягкую луговину она проскочила, осматриваясь и ища следы.

– Кир, Кир!

Ущелье углублялось, склоны сближались, росли, становилось темнее. Лишь справа светлел широкий проем, откуда бежали два ручейка-притока. Эту развилку она миновала на-рысях, уверенная, что мелкие струйки Кира не прельстят, коль тут же слева гремит и пенится основной поток! Затем появилось травяное болотце, поросшее осокой и низким кустарником. Долина вновь съузилась, потемнела, в шуме дождя и грохоте вспухшего потока безнадежно тонул ее комариный писк.

– Кир, Кир!

Где этот отмороженный?!! Бранясь, как настоящая леди, она развернулась и поехала назад. Покричала-поискала в ельнике и вновь погнала вниз, дальше, дальше. После другого кочковатого болота рассекла лопушистые заросли борщевика, миновала грубообломочную осыпь, коварно скрытую в кустистом бурьяне, проехала еще метров двести и "уперлась".

Дальше хода не было.

Длинный поперечный каменный выступ справа, похожий на огромного звероящера высотой метров в десять-пятнадцать, покрытого бурой шерстью из кривых березок, перекрыл ущелье почти наглухо, оттеснив ручей к левому склону. И там, под отвесной, гладкой, как зеркало, скальной стенкой крутился бешеный водоворот. В таких случаях верховые загодя переходят на другой берег, вон туда, где на деревьях светлеют зарубки тропы. Но Кир не мог знать об этом! Или, чего доброго, вспомнив дальневосточные подвиги, он уже там? Навряд ли. Не без ума же он! И раз его нет за спиной, значит, он перешел справа по склону и мечется один по ту сторону "звероящера"!

В растерянности она оглянулась по сторонам. И вдруг сквозь сумерки и сетку дождя увидела всадника!

– Кир, Кир!

Обрываясь на кочках, помчалась бегом, скорее, скорее… Нет. Это старая коряга, уродливая, как само зло, торчала из болота среди кустов. В тяжелых, полных воды сапогах Аннета поплелась обратно. Каурый, живая душа, встретил ее настороженным "то-то-то", низким звуком испуганного существа, раненого, заседланного, стоящего на привязи в темном лесу.

Уф. Где же Кир? Неужели за перешейком? Неужели придется… а неужели нет?

Полевую сумку с картами она укрепила впереди, плащ обернула вокруг пояса, потрепала по шее коня и уже не колеблясь взялась за ветви корявых березок. На коленях, локтях, обрываясь, по-звериному, постанывая, повизгивая, стала продираться в зарослях выше и выше. Гребень. В последний раз всмотрелась в оставляемую долину – нет? И повернулась спиной.

По другую сторону было темнее и глуше, тайга спускалась чуть не к самому руслу, над прибрежным лужком молочно белел туманчик. А правее, выше, в глубине склона что-то светлелось и двигалось. Они!

– Кир, Кир!

Ухая в ямы, проскальзывая, царапаясь о невидимые уже ветки, скатилась вниз, скорее, скорее…

Что за чудище! Перед ней топорщился вывороченный бурей кедр. Ствол его давно истлел под толстым зеленым мхом, но корни сохранились отлично; скрюченные горстью, они крепко удерживали в своей путанице серую почву. Она и светлелась издали, и словно двигалась за кустами.

Все. Идти больше некуда.

Впервые Аннета подумала о себе. Одна, в тайге, ночью? Не сон ли? Неужели это она, та, какую в себе знает, неужели это она стоит под дождем, в черном ущелье, мокрая до нитки? Что происходит? Что вообще с ней происходит?

Изогнутые корни дерева напоминали низкую крышу. Под нею было сухо и даже постлано шелковистой травкой. Смешно сказать, но такого местечка не найти сейчас далеко окрест! И не веря, не принимая, но подчиняясь, она опустила на землю тяжелую сумку. Умостила ее в головá, разделась донага (ночевать в мокром – прямая угроза здоровью, а ей еще жить да жить, ей и ее будущим детям), завернулась в холодный плащ и сжалась в норе под корнями.

Наступившая темнота была абсолютной, кромешной. Дождь перестал. Соседнее дерево тихо поскрипывало "скрип-скрип". Падали редкие капли "кап-кап". По черноте плавали круги, чудились шаги, дыхание…

Рассвет занялся холодный и ясный. Содрогаясь от ледяной одежды, она снарядилась, и на негнущихся ногах направилась обратно, "туда, туда", по тяготению. Мокрый лужок добавил холода в сапоги. Вновь начались цепляния за ветви, звериные усилия подъема. Что вело ее? Мыслей не было, их заменяло чистое зрение как-то на окраине, вне слов. Пухлые белые тучки на косых, освещенных солнцем, хвойных склонах словно китайские акварели…

Гребень. Тупое глядение: две лошади, две чистые спины там, внизу, на траве. Палатка. В ней по-босяцки, прямо на седлах, спящий Кир.

Выскочил, замер, потрясенный ее появлением, черными кругами под глазами, пересыпанной землей головой.

– Господи, – сипло произнесла она, дотрагиваясь до его руки.

Он чуть не закричал.

Потрескивал огонь, закипал чай. Лилась живительная человеческая речь. О боковом просвете, куда его занесло, об отчаянном броске под грозой в темноте, о встрече с привязанным конем на тропе. "К коню-то она вернется". Видя, что слова целительны для нее, Кир говорил без умолку, обо всем подряд. О том, что по пути на Байкал ехал рядом с водой, голубой, ясной, об ощущении большой чистоты озера, о том, что тот берег напоминал синие холмы-медведи. О гранитной слюдистой гальке на берегу. О том, как при охоте в прошлом году на Яне, стреляя по уткам, потревожили спящего в кустах медведя, и тот с перепугу сломал пару деревьев и сокрушил трухлявый пень, удирая от них. О том, что маленький пароходик, на котором плыли по Амуру, к каждой пристани поворачивался одним и тем же бортом, будто глухой на одно ухо, хотя бы для этого надо было развернуться в обратную сторону.

Наконец, наполнил эмалированную кружку чаем, добавил сгущенки, размешал и протянул ей. Рука ее дрогнула, горло перехватило. Тогда он сел рядом и стал поить ее с ложечки.

В середине дня они перешли ручей вброд и продолжили маршрут.

Старый Тандын задрожал, увидев исхудавшего коня.

– Плохая рана, плохая рана, – заморгал он нависающими веками.

– Прости меня, Тандын.

В тот же вечер Кир помчался с Серегой на рыбалку. Корниенко невозмутимо выслушал отчет, принял сделанную работу и пополнил данными сводный планшет.

…Никто не будил ее. Лиловый цветок короставника покачивался у входа и смотрел, смотрел в Огромное небо: "Небо, кто Вы?"

Сон прозрачно сменился явью. "И тогда ничто не собьет меня с хрупких устоев радости и самообладания перед лицом Великого Неизвестного – Жизни." – долетели последние слова полусна.

Что-то, что-то…

Неслышно пройдя по траве между кустами, приблизилась к столу – нет, не сюда, в другое место, где свет, простор.

– Аннета! – позвал Корниенко

– Тс-с, – прижала палец к губам Наталья, – не видите, какая она.

Аннета спустилась в долину. Изгибы реки светились расплавленным золотом, долина тихо и отрадно лежала в предвечерних лучах. На берегу у самой воды в нежном склонении стояла серебристая ива, ее длинные ветви свисали до самой воды, их подхватывало и отклоняло, подхватывало и отклоняло. Из глубокого омута всходили и разливались по глади тонкие водяные круги.

Обняв серый ствол, Аннета заглянула вниз.

В яме, в зеленоватом закатном полусвете голова к голове стояли три хариуса, три пятнистые спинки. Чуть подрагивая плавниками, они неподвижно выдерживали напор, и тускло-золотистое мерцающее стекло воды медленно поворачивалось вокруг них. Она склонилась. Легкий вилёк хвостом, и стройно, словно звено истребителей, они скрылись в придонной мгле.

– Аннета! – окликнули сзади.

Она оглянулась. Окаста, верхом, ласково смотрел на нее в десяти шагах.

Вечером возле ручья был разложен костер, а когда он прогорел, вокруг груды раскаленных камней накидали елового лапнику и в мгновение ока водрузили большую палатку. Воду для бани грели тут же, холодную брали из ручья.

– Женщины! Вам первый пар!

Аннета и Наталья не задержались в "бане". После них забрались Окаста, Корниенко, Кир, потом Серега и Мишка-радист. Тувинцы отказались. С паром, криками, хохотом, сдавая кипятком на камни и хлеща друг друга березовыми вениками, все дурачились, как подростки. Уже в темноте бросились в ледяной ручей, потом снова в пар, и вновь окатились холодной водой. Все.

Ужинали за общим столом всей геопартией. Окаста, похудевший, красиво побривший лицо на шведский манер, был счастлив.

– В трехдневный маршрут сходил, говоришь? – с любовью смотрел он на Кира. – Андрей Николаевич сводил? Нет? – Аннета?

Его взгляд метнулся на обоих.

"Нарвались", – улыбнулась она.

После ужина Аннета, Кир и Корниенко были приглашены на угощение к начальнику. В светлом платье, в золоченых босоножках вошла она в большую палатку.

Горели свечи. Посылка с искристой бутылью рома литра на полтора была открыта, лимоны, кофе, шпроты и сухая, как палка, копченая колбаса, искусно нарезанная, красиво расположились на походном столе.

Гости расселись.

– Рад видеть всех вас в своей кают-компании, – Окаста и впрямь был похож на капитана в легкой тельняшке, с красным платком на шее, широким поясным ремнем. – Единственной женщине – респект, – он уступил ей место во главе стола, сам устроился напротив, спиной к выходу.

Все улыбались, предвкушая изысканную для тайги трапезу.

– Скажи тост, красавица, – голос его не предвещал веселья. – Поведай, чем живешь, о чем мечтаешь? В полный рост, как говорится.

Ром был разлит по рюмкам, также присланным в посылке, и дивный тропический букет распространялся в воздухе.

Аннета поднялась. Загорелая, в открытом платье, с ясной лентой в волосах, она была светла и спокойна.

"Милая, красивая…" – напрягся Окаста.

– Я поздравляю всех нас с вашим благополучным возвращением, Окаста Савельевич! – возвышенно заговорила она. – Уверена, что вами отработана огромная часть территории и, возможно, открыто месторождение радоновых вод. Но мне хотелось бы…– глаза ее искрились, – чтобы это вы́ рассказали о тех испытаниях, что приходят пустыннику в его трудах. Какие искушения, какие борения претерпели на пути?

– Во-от! В точку! – вскричал он.

– За вас, за ваши искания!

Опрокинув рюмку, он вновь устремил на нее взгляд. В нем колыхалась ярость.

– Возвращаюсь к своему вопросу, Аннета. Поведай нам, что ты ищешь в горной тайге? Не радон же, в самом деле. Я полный неандестенд. Налейте всем по-второй.

– По-второй? – взглянула она.

Окаста дернул щекой – помню, помню – и с силой втянул воздух.

– Зачем женщине кирза и лошадиный пот? Что ты здесь делаешь? Или в городе скучно? Или…– он вздрогнул, не досказав.

Кир напряг ноздри, мышцы. Еще слово и…

"Тум-тум-тум, – Аннета покачивала в бокале золотистый ром. – Я не позволю себя давить, не дам определить-связать, не шагну в твою петлю, – сила просыпалась в ней. – Я это я, и я выстою против тебя".

– Не коси, Аннета! – он даже дернулся вперед.

– О′кей. Согласитесь, что горно-таежный конный маршрут – не развлечение…– она нащупывала нить.

– Короче!

– … и что делать в нём приходится простые грубые вещи, иначе кто-нибудь да пострадает, та же лошадь…– нечто спасительное засветилось вдали. – И это напрягает сверх всяких сил, пока ты в седле.

– Ясно, ясно! – он чуял месть и почти торжествовал её.

С улыбкой она подняла лицо. Уровень битвы прояснился.

– Крепок ваш ром, хозяин! Что вы желаете знать? Что изредка, на грунтовой дороге, когда лагерь уже на виду и нет нужды в карте и компасе, приходят кое-какие мыслишки, достойные человека разумного? И думается о высоком и чистом? Воистину так. А теперь, геологи, выпьем за тех, кто в поле, – и осушила вторую до дна.

Кир перевел дух. Окаста онемел. Все молча выпили.

Высокие белые свечи празднично горели в палатке, вокруг них вились мошки и голубенькие мотыльки.

Окаста смотрел на неё сквозь тонкое стекло рюмки.

– "Вы слишком молоды и хороши собой, чтобы жить в провинции", – он вновь нападал на нее чужим словами.

– Достоевский, – с хмельной растяжкой произнесла Аннета. Ей, на удивление, помнились те же строки. – "Молоды и хороши собой" – о'кей, зарубили фишку…– с наслаждением надкусила ломтик колбасы и качнулась от удовольствия, – в провинции…– а мне как-то не жалко здесь жить, уважаемый капитан. Спасибо ледяным ручьям да крутым склонам, иначе бы я корила себя, молодую-интересную, за пресную жизнь на паркете, в мехах да шелках. Зато теперь, после тайги и палаточного уюта, я не против столичных хорóм, теперь мне снятся стихи, музыка, "в сердце холодеющая нежность". Потому что когда-нибудь я созрею, дозрею, пойму, что пора – и напишу.

– Напишешь? – Окаста отпрянул. – О чем?

– О женщине… Ее мирах.

– Хм…

– Вот вам, Окаста Савельевич, исповедь провинциалки. Спасибо за угощение, третью пить не буду, вам больше достанется, – на прощанье она подцепила вилкой сразу две шпротинки.

– Лукавишь, Аннета!

– Тра-ля-ля.

– Не уходи!

Он ухватил ее за платье, но она выскользнула из его рук.

Добираясь до полянки, пошатывалась, касалась руками травы и деревьев. Крепость рома была 86 градусов, уклон склона градусов тридцать. Освежилась водой из ручья, забралась в палатку, крепко-накрепко застегнула все пуговицы, крючки и завязки своей двери. И неспроста. Ночью кто-то шумел, звал ее, ходил пить к ручью, упал в него – она лишь уютнее поджала колени и почти не проснулась.

Наутро появился вертолет, маленький, двухместный, ярко-синий, с опрятным пилотом в летной форме, Володей. На зависть Эрсолу, он взял на борт Аннету с ее картами. К алюминиевому запаху, действительно резковатому с непривычки, она притерпелась за полчаса, и больше он ее не беспокоил. Внизу неслись долины, горные гребни, ручьи и реки, такие знакомые, так напоминающие карту. Но вот машинка со второго и даже третьего захода взяла тот перевал, который она прошла недели две назад с Тандыном."А мы здесь были", – с улыбкой оглянулась на пилота, но он напряженно смотрел вперед. Вот показались страшные озы и кары, длинные серые осыпи, хищно протянулись к вертолету острые заснеженные зубы.

Они сделали восемь кратких полу-посадок на голые скалы, мшистые верховые болота, на заснеженные седловины. Она прыгала из дверцы под винты, брала пробы, делала топографическую привязку на карте, писала два-три значащих слова, чтобы не запутаться вечером при обработке, и снова в воздух.

– С вами хорошо работается, – отметил молодой человек. – Другие боятся прыгать.

Доставив ее в лагерь часа в четыре пополудни, пилот связался с аэропортом в Кызыле и улетел до завтра.

Пообедав, она подошла к Тандыну.

– Как Каурый? Заживает рана?

Старик поморгал узкими тяжелыми веками.

– Плохая рана.

– Я очень сожалею, Тандын. Он ест?

– Ест, ест, хорошо, – старик повернулся и пошел к коням.

В лагере было пусто. Кир ушел с Эрсолом на краткие однодневные переходы по новой долине, Окаста с Серегой погнали в Кызыл. Там на почте и в отделении банка вновь накопились счета и письма.

– Аннета! – позвал Корниенко. – Похвались успехами.

– Часа через два, хорошо?

Из беглых закорючек, сделанных под винтами вертолета, предстояло составить стандартное описание точек наблюдения с рисунками, номерами проб воды и почвы. Так выглядит качественная умная работа в условиях повышенной сложности. Лишь к вечеру, при свечах, и, конечно, не через два часа, она расстелила перед ним карты и положила полевой дневник.

– Добро, – сказал главный геолог, – остались два полетных дня. Выдержишь?

– Без проблем.

Он вздохнул и, не глядя в глаза, подал ей конверт.

– От начальника.

– Ого, – удивилась она. – Что там? Премия?

– Ступай, ступай.

…Это были стихи. Ей хотелось стихов? На здоровье.

Посвящается А. Р.

Ты ждешь, когда засеребрит

Неслышный иней лет,

Ты что-то ждешь, не слышен ритм

Прошедших зим и лет.

Ну, а пока какой ценой

Ты платишь, чтобы сметь?

Ты плачешь больше, чем иной,

Твоя монета – медь.

Ни медь волос, ни бронза рук,

Ни золото ума,

Овал лица – волшебный круг,

А в искрах глаз – туман.

В тебе всем нравится одно:

Ты – карамель "бон-бон",

Как в бочке-сказке ты о дно

Стучишь – и вышла вон!

Это был меткий выстрел. Лежа лицом вверх, она стала приходить в себя.

– Аннета! – подошел снаружи Кир. – Моя помощь нужна?

– Ни в коем случае.

– Я с тобой, – он протянул руку в палатку.

Она коснулась ее, они словно поцеловались кончиками пальцев. Он ушел, насвистывая из "Кармен".

Аннета лежала тихо-тихо, глядя перед собой сухими глазами.

– "Бон-бон", – бились мысли. – Сама виновата. Созрею, дозрею… кто кричит об этом?

Села, подперев щеки ладонями. Была уже ночь, чистый серп месяца висел над деревьями.

Ответ! Нужен ответ. В стихах.

…Наутро Володя прилетел в девятом часу. Его угостили малиновым киселем и пирожками с ягодой, а он высыпал на стол пригоршню мелких городских конфет.

– Для таких пассажиров ничего не жалко.

Она засмеялась и вспрыгнула в откидную прозрачную дверь.

– Вперед!

Пролетая низко над долиной, увидели отряд Кира. Эрсол махал рукой.

– Этот мальчик, Володя, мечтает о десантниках, которых ему не видать, как своих ушей. Прокати его хоть пять минут, – попросила Аннета.

– Можно.

Вертолет сел вдали от купы деревьев. Всадники мчались к нему стрелой.

– Хэть, хэть, хэть, – горячил коня Эрсол, пригнувшись к холке смуглым монгольским лицом. Как это было красиво! Он осадил коня метрах в шести от вертолета.

– Володя, это Эрсол, будущий воздушный десантник. Ему очень-очень нужно подняться в воздух, – она обняла мальчика.

– Залезай, салага, – рассмеялся пилот.

Они взлетели. Кир едва удержал на месте испуганных коней.

– Привет, – поцеловал Аннету, – Как дела?

– Хорошо, – она скользнула лицом по его груди.

– Окаста взъярился, аки тигр. "Уничтожил, я ее уничтожил!"

– А я не далась.

– Умница.

Они помолчали. Рыжеватый, похожий на отца, с выгорающими на солнце почти белыми бровями, он положил руки ей на плечи.

– Скажи, Аннета… Ты помнишь, как мы встретились?

– Да.

– Что это было?

Она вздохнула, подбирая слова, глядя ему в глаза.

– Самосохранение. Меня так урывали в семействе, голову сносили не хуже Окасты, и я искала любви, как почвы под ногами.

– Нашла?

– Нет, конечно. Но укрепилась, ощутив себя желанной.

– В геологию поэтому пошла?

– Во многом. Хотелось свалить подальше. К хорошим людям.

Он кивнул.

– Примерно так я и думал.

– Ты столь проницателен, Кир, или все это у меня на лице?

– И то, и это.

Он привлек ее к себе.

– Дальше пойдем вместе?

Глядя ему в глаза, она легонько кивнула.

– Да.

Сделав широкую "восьмерку", вертолет шел на снижение. Эрсол смотрел сквозь прозрачные стенки и днище машины. Наконец, счастливый, ошеломленный, спрыгнул на траву. Аннета села на свое место, и вертолет улетел. Вскоре они уже работали на южных отрогах заснеженного Танну-Ола, откуда далеко на монгольской земле блестела светлая, как стальной клинок, полоска озера Убсу-Нур.

Тем временем, в третьем часу пополудни в лагерь возвратилась машина. Задача была выполнена, деньги и ведомость на зарплату, кипа квитанций, пачка писем из Москвы лежали в портфеле. Окаста, потягиваясь, прошелся между палаток, покосился в сторону лужка, где стоял выцветший, туго натянутый, плотно застегнутый домик.

"Я все прочту в твоих глазах" – промурлыкал он.

– Окаста Савельич, вам письмо, – окликнул Корниенко.

– Мне? – уже понимая, рванулся он.

Бросился к себе, выхватил листок из конверта.

Ответ О.В.

Мой друг, не правда ль, ты неправ,

Портрет писало не твое стило,

Я не сержусь, но истинно ли то,

Что отразилось в мутных зеркалах?

Начертана блистательная внешность,

Удар направлен в уязвимые места,

Но где забыта радость? Где поющие уста?

Где "в сердце холодеющая нежность"?

Полусерьезно и полушутя

Я объявляюсь жизненным банкротом.

Но жизнь трубит ликующие ноты.

Поэт ошибся в схеме бытия.

"Милая – взликовал Окаста. – Не потерпела!"

– Савельич! – заорал из своей палатки Мишка-радист. – Тебе радиограмма! Убойная! Поздравляю!

Окаста вскочил. Такой радиограммы он еще не получал, но ожидал, давно ждал!

– Отменно!

Гул вертолета быстро возрос со стороны долины и погас на поляне. Пилот не стал ждать ни минуты и, высадив Аннету, тотчас исчез из виду. Сегодня они перевыполнили все задания.

Аннета умылась в ручье, переоделась. Поднялась к столу, налила себе супу, в другую миску положила картофель с мясом, наполнила кружку компотом из голубики. Она была голодна и спокойна.

«Судя по машине, Окаста вернулся и сейчас смотрит мне в спину. А я спокойно ем свою картошку. В точности, как у Хэма».

Он обошел стол и уселся напротив, упершись локтями в тесаные бревнышки. Глаза его смеялись.

– Устала?

– Нарочно нет.

– Зайди, получи деньги и письмо.

– Письмо? – она приподняла бровь.

Он расхохотался.

– Из Москвы, из Москвы, не бойся.

– Нарочно не боюсь.

…Марина сообщала, что родила дочку. Девочку, именины сердца. Здоровенькую, темноглазенькую. И нарекла Таисией.

Через Мишку-радиста Аннета послала поздравление.

"Пора в Москву, – вздохнула, разрисовывая полевой дневник. – К себе, в тихую, еще необжитую обитель, в бурлящую городскую жизнь. Сколько было испытаний, душа трудилась, как могла. Что впереди?"

– Аннета, – Вехов постучал по шесту палатки. – Разреши войти. Есть разговор.

– Заходите, Окаста Савельевич. Осторожнее, у входа лиловый цветок, это мой дружок.

– Уцелел?!!

Поджав ноги, она уселась в самой глубине и прикрылась зеленой шалью. Он разместился у входа, наполовину снаружи.

– Мы с тобой обменялись посланиями, которые я буду хранить вечно, – он усмехнулся. – Через две недели меня здесь уже не будет, я улечу в Швецию.

– О-о? – посмотрела она.

– Мне дают институт с пятью такими лабораториями, какая у меня сейчас. Я не вправе отказаться. Переговоры шли, но лишь сегодня по рации пришло приглашение. И видишь ли… я не могу не усматривать некоей связи с событиями, которые произошли со мной в тайге… Хотя, как ученый – не понимаю. Здесь что-то из нравственных пространств. Ты готова меня выслушать? Именно ты?

– Конечно, – серьезно кивнула она.

"Милая, – вновь вздохнул он, – красивая, изысканная…"

В течение полутора часов Окаста рассказывал ей о себе почти с самого детства: о диких страхах за кражу, совершенную еще, по-видимому, его пещерным предком – какие-то бирюзовые пластинки из родового тайника, которые снились ему чуть не с младенчества; о несчастьях и ранних смертях, преследовавших мужскую часть его рода, и о том, как недавно в тайге он искупил грех, вызвав его и честно пройдя через огневое горнило.

– Оказывается, грех – подобие сладостного искушения, приятного, как любовь, зато очищение свершается сквозь пылающие нравственные пороги на свою сторону.

– Раз и навсегда? – не удивляясь, спросила она.

– Если бы так! Многожды, сие дело всей жизни. И твоей жизни, Аннета.

Она не отвечала. Он продолжал.

– Как представляется, ты права в своем писательском предощущении. Но не раньше, как созреешь, дозреешь, почувствуешь, что пора отдавать: не книжки писать, но совершенствовать себя через это. Сюжет, как Китеж, встанет сам. Флаг тебе в руки. И знай, мы с тобой похожи, я это понял в тайге. Чует сердце, мы еще встретимся, хорошо, по-умному встретимся.

Не добавив ни слова, он ушел. А она надолго задумалась, глядя в приоткрытую дверь на темнеющий небосклон. Прожит еще один полноценный кусок жизни. Принеся свои плоды, он отходит во времени, научив ее тому, чему ей удалось научиться.

Так? Да, пожалуй.

Аннета застегнула палатку, чтобы не налетели ночные мотыльки, засветила огонек и вновь принялась за полевой дневник.

Глава четвертая

Избегнув чар Сократа…

Аннета и Кир поженились тою же осенью. Молодая семья уехала в сибирский Самотлор, куда в предвкушении «великих дел» устремился молодой муж. Нефть там была настоящая, промысловая, давным-давно застолбленная дельцами-добытчиками – русскими, немцами, японцами, но дерзостный Кир бесстрашно шагнул в жизнь мужчин-победителей. Об этом нельзя и мечтать, если ты не в игре, если не рискуешь, не мотаешься на вездеходах, вертолетах, собачьих упряжках, не дружишь и не враждуешь, и далее-далее, пока не расчистишь место под солнцем.

Сын своего отца, он преуспел во всем.

Не сидела сложа руки и Аннета. Ее трудами на огромном мониторе возникали цветные трехмерные карты и разрезы нефтесодержащих толщ, похожие на полотна художников-абстракционистов. Сведения для них по десяткам разведочных скважин добывались Киром из первых рук – от буровых мастеров и геофизиков. Это была ценность высокой пробы.

Проша родился через одну весну.

Здоровенький, крепенький (тьфу-тьфу-тьфу), потрясенный вдруг хлынувшими светом и холодом, он замахал кулаками и закричал так, что «роту солдат разбудил», по выражению повитухи. Началось материнство. Колючий страх, объемный и глубинный, вѐдомый матери любого уровня от мышки до медведицы, поселился в ней с первого дня. Что нам известно об этом, кроме восьмимартовских пошлостей?

Через три года Кир достиг разумного потолка и досыта наелся производством. С легкостью отринув таежные страсти, университетский почти-аспирант перевелся в столичную «нефтянку».

О, Москва!

Геологи знают свои возвращения.

Здесь ждали новости, известные, впрочем, во всех подробностях.

Во-первых, брат Аннеты, Юрий Алексеевич Румянцев, надолго отбыл в Европу, в ЮНЕСКО. Безграничной работоспособностью он пошел в мать, рано защитил диссертации первую и вторую, снискал уважение в научных кругах и уехал с семьей в Рим.

Мать осталась одна.

– Теперь вся моя надежда на тебя, дочь. Помни об этом, – дрогнувшим в гордости голосом сказала она.

Аннета огляделась. Она приехала в родной дом с четырехлетним Прошей. Здесь уже мало что напоминало о детстве. Все говорило о жизни семьи взрослого мужчины, разве что буфет на кухне, трюмо с зеркальными створками да круглый стол удержались на своих местах. Изменился даже вид из окон.

– Смотри же, – отчужденно повторила Екатерина Петровна, кутаясь в подаренный пуховый платок. – Я теперь одна. Не забывай.

Аннета молчала.

– Мама, я хочу домой, – нагнул ее Проша.

Екатерина Петровна поджала губы.

– Не понравилось у бабушки?

– Я люблю другую бабушку, папину, – смело ответил мальчик.

Другая новость была в том, что Марина переехала с дочкой в свою квартиру по соседству с ними. Генеральскую жилплощадь с видом на Кремль она продала сверх выгодно и сверх осторожно, а деньги, в глубокой тайне, о которой с легкостью догадался Кир, разместила на валютные счета Внешторгбанка, и на рублевые в Сбере.

Именно так, не иначе.

Новые времена!

Подобно редким счастливцам, она могла жить на проценты с этих сумм! Но Марина, но прекрасный специалист, "Ангелочек"! И Васин разрешил ей трудится на прежнем месте неполную рабочую неделю. В мозговито-перестроенной к тому времени Корпорации уже не сидели без дела, глядя в стену, и твердая рука Марины наконец-то пришлась ко двору, именно ее отдел приносил компании лучшие договора.

Москва изменилась, но главное оставалось – биение жизни.

– О, Москва! Мариночка, нет слов! А твоя дочурка! Тасенька, нравится тебе меховой коврик под ножки? – Аннета протянула девочке и другие подарки. – Вот тебе золоченая кедровая шишка, привет от наших Северов, меховая шапка с ушками и расшитые рукавички.

– Что надо сказать? – улыбнулась Марина.

– Спасибо. А можно орешки выковыривать?

– Ах, орешки! Лучше не надо. Орешки отдельно, целый мешочек, лущи, сколько хочешь. В Сибири они вместо семечек. Сколько же мы не виделись, Марина? Со дня моей свадьбы, да?

– Пожалуй. Тасенька тогда еще в пеленках была, а теперь уже в школу пойдет.

– Так рано? А школа близко, не через дорогу? Замечательно! И сквер как разросся! А почему липа над овражком совсем накренилась?

– Ах, Аннета. Уже и матерью стала, а все радуешься простым вещам.

Аннета улыбнулась.

– Простых вещей не бывает, Мариночка.

– Вот я и говорю, все такая же, золотце.

Добрые хлопоты, добрые заботы.

Вот только Тася, тёмноглазенькая, тёмнобровенькая дочка случайного итальянца, уже понимала и стеснялась своего полусиротства. Иными ночами, бывало, слышался горький плач Марины. Пришлось переставить спальню в другую комнату.

Не можешь помочь – незачем знать чужие тайны.

– Ну, пока не тесно, – прошелся по квартире Кир и удовлетворенно посвистел. – Когда семья разрастется, купим второе жилье.

Добрые хлопоты, добрые заботы.

"Опять, как в годы золотые…"

Читальный зал главной российской библиотеки, украшенный бюстами писателей на стенах, высоким овальным потолком небесного цвета, круговым балконом с точеными деревянными балясинами был заполнен едва наполовину. Свободные места! Неужели?!

Аннета взялась. Труды современных мудрецов, толстые монографии, редкие издания – всё побывало на её столе. И что? Ни-че-го. Пресно, пусто, наукообразно. А ей уже двадцать восемь, пора бы «найти», а она все ищет, ищет.

– Аннета! Ты ли?

– Тина!

Подруга улыбалась ей.

– Сколько лет!

– Пойдем-пойдем, внизу почирикаем.

Буфет был неузнаваем. О скатертях давно забыли, посуду выбрасывали, о ценах и говорить нечего.

– Как ты, Аннета? Замужем? И сыночек растет? Красивая молодая дама! И где только не побывала! Настоящий геолог!

– Гидрогеолог. Но ты, Тина? Кто ты, где ты?

– "Кто ты, где ты?", – повторила та с нервной усмешкой. – Знала бы, о чем спрашиваешь!

– О чем?

– О, как полыхнули глаза! Пей свой чай.

– А ты говори, коль заикнулась.

– Скажу, скажу.

За минувшие годы Тина успела стать серьезным знатоком книгоиздания, но работала урывками, лишь когда в издательство поступали оплаченные заказы на сверхсложные фолианты. Остальное время проводила в библиотеке и … еще в одном месте, обмолвившись о котором захватила Аннету до замирания сердца. Некий круг людей, в центре которого стоял один человек…

– Какой человек, Тина?

– Другого такого нигде не сыщешь, и о том, что он говорит, нигде не прочитаешь. Я хожу туда каждую неделю пятый год подряд и не слышала ни одного повтора!

– У тебя есть конспекты?

– Смеешься? Любая запись остается на бумаге холодным набором слов.

– Где же он берет свои темы?

– Во Вселенной. Не делай большие глаза! Приходи, сама убедишься. Недавно была его публичная лекция, поэтому ожидается приток новичков и слегка упрощенная беседа.

– Что он может?

– Видеть тебя насквозь вместе со всеми твоими перерождениями.

– "Кто ты такой, чтобы мне говорить, кто я такой?", – усмехнулась Аннета словами Бориса Гребенщикова.

Тина снисходительно улыбнулась.

– Не гордись. "Если человеку нужно повторить второй раз, он недостоин того, чтобы ему сказали в первый".

– Так?

– Представь себе.

Необыкновенно. Вдруг и вправду услышишь… весть?

– Что иметь с собой, как одеться?

– Спортивный костюм и коврик. Мы сидим на полу.

– На полу… Да не из тех ли это сект, что неисчислимо расплодились по Москве?

– Не из тех.

– Я привереда, не взыщи.

Тина насмешливо изогнула бровь.

– Не ведаешь, что творишь, подруга, – ответила свысока.

Что-то мелькнуло в ее голосе.

– Ты, в самом деле, желаешь моего прихода? – насторожилась Аннета.

– Я вижу, что тебе это необходимо. Есть запрос.

– Ты умеешь его определять?

– И ты научишься.

Аннета помолчала.

– Как его имя?

– В-нс.

– Как он выглядит?

– Как Сверхсовершенный человек.

Со старостой, тонкой молодой женщиной с темными прямыми волосами на спине до пояса, Тина познакомила Аннету в раздевалке.

– Человека привела, – представила она.

– Запрос есть? – взглянула та.

– Огромный.

– Сейчас гляну, – староста сосредоточилась, провела левой рукой горизонтально и вверх. – О, да. Но лучше спросить у самого.

Переодевшись, они прошли в "лекторий".

Это был спортивный зал новенькой школы. Вдоль стен высились шведские стенки светлого дерева, под ними – низенькие гимнастические скамейки, с потолка свешивались гимнастические кольца и толстые белые канаты, подвязанные, словно лошадиные хвосты. На чистом полу на ковриках сидели люди. Негромкий говор заполнял помещение.

Было тепло, душновато.

Найдя свободное место, Тина расстелила оба коврика. Они сели. И вдруг Аннета с такой силой ощутила свою потерянность среди незнакомых людей, что аж брови заломило. Словно удар в грудь.

– Нападают? – посмотрела Тина.

– Кто?

– Наши. Тут не зевай. На высших пространствах такое творится…

Аннета выпрямилась, одернула синюю с зеленым куртку. Огляделась. "Справлюсь".

Часы на стене, защищенные решеткой, показывали восемнадцать часов, то есть, все собрались здесь после работы или учебы. Разного возраста, женщин больше, чем мужчин. Кто-то тихо разговаривал с соседом, другие молчали, иные, закрыв глаза, сидели в "позе лотоса", или вообще лежали на спине, расслаблено и неподвижно. Лишь с одной из скамеек раздавался громкий смех, там теснилась молодежь.

– Пришел, – негромко произнесли позади Аннеты. – Свежестью повеяло.

Аннета обострилась. Вроде, да. А может, нет.

Несколько минут спустя в дверях появился странноватый человек хорошего среднего роста, в спортивном костюме. Необычными казались его седая голова, волосы на которой, собранные сзади, образовывали спутанную войлочную пластину длиной до середины спины, и борода в виде свалявшихся седоватых веревок до самого пояса.

Это был Учитель.

Аннета поднялась. Иголочки вонзились в нее со всех сторон. Робея, шагнула навстречу. Он тотчас остановился.

– Добрый вечер, – произнесла она с серьезностью. – Скажите, пожалуйста, можно ли мне присутствовать на занятиях?

Он посмотрел вверх над ее головой, потом вниз, под ее ноги, что-то видя там и там. Аннету поразили его темные большие, словно пульсирующие глаза, широко расставленные под обширным лбом, тонко-подвижное лицо с едва подрагивающими мышцами скул и бровей.

– Запрос есть, – утвердительно ответил он и проследовал дальше.

Легко ступая между уважительно поднявшимися слушателями, В-нс вышел к середине продольной стены, лицом к которой стояли все, и где для него оставалось свободное пространство. Остановился. И стал с внимательностью всматриваться в высоту зала, медленно поворачиваясь вокруг себя. Временами брови его вздрагивали, глаза, округлившись, принимали пронзительное нездешнее выражение, видя нечто недоступное общему взору. Для всех недоступное? Кто они, его ученики?

Все молчали.

Наконец, В-нс расстелил коврик и сел, полускрестив ноги.

– Добрый вечер. Начинаем заниматься. Все вы ищете ответ на вопрос "как жить?", хотите понять свое место в жизни. Так?

– Да, – тихо ответили несколько человек, по-видимому, из новичков.

Аннета замерла.

– Естественно, – кивнул он. – Поэтому не пытайтесь ни записывать, ни запоминать, но постарайтесь понять. То, что вы запомнили, никогда не станет вашим, то, что вы поняли, останется с вами навсегда. За каждым пониманием следует новый вы.

"Высокая простая речь, означающая несравненно более произнесенного, – слушала Аннета. – Успеть бы понять ее в потоке".

– "Быть или не быть?" – вопрошал Гамлет, – говорил В-нс. – "Что благородней духом – покоряться пращам и стрелам яростной судьбы, иль, ополчась на море смут, сразить их противоборством"? Кто как думает? Сразить или покоряться?

С усмешкой лукавства он смотрел на сидящих, простым и доступным казался в эту минуту.

– Покоряться, – неуверенно произнесла молодая женщина.

– Сразить противоборством, – ответил мужчина.

– Другие мнения есть? Кто за первое, подымите руки. За второе? Остальные еще не решили или уже знают по опыту, – он засмеялся, обвел зал веселым взглядом, и вновь показался простым и доступным.

– А вот как на самом деле. Кто страдает, тот неправ. Это ловушка для глупцов, так как ни в том, ни в другом случае человек не в состоянии ничего понять, изменить себя. Когда меняетесь вы, меняется и мир вокруг вас. За этим следят соответствующие Космические инстанции, которые есть у каждого из вас, это ваши Высшие Силы.

Аннета не отрывала от В-нса расширенных глаз. Что-то словно вихрилось над ее головой, душа расширялась, вот-вот, казалось, прольется, наконец, искомое слово. Близко, близко.

– Вопросы есть? Нет. Естественно. Задающий вопрос уже знает ответ. На сегодня нам дали одну асану, мы ее сделаем, а затем продолжим беседу.

И он стал показывать эту асану, упражнение, которое надлежало исполнять всем сидящим. Глядя на вызванную его внутренним взором картинку, он принял позу, которую только для присутствующих в этом зале и только на эту минуту дали Его Высшие Силы.

–…Так… левая рука за голову, правая… о, как интересно! за спину. Вот так. Голова влево, глаза тоже влево, а ноги? Ноги … вот так.

Когда, утомленные упражнением, все вновь уселись на свои коврики, и в самом деле повеяло прохладной цветочной свежестью.

"Мир изменился?" – улыбнулась Аннета.

– Кто вы? Что вы можете? Покажите свою силу, – раздались почтительные голоса новичков.

Он рассмеялся.

– Вы просите чуда, чтобы уверовать в меня и не работать самим? Это иждивенчество. На каждое новое явление можно смотреть по-разному. Ну-ка, скажите сами, как называется это состояние?

– Сомнение, – сказал кто-то.

– Вера.

– Недоверие.

– Суеверие.

– Доверие.

– Отрицание.

– Неверие.

В-нс поднял руку.

– Достаточно. Уровней много, но лишь один из них подразумевает проверку. Какой? – он подождал и сказал. – Доверие. Всему новому надо доверять и проверять. Надо влюбиться в новое, освоить его, и после этого смотреть, что из старого может еще служить вам.

Большие темные удивительные глаза его обвели сидящих.

– Наше дело – предоставить вам шанс для того, чтобы вы, наконец, поняли, кто вы? С кем вы? Где вы? Куда идете? и за чей счет живете? Вы должны производить на сто процентов те духовные ценности, ради которых существуете на Земле.

И когда оно окончилось, это занятие, оказалось, что на дворе уже ночь-полночь, и надо спешить, чтобы успеть в метро.

Аннета бежала, не разговаривая ни с кем. Слишком полным было впечатление, драгоценны оттенки. Что за человек! Что за дивная сила в словах его! Необыкновенно! Работать над собой – вот основа! Сегодня же и начать, нынче, с этой самой минуты!

Дома было тихо. Маленький Проша разметался на постели возле Кира, как засыпал не у себя в кроватке, а у родителей, если кого-то из них не было. Обычно задерживался Кир. Сейчас он дремал в ожидании жены.

– Пришла? – приподнялся он. – Иди ко мне. Что с тобой?

– А что?

– Ты взволнована, лицо горит, глаза блестят. Успокойся. Что там было? Что это за человек?

– Необыкновенный.

– Это понятно. В каком он возрасте?

– Около пятидесяти, если у таких людей есть возраст.

– Ложись, приди в себя.

– Мне надо работать, не обижайся, Кир.

– Что это за "работа"?

– Внутренняя.

– Анюта…

– Что, милый?

– Будь осторожна, – Кир помнил единственное, но и доныне ярко-ужасное прикосновение к нему неведомого состояния в далекий день на школьном стадионе. – Не рискуй. Довольно, что рискую я.

– Да, – она поцеловала мужа в шею под ухом и пощекотала волосами. – Ты храбрый рыцарь. Я буду осмотрительна.

Плотно притворив дверь детской, она опустилась на ковер.

– Как проверить его слова? Смогу ли я? Если начинать, то с самого мучительного. Это проверка. Вперед.

Самой жгучей проблемой Аннеты с самого детства была, конечно же, ее мать. И если раньше это худо-бедно скрывалось, то после отъезда брата явление обнаружило себя во всей неприглядности. Мать и дочь оказались чужими людьми, они были враждебны, как две осы. Увы, именно так.

Мать жила одна в огромной квартире, сберегая ее для сына. Предмет вдохновенных трудов всей жизни, ее комбинат, стал коммерческой фирмой, для которой тут же нашлись новые управляющие; под хамоватым предлогом евроремонта они уволили прежний, по-советски строптивый персонал; работа прибавила обороты, но уже без Екатерины Петровны и ее "Правления". Оскорбленная отставкой, она быстро старилась

Медицинские справочники, общение с врачами, медсестрами. Потянулись болезни. Для Аннеты, легкой, сильной, начались брезгливые посещения больниц, беседы с медиками, оплата лечения и рекламных лекарств.

– Ведь ты моя дочь! Значит, обязана оказывать помощь больной матери, – дергала она ранящую нить, на которой дергалась дочь.

И помощь оказывалась. Еще вчера с сумкой, полной гостинцев, Аннета понуро поднималась по лестнице очередной клиники. С верхней площадки за ней наблюдала одетая в халат и шлепанцы раздраженная мать.

– Что ты плетешься, как старая кляча, – набросилась она. – К больной матери да с таким лицом! Лучше не приходи совсем.

"Под старость все матеря находятся".

На этой-то сгущенной боли Аннета и решила опробовать новый приём.

– Вина моя тайная, безысходная, – позвала она, – совесть моя нечистая. Черствость к матери, тупик дочернего долга. Вина, вина моя горькая… Нет, все равно ничего не выйдет, – заныло в душе. – Вина, вина моя гиблая, тухлая, постылая…

Словно палящая туча спустилась в ответ на ее причитания. Вот они, задействованные силы, твердые, будто каменные ножи.

– Вина, вина… – казнясь и стеная, казнилась она. – Вина, вина… Но я пыталась любить, а они смеялись, отсылали, это был их выбор… Сама, сама, никаких оправданий. Кто страдает, тот неправ. Раз мне невмоготу, значит, разобраться должна я.

Покачиваясь от боли, удерживаясь от стонов, она продолжала напрягаться. Минуты, часы скользили в полутьме.

Между тем сознание становилось яснее. Все непреложнее просвечивало понимание, что единственная вина человека – это неисполнение им полного духовного развития на Земле, недостижение свободы духа. Когда же свобода его находится в чужих руках, даже собственной матери, тут виной считается нарушение именно чужих повелений, удобств, выгод, общественных мнений, и тогда началом освобождения могут стать муки ослушания. Муки, мучения. После потного охвата, почти химического растворения и странно-блаженных ощущений в главных центрах, нечто невесомое, покалывающее словно отделилось от нее и стало удаляться влево. Разлилась светлота.

Вот оно! Аннета не верила своему телу.

Пространство непослушания, длинные струистые лучи озарили дух. Вины нет. Она свободна изначально. Вины нет, это ловушка. Отныне основой общения с матерью станет ровное понимание, с шутками, добрым юмором, и это не сможет не изменить обеих к лучшему. Но к больному человеку необходимо питать этическое чувство, освежать его участием, а не сводить счеты.

– Боже мой, на какой мякине нас водят! Всю жизнь! Только женщине под силу отработать это. Мужчины, мужчины! Они же умирают от нравственных и сердечных мук вины, жалости и долга, мужчины, доверчивые сыновья своих матерей!

Светлым сентябрьским днем Аннета и Марина с детьми гуляли по Березовой аллее. Было тепло, ясно. Школьница Тася шла с мамой, Проша беспечно ехал впереди на велосипеде возле друга своего Олежки. Его родители шли поодаль. Все направлялись в детский городок, который всего полмесяца как возвела на сквере фирма "Мир вашему дому".

– Ты на каком этаже живешь? – спросил Проша.

– На десятом. А ты?

– На втором. Мама! – закричал Проша, и губы его дрогнули.

– Что случилось? – наклонилась Аннета.

– Я тоже хочу на десятый этаж!

– Чудак! – возразил Олег. – С десятого-то пока-а велосипед стащишь, а со второго – раз и готово.

Аннета с облегчением оглянулась на Марину.

– Спасибо Олежке, выручил!

Материнство, дети! Как-то ее сыну живется с нею, Аннетой? Где она права, где ошибается? Дети и родители живут одновременно, но в неизмеримо далеких пространствах. Так? Нет, иначе. Мать и дитя долго живут в одном, и важно ощущать в ребенке человека, отпустить его. Отпустить, но заботиться. Так? Думая об этом, Аннета замедлила шаги, посматривая на верхушки желтеющих берез.

– Не странно ли, Марина, – проговорила она, – вот у нас дети и у них своя жизнь, а мы тоже продолжаем жить?

– И, Бог даст, будем живы-здоровы, когда и у них будут свои дети. "Необыкновенно", да? – с усмешкой отозвалась Марина.

Аннета промолчала.

– Ну-ну, я тебя слушаю, – мягко прикоснулась подруга.

Они на два шага отстали от детей. Аннета, делилась с Мариной впечатлениями от В-нса. Она не знала, что поначалу все участники группы В-нса проходят пору болтливости, чтобы потом замкнуть уста – никому ни о чем.

– …и отработать в себе. Об этом говорил еще Окаста, помнишь его, Марина?

– По твоим письмам.

– Но Окаста сам кувыркается, от него ничему не научишься. А здесь! Я не поверила своим ушам, когда он стал говорить о назначении человека. И так просто, весело даже.

– А этот… Учитель, он деньги берет?

– Конечно.

– Вот видишь.

– Бесплатен только сыр в мышеловке. Труд Учителя должен быть оплачен, чтобы не быть у него в долгу на высших пространствах.

– Где, где?

Аннета неловко улыбнулась.

Они уже пришли и сели на длинную, врытую широкой дугой скамейку для мам. Марина не сводила глаз с дочки, которая принялась раскачиваться на качелях, на подвешенной цепями к перекладине мелкой автомобильной покрышке зеленого цвета.

– Интересно слушать тебя, подруга. Хочется даже пойти и разобраться, как ты говоришь, в собственном "доме мучений".

– Приходи, – нерешительно пригласила Аннета, ощутив, что это – не для Марины.

– Нет, я боюсь, – призналась та. – А тебе не страшно? У меня от одного пересказа мурашки бегут.

Аннета промолчала.

– Что вы кушали на завтрак? – спросила Марина.

– Кашу.

– Он ест кашу?

– Гречневую с топленым молоком только давай, а другие – как предложишь. Я украшаю тарелку кусочками из фруктов, рассыпаю изюм, кладу в серединку немного варенья. Знаешь, как называется у нас вареная свекла, политая сметаной? Танки под снегом. А бульон с кусочками мяса? Теплая лужа с червяками! Уплетает за милую душу.

Марина рассмеялась.

– Ты талантливая мама, Анечка. Не удивлюсь, если у Проши обнаружатся твои способности.

– Пусть развивает свои собственные, – улыбнулась Аннета и продолжала, отвечая на свои мысли. – Детей надо любить и баловать, ведь жизнь не проскользнешь и не обойдешь, каждому достанется. Мне бы желалось, чтобы Прошка был похож на отца и деда. Решительные, практичные, рисковые мужики. То, что сейчас надо.

– А как же "высшие уровни"?

– Это… откроется само.

Марина с интересом взглянула на Аннету, качнула головой, но сказала о самом обыденном.

– Таське надо платье купить.

– Купить? Сама сшей, да кружевами, тесьмой отделай, пусть запомнит на всю жизнь. Удивительное чувство: я до сих пор помню одно свое платье, розовое, с оборками. Для школы у нее все есть?

– Для школы – конечно. Знаешь, она на редкость собранная девочка. В первый же день, вернувшись, развернула книжку, тетрадку и принялась писать палочки. Сама.

– Вся в тебя. Ты строгая мама, Марина. А как меня отчитывала, помнишь?!

– За дело, стало быть. Давно это было! На днях открыла в папке твои письма. Так и встало перед глазами – Усть-Качка, сосны, снега, "дырочки от палок". Перешлю-ка я все тебе, авось пригодятся.

– Твои тоже целы, – обняла ее Аннета. – Благоуханные времена! Помню, как мне не хотелось спать, закрывать глаза, чтобы не растерять поутру свою радость… Уходит, уходит цветение души, аромат тончайших цветов.

– Значит, плодоносить пришла пора, а не витать в облаках. Теперь дети на первом месте, – твердо сказала Марина.

Аннета дрогнула бровями.

– Обо всем нужно думать.

– Думай не думай, а по нынешним временам легче снарядить роту солдат, чем отправить ребенка в школу. Вот о чем голова болит!

Подобно обеспеченным людям, она любила повздыхать о дороговизне, чтобы не выделяться из массы. Этого она боялась. Вдруг "наедут", потребуют денег, а она одна с ребенком. Не дай Бог!

– А скажи, твой бывший поклонник, Эд, пишет тебе? Появляется?

– Нет, разумеется, – Аннета рассмеялась. – Зачем? Столь далеко его поклонение не простиралось. Его очаровало уединенное девичество «в глуши лесов сосновых», пшеничная коса до пояса, музыка. Все вместе воплотилось в его подношениях, в золотых часах. А замужняя дама с ребенком – это проза.

– И где они, эти котлы золотые? Ни разу не видела.

– А-а…– Аннета опустила глаза, вспоминая. Тени от ресниц легли на нежные щеки. – Они лежат в темноте глубокой трещины в серых, с черным крапом, гранодиоритах, куда угодила ногой одна несчастная лошадь. Это был наш первый маршрут с Киром в Туве. Конь долго болел, но остался жив.

– Романтично!

– Да, если смотреть отсюда, а тогда… брр – она передернула плечами. – Зато Кир лелеет воспоминание о четырех гвоздях, забытых на сопке Отчаяния на Дальнем Востоке. А еще… помнишь Таньку-массажистку? До сих пор пишет мне из Усть- Качки. " Здравствуй моя дорогая ненаглядная дочь, уважаемая Анна Алексеевна!" Просила подарить ей бусы из натуральных камней на шестидесятилетие. Это на Урале-то!

– Послала?

– Тотчас же.

Чего только не было на детской площадке! Качели трех видов, полдесятка лесенок, горка для съезда на корточках, висячие враскачку переходы-мостики и прочие услады. Веселое детское ликование звенело под елями сквера.

После той пятницы Аннета по нескольку раз в день заглядывала в себя – что там? Как отзывается слово "мать"? В душе было мягко, без боли и возмущения. Получилось. Значит, можно работать, можно доверять этому человеку.

– Теперь каждую неделю будешь ходить? – спросила Марина, расчесывая и заворачивая четкой ракушкой осветленные пряди волос. – Легкая твоя душа! Сколько говорунов слетелось из дальних стран! Одному одно, иному иное, вещают на разные голоса. Знаешь… учителей вообще не должно существовать.

– Но человечество должно ведать об иных мирах! Откуда, если не от мудрецов, – отозвалась Аннета.

– Об иных мирах? За деньги? Не уверена. Позавчера по третьей программе один американский пастор так пахал перед возлюбленными чадами, так пахал! Три часа подряд! Сам гладкий, не ущипнешь, пот градом, аж пиджак подмышками почернел. Насилу устояла, спасибо, стирка выручила. Поберегись, золотце. Учителя-преподаватели, ряд-рядок…

Утомленный Проша подошел и примостился возле мамы.

– Давай поболтаем, – обняла его Аннета. – Стишки вспомним, скороговорки.

На дворе трава,

На траве дрова.

И тут на руку мальчику села муха. Он взмахнул рукой, муха испугалась и слетела. И села на колено. Он топнул ногой. Муха испугалась и опустилась на скамейку. Бежит по скамейке, а впереди наперерез ей ползет маленький муравьёнок. Они сближаются, а Проша волнуется.

– Мама, смотри! Ой, что сейчас будет? Муха несется, как танк, а муравьёнок крохотный!

Аннета взглянула с интересом. Короткие русые пряди свесились на лицо.

– Мама, мама! Ой, что будет! Ближе, ближе, совсем близко!

Проша замер.

И вдруг…

– Мама, смотри! Муха ка-ак остановится на всех лапках сразу! Пропустила и побежала дальше.

– Умная муха, – улыбнулась Аннета. – А нам казалось, она только бояться умеет. Как некоторые…

Марина усмехнулась и ответила вопросом.

– А он, этот предводитель, отвечает за вас, случись что-нибудь?

– В нашем возрасте, Мариночка, пора бы на своих ногах стоять.

Та качнула головой и произнесла раздельно и тихо почти словами Кира.

– Остерегись, подруга, не искушай себя, вспомни чары Сократа. Я вчера так и вздрогнула над письмом в этом месте. И не заметишь, как затянет, не ты первая.

На Аннету повеяло холодом.

– Постараюсь.

Обе вновь замолчали.

Не выделяясь из окружения, Марина одевалась со вкусом женщины со средствами. Сейчас на ней была свободная зеленая блуза с защипами и вышивкой ришелье на плечах, клешёная юбка из плотного натурального шелка с размытыми пятнами. После рождения дочери Марина, к собственному удивлению, стала пользоваться вниманием мужчин – основательных, с намерениями и капиталом.

И все же плакала по ночам.

Всю неделю Аннета ждала занятий.

– Не может быть, чтобы мне так повезло! – не верилось ей. – Неужели этот человек способен ответить на "те" вопросы? Кто он?

В пятницу она устремилась к освещенным окнам школы, как ни на одно свидание в жизни. Волосы ее были уложены, губы подкрашены, глаза подведены синим карандашом.

– Неужели сейчас придет? Неужели… нет, невозможно!

В-нс появился перед залом иным. Показалось, что сегодня он собрал себя выше ростом. Весело, с располагающим хохотком, прошелся по недостаткам группы, постоянным терзаниям и жалости к самим себе; прищуриваясь, сообщил, что видит все проблемы и недостатки, в которые, словно в болото, погружены сидящие, причем никто не предпринимает ни малейшей попытки вырваться из роя страстей, желаний, гордыни, самоуничижения, властолюбия, корысти и прочей трясины. Почему? Да потому что это выгодно каждому из присутствующих.

Слушатели возроптали.

– Какая выгода? Жизнь идет, и мы только мучаемся. То совестью, то страхом, сомнением, любовью, отчаянием. Душа разрывается. Хорошенькая выгода!

– Каждый получает то, к чему стремится. Иначе все было бы по-иному. Однако, то, что вы здесь, означает, что дело не безнадежно, и вы на пороге осознания вашей жизни, если ее можно так назвать. А ведь все ваши недостатки, прошивки, комплексы можно снять с себя, как старый хлам, и выйти на свободу.

Обостренно и сосредоточенно впитывала Аннета не только каждое его слово, но и его лицо, простонародно-русское, с огромными глазами, мягкую точность движений, все явление этого человека.

– Блез Паскаль был убежден, что человек без размышлений готов рисковать жизнью, стремиться к подвигам и опасностям, лишь бы ничего не менять у себя внутри, – продолжал В-нс, с усмешкой посматривая на всех исподлобья.

"Где Паскаль говорил об этом? – переморгнула Аннета. – Должно быть, "Мыслях", в рассуждении о любых развлечениях, без которых человек чувствует себя несчастным, вместо того, чтобы спокойно сидеть в своей комнате?"

В-нс продолжал и так припек всех, что из отвращения к преступному своему бездействию перед лицом высокого назначения человека все готовы были, что называется, провалиться сквозь землю. "Фазой отчаяния" называется состояние, когда пробуждающийся к высокому осознанию человек приходит в ужас от самого себя. С нею, Аннетой, это бывало.

– Вы работали дома над прошлой темой? – шепотом спросила она у соседки.

– Конечно, – кивнула молодая женщина. – Я несколько раз очень серьезно думала об этом.

– А глубже, через самый сгусток, не пробивались?

Та отшатнулась.

– Туда нельзя.

– Ты тоже лишь "серьезно думаешь?" – быстро взглянула в лицо Тины и получила неопределенно-утвердительный ответ.

«Нет уж. Они как хотят, а мне нужна истина, скрытая ужасной завесью бытия. Лет через десять, возможно, и я научусь пробиваться насквозь лишь силой мысли».

Слова В-нса о том, что за свою жизнь каждый человек посадил на себя великое множество иждивенцев, потому что в Космосе задействованы огромные паразитические цивилизации, чтобы держать людей в рабстве и неразвитости, в чувстве виновности даже в самом своем рождении, отозвались в ней вихрем облегчающих догадок.

– Всех их необходимо вспомнить и снять, иначе сложно продвигаться вперед с таким грузом, – говорил В-нс.

В этот вечер группа отработала с помощью Учителя кое-что из того, что было необходимо каждому. Вновь повеяло свежестью, будто живыми ландышевыми духами.

– Ах, как стало свободно! Это – Спаситель, – прошептали за спиной.

Легко обернувшись, она увидела богомольные лица немолодых женщин.

– Вы в самом деле так думаете? Кто он, по-вашему?

– Он Бог. Он все может, – застенчиво и твердо ответствовали они.

"Тяжко явление Бога в собственном виде…" – вспомнилась строка Гомера. – Пообщаться бы с ним напрямую, спросить, не опасно ли, в самом деле? Кто он? Что за неземной силы речь его! А взгляд!"

В-нс уже говорил о древних цивилизациях и так, словно сам бывал и "толкался" среди людей первой земной цивилизации МАА, которая была настолько совершенной, что создала и принимала источники энергии в Космосе через приемники, напоминающие нынешние буддийские ступы. В качестве средств передвижения люди МАА, по словам В-нса, использовали антигравитационные платформочки размером 50´50 сек, с Т-образной ручкой. На платформу становились обеими ногами, держались руками за руль, поднимались в воздух и быстро перемещались в любом направлении. Однако над духовным совершенствованием они работали мало, увлекались удовольствиями и не оправдывали космических расходов на поддержание своей цивилизации. После коллапса на месте МАА образовался Тихий океан, и все последующие пять цивилизаций, не вырабатывавших ценностей на высшем уровне Духа, постигла та же участь в разных местах планеты. Теперь там океаны и моря.

– Как бы к нему подойти? – томилась Аннета.

Но подойти не удавалось.

Каждый раз после занятий вкруг Учителя плотно смыкалась молодежь, и толпой двигалась сначала в вестибюль, потом к метро, выспрашивая обо всем на свете. Как нередко бывает, группа давно расслоилась на приближенных, молодых и шустрых, и на тех, кто в силу скромности и робости не смели беспокоить Учителя, стеснялись задавать личные вопросы при посторонних. А в тесном кругу молодых и шустрых, как водится, шла локтевая толчея за "близость к телу". Сам В-нс, посмеиваясь, осыпал их колкостями, ибо действительно видел каждого насквозь.

– Кто же он? – всматривалась Аннета.

– Мы поедем к бабушке? И Тася с нами? – вскочил Проша ни свет, ни заря.

– Спи, рано еще, – зарылся в подушку Кир.

– Прыгай ко мне, зайчонок. Конечно, поедем, ведь нас пригласили, – обняла его Аннета.

Стоял ноябрьский зазимок, не холодный, но снежный, такой, когда во дворах возводят снеговиков с красными носами и снежные крепости. И у них во дворе выросла крепость, она получилась большая и грозная, а когда пошли на приступ, снежные комья обрушились, с головой засыпав Прошу. Ребятня испугалась и разбежалась по домам. Но не Тася. Она стала разгребать снег, разгребать, разгребать и освободила Прошу. После этого мальчик целый час не мог вымолвить ни слова.

К родителям Кира подъехали днем, прямо к обеду. В доме пахло пирогами. Детей накормили сразу досыта и пустили играть на ковер в гостиную, а сами остались в угловой, с балконом и вторым окном, кухне за широким столом.

– Ты помнишь Ивана Коробкова, Аннета? – словно ненароком спросил за столом Васин-старший. – Ну, того, что в Усть-Качке начальником был?

– Конечно, помню, – не взглянув на Кира, легко ответила она. – Где-то они сейчас?

– Семья его живет дома, в Подмосковье, а сам Иван зарабатывает деньги в Африке. Воду ищет. Там базальтовые поля, разбитые, стоящие на головах, обильные пресной водой, но бурить там – полный атас, врагу не пожелаешь. Ствол кривится, инструмент прихватывает. Американцы пробовали и бросили. А Коробков бурит да посмеивается. Рабочие обожают его. За мастерство, конечно, а еще за то, что он их нашими анекдотами с ног валит. У них анекдоты длинные, как арабские сказки, а я, говорит, как скажу, да по-русски прибавлю – все вповалку.

– Талантливый человек, – кивнула она, вспомнив Ивана, его улыбку, его взгляд, вспомнила отдаленно, через годы и годы.

"Как о воде протекшей будешь вспоминать"…

Васин налил по-первой, по-второй, потом стал наливать одному себе, поскольку сын был за рулем, а женщины отказались. Широко развернувшись, разговор коснулся философии. Константина Васина, русского человека, тянуло поговорить о вечности. Отвечал ему Кир. Аннета помалкивала. После занятий В-нса она могла говорить весь вечер, и поэтому молчала – не свое.

– Ты читал "Эстетику" Гартмана? – спрашивал отец у сына. – Почитай, я купил, вон она, на столе. Он видит грандиозную вселенную духа с бесчисленными переливающимися потоками, уровнями, слоями. Самое замечательное, что создавал он ее в берлинском подвале весной 1945 года во время штурма нашими войсками. Представляешь? Немцы – эх! И чего их понесло на мировое господство? Умники, едри их в корень. Хотя… он-то из Риги. Николай Гартман.

– Где книга? – поднялся Кир. – Все, взял.

К Аннете повернулась Зоя Сергеевна.

– Как поживает Екатерина Петровна?

– Спасибо. Она в санатории, очень довольна. Продляет себе путевку одну за другой. Там лес, режим, коллектив, даже танцы. Поздоровела. Мы были у нее на прошлой неделе. Прошке понравились следы мышей и зайцев, еловые шишки, зимняя чаща.

– Не пора ли обучать его музыке? – спросила свекровь осторожно.

– А мы уже учимся. Я почти с рождения ставила ему на ночь пластинки Вивальди, Моцарта, Чайковского. Теперь приходит учительница.

– Ты – прекрасная мать, Аннета. Вам нужно иметь еще и еще детей.

Васин-старший между тем не умолкал.

– Сознание бытийствует, – говорил он, подергивая себя за рыжий вихор над ухом, – оно есть проявление бытия в нас, а вовсе не отражает никакую действительность.

– Удивительно сказано, – посмотрела Аннета.

Васин поднял брови и выдохнул, словно после рюмки.

Аннета поднялась.

– А что притихли наши дети? – и на цыпочках прошла в гостиную. – Привет! Что здесь происходит?

А здесь происходила драма.

Проша проиграл темноволосой Тасе в шашки две партии подряд. Он был ужасно расстроен и, как мать, хватался за светло-русую голову обеими руками и раскачивался из стороны в сторону.

– Давай еще разок, – настаивал он.

– Не хочется.

– Нет, давай, давай. Выбирай: в поддавки или вышибалы?

– В вышибалы, – уступила та.

Она была добрая девочка, да в чужом доме, да у дедушки Проши, а у нее-то самой даже папы не было, а бабушку она не помнила.

– В вышибалы ставим шашки по краям в два ряда. Щелк! Щелк!

И вот тут-то он и выиграл. Трижды. Три победы подряд!

– Крутизна, – поздравила Тася. – И не заплакал, и победил.

– Оле-оле-оле-оле!

– Хорошие вы люди, – обняла обоих Аннета. – Что-нибудь почитать вам?

– Нет! – отказался мальчик, – мы будет играть в солдатики. Здесь в коробке еще папины солдатики, еще папа ими играл.

Тася солдатиков не любила, но из вежливости согласилась. А Проша и рад командовать, как настоящий генерал.

– Ты будешь в Сашкиной колоде, я в Витькиной. Первый Витька, за ним Митька, за ним Колька, Олег и я. За мной один Ромка.

– Постой, постой, – вмешалась мама, – ты же в гостях, на другом конце города. Мог бы и первым встать.

Проше расширил глаза. Пришлось объяснять простые вещи.

– Первый Витька, – заорал он во все горло.

– Не кричи, я слышу.

– За ним Митька, за ним Колька, Олег и я. За мной один Ромка.

– А как вы знаете, кто за кем?

– Кто сильнее. Я только Ромку побеждаю.

Мама и Тася встревожено посмотрели на мальчика.

– Тебя что, все бьют?

– Нет, мы боремся, это не драка.

– И кто же самый сильный?

– Витька и Сашка.

– А-а, – наконец-то догадались мама и Тася, – вот почему два отряда.

– А как же! – вздернул плечи Проша. – Однажды мы играли в войнушку. Договорились: когда в кого будто стреляют, он падает. Стрельнули в Ромку, а он стоит. Мы кричим: – Падай, Ромка, в тебя стрельнули! – А он стоит. Тогда взяли шишку и кинули в Ромку. Он сразу упал.

– Хитрец, – улыбнулась Тася.

Аннета прекрасно знала и Ромку, и Лилю, его хитренькую-прехитренькую мамашу, которая так и норовила оставить своего ребеночка на попечение кому-нибудь из знакомых, чтобы "на минуточку, только куренка в кастрюлю бросить", скрыться за дверью своей квартиры часа на полтора-два. Поверив ей однажды, никто из молодых мамаш на всем сквере уже не попадались на эту удочку. С какой стати?

Проша достал из коробки зеленое орудие.

– Огонь, пли! Бжж-бум! Ба-бах!

Аннета поднялась.

"Ничего себе, – она обхватила себя за локти. – Они же с малых лет так и вьются вокруг нас, нравственные испытания и ловушки. А мы-то, наивняк!"

Излюбленным местом Аннеты в спортивном зале был толстый, свисавший с потолка канат, подвязанный внизу плоским кренделем-узлом, напоминавшим казацкое седло; полусидя на нем, откинувшись, держась обеими руками за плотные белые плетения, она обычно тихо покачивалась в ожидании В-нса.

– Послушай, Аннета, – нервно обратилась к ней Тина. – Ты уже не новичок на курсах. Не кажется ли тебе, что наш Учитель не так прост, как кажется?

Она была в ярком малиново-белом спортивном костюме, плосковато-стройная, с густо накрашенными ресницами.

Аннета удивленно взглянула на нее и отвела глаза, поняв, что Тина не в духе.

– Что есть простота…– туманно ответила она. – Чем ты недовольна?

– Меня удивляет, что всем довольна ты!

– В самом деле?

– Представь себе.

– А кто же меня пригласил? Кто расписывал достоинства занятий?

– Я хотела, как лучше. Я желала тебе развития.

– Ты не ошиблась. Благодарю, – Аннета прищурилась. – Что тебя интересовало? Простота В-нса? Это вопрос сумасшедшего.

– Но он так весел, сыплет шутками, – заметно было, что Тине не по себе.

Аннета промолчала. Следует ли поддерживать нервическую полу-ссору? Отвернувшись, она сильнее качнулась вдоль стены и откинулась назад.

Тина. О чем она?

В-нс задерживался.

Пройдясь бесцельно по залу, Тина скрылась было за дверью, затем вновь появилась, словно зайдя с другой стороны.

– Скажи, а ты в состоянии бросить занятия?

– Да что, наконец, происходит? – Аннета соскочила на пол.

– Ничего. Прискорбно, что В-нс так далеко успел в твоем обращении.

– Вот те на! – воскликнула Аннета. – Почему же, Тина, не бросаешь ты? Пятый год подряд!

– Я уже не могу не ходить сюда. Я на крючке. Тут не шутят, – Тина повернулась и почти убежала в коридор.

Аннета опустилась на свой коврик. Что-то, что-то… Самым примечательным было то, что Тина считалась своей в кругах "приближенных". Не из первого круга, где царили староста и темнобровый красавец Боб, то-бишь Борис, но настолько, что знала семью В-нса, бывала у них. И вдруг… бунт на корабле!

"Оле-оле-оле, как говорит малышня. Интересно, к чему все это?"

В дверях появился Боб, поднял руку, требуя внимания. Потом проследовал на пустующее место В-нса.

– В-нс болен. Причина его болезни – мы, все вместе. Мы показываем свои слабости, а по законам космической нравственности нас нельзя жалеть, зато по нашим – дóлжно. Поэтому его и наказывают. Все это следует отработать. Сегодня занятия проведу я.

И стал говорить, подражая Учителю, почти его словами, нечто заумное и маловразумительное. Многому можно нахвататься от В-нса, но стать им невозможно. Несколько человек, самые молчаливые, сели в строгий лотос и погрузились в себя. Возможно, они вышли на связь с В-нсом.

Аннета отключилась тоже, но стала думать о себе. Выходка Тины уже не занимала ее: нервы расходились, мало ли. Аннета обдумывала то, что произошло с нею за последние три недели. Началось это давно, чуть не с первого занятия. Слова Учителя о том, что все дурное можно сбросить с себя одним махом, как старый хлам, упали на дерзостную почву. Она составила в тетради длинный список недостатков, которые знала за собой, крупных ошибок, терзавших совесть, перечислила поименно подруг, друзей, родственников, всех, кто, по ее ощущениям, что-то значили в ее жизни.

– Выдержу, – напряглась она почти так же, как однажды на горном склоне, когда удержала от падения оскользнувшуюся лошадь.

…Явились все. И сообща принялись жечь огнями так, что впору было кричать от боли. Они находились на разных ступеньках запущенности, и теперь, словно осы, ринулись на свою кормилицу. Потянулись пытошные дни. Здесь не шутили, это верно. Измученная, вконец обессилевшая, Аннета решилась обратиться напрямую к самому В-нсу.

Ей повезло. Улучив мгновение, когда он, с ботинками в руках, направился в тапочках в вестибюль, чтобы переобуться, она, на полсекунды оказавшись с ним один на один, заикаясь от волнения, принялась сбивчиво обрисовывать положение. Натягивая тяжелый зимний ботинок на ногу и с удивлением прислушиваясь к ее невнятице, он мельком взглянул в ее муку, и тут же отвернулся к набежавшей толпе с ее десятками других вопросов. Аннета присела на низкую школьную скамейку. Все в ней стихло, боль ушла, блаженство здоровья разлилось внутри. Она привалилась спиной к стенке и закрыла глаза.

Кто же он, этот человек, если один его взгляд принес исцеление? И может ли она обходиться без этих поразительных лекций, без умений, которыми он щедро делился?

– Берите, берите все, что я даю. Пишите диссертации, делайте бизнес. Развивайтесь, мы даем вам этот шанс!

Переполненный трепетными вселенскими открытиями, В-нс говорил по пять часов кряду. Он и слышал, и видел, и напрямую участвовал в событиях Вселенных, и это нес на занятия. Темы бесед не повторялись никогда. Он рисовал на доске строения миров, вложения галактик, соотношения времен, и работал, работал вместе с залом над очередной проблемой, пока явственная цветочная свежесть не распространялась над сидящими, знаменуя разрешение вопроса. Но всегда оставлял большую часть отработки на дом и никогда не проверял исполнение. Сами, сами. За неделю ему открывалось столь многое и столь иное, разительно-отличное от минувших занятий, что оглядываться назад было незачем. Кто не успел – тот отстал. А как успеть? Вечерок-другой пропустил, не отработал в себе самом, и еще разок – вот тебе и застой, и вот уже новое наслаивается поверх старого, а первое исчезает для развития, потому что там никто никого не ждет.

– Что, Аннета, подумала о нашем разговоре? – спросила в очередную пятницу в раздевалке Тина, расчесывая вперед-назад короткие, словно отросшие после солдатской стрижки, волосы, делавшие ее похожей на девушку-подростка с густо накрашенными ресницами.

– Еще не созрела, – Аннета рассмеялась, встряхивая припорошенную снегом шубку.

– Приспичит – враз созреешь, – отрезала подруга.

– Ух ты! Откуда пламя, Тина?

– Неужели ты не догадываешься?

– Нет.

– Просто не хочешь. Так спокойнее. Все хорошо, прекрасная маркиза.

Аннета недозастегнула молнию на куртке.

– Знаешь, Тина, прекрати свои намеки, объяснись начистоту. Совсем недавно В-нс столь непостижимо вытащил меня из гиблого мешка, где меня чуть не пришили собственные "домочадцы", что я до сих пор не могу опомниться.

– Поздравляю, – в голосе ее слышалось ехидство.

– Да что случилось-то?

– Ничего, – Тина, рыдая, выбежала из раздевалки.

Аннета пожала плечами, но насторожилась. Тина умна. Что происходит?

В зале, в ожидании В-нса, которого могли перехватить и надолго задержать "часовые" в любом месте – от метро до дверей школы, она принялась разминаться и по-западному – на шведской стенке, наклоны-повороты, и по-восточному – изгибы, растяжки, сплетения ног в лотос. У многих присутствующих лотос не вызывал затруднений, его держали долго, с подлинным изяществом йоги. Общеизвестно, что в полном лотосе возможно достижение состояний особенной чистоты. Очевидно, эти люди знали многое, чему ей еще учиться и учиться.

Со времени разговора с В-нсом ей удалось отработать внутри себя почти весь "гиблый мешок". Ведь сидельцы никуда не ушли, они лишь обмерли от ослепительного взгляда его пульсирующих глаз. Потом ожили. Но теперь она действовала небыстро и осмотрительно, "по запросу". Освоила начало, протекание, конец отработки и с удивлением уверилась в том, что уход мучившей ее Сущности всегда венчается шлейфом тончайше-эротических ощущений. Эти неуловимо-сладостные переживания и оказались, по ее впечатлениям, той выгодой на подсознании, ради которой человек, не ведая того, принимает муки и страдания.

На какой же мякине нас водят!

– Тина! – Аннета миролюбиво подсела к подруге. – Поговорим! Для меня слова В-нса светятся космическим мерцанием, глубинными вихрями, предощущением лучезарного входа в Нечто, присутствующего в нем. Какие могут быть укоры?

– Ты его видишь?

– В его собственном пространстве? Нет, не вижу.

– И никто не видит.

– А это уже проблема моего несовершенства. Да и навряд ли никто. Кое-кто в зале многое видит, это известно. И видят, и делятся с В-нсом, и даже смеются, обмениваясь картинками. Разве не так?

– Так, так.

– И если бы ты знала, подруга, что значит для меня приход сюда!

– Теперь всю жизнь будешь уходить и не уйдешь.

– Опять! Выскажись, наконец!

– Хорошо, – Тина горестно усмехнулась. – Неужели тебе не ясно, что в группе – залежи страха перед ним? Что к нему не подходят, а подползают? Что люди и хотели бы выяснить что-то глубоко личное, да боятся его насмешек, его космической необъятности. Боятся много лет подряд! Боишься и ты. Я дрянь, что привела тебя.

– Я сама пришла, не казнись.

Тина безнадежно отмахнулась.

– Что ты обо мне знаешь… В-нс и тот уже отказался от меня. Моя «внутренняя земля» соткана из жгучих отношений, страха и злобной радости. Да, да, не подымай брови. Я не хочу тебе зла, я хотела, как лучше, но ликую, что и ты попалась. Да. Поэтому работай, Анечка, работай, и разберись во всем сама. Но сможешь ли?

Редакция неброской газетки, где печаталась литературная "всякая всячина", известная, впрочем, среди немногих своих, размещалась в одном из переулков поодаль от станции метро "Чистые пруды". Авторы читали здесь стихи и прозу, размышляли о мастерстве, о смыслах. Когда же удавалось напечататься по-настоящему, покупали торт, и начиналось чаепитие. На суд этих людей Аннета осмеливалась носить свои рассказы, подписываясь собственной фамилией "Романцева".

В тот день она ушла из редакции с теплым сердцем и дожидалась автобуса, как вдруг увидела подошедшего к остановке В-нса. Чудо! Сердце её забилось. Вот бы подойти, вот бы удача! Но куда там… скованная страхом, она будто примерзла к месту в двух шагах за его спиной.

Уловив возмущение среды, он стал оглядываться в поисках источника. Медленно повернул голову вправо, влево. Не жива, не мертва, она застыла в неподвижности. В груди колотилось сердце. Он продолжал обзор. Вот женщина с ребенком, не она, мужчина, молодая пара, паренек… не они. В-нс совсем обернулся, увидел знакомую сероглазую женщину в пушистой шубке. Аннета смущенно кивнула. Усмешка скользнула под его усами, он тоже кивнул и отвернулся.

В переполненном автобусе ему сразу нашлось свободное место (право имеет!), а она, стиснутая так, что не упасть, стояла на одной ноге до самого метро.

– Тум-тум-тум, – испуганно бились мысли, – Страх-то, страх-то! Откуда вдруг? Тина права.

…Две недели Кира не было дома. Командировки в Ноябрьск, Тюмень, на сибирские промыслы были обыкновением его бизнеса. Дела процветали, несмотря на крутые повороты политики, перепады мировых цен, громкие разоблачения и даже убийства дельцов от нефтебизнеса.

– Кир, ты тоже участвуешь в этих разборках? – с тревогой спрашивала его Аннета.

– Нет, не участвую. Я веду дела иначе.

– Но ты рискуешь. Я тебя знаю, ты любишь рисковать.

– Кто-то должен быть впереди. Ты – мой оберёг, Анюта. Но с тобой что-то происходит. Я не хочу терять жену. Подумай о нас.

В такие пятницы Аннета оставалась дома. Это было кстати. Иначе она не успевала бы восстанавливаться, подвергаясь каждую неделю облучениям вселенскими вестями. Пусть она что-то пропустит, не успеет, зато восстановит пораженные благоговейным трепетом участки души. В точности так, как недавно прочла у Вивекананды, "Многих учеников загубил учитель тем, что постоянно находился рядом с ними".

– Сегодня, – положила она твердо. – Сегодня я разберусь сама, а там – будь что будет. Этот страх… Окаста, помнится, что-то говорил об этом.

Она проверила, тепло ли сыночку, села в угол постели, укрылась одеялом сама. Надо бы на коврике, в определенном месте, но на дворе трещал мороз, по полу гуляли сквозняки, и кроме высокой постели заниматься было негде.

"Если мой палец указывает на Луну, то вы должны смотреть на Луну, а не на мой палец – говорят на Востоке. Видно, и там не редкость привязчивое "западение" ученика на личность Гуру. Как избежать этого? А если случилось – как отработать?

– В-нс, В-нс, – проговорила она мерно, ожидая появления… кого? Рискованно. Как это будет? "Сам" удостоит или как вообще? – В-нс, В-нс…

Но вместо него вышло его окружение, дальняя цепь приближенных. Они были вооружены и изготовились к бою. С ними она уже работала частично, когда снимала старых и новых сидельцев. Собрав силу в солнечном сплетении, она опустила глаза и словно вошла в былинную Пучай-реку с ее огненным течением.

Тая река свирипая,

Свирипая река сама сердитая:

Из-за первоя же струйки как огонь сечет…

Конечно, у этого одоления были свои горы и долы, но против работающего человека сознательного сопротивления там нет, есть проверка решимости. Так остался позади и второй ряд, тоже старые знакомцы, те, что вились вокруг В-нса ликующим роем. Короткая передышка, освеженная притоком энергии, и вот уже сама староста, одетая в черные блестящие латы, с распущенными по спине черными волосами, прошлась перед ней, поигрывая бластером, давая понять, что пощады не будет.

Это была середина Пучай-реки.

Из-за другоей же струйки искра сыплется…

Работа шла уже в горловом центре. Прогорев в химическим растворении, Аннета прошла до конца. Староста исчезла. И тут, не дав перевести дух, выпрыгнул Боб, самый близкий к В-нсу человек. Мало того, что он был частым гостем в его доме, он вел уже какие-то подкурсы, не стригся, не брился, как В-нс, говорил его словечками, и даже, подобно славянским пастухам, не стриг ногтей. Сейчас он был сторожевым псом, последней охраной.

Этот был посильнее всех. В глазах замелькали его зрачки, зубы, нестриженные пряди волос. Дальняя стремнина Пучай-реки, противотечение энтропии, били странным бешеным блаженством.

Из-за третеей же струйки дым столбом валит,

Дым столбом валит да сам со пламенью.

Наконец и красавец Боб отпустил ее. Они не убивают смельчаков, но уж испытывают до конца.

И вот впереди пустота и свет. Неужели? Неужели там В-нс и можно напрямую увидеть и понять его? Шаг, еще шаг, светлее, светлее…

Необыкновенно.

Перед ней, освещенный лучами, стоял портрет В-нса – огромный, до потолка, портрет у пустой стены. Какова обманка! Приближенные, оказывается, не имеют его, они лишь собирают дань с группы, заставляя видеть в себе избранников! Тум-тум-тум. И еще… и сам-то он… не совсем вроде сам, а … гм… На этом открытия не закончились. Потому что за портретом стояла каменная резная чаша, доверху наполненная скрученными записками.

– Нашими упованиями! – ахнула Аннета.

Итак, если не вся, то большая часть группы существовала в режиме упования на спасение в юдоли страха и печали, где Учитель казался Божеством. Безумие о спасении – вот наживка. Она ли не привязывает! Она ли не держит! Чары, настоящие чары. Что-то ей это напоминает…

Да сознает ли это В-нс?!

Она покачала головой.

– Не угадаешь, пускаясь в странствие, в какие края тебя вынесет. Поди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Сколько возможностей у тех, кто научился работать! Жизнь и есть поле возможностей. Вон что, оказывается! Оказывается, вон оно что! И разве это не духовная ценность?

Но В-нс, ее страх перед ним? Всю жизнь искать Человека, чтобы с его помощью выйти из неведенья, а, встретив, беспомощно зависнуть, потеряв волю, в страхе и самоуничижении!

– Скворушка-Скворя, на тебе зерен. На тебе водички, отстоянной, чистой. Пей, Скворушка!

Скворец в большой прутяной клетке посмотрел одним глазом на Тасю, моргнул, посмотрел на Прошу.

– Он меня боится, – сказал Проша.

Скворец стал клевать зерно.

– Нисколько, – прошептала Тася. – Ты ему понравился, Проша. А почему у тебя нет животных? Тебе не хочется?

– Очень хочется, но мама говорит, что у меня ал..але… это когда слезы текут из глаз. Мама рассказывала, что, когда она была маленькая, у нее всегда были кошки. Зато у меня есть муха. Ее зовут Ашка.

Тася округлила глаза.

– Разве мухи еще не спят?

– Моя не спит. Она летает грузно, как плохой самолет, а сидеть любит возле плиты на деревянной картинке.

– А ты бы хотел иметь кого-нибудь?

Проша вздохнул

– У нас в деревне, у папиной бабушки есть собака Шарик. Он живет в конуре. От него у меня не течет ни одна слезинка. Никогда.

Из кухни выглянула Марина.

– У вас все в порядке?

– А скворец клевал зерно при госте. Правда-правда, мама! – темноглазая Тася с длинными косичками чуть застенчиво улыбнулась.

Папы, папы не было у нее, и как же переживало детское сердце!

– Ну, играйте, – Марина закрыла дверь.

Там, в кухне, за накрытым столом сидели еще двое. Аннета и незнакомый ей мужчина лет сорока. Марина пригласила Аннету присмотреться к нему и сказать свое слово. Мужчина понимал это, был прост, внимателен к дамам, рассказывал забавные приличные истории о кинематографе, где занимал немалый пост даже сейчас, когда общие трудности сильно ударили по всем студиям.

– Я не обещаю быстрого роста, но наше кино станет еще краше прежнего, не потеряв русской сердечности и талантов. Не скоро, но так будет.

Жил он один в собственной квартире, держал пса-красавца-боксера, и, почему бы и нет? присватывался к Марине, с которой познакомился у друзей.

– Вот так-то, – задумчиво проговорила хозяйка, одетая в темно-розовое шелковое платье. – А что поделывают наши артисты в известном возрасте? Чем живут? Особенно женщины?

Он вздохнул.

– Их следует только пожалеть. Время уходит, лица забываются, что особенно…– он спохватился и закончил с улыбкой. – Для них существует театр, и многие даже процветают.

На другой день Аннета высказалась перед подругой.

– Мариночка, я не умею и не имею права просматривать других людей. Но я не думаю, что это Он, твой избранник.

– Не избранник, а вариант, – жестковато сказала Марина, не скрывая разочарования.

– Для тебя это не было серьезно, признайся, – голос у Аннеты был мягкий, почти родной. – Тасе нужен не такой папа, разве не видно?

– Я устала, золотце. У-ста-ла.

Они обнялись, сердечные подруги, матери, женщины, идущие сквозь испытания жизни.

По дороге в библиотеку Аннета посидела в редакции, взяла для себя и друзей несколько экземпляров газетки, где появился ее рассказ о детях (автор «Аннета Романцева»), и побежала к метро пешком.

В общем, она уже знала, что В-нс живет где-то поблизости, и то появление на остановке не было чудом. И смутно ожидала новой встречи, даже готовилась к спокойным умным вопросам. Но чтобы так! Электрический ток в сердце и колени пронзил ее. В-нс шел навстречу быстрым широким ходом, и был так поглощен внутренней работой, что его будто бы и не было на тротуаре. Не было лица, а была маска аскета с опущенными сверху вниз веками прямо на впалые щеки. И все это на быстром широком ходу. Аннета отступила к стене дома. Нет, приветствовать его сейчас она не посмеет!

В толчее автобуса среди людей она согрелась, отошла душой, и весь день в библиотеке была тиха и сосредоточена.

Душа болела. Что происходит?

"И пусть не говорят мне о его общительности и веселости, он необходимо бывает таким, что… в общем, я видела. И как не убеждай себя, но явления высшего порядка на обыденном уровне внушают страх, а не доверие. Даже проверки и убедительные успехи помогают мало, все остаются на своих местах: он в своем горнем, и я, мы в своем дольнем!"

После ветреных буранных дней вновь установилась морозная зимняя погода, нечастая в наши изменчивые времена. Что делать! Русская зима все более походит на европейскую с ее бесснежием и дождливыми оттепелями.

Словно молодожены, они стояли, обнявшись, перед панорамным стеклом лоджии. Их чувство словно переливалось из души в душу. Откинув голову на грудь мужу, в кольце его рук, Аннета улыбалась тихой минуте.

Редкие снежинки, словно грибной дождь, падали при солнце. Наступили рождественские каникулы и "старики", Васин с супругой забрали Прошу на несколько дней в мудреный зимний лесной "замок", какой выстроила для себя Корпорация, с бассейном, катком, кинозалом и другими развлечениями. Туда же, в отдельный номер, пригласили и сватью, мать Аннеты, не оставлять же в одиночестве совсем не старую женщину!

Аннета не сомневалась, что это было следствием ее работы. Чуть-чуть изменился мир вокруг, стали иными отношения матерью. Недавно она вновь была у той в больнице и впервые не ощутила долга и жалости, но лишь отстраненное мягкое внимание. Даже до Юрия в его далёке что-то как-то прояснилось, он стал ей писать, и в письмах этих зазвучала теплая родственность, рассказы о морских приключениях, крепкой мужской работе. Она читала их Проше, и тот замирал, широко открыв глаза. Какой необыкновенный у него дядя Юра! Настоящий путешественник! Да, Юрий оказался умницей, даже поэтом, им могло быть так хорошо в детстве! Ну, а сейчас приходилось переступать, напрягаться, кое-как отвечать через скрип и скрежет, потому что в родном семействе она привыкла только защищаться. Обиды детства жгут огнем.

Со второго этажа открывался широкий вид на заснеженные деревья и детский городок. Синей лыжней по длинному овалу опоясывалась белая чаша сквера, и по ней безмолвно скользили ярко-цветные лыжники, то и дело вспыхивали мгновенные молнии их алюминиевых лыжных палок. От прежних лесных времен осталась лишь одинокая, сильно наклоненная липа, растущая на пригорке, своим бедственным положением напоминая Пизанскую башню, приспособленную мальчишками для смелых восхождений и прыжков в сугробы.

– Снежная зима, – с удовольствием сказал Кир, ловя губами завитки на ее шее. – Увидишь, какой будет потоп. И наверняка снесет эту старую липу, под ней и так преогромная промоина.

Аннета переступила с ноги на ногу.

– Жалко будет, – сказала тихо, – ей и так непросто, корнями держится.

Муж улыбнулся и крепче привлек ее к себе.

– Ваш чел разрешает вам кататься на лыжах? – спросил он.

Аннета опустила глаза и не сделала никакого движения.

– Понял, – кивнул он.

– Мне было бы приятно, – с тихим укором проговорила она, – если бы ты изменил тон, говоря об этом человеке.

– Извини, – муж поцеловал ее в щеку. – Извини, но… у меня ощущение, что мы отдаляемся, Аннета. Эти занятия… я не хочу терять жену. Не обижайся, но я намерен подъехать и поговорить с твоим духовником.

– Он не духовник. И говорить с ним не о чем.

– Но ты изменилась, Аннета. Молчишь, напрягаешься, закусываешь губы, когда никто не видит. Я-то вижу. Тебе нужна помощь?

– Я справлюсь.

– Я встревожен, Аннета. У нас ребенок.

– Все будет хорошо, Кир. Дай мне время. Это нелегко.

– Вижу и не понимаю.

– Обещай мне, Кир, ничего не предпринимать.

– Хорошо, я хотел как лучше. Кстати, отцу пришло письмо из Швеции. Окаста жалуется на жизнь, просит прислать новых книг и толстых журналов. Тошно ему, слишком благополучно. Ты можешь это понять?

– Вполне. Окасту в особенности.

Они замолчали. Снег по-прежнему висел в воздухе легким прозрачным занавесом.

– Ой, – произнесла она, глядя вниз, под самые окна, где росли серые кусты смородины и черемухи, несколько лет назад посаженные самими новоселами; нижние этажи бросали туда крошки хлеба для суетливых пернатых обитателей – синиц, воробьев, голубей. Сейчас там, в крикливой суматохе, разгорелась воробьиная ссора, схватка дерзкого гладкого воробья и взъерошенного, обороняющегося его противника.

– Ух, какой драчун! – проговорила Аннета, словно бы воробей мог ее услышать.

– Это не драка, – улыбнулся Кир, – это любовь. Та растрепа – воробьиха, а он ее ухажер…– и засмеялся.

Взъерошенной воробьихе никак не удавалось увернуться от пылкого поклонника, от хищной стремительности, с которой он то вскакивал ей на спину, то мгновенно взлетал и, кидаясь вновь, прижимал ее, растерзанную, к талому снегу.

– Бедняжка, – вздохнула Аннета, – достается ей.

– Мужчина…– самодовольно провел языком по рыжеватым усам ее супруг.

Она качнула головой, на лице ее изобразилась боль, как бывает у добрых женщин при виде чужого страдания. Заметив это, он отстранился.

– Какое сочувствие… Можно подумать, что и тебе, что и ты…

Улыбнувшись, она коснулась языком его губ. Но он не потеплел.

– Я серьезно, Аннета. Может быть, я слишком… и ты… тебе не нужно?

– Ничего не слишком. Всегда тебя жду.

– Ведь мы молодые! И ты все хорошеешь, Аннетуня-душа! – воспрял он и вновь обнял свою жену.

В этот момент воробьихе чудом удалось ускользнуть от своего возлюбленного. Она уцепилась за нижнюю ветку, насилу удерживая падающие крылья, хвост ее расщепился, словно разрозненный веер. Вокруг по веткам, по кустам суетливо запрыгала вся стая. Но назойливый ухажер снова настиг ее, с налету сшиб на снег и вновь принялся пикировать и долбить. Крича разинутым клювом, волоча трепещущие крылья, она побежала по снегу и вдруг кубарем скатилась в глубокую ямку, и забилась под камнем упавшим туда воробьем.

– Дорогая, – зашептал Кир, увлекая жену в глубь комнаты, –единственная…

Воскресный день угасал. На западе засветился слоистый закат. Тени пролегли по скверу, он стал рябым и волнистым, и только тень от старой липы стала короче. Никто не резвился, не катался с пригорка, всеобщая истома выходного дня охватили людей и животных. Среди бела дня опустели улицы, затихло в квартирах, не видно, не слышно стало даже собак. Час, полчаса и затишье сменится вечерним оживлением.

Аннета вновь смотрела в окно.

Тишайшая прозрачность стояла в душе. Среди тревог последних недель такие состояния приходили, словно островки для передышки. Из них, из глубины сокровений, все было событием: изгиб серой ветки, пролет птицы. Вот куда надо отступать – в себя, туда, где обитает она сама. При тихом снеге, в душевной тишине. Пора, пора приниматься за большую работу, именно большую. Согласившись на малое, малое и имеешь. Пора отдавать. Сейчас, когда открылось новое.

Ей нравился вид с балкона. Конечно, с десятого было бы еще краше, но велосипе-ед! – она улыбнулась. Нет, второй этаж лучше. Деревья и птицы заглядывают в окно, близка земная жизнь с детишками, пешеходами, и, к сожалению, машинами. Она обвела взглядом белый сквер, окруженный редким хороводом жилых домов-башен. Окна их то светились вечерними огоньками, то отражали небо, то, как сейчас, горели ранним закатом. Лыжня была тоже безлюдна, лишь один-единственный лыжник в красном свитере мерно бежал круг за кругом, и по измороси на его спине, по усердию, с каким он, хлопая задниками, проносился под окнами, было видно, что само катание ему давно не в радость, а в урок, в принуждение, для каких-то своих прозаических целей.

"Как там наши любовники?" – вспомнила она, переводя взгляд на кусты под окнами.

Там тоже было пусто. На испещренном снегу валялись хлебные корки, но уже никого не привлекали, будто бы тихий час распространялся и на птиц тоже. Из ямки же что-то темнелось, узкое, пряменькое, будто щепка. Палочка или ветка, подумалось Аннете, отчего-то встревоженной в ожидании: не шевельнется ли? Нет, неподвижно. Нет, нет.

И тогда скорым шагом она устремилась в переднюю, поспешно дернула молнии сапожек.

– Ты далеко? – окликнул муж

– Сейчас приду, – невнятно обронила она.

– Да куда же?

– Приду, приду, – и, волнуясь, закрыла дверь.

Уже смеркалось. В синем воздухе стоял снежный аромат, острый зимний холодок. Пробежав по расчищенной дорожке, она обогнула дом, встала напротив своих окон, но за сугробами и кустами, как не старалась, не увидела ничего. И тогда, поминутно проваливаясь в высокий набросанный снег, стала пробираться по отвалу, накопившемуся за тротуаром.

Шагнула раз, другой и остановилась.

В ямке, разбросав перья, с подвернутой головой лежал мертвый воробей. Перья его были влажны, вокруг клюва стыла красная пена, полузакрытые глаза отсвечивали голубизной. Ямка, след человека, была тесна для мертвого, он торчал из нее одним крылом, длинным узким пером.

Аннета присела.

"Так это было убийство, – она коснулась лица, – убийство… а мы-то, боже мой…"

Взмыленный лыжник промчался за ее спиной.

Тело птицы было приятно-мягким, тепловатым, оно безвольно ссыпалось с ладони. Аннета вернулась к подъезду. Положила воробья на снег, постояла и тихо скрылась за дверью.

"За что постигла смерть эту птаху? Какой закон нарушила она? Или он, ее погубитель? Или мир неизъясним, неисследим, и то, что мы понимаем, и то, что пытается развернуть перед нами В-нс – лишь тонкие водяные круги на поверхности омута?"

– Внимание, слушайте все! – захлопала в ладоши староста. – В ближайший вторник идем на лекцию изобретателя Коровякова в кинотеатр "Прага". Есть запрос на всю группу. Без опозданий.

– Мы одни?

– В-нс будет тоже.

Занятия на этот раз закончились не поздно, и можно было не опасаться остановленных эскалаторов на пересадках. Они шли вместе с Тиной. Та была грустна.

– Мне уже не выбраться, Анечка. У меня что ни день, то бой, но чем ни больше работаю, тем дальше увязаю.

– А что он говорит?

– То и говорит. "Если бой – вы уже проиграли". У меня внутри страх и гнев. Они трясут меня постоянно.

– Почему гнев, на кого?

– Ни на кого. Вообще. В-нс говорит, что все мы – представители разных цивилизаций. Кто – земной, белой, кто другой, ближней или дальней. Я же – одной из самый ядреных паразитических цивилизаций во всей Вселенной. А они не жалеют своих носителей.

– Тебе бы поговорить с доктором, принять успокоительного. Посети невролога, хуже не будет.

– А он кто, разве не доктор? Магистр Высшей Вселенской Природы! К кому идти от него?

– К любому, если ты на срыве. Надо отойти от края. Медицина даёт шанс, передышку, потом разберешься. Худая стала, востроносая. Побереги себя. Нельзя заниматься каждую неделю, надо и опомниться, прийти в себя. Разве можно равняться с ним силою!

– Я боюсь.

– Чего?

– Боюсь, что он не одобрит обращения к медицине, увидит в этом измену, недоверие лично к нему. Ведь даже в книге его написано, что путем внутренних разборов многие его ученики излечили себя даже от рака.

– Тебе известны такие случаи?

– Ни одного. Даже напротив…– она замялась.

– Вот, лишний довод. Тина, милая, помоги себе. Жизнь дороже идеи. Кто мы такие, чтобы отвергать медицину? Там работают профессора поумнее нас с тобой. Лечат, ставят на ноги, продляют жизнь. Помогут и тебе.

– Нет, Аннета. Спасибо за участие. Авось как-нибудь. Сама-то как?

– Ничего. Работаю – Аннета улыбнулась.

– Красивая, молодая, – Тина, будучи моложе, разными хитростями стремилась узнать ее возраст. – Работаешь. Получается?

– Кое-что, – Аннета удержалась от откровенности.

…В фойе кинотеатра под стеклянными ограждениями были расставлены приборы изобретателя Коровякова. Круг интересов этого человека был широк, выставка заняла почти все помещение. Привлеченные афишей, на лекцию пришли заинтересовавшиеся жители района. И не знали, куда и смотреть. Окруженный молодежью, между рядами экспонатов медленно двигался В-нс, привлекая внимание своей внешностью: свалянной в две веревки серой бородой, темно-пульсирующими глазами, чистой русской речью, странно-доступной лишь тем, кто его сопровождал.

– Кто это? Кто это? – слышались голоса.

Кто-то даже пристроился было за его спиной послушать, но отошел с недоуменным видом. Ничего не понятно!

"Как он одинок!" – мелькнуло у Аннеты.

Зрительный зал поднимался от сцены непрерывным амфитеатром. В-нс и его свита заняли невысокую середину, остальные разместились, где пришлось.

На сцену вышел изобретатель. Это был уже немолодой человек, коренастый, крупноголовый. Он работал и в Москве, и в Туле, усовершенствуя оружие, и один раз "целую неделю жил в оружейном замкé, и все там понял". Все это говорилось устало, почти безнадежно, видно было, как измучен он непризнанием своих открытий. Он сказал, что времени вообще нет, сказал, что планеты трутся об искривленное пространство, и что одна из них вертится в другую сторону, и еще, еще, скромно, мудро, застенчиво.

В-нс слушал его, не отвлекаясь.

– Человек одинок в поисках истины, – тихо произнес он по окончании лекции, словно отвечая Аннете, ее отозвавшейся душе. – Набрать таких и работать. Все понимает, не то, что вы.

Нарядная, в вышитом платье с украшениями, не в спортивном же костюме ходить в театр! Аннета сбежала к сцене, чтобы рассмотреть приборы и самого Коровякова. Задумчивый, бедновато одетый, он что-то крутил, подбрасывал, заводил, и видно было, что мыслей здесь – на целую энциклопедию, но применить их без заинтересованной помощи ему не удастся никогда.

– Дайте мне ваш телефон, о ́кей? – спросил у него один из молодых людей, окруживших стол. – Мне понравилась ваша лекция.

– И что вы мне нового скажете? – устало произнес изобретатель.

Молодой человек вытащил две визитные карточки, одну из которых протянул изобретателю, а на обороте второй приготовился записать его телефон.

– Я руковожу технической Компанией, мы смогли бы с вами договориться, – сказал он. – Я позвоню, да?

– Валяйте, – вздохнул Коровяков.

…Аннета медленно брела по Петровскому парку.

…"Времени нет" сказал этот человек, – думалось ей. – Моя детская догадка. Древние египтяне и гармоничные греки запрещали делить время. А сейчас оно набрало столь жесткую власть, что все мы стиснуты его обручами, и перешвыриваем туда-сюда каждые полгода. Часы, минуты, секунды! даже малыши на сквере спрашивают: "Тетя, который час?". Каждая часть дня набита "делом": с восьми до восемнадцати – производство с обедом посередине, с двадцати двух – сон. Зато предрассветные, с четырех до шести, недоглядели, поэтому и работается так легко в этой неучтенке. Можно ли выйти из времени? Встать в сторонке: пусть они себе тикают, те, что зовутся часами, и День с Ночью, и Солнце с Землей пусть между собой разбираются, а я буду с улыбкой приветствовать Неизвестный Поток!

Когда начинаешь учиться музыке вместе с ребенком, то не без грусти замечаешь, насколько снижена взрослая восприимчивость. То, что Проше давалось слету, Аннете приходилось долбить и долбить на смех собственному сыну.

– Быстрее, громче, – кричал он, – здесь форте, а не пиано! Ага, мама, значит, я могу быть лучше тебя!

– Можешь и должен, – соглашалась она, – но до фантазии-экспромта номер четыре Шопена нам с тобой еще играть да играть.

Кир слушал их с удивительным чувством, в особенности аккорды Аннеты. Они удавались ей. То, что в доме звучала живая музыка, казалось ему теплым огоньком, если сравнивать его с электрической лампочкой. Он даже принёс витые свечи, чтобы зажигать по две на каждую сторону резного пюпитра. Жена, ребенок, фортепиано… интеллигентное русское чувство охватывало его, он даже уходил из комнаты. А фантазию-экспромт он помнил наизусть, и все годы хотел вживую услышать именно то исполнение, что было у матери на пластинке, и из-за которого он однажды "чуть не убил" пианиста!

Аннета не просто учила ноты, она вслушивалась. Ей даже снились простенькие этюды, где каждая нотка подымала головку и преображалась в нечто прелестно-живое.

"Жалко музыку, – вздохнул некто, узнав о возможном Конце света. – Музыку жалко".

Следующая пятница оказалась сердитой.

Изредка такое, говорят, случалось и раньше. В-нс увидел, что группа отстает от него, и его сильные проходы, многочасовые лекции, энергия и мощь гаснут в глухом топком сопротивлении. Если по-справедливости, то признаки развития были у всех, но люди по-разному поспевали за его стремительным лётом.

– Вы питаетесь моими идеями всю неделю, а проблемы, даже свои собственные, не отрабатываете. Или вы думаете, что мы вам нянька, или что нам больше делать нечего? (Он называл себя во множественном числе, уважая свою миссию на Земле). Ого! Мы-то идем неостановимо, а вы в будущих перерождениях станете тараканами.

И насмешничал, потешался над безмолвными, сидящими на полу людьми, будто зазнавшийся спортсмен перед калеками.

Аннета выпрямилась.

"А хотя бы и тараканами, – возразила она про себя. – Разве не говорил восточный мудрец, что в будущем рождении с уважением готов быть хоть печенью собаки? И разве случайно в русской сказке из гузённой кишочки коровушки вырастает яблонька с золотыми яблочками? Да и как об этом судить, за что бичевать людей? – она вздернула плечи. – Не уверял ли мудрый Вивекананда своих учеников, что они совершенны, но могут стать еще совершеннее? Как же так можно? Право, если бы не издёвки этого великого человека, в группе было бы больше развития…"

– Вот видишь, – тихонько наклонилась к ней Тина. – Такое Сверхсовершенство и так обрушивается на людей! Изобличает в пороках, с которыми им не справиться, и грозит карами, повергая всех в истерику? Чем не воздействие страхом?

Аннета согласно кивнула головой. Подруга Тины, которую за глаза почему-то называли "почтальонкой", выразительно посмотрела на обеих.

– Что я говорила? Мы на крючке и беззащитны перед ним.

Аннета промолчала. Она давно поняла, что тоже проглотила наживку и работала изо всех сил, но, казалось, увязала глубже и плотнее. Вновь вернулись пытошные дни. Особенно люто бывало в метро, где не защищала родные стены: стоило прикрыть глаза, как в грудь вонзались пылающие стрелы, лицо ее страдальчески искажалось настолько, что однажды молодая женщина, стоявшая возле нее у поручня, в порыве сострадания коснулась ее плеча.

– Что с вами? Вам плохо?

В другой раз цыганка, увидев ее муки, взвизгнула злобно и радостно.

– Тебя режут, режут!

Хаос и боль. Чуточку расслабиться можно было в темных, с погашенным освещением, вагонах, но они были редки.

В-нс продолжал.

– Плохой начальник предупреждает своих подчиненных "Работайте, а то уволю", хороший – "Работайте, а то уйду". Рассчитываете отсидеться?

Сзади послышались тихие вздохи-всхлипы.

– Если он уйдет, то и жить незачем. Без него нам конец.

– Вот видите, – снова посмотрела "почтальонка".

– Да нет же, все не так! – шопотом ответила Аннета. – Помните, однажды он сам говорил, смеясь, что в детстве был задирой, от которого доставалось всему двору. Потом, по его словам, он это отработал. Но, – она провела рукой слева направо, – остались полпроцента, которых, при его мощи, достаточно для всех нас.

В зале, между тем, уже говорилось о том, что землянам мешают жить и совершенствоваться иновселеняне, захватившие Землю сорок тысяч лет назад, в Золотой век землян. Об этих противостояниях сохранились былины, сказания, эпос каждого народа как о битвах гигантов. Тогда сущность космических пришельцев была явственна по их облику, но постепенно они заселили тела многих землян, скрыв свою личину. Жестокость, алчность, волчьи порядки принесли они на Землю, в том числе и пшеницу, которая губительна для умственных способностей землян. Вот, в частности почему, согласно воззрению В-нса, тончайшая духовность сохранилась на Востоке, где употребляют чистую земную пищу, в основном, рис. И что землянам надо пройти и это испытание, научившись у пришельцев их сильным качествам. И победить.

– Здесь, среди нас, находятся представители самых зверских кланов этих захватчиков. Посмотрите на них.

Он поднял на ноги почти всех своих шумливых "приближенных" во главе с Тиной, Бобом и старостой.

Группа развеселилась.

Темные глаза Боба смотрели на Аннету. Она тоже смотрела на него. Слишком долгим был этот взгляд и слишком значительным.

Зима продолжалась, с оттепелями, снежными заносами.

– Снег, снег, пушистый снег! – маленькая Тася с цветным рюкзачком за спиной, пританцовывала по тропке. – Снег, снег!

– Мяу! – послышалось откуда-то.

Она остановилась.

– Мяу, мяу, – донеслось снизу.

Она заглянула под скамейку.

– Ах ты, малыш! Кис-кис-кис!

Конечно, это был котенок. Совсем маленький, худенький, а хвостик… ну и хвостик! – хвостик у него был ярко-зеленый от высохшей масляной краски.

– Шалун, – Тася взяла его на руки. – Озорник ты, наверное.

"Узнáешь, узнáешь, – замурлыкал котенок. – Вот я и домашний, домашний"

"Красик"– это от слова "краска". Хвостик-то зеленый! Красенька, Крася.

– Тася, иди погуляй во дворе, – это мама.

– Нет, я лучше с Краськой поиграю.

– Тася, пойдешь на горку после уроков? – это подруги.

– Нет, я лучше с Красенькой побуду.

Холодно котенку без мамы. А Тася согревает его, кормит. Он так и решил, что она – его мама. Зубки у него остренькие, а коготки в лапках цепкие. Поэтому руки у Таси были в сплошных царапинах. Хоть он и шутил с нею по-своему.

Чьи тетради самые чистые в классе? Тасины. А чьи красуются на школьных выставках? Тоже Тасины. И вдруг мама заметила в них маленькие следы, в пять подушечек каждый.

– Это не дело, дочка, – строго качнула головой. – Учеба не должна страдать. Не место котенку на письменном столе.

– Да, мама, – Тася со вздохом сняла котенка на пол.

И бросила на пол клубочек ниток. Ух, что тут началось Обувь в прихожей разлетелась в стороны, со стен сами собой отскочили кусочки обоев.

– Уймись! – кричала Тася.

А он уже под шкафом, выглядывает и смеется. Да, смеется! Глазами.

– У вас котенок появился, да, Мариночка? – с нежностью спросила Аннета.

– Ох, не говори. Глаза бы не смотрели. Таська принесла. Всех-то она любит, всех-то она лечит. Доктором будет.

– Наверное. У меня тоже всегда кошечки жили, – вздохнула Аннета. – И дома, и в Усть-Качке, даже в тайге, огромный котище!

– Ты бы посмотрела на этого! Тощий, лапы высокие, хвост в краске. Но пушистый, глаза зеленые, с приподнятыми уголками. Едва уговорила Таську оставить его, пойти гулять.

– А как же скворец? Это не опасно?

– Скворку выпросили в живой уголок в кукольном театре. Он уже встречает детей своим " Здр-р-равствуйте, дети, пр-р-роходите на пр-р-редставление!"

– В артисты подался! Не скучает она?

– Куда! Теперь у нее котенок.

– Вот я и говорю, наши дети свою жизнь живут, без нас, полны своих чувств и мыслей. Мы для них – питательный бульон.

Марина рассмеялась.

– Питательный бульон, скажешь тоже! Но пусть так.

Они сидели, подстелив под себя пачку газет, на скамейке у детского городка и беседовали, будто давно не видались. Был зимний вечер, на аллее горели фонари, просвечивая сквозь обледенелые ветви берез. Два-три фонаря были темны, потом стоял один исправный, после него опять два-три не работали. Поэтому под единственным светильником лежали на снегу тени ветвей и сучьев, сплетенные в широкие узоры, похожие на огромные кружева из крепких тросов.

– Как твои занятия? – спросила Марина. – Не страшно поздно возвращаться?

– Страшновато. Но есть мысль заниматься до рассвета, всю ночь, пока метро не откроют. Отсыпаться потом не знаю как.

– Не ходила бы ты никуда, подруга. Смотри, как изменилась, чужая, задумчивая. Ты нам нужна, Аннета, сильная, смелая.

– Я и сейчас смелая, Марина.

– Твое напряжение заметно. Извини, но с тобой все в порядке?

– Конечно. Не обращай внимания.

– Не обращай… Я волнуюсь. А Кир куда смотрит? Почему не запретит тебе?

Аннета промолчала. Ей было страшно. Хаос и боль вновь задували в душу. Нет, она не сойдет с ума, не потеряет рассудок, нет-нет. Она работает, продвигается. Разве не так?

Марина поспешила умаслить, смягчить резкие слова.

– Кир твой как развернулся, мощный такой, выглядит лет на пять старше. Не ревнует?

– Он? Нет, зачем.

– Я бы на его месте…

– Ах, Марина! Мы давно уже обо всем договорились.

– Как?

– Молча.

– О чем же?

Аннета стряхнула с шубки снежные блестки, вздохнула и обворошила меховую шапку пестрыми рукавичками.

– О чем? Хотя бы о том, что женщины поначалу верят в то, кем они представляются мужчинам, но потом, когда жизнь обнаруживает нас далекими от их мечтаний, мы, женщины, живем как бы сами по себе. В юности мне вообще казалось, что мужчины лишь при мне говорят о пустяках, а между собой умны и высоки.

– А теперь?

– Ну… то в юности. Конечно, для мира в семье мы прогибаемся под них, пусть себе вершат и правят, но и не мешают нам.

– И получается?

– Ох, подруга…

Аннета прислонилась к ней, положила голову на плечо. Марина молча погладила ее по рукавичке.

– Нежная ты моя.

– Знаешь, – Аннета смотрела впереди себя, – Кир хочет еще ребенка, и еще.

– Намерен кормить большую семью. Похвально. Такому важному мужику нужно иметь большое гнездо. Хорошо бы он пошел в свою матушку, а не в Рыжего Котика-Васика.

– Ты о?..

– О том самом. Извини за прямоту, ты не боишься, что Кир может изменять тебе на объектах?

Аннета опустила глаза. Ей ли не бояться, не помнить, как это бывает?

– Я ему верю, по-женски верю, но если что и происходит, то я не желаю об этом слышать, – сказала холодновато. – Даже если узнаю, то… в общем, сделаю как-то так, что не оскорблюсь. Век прожить – не поле перейти и не речку перебрести.

– Мудреешь, золотце, прямо на глазах.

– Да нет. Мне всегда так казалось.

– А скажи, Кир для тебя – необыкновенный?

– Н-нет, Мариночка. И не был никогда, – Аннета усмехнулась. – Я понимаю, что ты имеешь в виду. Нет, нет. Он – муж родной. Сразу так стало.

– Слава Богу. Значит, все прочно. Все-таки подумай о твоих… увлечениях. – У тебя семья, сын, – закончила Марина почти словами Кира.

На Аннету вновь повеяло страхом.

К ним приближался мужчина в сером пальто. Он уже не раз подсаживался к ним по обыкновению одиноких мужчин заводить разговор с двумя сидящими женщинами сразу, не с одной, а именно с двумя. Он находился в "начале средних годов", лет сорока, был опрятен и неназойлив. Поэтому прошлые беседы проходили тепло и дружески.

– Приветствую милых дам, – проговорил он. – Разрешите присесть возле вас?

– Милости просим, – ответила Марина, ради которой, это было очевидно, он предпринимал свои действия.

Увидев его, подбежала Тася и остановилась в смущении, опустив темные ресницы.

– Что надо сказать? – улыбнулась Марина.

– Добрый вечер.

– Здравствуй, Тася. Как растет твой озорник?

– Хорошо. Мама, у меня снег набился в сапог.

Марина было наклонилась, чтобы поправить дело, но мужчина остановил ее, обратившись к девочке.

– Разве тебе самой трудно его вытряхнуть?

– Нет, не трудно.

– А все-таки нелегко, – он качнул головой.

– Совсем легко! – девочка присела на скамейку, стянула сапог и почистила его от снега, которого было-то один комочек.

– Славно получилось, – сказал мужчина.

И когда девочка отбежала, повернулся к Марине.

– Дети даются нам как бесценные дары, и на такое малое время, что родители должны воспитывать их для них самих, а не для собственного удовольствия, хотя оно и бывает то сладостным, то утомительным. Вы знаете, как ответил Эйнштейн, когда психолог Пиаже рассказал ему о своих наблюдениях за играми детей?

– Как же?

– Он выразился вполне серьезно, что его теория относительности – это детская игра относительно детской игры.

Аннета подумала, что пора бы оставить их вдвоем. Наконец-то и для Марины настала сокровенная, таинственная женская жизнь, где так много значат взгляд, улыбка, прикосновение.

– Проша! Мы уходим.

– Уже, Анюта? – понимающе посмотрела подруга.

– Да. Он весь в снегу от ледяной горки, от кучи-малы. Рада была с вами повидаться. Не забывайте нашу скамеечку, – попрощалась она с мужчиной.

– Всего наилучшего, – приподнялся тот.

После ухода Аннеты они немного помолчали.

– Ваша подруга – интересный человек, – задумчиво проговорил мужчина, проведя пальцами по тонким усикам, которые, как было иногда заметно, прикрывали мелкий шрам над верхней губою.– Как понял я из того "чуть-чуть", что рассказываете вы, Марина, то людям, подобным ей, то-есть умеющим делать внутренние "разборы", предстоит вернуть в очищенном виде все то, что они отработали, человечеству, которое несет все это в своих пламенных душах. Важно лишь, чтобы они были добрыми, эти подвижники.

– Добрыми? Почему? – удивилась Марина.

– Потому что все зло в мире совершается "умниками". На них идет особенная вербовка в высших сферах.

– Да вы философ, Олег Евгеньевич! – ласково проговорила Марина. – А вот Аннета говорит, что каждый человек обязан сам работать, по ее словам, над совершенствованием собственной души и жизнестроительством.

– Спасется один, спасутся тысячи. Пожелаем ей успехов.

Все-таки эта зима оказалась снежной и затяжной, даже в феврале стояли сухие сердитые морозы. Уже хотелось яркой синевы среди лохматых зимних туч, хотелось проталин и наста, а снег шел и шел, на горе дворникам-южанам с их лопатами.

Вскоре котенок Краська стал засиживаться на подоконнике. Пышный, усатый, с белой грудью, с черной полосочкой на спине – редкий прохожий не залюбуется на красавца-котенка! Зеленые глаза его зажмурены в щелки, будто спят. Не верьте! Они все видят, все замечают!

– Красенька, – сказала Тася, входя с мороза. – Котенька, миленький, я принесла синичку. Не обижай ее, ладно?

И правда, в руках у нее маленькая птичка. С перебитым крылом. Должно быть, попали ледышкой.

Теперь, пока крылышко не срастется, ее домом будет старая клетка, оставшаяся после скворца. Под самой люстрой, подальше от кота.

"М-рр,– замурлыкал Краська, не сводя с нее круглых глаз.– Очень, очень приятно"

Он не возражал. Напротив, он даже рад. Птички – это же так вкусно!.. И Тася вновь в тревоге.

– Почему этим зверюшкам надо непременно кого-то съесть? Как-то не так устроен мир.

Крылышко срослось. Синька уже летала по комнате все уверенней и уверенней. Душа веселилась, когда она, пестренькая, черно-желтенькая, с белыми щечками клевала с ладони или скакала перед тарелкой во время обеда.

– Дзинь-синь, дзинь-синь, дзинь-синь! – раздавалось по всей квартире.

– Красенька, будь умницей! Не трогай Синьку, – умоляла Тася.

Но Красик только смеялся. Глазами. Охота веселила его. Ух, как научился он затаиваться и замирать! Настоящий хищник в тропической саванне! Лишь подрагивал кончик хвоста, совсем как у тигра.

– Стыдись, Краська, стыдись.

Давно пора отпускать птичку на волю, а Тасе все жаль расставаться с нею, такой юркой, быстрой, как солнечный зайчик. А на улице уже веяло весной, солнцем, первыми проталинами.

"Ах! – спохватилась однажды синичка. – Весна на носу! Ах! Все птицы в весенних заботах, одна я не у дел, ах, ах…"

Она подскочила к форточке, глянула в щелку одним глазком, другим, забыв обо все на свете.

И вдруг откуда не возьмись на нее обрушился страшный котище. Щелкнули зубы, когти. Ах! Синька упала без чувств. Пришел ее последний час. Ах, ах…

Но что за диво? Ни зубы, ни когти не причиняли ей ни малейшего вреда. Они скрежетали по чему-то прозрачному, спасительному.

Это было стекло. Синька свалилась между рамами и осталась жива.

И немедленно получила свободу. Тася вышла с нею во двор и в присутствии всех друзей отпустила на волю. Пискнув на прощанье, синица вылетела из рук в широкое небо.

– Что за прелесть, как красиво получилось, Тасенька! – обняла ее мама Проши. – И свобода, и настоящий весенний день!

– Как раз все вместе, – проговорила девочка. – А Проша где сейчас?

– Няня повела его в бассейн. Он будет часа через два. Ты успеешь выучить уроки? Красик не мешает тебе?

– Нисколечко. До свидания.

– Будь здорова.

Как отзывчива эта девочка, как любит все живое! Дети многому учат тех, кто хочет учиться.

Аннета надела передник, простирнула замоченное с утра детское бельишко, потом принялась чистить картошку к ужину. Эти простые вещи, вроде стирки и варки, значат гораздо больше, чем принято считать. Простых вещей не бывает. Через горячую мыльную воду в руки идут удивительные мысли, а круглые картофелины, лук, кусочки рыбы прикасаются к пальцам своей самостью, как иные существа. Что мы о них знаем!

Под шипение масла можно вспомнить о том, как на днях всей группой ходили на кинофестиваль, на поразительный фильм, безоговорочно ответивший на ее тайные смущенные догадки. Но почему смущенные? Внутри себя смущения нет, тем более что весь мир трубит об этом! И все же при обсуждении никто не сказал о них ни слова. Промолчала и она.

Но В-нс! Тоже ни звука!

Сюжет был таков. Молодая девушка случайно остается в замке-музее на ночь, отстав от группы. Случайно ли, нет ли, там же остается мужчина. Красавец, ухажер, угодник, он ведет ее в тронный зал, убранный со всею музейно-рыцарской пышностью, зажигает свечи, камин, угощает старинными винами, служит ей, как королеве, и потом, конечно, укладывает на ложе. В постели он остается рыцарем, заботится об удобствах и удовольствиях дамы и так преуспевает в этом, что девушка испытывает самое полное изысканное наслаждение. И все же, с приходом дня девушка подает на мужчину в суд за изнасилование. Мнение горожан расколото. Женщины влюблены в героя, мужчины растеряны. В недоумении и судья. Истица испытала наслаждение! Чего же боле? Где же насилие? Все аплодируют герою и героине одновременно. Конец.

– Так-то, – Аннета перевернула лопаточкой кусок рыбы. – Наслаждение, как навязанная валюта, которой насильно расплачиваются с жертвой. А разве не так действуют на иных уровнях, не физических, искусно вызывая наслаждение от убийства, власти, от самоуничижения, как у Достоевского. У этого писателя вообще все построено на этом едва ощутимом, но неуклонно-явственном наслаждении в пространствах азарта, мучительства, блаженно-глубинных душевных ран. Если мятежник-Толстой в отчаянии от беспомощности перед этим «грехом», то Федор Михайлович исследовательски-сладострастен, его героям жизнь не в жизнь, если нет страстно-истерического переживания-оргазма.

Да, так. Или у женщин иначе? Навряд ли.

Ей, Аннете, при всем напряжении последних недель, уже удавалось проникать в подсознание, где тончайшая эротика вершит бал, и бьет в голову, точно шампанское. Радость, печаль, любое переживание, высокое, низкое, – все им сладостно, все выгодно, как брокерам на бирже. Иными словами, Эрос оказывается едва ли не единственной валютой в Космосе. Конечно, уровни его разные, от материальных до самых высших абсолютов, ощутимых как вихри над головою или стремительные цветные потоки.

Или не так? Вопросы, вопросы.

…Потом всей кучей побежали по эскалатору, чтобы успеть за В-сом, который, по обыкновению, никого не ждал. Ждал их, почему-то, поезд. Все успели вскочить в один вагон и гроздьями повисли на поручнях над В-нсом, который весело говорил о чем-то, сидя на диване. Вой колес заглушал его речь. Аннета отошла в сторонку и села поодаль, к Тине.

– Не получилось, – сказала та.

– Чего не получилось?

– Хотела сесть в другой вагон и не смогла. Тянет.

– Я это понимаю.

– Ты? – Тина кинула на нее странный взгляд.

…Аннета накрыла сковородки крышками, погасила газ, нарезала хлеба, налила в детский стакан ряженку, чтобы нагрелась к приходу ребенка. И как была в косынке и переднике, уселась на табурет, покачиваясь, прижав ладони к щекам, локтями в колени, свою любимую позу.

О самом главном она подумает сейчас. Время "свое гонять", словами подростков.

Сон прошлой ночью. Будто бы В-нс, его узнаваемая специфика. Он сердит на нее, а она оправдывается, почему не бывает на занятиях, почему "отстает на фазу".

– Это ре… (неясное слово), – он смотрит испытывающе. – Это кустами бывает. Кто там рядом живет?

И она, заикаясь, робея, перечислила всех, кто живет поблизости к ней из группы, выдала добросовестно, как безнадежно запуганный человек.

Миленький сон.

– Это главное. Настолько я безответна, трепещу перед ним, – заключила она. – Могу ли я, глядя ему в глаза, не волнуясь, поговорить о своих делах? Или возразить? Никогда! Чем он держит? Почему невозможно оторваться от него? Уже и я боюсь не выполнить его распоряжения по еде или питью, боюсь пропустить занятия, "а вдруг отстану, вдруг не разовьюсь". Чем не суеверие!

Волнуясь, Аннета поднялась, сделала два-три резких наклона с поворотом. Подтянулась на домашнем турнике, перевернулась в вис. И в таком положении, вниз головой, вдруг представился В-нса, а над ним группа , из которой неслись к нему тончайшие прозрачные нити-струи. Вот оно! Она поскорей уселась на коврик и сосредоточилась. И не сразу, рывочками увидела себя и других лежащими в маленьких камерах, словно в соседствующих пеналах; все лежали и молились ему, одновременно и с наслаждением выделяя сладкую патоку, словно тли для муравьев. Все происходило на высочайших абсолютах, в плотных огнево-вязких средах перед глазами, в которых тонет и ничего не видит взор. Вот то, что посвящают идолу, высшей идее. Вот она, наша выгода, вот оно, наслаждение и головокружение.

Какие вопросы! Какие дивные ответы! Спасибо.

С этого дня нетерпение бежать на занятия рассеялось. Она заскочила слишком далеко, чтобы восторженно внимать вселенским новостям. Но осталось крепкое "надо". Она ехала в метро, замечая, что перестала понимать, почему ей "надо" быть на этих занятиях. И работала, напрягалась над этим ''надо '' и своим непониманием, пока не ощутила и в этом "надо" тонкую, словно пьезокристалл, специфику В-нса. В груди, словно отверстая рана, горела душа. Не приходить было невозможно! Вот она, ловушка, вот он, наркотик! Итак, работай, работай, никто не сделает этого за тебя!

Однажды она пришла в школу и, крадучись, с сапожками в руках, легко взбежала на второй этаж, чтобы посмотреть, как к дверям здания подойдет В-нс. Дождалась и пронаблюдала, как натянулась в ней "веревка боли" при появлении его силуэта на светлом снегу. Что в этой "веревке"? Страх – семьдесят процентов, обожание – двенадцать, эротическое влечение – четырнадцать. Убойные составляющие! Служба, самая настоящая Служба, не службишка!

– Аннета! – окликнули ее в полутьме.

– Боб?

– Я видел, как ты поднялась мимо всех. Полюбила одиночество? А В-нс уже пришел.

– В том-то и дело, Боб.

Он понял мгновенно.

– Не хочешь его видеть?

– Не то слово. И ничего не могу с собой поделать.

– Я тоже.

– Ты?! Давно ли?

– Давно.

Он прошелся по темному паркету, блестевшему елочкой от редких уличных фонарей.

– Нам надо поработать, Аннета.

Она молчала.

– Есть запрос. Может быть, на эту проблему, может, и нет. Но когда работают двое, отрабатываются целые пласты.

– Я знаю.

Он обнял ее, коснулся щеки. И вдруг оба с такой страстью прильнули в поцелуе, словно стремились друг к другу чуть не всю жизнь.

– О-о, – выдохнул Боб.

Они спустились в зал вдвоем. Пусть, кому надо, понимают, что они работают вместе.

Но залу было не до них. В зале шла перебранка.

– Вы, В-нс, нарочно так делаете, что мы и не хотим, а приходим! – кричала "почтальонка", – это нечестно. Вы давали нам запретные знания, о которых мы не просили, а теперь… у вас много умных слов против меня, но я чувствую, нутром ощущаю, как вы посадили меня на крючок, лишили воли и свободного соображения! Получается, что есть мы, неосмысленная толпа, и есть вы – высота и свет. А, по-моему, не так. Есть жизнь, и в ней есть вы и есть мы, разновысокие относительно друг друга.

– Рабами сделали, послушниками, – глуховато вторила ей Тина. – Обучаете свободе в пределах рабства перед вами. Что вы у нас берете, какую энергию? Признайтесь. Молчите?

В-нс с улыбкой стоял посередине. Потом поднял палец правой руки.

– Не ищите недостатков у нас, ищите недостатки у себя. Вот что бывает, когда задеваются самые глубокие, самые береженые и любимые прошивки: встают на дыбы, как ревнивые жены. "За это можно жизнь отдать!", как поется, вместо того, чтобы отработать и сменить себя на новую, свободную от… Кстати, от чего? Кто и что увидел в этом выступлении? Событие дается на всех.

– Гордыню.

– Агрессивность.

– Неуважение к Учителю.

– И к залу.

– Самоуничижение.

– Страх.

– Злобность.

В-нс кивал головой.

– Всех зацепим! Меня на всех хватит. А теперь поблагодарим наших товарищей за то, что высветили для нас и для себя столько необходимой работы, и начнем занятия. Если вы заметили, на прошедшей неделе произошли крупные общественные движения в странах Ближнего Востока. Кто из вас почувствовал…– и занятия, по-обыкновению, круто пошли вверх, чтобы завязаться с неожиданной проблемой нападений на Землю из прошлого или будущего, которую возможно отработать только всем вместе в этом зале, оставив большую часть для домашних размышлений.

Аннета смотрела на Тину. Низко опустив голову, та сидела на своем коврике и тихо плакала. С честью выдерживали испытание ее накрашенные ресницы. "Почтальонка" же, собрав вещички, покинула зал, бесшумно притворив за собою дверь. Потянувшись, Аннета коснулась Тининого плеча и изобразила губами поцелуй. Ответом ей была благодарная улыбка.

На неделе Боб вызвал Аннету на прогулку. Они сходили в кино, обсудили проблему фильма, она рассказала ему о своей попытке пройти к В-су, о портрете, не упоминая о схватке с самим Бобом, он тоже много рассказывал, веско, умно. "Работа вдвоем" началась.

– Ходят слухи, что ты печатаешься? – спросил он.

– Чуточку.

– Тогда слушай мои стихи. Мы с тобой на время работы есть едина плоть и единый дух. Творчество и любовь – самые яркие заменители жизни.

– Сам надумал?

– Не помню.

– Навряд ли так. Любовь, творчество, жизнь – уравнение из трех неизвестных. Хотя, если отработать творчество и любовь… ах, не знаю, не знаю. Но интересно!

– Слушай.

Его чтение напоминало камнепад, несвязные сильные смыслы, они катились с обрыва и даже грамматика, казалось, прогибалась, чтобы уступить им. О благородстве и призвании человека, о тысячелетиях испытаний, о непобедимости того, кто носит имя Человека, о его месте во Вселенной. И это говорил представитель самой "зверской" цивилизации!

– Начиная со следующей пятницы мы будем заниматься всю ночь, – сказал он на прощанье. – Вначале, как обычно, лекция, а затем до самого утра – фильмы, подобранные В-нсом к насущной проблеме. Вот. У меня есть ключ от директорского кабинета. Ясно?

Он поцеловал ее упругими губами.

Была уже весна. Размок до весенней грязи мягкий сквер, вдоль аллеи бежали ручьи с корабликами из бумажек и щепок, все гуляли по выложенным каменным дорожкам. Пора было думать о летней одежде, о летнем отдыхе, о десятках мелочей. Но Аннете было не до них. Страсть сжигала ее. Ох. «Поговорим лет через десять», – помнились слова Марины. Боб, Боб… картины разворачивались в воображении одна жарче другой, а она-то считала себя достаточно искушенной! Пора было что-то предпринимать. Сидя на коврике, она пыталась разобраться, и вдруг увидела, почувствовала перед собой темные глаза Боба.

– Что, Боб, что? Чего ты хочешь?

Вместо ответа из глазниц его выдвинулись… эти… и с наслаждением погрузились в ее глаза…

…Он открыл дверь своим ключом. В широком кабинете стояли ряды стульев и широкий велюровый диван. Боб накрыл его простыней.

– Аннета!

Через минуту оба превратились в единый костер, унеслись, улетели невесть куда. Сколько времени это длилось? Рисковая возможность иного состояния, без "я", без страховки, в неведомое, в неизвестное. Взлет… скороизменчивая слыше-видящая осознающая душа ее оказалась в неведомом… Свист, свет. Сделав усилие, она вновь очутилась в своем теле, в сумасшедших объятиях Боба.

"Додумаю. Потом. Это главное".

В последующие дни они встречались и говорили, говорили.

– Я не могу отделить себя от В-нса, – признавался Боб. – Я слишком сплавлен с ним. Мне даже мелькнуло заболеть бы смертельно, чтобы вообще не видеть, не ездить к нему. Даже пришлось нарисовать его профиль и работать с рисунком. Бесполезно!

– Ты хотел не исчезать перед ним, найти себя, свою целостность?

– Куда там! Даже от рисунка свистит такой сбивающий поток на все центры, что сносит напрочь! Не знаю, как тебе, Аннета, а мне видится, что я, словно узник, заточен в горе, которую надо протопить своей башкой, чтобы увидеть хотя бы склоны.

– Мне это близко. Пробиваться навстречу бурану, сбивающему с ног, в цепях и путах. Но это ведь пóшло, Боб: вначале боготворить, потом разоблачать. Надо освободиться и работать с ним на его скорости.

– Точнее, на ускорении. Но освободиться… не для всех это насущно. У нас есть ребята, что очень сильно и полезно работают в его упряжке, по-настоящему помогают В-нсу. И я не уверен, что они в цепях.

– Я подходила к ним, спрашивала то одно, то другое. Меня встречали уклончивые улыбки и ни одного вразумительного ответа. Над чем они работают? Почему скрытно?

– Они видят твою ауру, иссеченную сомнениями, и не хотят загрязняться.

– О-о?

– А ты как думала? Вот отработаешь, найдешь себя новую, тогда они подойдут сами. Учитель всегда готов, был бы готов ученик.

– Могут ли они развиваться без него?

– Не уверен.

– А мне кажется, я уже могу.

– Мне тоже мелькает.

– Вон что… Оказывается, не зря нас с тобой свели.

– Естественно, – ответил он словечком В-са. – Мы должны слиться на всех уровнях, обменяться качествами, которых нет либо у меня, либо у тебя, чтобы стать совершеннее и самодостаточнее.

Она медленно улыбнулась.

– Но Боб… Людей на свете вон сколько, и качества у всех разные. Как же быть?

– Понял. – Он рассмеялся. – Если ты работаешь с парой, а не просто развлекаешься, не нужно многих вариантов, чтобы добрать себя. Успокоилась?

Аннета помолчала, потом начала загадочно.

– Знаешь… открою тебе маленькую тайну.

– Ну?

– Как-то после занятий я шла поблизости от В-нса, надеясь о чем-то спросить или послушать его среди нашей толпы. И вдруг ощутила светлую теплоту и отраду. Они струились с его стороны по неведомым каналам души так чисто и явственно, что я приостановилась. Приостановился и он, посмотрел, посмотрел, и не найдя достойного, молча проследовал дальше.

– Красиво. И что из этого?

Аннета помолчала. Сказать, не сказать?

– Да уж говори, говори.

– Мне кажется, что в каких-то его системах я – сестра ему.

Боб сосредоточился.

– Ошибка. Что-то иное. Не говори никому.

– Не скажу. Интересно, как его воспринимают посторонние, те, кто вообще не знают его?

– Очень чутко. Во-первых, для него нет посторонних, он везде у себя дома, а во-вторых, я тебе расскажу, как воспринимают. Я был с ним в ремонтной мастерской, куда В-нс привез свой компьютер. Один молодой человек, услыхав его речь, и пораженный тем, как он усовершенствовал свой комп, попросил его, вернее, взмолился: «Послушайте, у меня красный диплом, я не дурак, возьмите меня к себе на работу». – «Мы не профессионалы, мы любители», – с улыбкой отвечал В-нс.

– И в самом деле, не дурак, почуял возможность развития, – проговорила Аннета.

– Еще бы.

Их встречи продолжались, никто не мешал им – верный признак того, что "запрос" был понят верно и вовремя. Но и он не вечен. Как-то, лаская ее теплое нежное тело, Боб сказал.

– Ты дала мне великий толчок к продвижению, Аннета. Но для тебя я сделал мало. А между тем, у тебя в прошлом были ужасные перерождения. Вот здесь, в голове, слева, находится нечто, с чем мы можем поработать. Давай.

Оба погрузились в молчание. Часа через полтора, после обычных переходящих от центра к центру, от солнечного сплетения к макушке, напряжений, возникли сладостные ощущения, оргазмы, во всем существе, в десятка центрах, спине, груди, руках, коленях. Аннете показалось, что тело ее исчезло, стало прозрачным, полным томительной горячей сладости. Это раскрылись пораженные клетки, в которых гуляли-пировали за ее счет паразитические вторженцы, застигнутые светом духовной работы.

– Знаешь, Боб, то, что мы отрабатываем, находится в пространстве третьих абсолютов, но впечатление такое, что каждый уровень, от физического до шестых абсолютов и выше, имеет собственные расширения от себя до абсолютов. Поэтому так долго.

– Интересно. Я не знал. Похоже, они включаются сами, если поддерживать «напряжение в сети».

– Ох, тяжко, Боб. Четвертый час кряду.

– Работай, работай.

Наконец, под утро из ее виска на высших уровнях, на абсолютах, выломился кусок песчаника, видимый только в умозрении, грубая маленькая статуэтка, изображающая женщину времен крито-микенской, а то и раньше, культуры,

Боб поцеловал Аннету.

– Отдыхай. Космические врачи все залечат. Чувствуешь их нежные прикосновения? А эта скульптурка – символ жрицы фаллического культа. С помощью своего искусства ты уничижала мужчин, а перед теми, кто не желал тебя, уничижалась сама. Теперь от этого западения ты свободна. В этой жизни тоже бывало?

– Они сами опускались на колени.

– А скажи… ты ведь красивая женщина. То, что В-нс не направляет на тебя мужского внимания, не уничижает тебя?

Она покачалась, обняв обнаженные колени. Подумала.

– Может быть. Ведь солнце светит для одной меня. Хотя, если бы я ощутила хоть на мгновение – сбежала бы, куда глаза глядят. Тут другое. Похоже, что темные тысячелетия пещерного существования заставляют меня распластаться перед ним, непостижимым, самоисчезнуть, превратиться в пылинку, в прах. Оказывается, в этом наше наслаждение в глубинах подсознания. Но вообще-то, – она с вызовом посмотрела на Боба, – мне бы хотелось иметь карманного В-нса, поставить в уголок, следить знающими глазами. Настоящий слишком велик для меня. Вот какая я.

– Жаждешь власти над золотой рыбкой?

– Не без того. Кто он, Боб? По-жизни? Никто не в силах ответить. Вот ты скажи мне.

– Чтобы сказать, надо вровень встать.

– Еще никто не встал?

Он насмешливо качнул кудлатой головой. Она, помаргивая, смотрела на него.

– Объясни, Боб, – спросила после молчания, – почему ты, много умеющий, нежный, деликатный, терпишь таких хозяев, как эти жуткие цивилизации? Да есть ли они? Может, все это – самообман? Кто их видит?

Он вздохнул, с хрустом изломив сцепленные пальцы.

– Мы уже говорили, что некоторые из наших многое видят, не смотри, что тихони, – проговорил нехотя. – Мне тоже иногда удается. Что до моих хозяев… почем я знаю? Таким уродился. К тому же, это с тобой я паинька, а в душе я, может, бандит с большой дороги или похуже кто.

– Ты намерен до седых волос ходить на занятия?

– Естественно. На иные проблемы одной жизни не хватит. А что?

– Свою-то жизнь самому надо жить.

– Так разве мы не живем, Аннета, милая? Мы три жизни отрабатываем на занятиях В-нса. Неужели ты еще не поняла?

Аннета вздохнула.

– Но моя-то жизнь что такое? Я не хочу передоверять ее кому бы то ни было.

…После трех встреч запрос на совместную работу иссяк. А тот «полет» светил дальней звездочкой, потом-потом, еще рано. Они остались добрыми друзьями, которым было что вспомнить и улыбнуться друг другу.

Тем не менее, однажды сущность Боба опасно показала зубы. Он позвонил ей в пятницу.

– С тобой хотел бы познакомиться мой друг.

– Нет запроса, – задумчиво проговорила Аннета. – Ой, хуже, там запрет. И преогромный.

– Все равно я приведу его сегодня.

– Его не пропустят. Там запретище, как скала.

Вечером, выходя из раздевалки, она издали увидела Боба, стоявшего к ней спиной, и его друга, кавказца, видного в пол-оборота. У нее ослабели колени. Такого еще не бывало! Сила незнакомца была такова, что при виде его даже в пол-оборота стало ясно, что она ничего не сможет противопоставить его воле. Это был Властелин и Повелитель без всякой пощады.

Она юркнула обратно, бросилась в пальто и тапочках на другую лестницу, взлетела бесшумно на темный четвертый этаж.

– Это проверка. Яснее не бывает, – образ кавказца стиснул ее каменными руками. Раскачиваясь, как болванчик, она со стоном работала внутри себя, пока хватка черной власти не распалась, не истаяла, а сам кавказец словно шмыганул куда-то влево.

Аннета спустилась вниз. "Этот человек", не допущенный в зал, стоял, опустив одну ногу на низкую школьную скамеечку. Безукоризненно одетый в черный костюм с белоснежным воротником, с наброшенным на плечи твердым пальто, он ждал ее, свою жертву. Возле него сидел Боб.

– О, Анечка! – вскочил он с белозубой улыбкой. – Познакомься с моим другом.

– Очень приятно, – чуть поклонилась она, приостанавливаясь и глядя тому в глаза. – Но я спешу, извините.

И скользнула мимо, словно солнечный зайчик, а он, встрепенувшийся точно коршун, пораженно застыл на месте. Как!?

"Получилось", – она освобожденно перевела дыхание.

Однако сам В-нс оставался для нее стеной, о которую разбивались все усилия. К молчаливому неодобрению Кира, она работала чуть не до рассвета, но все впустую и впустую, хотя работа, как известно, не пропадает.

– Это Служба, – повторяла Аннета. – Она и не должна быть легкой. С ободранными коленями и локтями, оскальзываясь и цепляясь, я ползу и ползу вверх, как когда-то по "звероящеру". Или одолею и пойду дальше, или завязну на всю жизнь.

Теперь занятия превратились в изнурительное соотнесение с В-нсом. По фазе она добралась до первых, самых тяжких, осознаний и уже не боялась сойти с ума, но и проблема была не из слабых – западение на Высшее Существо!

"Встретишь Будду – убей Будду", то-есть, преодолей в своем существе все, что отзовется на его силу. Глаза ее краснели от напряжения, дыхание обрывалось, когда она работала с собою.

Однажды она ехала на занятия с уже привычными мыслями о том, почему ее так тянет в этот зал? Что ей в этом человеке? И вдруг озорно и ясно представилась некая картинка, которая, казалось, решала проблему прошлого занятия: "Я" и альтруизма, причем с неожиданной стороны. Стало легко и радостно, почти как когда-то. Тра-ля-ля. А, подходя к школе, увидела и его самого, на быстром широком ходу, одного, без сопровождающих "часовых", отлавливающих его на подступах.

Они сошлись под прямым углом у самых школьных ворот.

– Добрый вечер, – сказала она.

Он убавил шаг. Несколько секунд они шли молча, потом В-нс заговорил о валюте, о курсе доллара в Венгрии, где побывал недавно. Она была разочарована. Это же совсем не то, что у нее на душе! А она-то думала, что он видит всех насквозь! Стольким владеет, но не людьми, – подумалось ей.

– Вот…– начала она, – пример ли это альтруизма? Наше Солнце. Пышет, греет, светит на весь мир, и в этом его назначение, да?

– Вроде бы так.

– А из темных пятен на его поверхности кое-кто да и выглядывает, да и подсчитывает: сколько планет светит отраженным светом? Этот выглядывающий – "Я", да?

В-нс рассмеялся.

– Нет, "Я" – нечто иное.

Но даже и после столь мгновенного и путаного общения в душе "открылась бездна, звезд полна", – столь велико было излучение его духовной силы. Кто же он?!

В этот вечер говорили о полетах существ из далеких Цивилизаций, о равноправии всех представителей на Земле. Аннета слушала, напрягалась и вдруг мелкими рывочками, просветами, струйками поняла, что же произошло с нею самою.

Оказалось, что жизнь ее, свободная, неровная, свойственная лишь ей одной, как цвет глаз или биение сердца, была захвачена огромной энергетической массой В-нса, раз в триста превышающей ее собственную. Очарованная его неизъяснимыми беседами, Аннета постепенно превратилась в дурной спутник, виток за витком, в огне сопротивления теряющий и теряющий высоту. Еще немного, и она упала бы на его "землю", потеряла себя, превратилась бы в шнурки, в пряжки на его ботинках, в пыль и прах под его подошвами.

Избегнув чар Сократа… Не удалось избегнуть. Психическая сверх-звезда в недопустимом приближении, светящаяся, будто Крабовидная туманность, от которой, словно от линзы, скрещивало глаза, притянула и обожгла ее. И что? Писать, подобно Платону, девять тетралогий «Диалогов?», возвеличивать Учителя?

Да и не скоро спохватилась сама Аннета, но лишь когда последние страховочные механизмы сработали на высоте в два с половиной условных витка, больно ударив в душу и чуть не помутив разум. С этого места труден, но еще возможен, едва-едва, но вероятен старт на безопасный, допустим, девятый уровень, и далее на двенадцатый, за пределы притяжения В-нса, чтобы вновь обрести ощущение себя.

Насущной задачей стало набрать необходимую "космическую" скорость, спасти себя, стать свободной.

И в этом неожиданно для нее самой помогла Тина! Она, главный редактор Издательского треста, пришла к отрицанию В-нса с ясным пониманием его космической глубины и необъятности и, одновременно, с яростной кипящей злобой. Ее мироощущение влекло ее "за-бытие", к той границе, о которой писал Лев Шестов, и которую с риском испытывают современные юнцы, погружая товарища в клиническую смерть и через полминуты прижигая его ухо зажженной сигаретой. То, о чем рассказывают эти смельчаки, впечатляет, но "жить" там нельзя! Разоблачающие споры с Тиной и ее подругой, "почтальонкой", время от времени наведывавшейся в зал, отчетливое сопротивление обеим сторонам и вывели Аннету на стартовую скорость. Ею оказалось отвращение – пламенное, непереступимое отвращение. К В-нсу, к курсам, к залу, даже к освещенным окнам школы, особенно к обходу второго угла. Огромное, как Вселенная, от-вращ-е-ни-е! Воистину, все зиждительно для развития, как и боль, как и любое земное проявление.

– Что происходит в зале? – напрягалась она, стоя в сторонке, уже не садясь, и работала, работала. – Что происходит, когда что-то происходит? Ищу то, не знаю что.

И лишь дома, под головную боль, находила первые проблески движения. Работа не пропадает. Вперед, только вперед. Понемногу, едва-едва, обозначилась перевязочка, словно разделяя одну живую клетку на две. В-нс и она, Аннета. Становилось легче, веревка слабела. Покалывающий жгучий энергетический плазмоид плавно отделялся от ее существа. Аннета поднялась до шестого витка.

…В комнате было тихо и красиво. Ребенка увели в бассейн, можно было работать при дневной свете. Солнце веселило тонкие занавески, рисовало их узоры на белой стене.

…"Мысль о нем – блаженство, его сидение на своем месте – словно присутствие Божества, звук его голоса как несказанные волны упоения", –Аннета работала уже четыре часа. Дали и высоты, пространства и полеты, взрывы и легчайшие дуновения… а В-нс все открывал двери новых, все более тонких, едва уловимых на-слаж-дений. Вот увиделся только луч, блик, след блика, еще, еще… и голубизна. Всё, оргазмы отработаны. А В-нс? Нет. Значит, не в Эросе дело, вернее, не в нем одном, он лишь присадка… к чему? К высшим проблемам? Каким? Вопросы, вопросы.

– О, В-нс, В-нс, отпустите меня!

Зато – восьмой виток!

И тут наступило лето. Каникулы в школах, перерыв в занятиях до сентября.

Ах, лето красное!

В далеких волоколамских лесах жила-была дедушкина бабушка, пра-прабабушка Проши. Вот где они гостили все лето! Жил здесь и его троюродный брат Сеня. О, Сеня! С таким братаном нигде не пропадешь! Вот как повезло ему, Проше!

Так ликовал на крылечке мальчик, сияя счастьем и покачивая головой с ладошками на щеках.

– Весь в мать, – говорили старухи.

– А рост, а стать? – вступала прапрабабушка.

– В отца, в отца. Погоди, вымахает, еще и повыше будет.

Аннету она приняла, и, по просьбе молодой даже пела ей былины, которые «поняла» еще у своего прапрадеда в его чуть не девяносто лет. О богатырях, о битвах, о Святой Руси, о людях, живших по девятьсот лет.

– Как это может быть? – сомневалась невестка.

– Раньше-то люди разве такие были? – махала сухой ладонью.

– Какие?

– Помнили себя, род человеческий.

И что-то всходило в душе от её слов.

В низинке на окраине деревни лежал старый пруд, наполовину заросший болотной травой и камышами. Здесь, на мостках Проша и Сеня ловили карасей. У Сени то и дело клюет, а у Проши почти нет. У Сени вообще все получается легко и просто. И рыбу почистить, и пожарить, чтобы все ели.

– Как ты делаешь? Научи меня, – просил Проша.

– Учись, – небрежно отвечал Сеня и метко сплевывал на зеленый лист кувшинки. – Тебе только пиявок ловить.

Проша не обижался. Сеня – хороший друг, он никогда не даст Прошу в обиду.

Вот раз сидели они вечером с удочками на мостках. Солнце садилось, его косые лучи просвечивали насквозь камыши на дальней половине пруда. И тут, всмотревшись, Проша заметил в болотных зарослях что-то темное.

– Что там? – спросил он.

Сеня тоже увидел это "что-то". Вскочив, они помчались по берегу до болота. Взобравшись на большой камень, опять всмотрелись туда. Да, что-то есть.

– В болото, живо, – скомандовал Сеня, и первый зашел в заросли.

Они сделали шаг, другой и остановились. Жидкая грязь залила ноги.

– Назад, а то затянет. Тут сапоги нужны, без них не пройдешь.

– Сапоги нужны, – прошептал Проша.

Назавтра он встал раньше всех. Надел в чулане сапоги, красные с белой каймой, бейсболку с козырьком и побежал на пруд.

Теплое солнышко уже стояло над березами, по-доброму светился старый пруд. И лишь замшелый камень смотрел неодобрительно и строго. Уперев руки в коленки, Проша зорко всмотрелся в то место. И сквозь высокие болотные травы увидел… Не может быть! У него даже дух захватило!

– Я пойду, можно? – просительно взглянул он на глыбу камня. – Мне очень-очень нужно.

Но серый валун был неподвижен и нем. Зато осинка рядом с ним так и переливалась зелеными огоньками.

– Да-да, да-да, да-да, – кивал каждый ее листок, раскачиваясь на длинной ножке.

И Проша решился. Хватаясь руками за жесткую полосатую осоку, с кочки на кочку он стал пробираться к камышам.

– Ой! – и провалился по самое колено. – Ой! – и насилу вытащил сапог, полный грязи.

Вот кочки стали увертливее, заблестела вода. Он взобрался на травяной бугорок, встал, тесно сдвинув ноги. И отсюда ясно-ясно, близко-близко увидел…

– Плот!

О, это была обыкновенная дощатая дверь с прибитыми к ней обрезками бревен. Но это был плот!

Еще, ну хоть шажочек! Переминаясь, Проша достал носком воду. Глубоко. Топко. В нетерпении даже присел разок-другой. Ему надо, надо на плот! Две зеленые лягушки прыгнули в воду из-под самых его ног и вылезли сушиться на его плот!

И тогда Проша набрал воздуху… и сделал шаг вперед.

– Мама!!

Холодная вязкая трясина плотно обхватила его. В рывке он выскочил из сапог, толкнув их пятками в глубине болота, и схватился руками за край плота… И вот уже лежал на теплых досках, прижимаясь мокрой щекой. Дело сделано!

…Плот был, конечно, старый и трухлявый, весь забросанный пустыми ракушками и сухими камышовыми листьями. Но он легко и готовно качнулся на воде.

Подтягиваясь к толстым камышинам, Проша тихонько вывел его на чистую воду.

И тут увидел Сеню. Тот бежал по тропинке, опустив голову. Ясное дело, он бежал просто так, не видя, не зная, что происходит!

– Сенька! – заорал Проша. – Смотри, где я! Ого!

Сеня всплеснул руками и помчался во весь опор. На ходу схватил с земли длинную палку и в прыжке метнул ее Проше.

– Держи!

Подобно торпеде, она прочертила след через весь пруд. Теперь можно было пускаться в плаванье. Отталкиваясь палкой от мягкого дна, упираясь ногами, Проша повел судно к мосткам.

– Фи-фью, – присвистнул Сеня. – Вот это да! А меня выдержит?

Под новой тяжестью плот слегка погрузился, но не потонул. Они направили на середину. Первым делом надо вытащить старую корягу, обидчицу всех рыболовов. Сколько крючков зацепилось за нее, сколько сломано удочек!

Сеня поддел ее шестом, отчего плот еще ниже погрузился в воду. Заметив это, Сенька начал раскачивать его как в бурю.

– Мы тонем! На помощь!

Проше стало не по себе.

– Не надо, Сеня, не качай.

Сенька захохотал еще пуще.

– Прыгай в воду, Прошенька! Там пиявочки.

– Перестань!

– Они любят маленьких.

– Уходи! – закричал Проша. – Мой плот!

– Все, все. Мир, мир, – Сеня хлопнул его по спине. – Не обижайся.

Вторым делом надо набрать белых лилий, кувшинок и бархатных высоких камышей. Их длинные стебли крепки, как веревки, но у Сени в кармане, конечно же, болтался кусочек ножа. С букетами в руках они причалили к берегу. Плот с лежащей на нем палкой остался под мостками.

Через неделю, в самый дождь, мама хватилась сапог. Поискала в чулане, заглянула под лавочку, под крылечко.

– Не иначе, как сами ушли. А, Проша? Вспоминай скорее, где оставил?

И Проша вспомнил. Молча посмотрел на маму, махнул рукой и вышел. А мама… мама второй раз ни за что не спросит. А глядя на нее, и бабушка тоже.

– Мама, – как-то спросил Проша, – а почему у меня от Шарика ни одна слезинка не капает, не то, что от других?

Проша готовился идти в класс для шестилеток, немножко занимался с мамой картинками и счетом, но с Шариком возился с утра до вечера.

– Трудный вопрос, – вздохнула мама.

– А я знаю. Потому что он мой друг.

Мама засмеялась.

– Твой друг? Так думает Шарик, ему это лестно. Для собаки человек – преогромное счастье. Зато сам человек… ну-ка, с кем он может дружить?

– С великанами?

– Отлично сказано! Уважаю.

Мама обняла его. Проша посмотрел на нее серо-голубыми глазами.

– А как же Шарик! Он не обидится?

– Ты его любишь?

– Очень.

– Тогда не обидится.

Кир улетел в командировку сразу, как только отвез семью в деревню к бабушке. Он бы и сам, как в детстве, остался пожить в деревянном доме со старой своей бабушкой, но дела, дела.

Пожив недельки три в деревенском приволье, Аннета отправилась в Москву. Сначала автобусом, потом сто двадцать километров на электричке. Дивно ехать электричкой в дождливые сумерки! Леса, равнины, все купно, туманно, отбегающе. А дома всегда есть дела, особенно, если тебе никто не мешает. Она зашпаклевала ненужные дырочки в стенах, кое-что подкрасила красочкой, просушила и обезопасила от моли зимнюю одежду, вымыла отключенный холодильник и напоследок решила расправиться с тараканами, которыми, как и вся Москва, был заражен вентиляционный ход их дома.

Надо, надо!

Однако, все не просто! Как-то на занятиях был занимательный разговор о древних цивилизациях насекомых, тех же тараканах, которые старше человечества во много раз, прекрасно размножаются и ведут настолько независимое существование, что выдерживают условия даже ядерного реактора! Гонять их из квартир необходимо, как и всех чужаков, но есть некая тонкость. Перед тем, как начать, нужно выйти на "их старшего" и предупредить о своих намерениях, чтобы тот, в каком бы Астрале не находился, в свою очередь, спас "белых", лучших членов колонии.

Аннета уселась в кухне на табурет и тихонько произнесла.

– Многоуважаемый председатель тараканьей цивилизации! Через пятнадцать минут я намерена задействовать газовый распылитель, смертельный для особей вашей колонии в моей квартире. Пожалуйста, предупредите "своих".

И стала ждать означенное время.

Она не поверила своим глазам, когда из-за кухонного стола мелкими-мелкими шажками, вихляясь от спешки, выскочил на стену подросток-самец, перебежал метра два вверх и юркнул в вентиляционную решетку! Наверное, это был их святой, с наиболее чувствительной организацией.

– Если уж быть тараканом в следующем перерождении, то непременно таким, – улыбнулась она.

Прошло еще несколько и из другого угла выбежал чуть более крупный и темный таракан, тоже самец, направился было в ту же сторону, но ошибся, закосил правее, мимо выхода, сгинул где-то за газовой плитой. Больше не откликнулся никто, не услышали, блаженно занятые неотложными делами, а ведь сигнал от предводителя прозвучал для всех!

– Так и мы, – вздохнула Аннета, – нам сигналят, мы не внемлем, отмахиваемся, или делаем не то и не так, пока не получаем кирпич на голову. Другого шанса не будет, дважды никто не повторит.

Добавив для самых тупых еще десять минут, Аннета сделала все, что наметила, распахнула настежь дверцы и створки, затворила квартиру и спустилась вниз по лестнице.

День был приятный, летний, путь впереди неблизкий. В состоянии думания, по-обыкновению, о В-нсе, а уж на его фоне обо всем остальном, Аннета принялась делать покупки.

Гостинцы в деревню она покупала в одном и том же магазинчике, который уважала за свежие продукты и правдивость продавцов, когда пряники и йогурт, например, были только сегодняшние или никакие. О В-нсе же думалось постоянно, об его аркане на ее существе. Словно комар из янтаря, она силилась выпростать себя из В-нса, из кривизны тяготения к Учителю. И это так изнуряло, что сомнение брало ее – да права ли она в своей неотступности? Не много ли на себя берет? Но как иначе, если от рабства болит душа?.. Она быстрехонько обошла прилавки, набила сумку и стоп! – как вкопанная, остановилась у столика с лотереей-розыгрышем канцелярских мелочей. Обычно и запроса на эти пустяки не было, а тут нá тебе! преогромный!

– Неспроста, – подумалось ей. – Пусть лотерея рассудит. Да, нет?

Билетик стоил пять рублей, был их целый ворох. Опять же по-запросу, билетик должна была дать продавщица.

– Выберите, пожалуйста, сами, – попросила Аннета.

Та протянула ей заклеенную пачку. Аннете достались три цветные авторучки в клеенчатом голубом футлярчике ценой пять рублей. То-есть, не выиграла, и не проиграла, лишь получила подтверждение… чего? Того, что она свободна принимать свои решения сама? Пожалуй, так.

На поезд она опоздала. Он уходил в четырнадцать двадцать семь, а она была уверена, что в четырнадцать сорок, но и слабенько – что в двадцать семь. Как исчезающе-слабо свечение истины сквозь уверенную иллюзию! Иллюзия, струистое преломляющее образование, сквозь которое… что? А то: "как очарованные, они видят не то, что есть на самом деле". С этим тоже можно работать.

В дневной электричке было свободно и чисто. Деревянные лавки медово светились лаком, за окнами мелькали зеленые деревья, среди них любимые сосны. Она села одна на самую крайнюю скамеечку, ту, что всего на два сидения.

Пошатываясь, по вагону брел невысокий мужчина в чистой рубашке, с простым загорелым лицом. Свободных мест было много, но мужчина, словно по ниточке, приблизился к ее скамье и сел рядом. Со слов В-нса, она знала, что пьяные напрямую связаны со "своими Высшими силами", что русское пьянство имеет даже охранительное свойство, потому что в наш сокрушительный век укрывает души от разрушения. Но и не развивает их. Поэтому она отнеслась к человеку, которого к ней "подвели", с мягким вниманием.

– Вот, – сказал он, не зная, как начать разговор, и показал зачем-то на свои часы.

– Да, – поддержала она, посмотрев на свои часики, – у вас точное время, минута в минуту.

– Я еду из лечебницы, – оживился он, – я прораб, пью горькую, теперь пошел лечиться. Но что за б-ство? Вкатили укол и вывели за дверь, даже полежать не дали! А деньги вперед!

– Вы живете с семьей?

– Какое! К матери еду, отлежусь у нее. У меня своя квартира в Москве, но я не могу жить один.

– Страшно?

– Да.

Он повернулся к ней, хороший, умный, пропадающий, лет сорока, не больше.

– Жена ушла, дочку взяла. А я один не могу.

Аннета прислушалась к себе. Имеет ли она право давать советы, учить приемам? Если он пойдет не туда, сможет ли она помочь ему? Значит, не имеет. Но человек ждет. Только намеком, полусловом, не больше.

– А вы можете, когда это накатывает, что-то делать, не терпеть боль, а делать внутри себя? В груди, в душе. Делать, делать изо всех сил, пока не рассеете, не выйдете.

Мужчина замер, слушая ее слова.

– Мне… да, это внятно, да, я чувствую, что смогу. И раз, и другой…– он быстро повернулся к ней. – А ты лечилась, да? От алкоголизма? От зависимости?

Она улыбнулась.

"Лечусь. От зависимости".

На станции, прямо у платформы шло веселье под гармонь. Провожали кого-то или просто гуляли, но так заливисто, что Аннета вступила в круг. Она всегда плясала под гармонь еще с Усть-Качки, и тут распахнула руки в "камаринскую",

Ох ты, бабочка молоденькая,

Чернобровенька, хорошенькая!

Ох, не ты ли меня высушила,

Ай, без мороза сердце вызнобила?

Тут же возник мужичок-умелец.

Еще то ли мы умеем

Еще то ли знаем мы

Поцелуями согреем

Самый лед среди зимы.

…и с ним вдвоем они выдали такого "русского", что гора с плеч свалилась!

И автобус подали тоже словно для нее.

Этим летом Проша стал ходить с Сеней в настоящий лес. Они перебирались через овраг, пересекали ячменное поле и входили в лесной сумрак. На старых елях блестели подтеки смолы, зеленый мох устилал землю.

Сеня всегда знал, в какую сторону идти. С ним не заблудишься. У него вообще уйма всяких умений. Он и свистел, и дрался, он сам сколотил будку для Шарика и забор. Сеня был худой, загорелый, с белыми бровями, а по рукам, от ладоней до локтя, у него тянулись настоящие трудовые жилы.

А как собирал грибы! Проша еще только-только оглядывался, а Сеня – хоп! и берет гриб из-под самых его ног. Да не какой-нибудь, а белый!

– Как ты их видишь? Научи меня.

– Учись, – ухмылялся Сеня и начинал обидно хохотать. – Тебе только мухоморы собирать. Вон они, сами на тебя смотрят.

Зато, когда везло, когда встречался настоящий гриб, Проша запоминал его во всех подробностях. И как стоял его грибок, и был ли прикрыт листочком, и какие росли травы. Что же до мухоморов, то их и впрямь было многовато: рослые, нарядные, они занимали все видные места.

– Жалко, что несъедобные. Неужели никому не нужны?

– Мухоморами лоси лечатся, – объяснял Сеня. – Видал лосей?

– Никогда. Большие?

– Ноги – во! Рога – во! И горбатые, – Сеня очертил руками нечто невиданное, от чего ни спрятаться, ни убежать

И вот как-то раз шли они лесной дорогой. Под зелеными лучами сверкали длинные лужи, блестела трава. А Сенька плел истории про прошлогодний снег, будто бы зимой его намело столько, что Шарик, забравшись на сугроб, просунул морду в форточку. Проша не верил, Сенька горячился, вместе они кричали на весь лес, а глаза их нет-нет да и шарили по обочинам, под ближними кустами.

– Белые! – заметил Проша две шляпки сразу. – Мои, мои!

И кинулся в орешник. В ту же минуту раздался громкий треск. Проша отскочил, а из зарослей с другой стороны выбежал на дорогу лосенок. Серый, голенастый, с черными коленками, он опрометью пустился вскачь под разбойничий свист и хохот Сеньки.

В другой раз получилось еще интереснее. Они возвращались домой и уже вышли к большой поляне, как вдруг Сеня замер на месте.

– Глянь туда.

На поляне в дымке росы стоял взрослый лось. Высокий, с горбом, с висячей мордой, ни на кого не похожий. Настоящий Страшила с рогами.

Проша перестал дышать.

– Он нас не увидит?

Сенька коварно улыбнулся. И вдруг крикнул в полный голос.

– Эй! – и даже взмахнул рукой. – Эй, эй!

Медленно, неохотно лось повернул к ним тяжелую голову. У Проши ёкнуло сердечко. Еще мгновенье и он бросился бы наутек сломя голову.

Но Страшиле не хотелось спорить с мальчиками. Взглянув снисходительно, он вскинул рога и степенно потрусил через поляну к дальнему березняку.

– Видал? – гордо спросил Сеня.

– Видал. А зачем ты дразнился?

– Чудак! Они же не нападают.

– Совсем?

– Совсем. Они траву едят, да веточки, да твои прекрасные мухоморы. Ты хоть у маманьки своей спроси.

А мама Проши любила гулять одна. Конечно, она приглашала с собой обоих братьев, но им было интереснее с местными мальчишками.

– Ты не обижаешься на меня, мама?

– Нет, малыш. Никогда.

Скользкая, устланная соломой тропинка вела через ячменное поле, в долину Нерли, в лес; Аннета уходила словно в однодневный маршрут, имея с собой компас, хлеб и блокнот для записи.

Детские сказочки и рассказики, общение с литературным кругом, собственные догадки приоткрыли ей сокровения корневого слова. Хорошо было думать здесь, среди владимирских далей, о том, что русского корневое слово есть кусок силы, что русскими рунами тысячи, миллионы лет назад надписаны каменные валуны, изваяния, скальные обрывы. Здесь, на этих просторах в Золотом веке жили Богатыри, существа тонкого мира с душами славян. Те, у кого развито такое зрение, могут и посейчас видеть их, видел же в Ясной Поляне подросток Толстой, как мимо него, развевая юбку, прошла прозрачная женщина ростом выше елей. Сколько эпических картин они оставили потомкам! Но главный дар – Слово. Как его услышали? Протекли бездны безмолвия, пламя и света, пока оно отозвалось.

Над головой нависали орехи. Они назревали гроздьями и свешивались сверху, еще мягкие, с ватной сердцевинкой. Аннета шла в луга, шла, лаская пушистые цветы и травы.

Слово, Истина… как мы все затерли! Если Слово – глыба, слившаяся в усилии осознания, то что «высказывание»? И вся словесность? Геологическое движение духа.

…и удивлялись собственному языку.

Она выходила к Нерли, живой и светлой, купалась, лежала в траве, в цветах, в медовом аромате. И полевой лиловый короставник, смотрящий в небо. Потом возвращалась домой, думая о литературе. О В-нсе и литературе. Что литература – это сноп света из озаренных краев, а не сплетни здешних, что заревой край уже виден.

Как мне-то сладить? Мне-то как быть?

– Это новое, – Аннета брела по траве. – Как и то, что неустанно, неутомимо, путаясь в несовершенствах, мы торим и торим, один с того места, где закончил другой, вместе созидаем лицо Высшего Состояния, приближаем мгновение, когда во всечеловечестве зазвучит хор всеосознания.

В-нс не отпускал ее. Она изнемогала. Одна, сама. Но, словно потерянное зернышко, уже промелькивала свежая независимость, "Камо грядеши, воля моя?", и легчало, легчало. "По колено, по щиколотку…" – смеялась сама себе, перебредая море В-нса… на свой берег, к расцветающей радости, к себе, прежней и неизвестной, в муках вспоминающей самоё себя.

Тропинки водили вокруг деревни, увлекали в лес, разбегались по ельнику. Не раз она плутала в лесу, вспоминая местные страшилки о том, что кто-то заблудился и вышел аж под Чесменой! Компас, старый друг, помогай!

А разве в общении с В-нсом, неведомой космической Сущностью, излишни направляющие стрелки? Разве можно было лететь на его огонь безрассудно и безоглядно? Сугубая осторожность, подготовка, лишь время и время спустя возможно лицезреть и внимать В-нсу, человеку тысячи испытаний.

Какой виток? Одиннадцатый с лишним. Оле-оле-оле.

Похоже, что соотнесение с В-нсом завершается, и теперь будет светить тот «полет». Как тесно идут задачи! В истоптанном кругу обыденной жизни, душном, надоевшем, как собственная квартира, среди рутинных, всеми разделяемых законов и привычек вдруг полыхнули невиданные возможности. Не потому ли, что миры завернуты друг в друга и снятся друг другу? Неважно, "из какого сора", важно, что опыт дан! Как это было? Без я, без страховки, без единой мысли, в неведомое – а-ах! Вспомнить! Не зря мы летаем во сне. Кто мы? Зачем здесь? Кому нужно, чтобы мы забыли, чтобы топтались в неведенье?

Не очаровываться, не спешить. Душа знает.

Выйдя из леса с корзиночкой грибов, она увидела возле их дома машину Кира. Они держали связь по мобильному, но сегодня она не взяла телефон. Она подходила со стороны колодца, а он как раз вышел за водой. Глаза их встретились. Что-то началось, движение, струение из глаз в глаза. Она отвела взгляд, вновь посмотрела – лучи, переливы, дальний высокий звук.

Кир быстро соображал. Что это? Никогда, ни с кем… он и не знал, что такое возможно! "Подойди" – сделал обрадованный знак, держа в руках коромысло и сразу четыре ведра. Он умел так носить, к одобрению деревенских. Качнув головой, она осталась на месте со своей корзинкой, даже оперлась рукой о серую жердину.

Он поставил ведра и побежал к ней. Лучи, лучи, лучистое пространство.

Стройный, мощный, в коротких шортах, заломившихся от долгого сидения за рулем, он встал перед женою.

– Что происходит?

– Не знаю.

И не звук, а высокий хор голосов звучал над ними. Он помолчал, вслушиваясь. Положил руки на ее плечи, не стал обнимать на людях.

– Ты вернулась. Единственная моя.

– Мяу, – Краська скучал на подоконнике. – Где моя Тася? Мяу!

– Не плачь, – улыбалась Марина. – Приедет наша Тася. Отдохнет в лесу и вернется.

Тянулось, тянулось лето. Щебетали на ветках воробьи, лохматая собака бежала по дороге. Без Таси все это неинтересно. Где моя Тася? Мяу, мяу.

И вдруг… что-то знакомое. Шаги. Тася! Загорелая, веселая, с узелком в руках.

– Красенька! – это ее голос! – как вырос! Краська! Смотри, кого я тебе привезла, какого товарища.

Тася развязала узелок и… Краська отпрыгнул как мячик. Спина его выгнулась, шерсть встала дыбом.

– У-у-у! – противный вой огласил дом.

Никто и не подозревал, что у него такой голос!

Еще бы! Из корзины показалось существо немыслимого вида. Вместо шерсти на нем торчали сплошные иголки! И Тася любила этот колючий шар! В гневе Краська ударил его лапой, и тут все колючки вонзились в нее. Он взвыл еще пуще!

Тасина мама покачала головой.

– Напрасно ты привезла ежика, дочка. Не уживутся они. Помогай тем, кто в этом нуждается, а других не трогай. Чужая жизнь – не игрушка.

Но Тася не согласилась. Ей нравился ежик. Его имя Филька, и пусть он живет здесь.

– Стыдись, Краська, стыдись. Всем места хватит.

– У-у! О-о! – завывал кот. – Не пущу-у! Никого-о!

А ежик… никто не знал, о чем думал он. В темный уголок, под коврик и нет его. Зато уж по ночам гулял по всей квартире.

– Цоп-цоп-цоп, – слышались его шажки, – цоп-цоп-цоп.

Попробуй тронь! И Краська затаился.

– Мне безразличен ваш ежик, – показывал его вид. – Если он вам нравится, пожалуйста.

А сам обдумывал план.

Тихо в квартире. Никого нет. Филька спит под ковриком. Снится ему лес, грибы, зеленая трава. Ему всегда это снится. Зеленая трава, грибы, лес… И вдруг на него тяжко навалилось что-то большое, тяжелое. Туда-сюда – никак. Под ковриком душно, трудно. Спасите!

Это Краська. Это его план.

И тут вернулась Тася. Наказанный кот вопил в темной ванной, а спасенный Филя едва дышал у нее на коленях.

– Это моя вина, Филя. Твой дом в лесу, да, правда? Как раз и тебе будет хорошо, и Краське. Ох, как я неправа, как неправа.

И наутро они вчетвером поехали на машине в лесной лагерь. Мама, Тася, Филька в узелочке и Олег Евгеньевич. Была уже осень. Желтые и красные листья, яркие, чистые, опали на землю. В самом лагере ни души. Ах, как шумно здесь было летом!

На склоне оврага тоже пустынно. Пахнет грибами, тихо-тихо. Тася отпустила ежика.

– Ступай, Филя. Это твой лес. Прости меня, пожалуйста.

Ежик деловито осмотрелся. Узнал свои места, свои родные края. И не задерживаясь побежал в овраг. За кустами, за травами он сразу исчез из виду. И только шорох листвы обозначил, куда направился недавний пленник.

В первых числах сентября вновь начались телефонные звонки.

– Аннета, привет! Идешь на занятия? Все собираются.

Аннета отвечала неопределенно.

Позвонил и Боб.

– Придешь? Охота посмотреть на тебя.

– Не сегодня.

– Получилось, значит? – произнес он тихо.

– Не знаю. Я приношу В-нсу извинения за все недовольства в его адрес. Это была я сама, драгоценная-любимая, с моими страхами и прошивками, и каждый раз он отбрасывал меня к самой себе.

– Естественно. А все ж нарисуйся, я соскучился, поболтаем по старой памяти. Заглянешь?

– Не в этот раз, Боб. В-нс – глыба, которую удалось убрать, но знаю, где лежит. И это слишком тяжко далось, чтобы разменивать на слова.

– Класс!

Тина тоже проведала звонком, веселая после заграничного круиза. "Ты понимаешь, встреча, любовь, мы теперь вдвоем, ах, как я счастлива"…

Наутро после занятий она позвонила снова. В голосе ее стояли слезы.

– Аннета, Аннета, что мне делать? Я говорила с В-сом. Он сказал, что я не только сама все глубже ухожу во тьму египетскую, но и тяну туда всех, с кем общаюсь. И добавил, что ему уже невмочь разбираться со мной и даже дышать возле меня! И так глянул… не думала, что и смотреть-то так может! Что мне делать? Я боюсь своих мыслей.

– У тебя любовь, Тина.

– Что такое любовь?

– Не исследуй. Живите и радуйте друг друга. Не ходи пока ни на какие занятия.

– А как же перерождения, развитие. Как же я без него?

– Сама, сама.

– Я так хочу счастья, Аннета. Представляю, как бы В-нс высмеял бы меня сейчас. "Счастье и деградация – это одно и то же". Мне страшно. Я не хочу столько знать, я запуталась, я не справляюсь! Зачем эти курсы, если душа горит?

"Как боится! – Аннета качнула головой. – Боится и ненавидит".

– Приведи на курсы своего любимого, пусть поможет тебе.

– Что ты, что ты! Да он бросит меня, едва услышит, какова я в глазах В-нса. Когда над тобой миры и миры, один чернее другого… жить не хочется.

– Держись, Тина. Работай. У тебя получится. Любовь поможет.

– Ты думаешь?

– Боб-то не унывает. Это тяжкий труд, но иного не дано.

– Ты права, Аннета, милая. Спасибо.

Неожиданно позвонила и староста.

– В следующий вторник В-нс читает лекцию в кинотеатре "Старт". Будет афиша для всех интересующихся, но приглашаются и наши родственники, друзья. Приходи помогать. Билеты, деньги, сдача – все на наших плечах.

Положив трубку, Аннета задумалась. Конечно, она придет помогать, но ее решение остается в силе – на занятия только по запросу. Пришло время направлять силы на иные пути.

Еще не начинал своего кружения осенний листопад, деревья стояли нарядные, облитые золотым светом, а приятный холодок уже веял в их кроне. Приятно встретиться-пройтись с друзьями-соседями после долгого жаркого лета.

– Мариночка, как ты? У вас перемены?

– Да, можешь поздравить. Ты ведь знаешь наши дела? Олег Евгеньевич почти поселился у нас.

– Ты счастлива?

– Насколько возможно. Это непросто, веришь?

– Он живет неподалеку?

– Он хочет сдавать свою квартиру, чтобы помогать нам.

– Кем он работает?

– Преподаватель, доцент. Зарплата никакая.

– Главное, что она его приняла.

– Еще бы, еще бы… Кого и благодарить, не знаю. – Марина подумала о чем-то, поправила легкий прозрачный шарф и усмехнулась. – Так-то, Аннета-цвет. А ты, гляжу, все хорошеешь.

Они шли, две взрослые, хорошо одетые женщины, по осенним дорожкам сквера, как обычно, вслед за детьми. Третьеклассница Тася что-то объясняла шестилетке Проше, который уже хлебнул школьных порядков и не желал им подчиняться.

– Не хочу спать! Зачем меня заставляют?

– Иначе будешь недисциплинированным. Надо спать и все.

"Надо и все" – вздохнула Аннета.

– Слушай, Марина, – решилась она. – Мой Учитель устраивает публичную лекцию для всех желающих. Не отважишься ли ты узнать, чем я увлечена вот уже третий год?

– Кир будет?

– Разве его поймаешь?

– О чем пойдет речь?

– Не имею представления. Но за необычность темы ручаюсь.

– Я поговорю Олегом. Вход платный?

– Для вас по пригласительным.

– Договорились.

В назначенный день зал кинотеатра был полон. Аннета, в синем платье, в серьгах и браслетах, едва успевала продавать билеты и отсчитывать сдачу, вместе с нею этим же занимались еще несколько человек под охраной Боба и других мужчин.

В зрительном зале шла речь о принципах жизнестроительства и нравственных законах Космоса. Потом В-нс совершил вместе с присутствующими космическое путешествие, все ощутили полет, а кто мог "видеть", увидели много необычного. Несмотря на многолюдие, жарко не было, в зале сквозила легкая свежесть с цветочным ароматом. Шутки, анекдоты, притчи, по обыкновению, так и сыпались со сцены, было умно и необычно.

– Вам всем повезло, что вы встретили меня, своего Учителя, – сказал в самом конце В-нс. – Теперь у вас начнется новая жизнь.

Лица людей вытянулись. С разных мест поднялись и потянулись к выходу слушатели. Аннета побежала в вестибюль.

– Почему вы уходите? – кинулась к молодому военному.

– Я не впервые на таких лекциях и каждый раз меня собираются спасать. Если бы не эти слова, я бы поверил, но теперь вижу его игру.

Лекция закончилась. Не все ощутили лишнюю ноту, несколько человек, в основном, женщины, взволнованные, с горящими лицами, окружили Аннету.

– Где, где происходят ваши занятия? Ах, какой человек! Он – есть? Он – Бог? Он все может?

– Трудно быть Богом, – ответила она словами Стругацких.

Ей было грустно. Через месяц-другой эти люди, устрашенные, сбитые с толку, будут жаться к ногам В-нса в надежде на спасение, или же хлопнут дверью, потерянные, с болезненным смятением в душе. Решится ли хоть кто-нибудь взять на себя труд собственного развития, со-бытиё с В-нсом, воспользоваться редкостными шансами?

Обратно ехали втроем. Олег молчал. Видно было, что он обдумывает встречу. Марину насторожила бледность лица В-нса, не соответствующая его посылкам, что от всех болезней можно избавиться путем глубоких и честных нравственных разборов.

– Врачу – исцелися сам, – произнесла она с твердостью. – Я могу представить, что занятия ваши полезны для гибкости, но эти "отработки"… согласись, на редкого смельчака.

– Еще бы, – кивнула Аннета.

Между тем, эти отработки уже приносили ей драгоценные плоды. На днях она встретила и почувствовала сразу двух "белых" людей. Старичка с разбитыми, грязно-подклеенными очками, бедноватого, с которым разговорилась легко-легко, легчайше! Вот оно "как"! И в магазине старушку – маленькую, с лицом морщинистым, как печеное яблоко.

– Дочка, какие цены, дочка! – а у самой глаза голубые-голубые, что незабудки!

Как-то выскажется Олег?

– В общем, так, – начал он, когда они уже шли по цветным от листьев дорожкам сквера. – Этот человек производит столь грандиозное впечатление, что я бы никому не советовал, очертя голову, сближаться с ним. Только и только тем, кто, действительно, способен работать с его разработками.

– Я согласна с тобой, – прижалась Марина.

– И другое, менее существенное – его почти дудаевская жесткость. "Что не поняли – забудьте, за неисполнение – наказание". "Аутос эфе" – сам сказал, – проговорил Олег и добавил после молчания. – Люди умнее своих мудрецов, хотя и не верят этому. Побеседуем, Аннета?

– Не сейчас, Олег. Извините.

Минула осень и часть зимы.

– Проша, – поторапливала Тася. – Скорее бери лыжи. Мы идем в дальний парк на праздник Чистого снега.

Снегу в парке было много, а денек стоял хоть и солнечный, да студеный. Здесь, в заснеженной чаще, куда шум города почти не достигал, было тихо и снежно, как в настоящем лесу.

– Зимние праздники – самые прикольные, – сказал Проша.

Он давно уже был школьником и многое знал.

– Конечно, – отвечала Тася. – Как раз сегодня последний день. Сейчас придем на поляну, там большая елка и общий праздник.

Вдруг над деревьями яркой тряпочкой мелькнула и упала в снег какая-то птица. Разумеется, Тася тут же оказалась возле нее.

Перед нею лежал крупный зеленый попугай. Чудеса! Откуда он взялся на таком холоде? Вылетел, должно быть, из теплой квартиры, доверчивый житель тропиков!

Всю обратную дорогу он отогревался под тасиной курткой. Скребся лапами, ворочался, клевался. Дома закрыл глаза и затих. Не ел, не пил, сидел, нахохлившись.

– Ешь, ешь, попугайчик, миленький. Ешь, выздоравливай.

И понемногу здоровье вернулось к нему. Как шелковые, залоснились его зеленые и желтые перья, он приосанился и горделиво заскрипел.

– Ката-Рика, Ката-Рика, тут-тут-тут.

На радостях Тася даже подпрыгнула и хлопнула в ладоши.

– Тебя зовут Ката-Рика? Вот так имя! Краська, ты слышишь?

–"Краська, ты слышишь?"– повторил попугай.

Огромный котище так и замер на месте.

–"Краська, ты слышишь? Краська, Краська!"

Прижав уши, кот побежал из комнаты. Зеленые с насечками глаза его затравлено блеснули в темноте коридора. Отсидевшись, он проникся безграничным почтением к обитателю старой клетки.

Хорошо жить на белом свете! Расти, умнеть, дружить с ребятами! А если еще и помогаешь кому-то, то и вовсе замечательно!

Теперь попугай болтал безумолку. Все подряд, неразборчивой скороговоркой. Видно, прежний хозяин не баловал его беседой. Зато стоило щелкнуть дверному замку, как он беспокойно ерошил перья и сварливо осведомлялся: "Зачем пришел?" Сразу понятно, как встречали гостей в его прежнем доме! С легкостью перенимал он разные словечки у Таси и Проши, но с особенным удовольствием дразнил кота.

–"Краська, ты слышишь? Крася, стыдись. Крася, Крася!"

И кот метался по квартире с выпученными глазами, но мало-помалу начинал понимать, что все это лишь веселые примочки.

И каково после этого взять да расстаться? Но делать нечего. Объявления о находке уже расклеены по столбам. Невыносимы дни ожидания. С замиранием сердца подходила Тася к телефону, и каждый раз облегченно вздыхала. Не хозяин.

Звонила старушка, но ее интересовал говорящий ворон, а не попугай. Звонил мальчик, умолял взять в подарок красивого веселого щенка от его лайки. Зато другой мальчик в отчаянии спрашивал, не нашлась ли заодно и его такса? И Тася быстренько пристроила красивого веселого щенка к оставшемуся без друга мальчишке.

Хозяин так и не объявился. Ката-Рика остался у Таси. Без сомнения, он был доволен. Выяснилось, что он любит детей, позволяет тасиным друзьям касаться себя пальчиком сквозь частые прутья клетки. А Проше разрешалось даже просовывать руку в дверцу и гладить шелковистую грудку и странноватые зеленые перья. Хотя, сказать по совести, Проша слегка опасался его когтей, его толстого кривого клюва.

– Анечка! Обними меня.

– Рыцарь мой ненаглядный.

– Я скажу тебе на ушко то, о чем ты давно знаешь сама.

– Да, милый. Ты хочешь ребенка. Еще и еще.

– Что же делать, если у тебя так хорошо получился первый!

– Согласна. Но необходимо спросить у Проши. Иначе он может не принять сестру или брата. Будет целая драма. Мне это слишком известно.

– Впервые слышу!

– Тем не менее. Так говорили на курсах.

– Не слабо. Что еще говорили на эту тему?

– Что ребенок должен сам попроситься в семью на высших уровнях, и что в семье должно быть не менее троих детей. Тогда они образуют свою детскую общность и позволяют родителям развиваться дальше.

– Все сходится. Мне давно снится маленькая рыженькая девочка.

– Ты прелесть, Кир!

На другой день Аннета присела перед сыном, завязывая ему шарф.

– Как твои дела, сыночек?

– Супер, мамочка. Только вот…

– Что стряслось? Почему глазки красные?

– У Таси теперь есть настоящий попугай. Просто чумовой. Его зовут Ката-Рика. И Краська у Таси. А у меня никого. Даже мухи в этом году нет.

Аннета привлекла к себе и поцеловала готового к слезам мальчугана.

– Хочешь, у тебя будет братик или сестренка? Хочешь?

Мальчик молчал, думал.

– Я должен посоветоваться, – наконец, сказал он.

– С кем?!!

– С Тасей.

Аннета в растерянности смотрела на сына.

– Н-ну, посоветуйся.

– Я сейчас.

Через минуту разрешение было получено. Она, Тася, очень рада, что у них будет девочка или мальчик, это как-раз очень четко, потому что у Таси тоже будет братик или сестренка!

– Необыкновенно! – засмеялась Аннета, пряча лицо в ладони.

Замечательно жить на свете!

До сих пор Краська безотлучно сидел дома. Редко-редко его выносили погулять, но далеко не отпускали, боясь, как бы не угнали его уличные собаки или задиристые дворовые коты. Жалко, очень жалко было Тасе посвящать своего любимца в полную опасностей настоящую жизнь.

Сам же Краська так не считал. Он ощущал себя совсем взрослым, и с наступившей весной решительно потребовал свободы.

– Мяу-мяу-мяу, – басовито произнес он и для убедительности стал царапать когтями входную дверь.

Тасина мама улыбнулась.

– Пусти его, дочка. Теперь не удержишь.

Но Тася лишь оттащила кота подальше от коридора.

– Нет, нет! Ни за что! А если он пропадет?

– Уступи добром, не то худо будет.

– Ничего не будет, – заупрямилась Тася и заперла кота в лоджии. – Там тоже свежий воздух.

– Тогда не плачь, если он сбежит сам, – предупредила мама.

И точно. Краська сбежал. Прыгнул с высоты второго этажа, пролетел по воздуху, правя хвостом точно рулем, мягко приземлился на четыре лапы и исчез, стелясь по талому снегу.

Неизмеримо Тасино горе. Крася, Красенька, где ты, жив ли?

Напрасно подружки обшарили каждый уголок двора, чердака и подвала, напрасно Проша с друзьями опоясали следами байков чуть не всю округу – кот как в воду канул.

– Где он теперь, Ката-Рика? Забыл о нас или вовсе пропал?

И попугай озабоченно молчал, думал, соображал.

Возвратился беглец на десятый день. Грязный и тощий, весь покрытый славой и боевыми ранами. Особенно не повезло его правому уху, кончик которого так и остался в чьих-то зубах. Со всех ног бросился он к миске и ел, ел, вздрагивал, оглядывался и снова ел, ел. Наконец, насытился и привычно вскочил на диван.

– Ой, нет! – замахала руками Тася. – Сначала купаться.

И вымыла кота по всем правилам, теплой водой с мылом. Вот теперь ее котик снова похож на себя, снова чист, пушист и красив на загляденье.

Но что это? Что прошмыгнуло под ее пальцами? Что это снует в шелковистой шубке? Блохи. Верные спутники свободной жизни. Они поселились во множестве, он то и дело вскакивал, изгибался, цапая себя то за бок, то за хвост.

Ой-ой-ой… Вот так задача. Подумав, Тася подставила табурет, ища на полках ДДТ. Мама выводила им ос, свивших гнездо на балконе. Нашла. Обсыпала сопротивляющегося кота, завернула его в тряпку и… и опустила в квашню для теста, старую, еще бабушкину деревянную квашню, вынув оттуда разные пакеты. Под крышку.

– Посиди, посиди. Как только они выскочат, я тебя выпущу, а квашню чисто-начисто вымою и вытру.

Вот какое решение приняла Тася! И спокойно уселась за уроки.

Вскоре пришла с работы мама. Она просеяла муку, согрела молоко. Дочка давно просила напечь жаворонков с изюминками-глазами. И Олег тоже говорил, что семейный дом тогда "Дом" с большой буквы, когда в нем пахнет пирогами. "Не красна изба углами, а красна пирогами".

– Ополосни квашню, Тася.

В ответ ни звука.

– Тася!

Но Тася будто приросла к месту.

Не дождавшись, мама взялась за дело сама. Сняла крышку … и огромный кот с пеленкой поперек живота прыгнул ей на руки.

Что было потом, пересказывать нечего. Никогда еще не сердилась так тасина мама. Даже попугай словно очнулся от своих раздумий.

– Стыдись, Краська, стыдись, – вспомнил он свою дразнилку, – Краська, ты слышишь?

Но кот лишь дернул изорванным ухом и глубоко вздохнул, не просыпаясь. Повторное купание совсем сморило его. Он отрубился сразу и во сне ему снились его драки, его удалая жизнь.

В апреле в квартире Васиных раздался звонок междугородной. Оказалось, даже международной, из Швеции звонил Окаста Вехов.

– Аннета! Привет! Слышишь меня?

– Как из соседней квартиры, Окаста. Прекрасная связь. Как ты поживаешь? – она впопыхах соскочила на "ты", и так и продолжала. – Как семья, как работа?

– Все о`кей! Аннета… можешь ли ты мне помочь? Я в тупике, непонятно в чем, во мне свершается что-то ужасное. Понимаешь?

– Вполне.

– Верю. Можешь ли ты найти человека, чтобы я мог поговорить с ним? Русского, мудрого. Я на краю.

Аннета взглянула на календарь. Пятница.

– Я попытаюсь. Перезвони завтра.

– Но приехать смогу лишь в середине мая.

– Перезвони завтра. Там видно будет.

Вечером она подошла к освещенным окнам школы. В вестибюле села на скамеечку в ожидании В-нса. Вслушалась. Спокойна, сосредоточена. Давненько не приходила. И вдруг ощутила сожаление. Не увлеклась ли она так называемой "свободой", не есть ли это очередная ловушка?

Вопросы, вопросы.

По одному, по два пробегали знакомцы, бросали приветствия, уходили в зал.

Появился В-нс. Аннета вскочила, сложила рука в "намасте".

– Добрый вечер.

– О, какие редкие… редкости к нам пожаловали, – улыбнулся он.

– Редкие гости? – поправила она.

– Редкости, – прислушавшись, повторил он.

– У меня поручение, В-нс.

И кратко пересказала разговор с Окастой. В-нс вслушивался в ее речь, мышцы лица его тончайше подрагивали.

– Вот, я увидел его. Передайте, что я вышел в его пространство и иду навстречу. Пусть выходит и он. Проблема у него сложная, придется разбираться.

– Он в Швеции, и сможет прибыть в мае.

– Это несущественно. Работа уже началась.

– Благодарю вас. Я останусь на занятия, можно, В-нс? – спокойно спросила она.

– Только соберите себя, вы отклонились.

Она кивнула и сосредоточилась.

Занятия проходили несколько иначе, чем раньше. Беседы не было, говорил один В-нс, возражения не принимались, на Аннету посмотрели с удивлением, когда она по старой памяти вздернула руку для вопроса. Возросли нагрузки, сменились ключевые слова, появились новые люди, новые вдохновенные лица. Но оставались и прежние, богомольные, обожающие-уповающие, готовые до конца дней отсиживаться под зонтиком В-нса.

Перед внутренним взором Аннеты возникло кремнистое плоскогорье, тихо лежащее в косых лучах вечернего солнца, ряд древних арочных сооружений.

– Эти стройные аркады – мой дом. Мой дух.

Явственный цветочный аромат и дальний-дальний звук стали подтверждением.

И вдруг послышались необычные слова В-нса. Он говорил о том, что через месяц, одновременно с летним перерывом, он оставляет курсы, где полностью выполнил свое назначение, и дальнейшее его развитие едва ли будет связано с учительством.

Все молчали.

С тех пор, как Проша пошел в школу, хлопот его маме прибавилось. Учился он слабовато, гораздо хуже, чем ожидалось.

– Не огорчайтесь, – говорила учительница Аннете. – Он просто маленький упрямец. Все будет хорошо.

Вот и на этот раз его мама пошла на классное собрание. Надела шляпку с цветными перышками, взяла сумочку и перед уходом позвонила в соседнюю квартиру.

– Тасенька, – попросила она, – не сможешь ли ты посидеть у нас, пока Проша сделает математику? Как только он все решит, пусть идет гулять.

Тася с готовностью согласилась.

– Как раз у меня сочинение, – сказала она, любуясь цветными перышками. – Как раз я буду писать у вас.

– Вот и замечательно. Кстати, на верхней полочке лежат для вас конфеты. И пусть не забудет надеть куртку, погода ненадежная.

Сказано-сделано. Проша устроился на одном конце стола, Тася на другом.

"Сочинение"– вывела она на первой странице. "Случай из жизни". И задумалась. О чем писать? Живет себе и живет, без всяких случаев. Она глянула вверх. По хрусталикам люстры перебегали цветные лучики, а за окном из набухших почек яблони уже выглядывали краешки белых лепестков. Вздохнув, Тася старательно вывела на первой странице: "Однажды…" и вновь задумалась, наблюдая, как Проша быстро и небрежно пишет столбики примеров.

– Пиши, как следует, – строго предупредила она. – Не то заставлю переписывать.

– Не заставишь.

– Заставлю.

– Не имеешь права.

– Имею. Надо стараться.

За окном суетливо прыгали воробьи, садились на балкон голуби, а сочинение писать было по-прежнему не о чем.

Вдруг по столу с угла на угол скользнула тетрадка. Ударилась о тасину руку и, вертясь, закачалась на самом краю. Проша выскочил из-за стола и вспрыгнул на тахту.

– Ты куда? А уроки? – Тася держалась строго, как учительница.

– Я уже, – ответил он, подпрыгивая, и вдруг с легкостью сделал сальто вперед.

Тася растерялась. У нее дома это невозможно, неслыханно!

– Перестань! Шею сломаешь! Слезай! Пыль летит!

– Гоп-ля! – и второй оборот, сальто назад, получился так же легко, как первый.

Качнув головой, она перелистала его тетрадку.

– Тут одни примеры. А где задача?

– Там опечатка.

– В учебнике? – усомнилась Тася и, перегнувшись, прихватила книжку кончиками пальцев. – Где, которая?

– Девятьсот сорок девятая.

– Ну-ка? "Напишите шесть трехзначных чисел, используя цифры 3, 5, 7, и не повторяя ни одно из них". Как не повторяя? Совсем?

– Я говорил.

– Надо подумать.

– Не буду я второй раз думать!

– Даны цифры 3, 5, 7…

– Да ну…– Проша вновь запрыгал на тахте. – Три, пять, семь… пять, семь, три… Стой! Не говори ничего! – он замер. – Это в одном числе не повторяя, в одном числе, в одном числе, поняла? А то бы все захотели: 333, 555, 777. Ишь, какие!

– Видишь, – обрадовалась Тася, – ты же способный мальчик. Исправь почерк и станешь хорошистом, даже отличником, черепом.

Но он не слушал. Он быстро строчил в тетради 357, 375, 573, 537, 735, 753.

– Готово. Где конфеты?

– На верхней полочке где-то.

И они побежали на кухню.

Тася девочка рослая, но до верхней полочки не дотянуться и ей. Пришлось подставить табуретку.

– Есть? – угадал Проша по ее лицу.

Она спрыгнула на пол. В синем кулечке лежали маленькие шоколадки, каждая в яркой блестящей обертке.

– Прикольно, – проговорил Проша после третьей конфеты. – Но жвачки вкуснее.

– Сказал! Конфеты прикольнее жвачек.

– Ты что! Вкуснее жвачек только мороженое. Все, я наелся. Мне в отрыв пора.

– Счастливчик, – вздохнула Тася. – А мне весь вечер сидеть, сочинение писать.

– Вломно в четвертом классе учиться?

– Не очень. Вот только сочинение…

– А это что?

– Описать "Случай из жизни."

– Какой случай?

– Любой, какой хочешь.

Проша разочарован.

– Пф! Я бы написал.

– Ты?!!

– Я!

– Написал бы?

– Запросто.

– Ха-ха-ха.

– Спорим?

– Нос не дорос

– На что спорим?!! – закричал Проша.

Тася хитро улыбнулась.

– У меня дома лежат две пачки апельсиновой жвачки…

Проша кивнул. Ему нравилась именно апельсиновая жвачка.

– Иди на свое место и пиши, – с расстановкой объявила Тася, – Получится – одна пачка твоя. Не получится, – она умолкла на мгновенье, – заработаешь три щелчка в лоб, как хвастунишка. Согласен?

– Согласен! – и Проша бросился вот из кухни.

Тася насмешливо посмотрела ему вслед.

В комнате Проша остановился. Подумал, поморгал глазами, потом, обогнув стол, прочитал украдкой "Однажды…"

– Чур, стараться, – донеслось из кухни.

Он осторожно опустился на место. Встал, вновь сел, поджав под себя ноги. И задумался, глядя вверх, подергивая, как дедушка, светлый вихор над ухом. За окном по чистой голубизне летел маленький хрустальный самолетик, за ним тянулся сдвоенный след, словно белая лыжня.

Тася дожидалась на кухне. Вообще-то ей уже надоело быть у соседей. Хотелось домой, к Ката-Рике, Краське, но уговор дороже денег и спор есть спор. Подкравшись, она посмотрела в щелку двери. Почти лежа на столе, Проша увлеченно выводил слово за словом. Услыша ее, быстро прикрыл написанное ладонью.

– Не пора!

Она опять на кухне. Пустые фантики, смятые в кулаке, полетели в ведро, в узорном блюдечке блестели оставшиеся шоколадки. Конечно, она бы и так угостила его жвачкой, просто интересно, что-то он накалякает?

– Готово! – Проша двинул стулом.

– Неси сюда.

На отдельном листке, вырванном из тетради, кривоватым, но вполне сносным почерком было написано гораздо больше, чем обычно задают на дом младшеклассникам.

– "Однажды, – читала Тася, – мы с ребятами играли в кучу-малу. Там были Витька, Митька, Сашка, Олег и я. Еще был Ромка, но он бороться не захотел. А когда все упали и сделалась куча-мала, он разбежался и прыгнул сверху. И получилось, что он всех победил. Вот какой хитрец наш Ромка!"

Тася весело засмеялась.

– Отпад! Ну и Ромка! Я и не знала, что он такой. Ай да Проша! Ай да молодец!

Мальчик просиял. Тася еще раз прочитала сочинение.

– Я же говорила, что ты можешь прекрасно учиться. Как раз и почерк исправил и для мамы приятное сделал. Вот только ошибки: раз, два, пять, восемь ошибок. И буквы напропускал, и слова не дописал. Просто беда.

Проша побледнел.

– Дай сюда!

Но Тася проворно взметнула руку вверх.

– Не обижайся, Проша. Вы этого еще не проходили. "Сверху", например, пишется слитно, а "куча-мала" через черточку. Пойдем, получишь свой приз. Только куртку надень, мама твоя велела.

– Куртку? – повторил он странным голосом.

– Да, погода ненадежная.

Прежде чем уйти, Тася навела порядок в комнате. Оправила плед на тахте, расставила стулья, устроила на видное место сочинение. И довольная, направилась в прихожую, полагая, что Проша давно готов и ждет ее с нетерпением. Девочки любят, чтобы их немножечко ждали.

Однако, Проша не только не ждал ее, он и не оделся даже! Он горестно созерцал свою куртку, разложенную на велосипеде. А куртка эта…

– Ой! – вскрикнула Тася. – Ой, Проша! Ой, какой ужас!

Вся куртка – перёд, рукава, воротник – были безобразно заляпана чем-то мерзким и маслянистым.

– Ну и пусть, – со злостью произнес он. – Я не виноват, что они мажут деревья дегтем.

– А ты залез? – упавшим голосом спросила она.

– Я всегда залезаю.

– Ой-ой-ой! – запричитала Тася. – И совсем еще целая, и рукава еще длинные…

– Это старуха в девятого этажа намазала, – сказал Проша и противно передразнил. – "Мальчик, слезь с дерева! Девочка, сойди с травы!" Вот еще! Не буду я всех слушаться!

– Конечно, – сочувственно поддержала Тася, – или старик, что розы развел на месте песочницы. Да, это он, его даже собаки боятся.

– Не буду я всех бояться!

– Что же ты теперь? Дома сидеть будешь?

– Вот еще!

Он решительно шагнул к куртке, сунул руки в рукава. Но тут глаза его округлились и покраснели.

– Помоги мне, Тася, пожалуйста, а?

Девочка поспешно кивнула головой.

– Как раз я и сама хотела. Пойдем скорее, – и отступила, пропуская его вперед.

В ванной комнате, отстранившись на вытянутую руку, она принялась тереть его горячей мокрой губкой, обмакнутой в стиральный порошок. Проша покрылся теплой грязной пеной, в которой быстро истаяли излишки дегтя. Но не пятна. Пятна злорадно проступили на прежних местах, едва их обтерли тряпкой.

– Не получилось, – безнадежно вздохнула Тася.

Владелец куртки судил иначе. Приподнявшись на цыпочки, он залюбовался на себя в зеркало.

– Знаешь, Тася, на кого я похож? На десантника, точь-в-точь, зеленое с коричневым. Очень-очень похож.

Тася не улыбнулась. Перед нею была испорченная вещь и ничего больше.

– Твоя мама знает?

– Нет еще, – беспечно ответил он и независимым солдатским шагом направился к велосипеду. – Неси апельсиновые.

– Ты хоть обсушись.

– На скорости высохнет.

– Тогда сейчас.

Она отворила свою квартиру.

–"Зачем пришел?" – донесся скрипучий голос.

– Ката-Рика, привет! – засмеялся Проша и увидел и второго своего любимца, Краську.

Кот осторожно приблизился к порогу. Хвост его струился кверху, подрагивая, как дымовой столб, зеленые глаза вопросительно вскинулись на соседского мальчика, на его велосипед, украшенный цветными спиралями, прищепками и жужжалками. Изогнувшись, пышный хвост лег на пол. Краська уселся на коврик, так и не переступив порога.

Тася вернулась.

– Держи, – протянула она горделиво.

О, это был настоящий трофей, тускло-золотистая пачка с оранжевой, как солнце, апельсиновой звездой. Это была вполне достойная награда. И зажав ее в кулаке, Проша подпрыгнул и рубанул им по воздуху, точно футболист, забивший победный гол.

– Клёво! Оле-оле-оле-оле!

И покатил байк к лестнице.

– Счастливчик, – вновь вздохнула Тася, – а мне до вечера сидеть, случай придумывать.

– Напиши про кота, как он пропал, а мы искали. Или про Ката-Рику что-нибудь, – подал совет Проша и загремел колесами вниз по ступенькам.

– А что? – приостановилась Тася. – Конкретно. Правда-правда, конкретно.

Замок ее двери тихонько щелкнул, а минуту спустя снизу донесся гулкий хлопок входной двери. И все стихло.

В мае Окаста подъезжал с Аннетой к порогу школы. Вехов имел ухоженный европейский вид и растревоженные русские глаза. По дороге Аннета, как могла, подготовила его, свежего человека, к встрече и работе с таким явлением как В-нс.

В-нс не задержался. Вдвоем они отошли в угол школьного двора, присели на изогнутую светло-зеленую скамейку, и беседовали так долго, что группа выходила в теплый майский вечер на широкое школьное крыльцо, оглядывалась: не освободился ли В-нс?

Наконец, собеседники поднялись.

Назавтра Окаста приехал к друзьям с подарками. Эти подарки каждому члену семьи были красивы, практичны, имели высокое скандинавское качество, потому что подбирала их его супруга, душа которой, далекая от метаний Окасты, с готовностью приняла европейский образ жизни. Они сели на кухне. Поодаль, в комнате с открытой дверью, Проша рисовал в альбоме фломастерами. Обняв гостя, Кир опрокинул с ним за встречу по "маленькой" и умчался. Аннета разрезала пирог. Он был еще горячий, с румяной решеткой, в углублениях которой светилось абрикосовое варенье.

– Я бесконечно благодарен тебе, Аннета, – говорил Окаста. – Как ты нашла такого человека?

– Случайно. О чем вы говорили?

– Не могу передать личного; он просмотрел и меня, и мой род, сказав, что у меня врожденное умение работать. Но то, что он говорил о России, подняло мой дух. Он сказал, что Россия опережает в духовном развитии народы Европы и Америки, что наша страна еще в восьмом веке знала коммунизм, и сейчас стоит на перепутье: либо вернуться в тупиковый примитивный капитализм, откатившись на полторы тысячи лет назад, где застряли страны Запада, (уж мне ли не знать этого!), либо идти вперед, ведя за собою все человечество. Он сказал, что у России особое предназначение – восстановить утраченный когда-то "Золотой век" Земли. Во-от! Я предчувствовал это, и я счастлив. Где достать его книгу?

– Я тебе подарю. У меня две.

– Спасибо.

– Он взял что-то за свою работу?

– Разумеется. С тех пор, как изобретены деньги, вопрос о вознаграждении решается сам собой.

– А скажи, тебе бы не хотелось остаться в Москве и позаниматься у него?

– Зачем? Я загружен под завязку, и пока не отработаю, не появлюсь. А когда отработаю, кто знает, что за горизонты откроются? Дальше пойду сам.

– Браво, Окаста. К тому же через неделю он оставляет курсы.

– Что это означает?

Аннета вздохнула, отвела в душе всплеск сожаления.

– Не берясь объяснять поступки В-нса, могу лишь повторить за ним, что просветительская миссия его завершается, и он приступает к работе на высших уровнях, увы, недоступных для нас.

Окаста внимательно слушал.

– Кто он, вообще? По жизни?

– Трудно сказать, – Аннете было невесело. – Что он Сверхсовершенство – это ясно. Все, что он говорил нам на занятиях, со временем проявляется и насыщается еще большими смыслами. Для меня. Как и то, что его необъяснимое Существо внушает страх и безумные надежды обычным людям. Кем бы он ни был, кого бы не представлял – здесь, на Земле, он угряз в пещерном идолопоклонстве слушателей, стремящихся иметь его как защиту и спасение в земной юдоли.

Она прошлась до окна, отвела тюлевую занавеску, распахнула створки. Повеяло теплым майским утром. Ясно синело небо без единого облачка, как бывает только в мае, с яблоневых ветвей осыпались бледно-розовые цветы. Окаста следил. Вернулась, привычно прислонилась к выступу полочки.

– Он неустанно зовет ввысь, но здесь, где корни, булыжники, "лужи и грязь дорог" все вязнет страхе, отчаянии, эротике. Очистные сооружения слушателей забиты тиной старых прошивок, новые стекают поверху без отработки. Конечно, есть продвинутые ребята, не могут не быть, но без него иссякают и они.

Они помолчали.

– И другое, – Аннета, наконец-то, высказывалась перед своим человеком. – Трудно быть Богом вовсе не из-за жалости, как полагают фантасты, но по другим причинам. Во-первых, от него, светозарного, с его давлением светлоты – а это сокрушительная сила! – люди шарахаются в ощущении жгучей греховности и непереносимого самоуничижения, вроде неполноценности, лишающей всякой опоры внутри себя. Это мучительное страдание. За это и убить могут, не по злобе, но в стремлении избавиться от жуткого страха и уничтожающего духовного развала.

– Уж и могут?

– Слава Богу, нет. Но вспомни, Лука семь раз отмечает страх окружающих.

– Интересная мысль.

– И мало кто берется отработать самого себя, увидеть, что жизнь – это сильнейшее поле возможностей. Взлетных! Но куда там… Одновременно те, кто годами уповали и спасались в его щедрых лучах, еще выставят, как обманутые вкладчики, счет ему за несбывшиеся надежды, за потерянное время, за то, что ничему не научились. Каково светочу среди коптилок! И последнее. Оказывается, для общения со Сверх-совершенством необходима сложная система безопасности. Помнишь, как ты ушел один в тайгу?

– Было дело.

– Мог и пропасть в необъятном пространстве, не имей с собой карты и компаса. Здесь похоже. Чтобы не потерять себя в его присутствии, чтобы не перегорели твои предохранители, надо долго готовить себя, уровень за уровнем, под руководством продвинутых помощников. Но его приближенные засвечены им и не способны к самостоятельному развитию.

– Ты не преувеличиваешь?

– Хотелось бы.

Окаста посмотрел на часы. Его самолет вылетал после обеда, пора было прощаться.

– Что сказать тебе, Аннета, друг мой! Удивительна судьба с ее пересечениями. Мне понравились слова о том, что жизнь есть поле возможностей.

– В книжечку запиши, – улыбнулась она.

– Я понял и не забуду. Зато тебе… помнишь наш разговор? пора "отдавать", браться за серьезное. Или ты уже пишешь?

– Немножко.

Окаста остановил на ней думающий взгляд.

– Интересно: тот отчаянный рывок по горам начинался по пьяному делу, а оказался судьбой. И сейчас я сверх уверен в необходимости твоих трудов, но сама ты иди дальше них. Понимай, как знаешь.

– В точку. Спасибо.

– Тогда успеха тебе и здоровья, двойного здоровья в твоем положении.

– А, заметно?

– Я не слепой. Спасибо за пироги. Буду держать связь с вашим домом. Проша, будь здоров! Приезжай в гости! Здесь близко!

После его ухода Аннета тихо прошлась по квартире. Поцеловала сына в макушку.

– Это самолет?

– Это орбитальная станция, мамочка, а это Большая Медведица. Видишь, семь звезд.

– Замечательно.

…А жизнь по-прежнему неисследима, неизъяснима. Необыкновенно!

Глава пятая

Золотая лодочка

15 июня

Еще там, в морозной Сибири, меня жестко схватила писательская дурь. Бесчисленными бедами грозят ее вихри, и, если б не сон, не спасительное Слово во сне: «Литературный институт», (Марина, что ли, нашептала?) – неизвестно, как бы все обернулось. И после рождения доченьки, после всех тягот я дерзнула: в изысканный адрес было послано «самое удачное».

Это.

Вызов

На затерянной планетке дуют унылые ветры… бегут песчаные дюны… свет и тень сменяют друг друга… Пусто. Скучно.

Ан нет! Черной молнией сверкнула грань Кристалла, неведомая рука указала в сторону соседней Галактики. Тучи хищных микроспор устремились к далекой бело-голубой точке.

… Оэ́, многоцветный светлячок, исследовал линзу гравитации в межзвездной плазме, привычно восхищенный красотой Вселенной, ее непостижимыми таинствами… когда ощутил Зов. Следовало поспешить на помощь человечеству к планете Земля. Оэ был земля́нином, участником бесчисленных цивилизаций, жизней и жизней, пока не осознал себя равным всякому атому Вселенной.

… Евги́ри, дочь Правителя, сменила влажную салфетку на лбу матери. За одну ночь немота и не́мощь охватили страну, хмуро безмолвствовали даже военные, сидя близ Правителя, не в силах уяснить неведомого врага…

С опустевшим кувшином Евгири сошла к источнику. На земле там и сям лежали больные, даже умершие. Вялая служанка унесла воду в покои. Евгири прислонилась к узорно-каменной стене. Никто не заметил легкой вспышки за конюшнями, не обратил внимания на юношу в обычной одежде.

– Гляди, – и ладонь незнакомца провела перед ее глазами.

Стали видны несметные точки, жадно обсевшие светящуюся оболочку людей, даже детей!

– Нэ́ксы, – услышала она внутри себя. – Ваш очередной вызов. Ответить на него призвана ты.

Она метнула проницательный взгляд. Он кивнул.

– Умница. Уточняю.

И без единого слова, острыми смыслами пояснил, что Духовная сущность человека неизмеримо старше Земли, и что когда-то Дар слова возвысил и защитил человечество. Но мы оказались столь болтливы вне и внутри себя, даже сне, что Слово утратило охранительную мощь, и жизненная сила стала добычей хищников. Вот почему Евгири предстоит шагнуть во мрак Безмолвия, прожить историю Земли, вспомнить себя и достичь планетки с Кристаллом.

Вперед!

…В бесконечной-безначальной Вселенной в голубом сиянии несется планета Земля, и на ней в свечении молний вздвигаются-рушатся горы, крошатся материки, потоки магмы вспенивают океаны. Ошеломительно! Неужто без свидетелей?

Есть глаза. Две фигурки, едва очерченные: Евгири с трепетным наполнением и возвышенно-ровный Оэ, давно отринувший земные страсти.

– Крепись, Евгири. Самое время пройти сквозь страх.

Стальное напряжение, темные оковы ужаса.

– Добавь, добавь, – скворчит мембранный голос.

И вот жуткий страх стал выпариваться влево, исчез, как не был. Евгири посветлела.

Вперед. Вперед.

Сколько мантвантар пронеслось по Вселенной, сколько перемен! Мгновение высветило чудесный вид: на зеленых равнинах – стада динозавров, а на спинах самых свирепых – наши странники! Евгири весело. В конюшнях отца тоже добрые кони. Она спрыгивает наземь, гладит и целует своего «коня» в морду. Милый! Хороший! Оэ не может не улыбнуться. Улыбка, смех, истинно-человеческое!

А сверху уже несется, грозно покачиваясь, стотонный камень.

Взрыв, дым, зияние трещин. Не уцелел ни один! Евгири безутешна. Ее рыдания не трогают спутника. Не до слез, когда уходят эпохи.

– Ну-ка берись, берись.

– Жалко их.

– Пройди свою жалость насквозь и выйди из нее.

– Ох! Тяжко, тяжко.

– Держись. За тобой человечество.

Темно-лиловая ножевая боль стиснула Евгири, крепкие глыбы сжали тисками…

– Крепись, Евгири! Сможешь, сможешь.

Усилие, еще, еще… И вот все вновь завихрилось влево едким туманом. Евгири осветлилась еще более.

Скорость прохождения немыслимо возросла, плоды уже заметны. Оэ видит их сквозь пространство: нэксы сбиваются в стаи, люди смутно оживают, даже мамочка приподнялась на подушке.

Под небом голубым

Есть город золотой…

… Под ногами набережная из серебристо-белых сплавов. Атлантида. Взявшись за руки, миновали Прозрачные ворота в сад.

Гуляют там животные невиданной красы:

Одно как желтый огнегривый Лев,

Другое – Вол, исполненный очей,

С ними золотой Орел небесный,

Чей так светел взор незабываемый.

Оэ странно-счастлив. Эта девушка, ее земная красота… «кто любит, тот любим…».

Но люди, люди… Рослые, сильные… и будто хмельные. Обилие еды-питья, пляски, непотребства под хохот толпы… А подземные толчки уже ощутимы, волны накатывают на площадь.

– Спаси нас, Му! – нарядные женщины тянут к жрецу белые руки.

– Поздно. Я предупреждал.

Оэ отрешен. Гибнет очередная цивилизация, не оправдавшая расходов Вселенной. Растратилась, погрязла в удоволиях.

Евгири расстроена.

– Оэ, помоги им!

– Беспечность наказуема, Евгири. Вселенная развивается через ответы человечества на ее вопросы, через вечную духовную жажду каждого из нас.

… Голубизна океана, высочайший скалистый остров. Видно, как земля закругляется.

– Ты смела и сильна, Евгири. Последнее испытание: стань ничем, отрешись от своего Я. Верни человечеству «из пламя и света рожденное Слово».

Вновь потемнело вокруг, сопротивление плавит.

– Нажми, нажми.

Небывалый морской ураган, вода и небо словно бьются в ритме сердца.

– Забудь о себе. Забудь, забудь.

Наконец, стреляющее образование в виде точного обратного слепка кануло влево. Вкруг Евгири сияние.

– Я – ничто, а все стало живым и глубинным!

… Тот же унылый ветер, те же дюны. Двое идут к Кристаллу. Вдруг та же рука сбивает Кристалл, он исчезает. Полчища нэксов со свистом проносятся над головами в черную даль.

– Ты преуспела, Евгири, – улыбка Оэ неизъяснима. – Вызов снят. Вселенная позволила человечеству продолжать.

… Овальное зеркало из серебра. Мамочка в легких шелках убирает цветами пышные волосы.

– Ах, доченька! Что это было? А тебя нет и нет все утро!

В ответ, как гром среди ясного неба, пришел вызов на вступительные беседы! Необыкновенно!

7 августа

Уже более полувека Литературный институт имени А.М. Горького благоденствует за узорной чугунной решеткой, в тени вековых тополей в стенах старинного особняка, почти дворца восемнадцатого века. Тверской бульвар, двадцать пять его адрес. Сквозь листву почти не виден светло-желтый фасад с белыми, чуть вынесенными колоннами, лепным портиком и двумя рядами окон. Сохранились уютные флигели по левую и правую стороны, в одном из них нежным чудом уцелел витраж окна с изображением ветвей и плодов. Их прелестью я залюбовалась стесненно и грустно: кто-то любил их, помнил в своем далёке.

Интересно, каково быть хозяйкой такого имения?

Александр Герцен родился здесь в 1812 году накануне пожара Москвы. Именно отсюда его отец, богач-золотопромышленник Иван Яковлев через полыхающий город был вызван к Наполеону для поручения: доставить письмо “A mon frère L'Empereur Alexandreˮ («Брату моему императору Александру») в Санкт-Петербург с предложением мира. После изгнания французов дворец, вне всякого сомнения, был возрожден пышнее и благолепнее прежнего, равно как и сама первопрестольная, в отношении которой лукаво подмечено, что де пожар немало поспособствовал украшению Москвы.

Итак, начинаю.

В предвосхищении золоченого ампира, старинной мебели, картин в пышных рамах, паркетного блеска и венецианских зеркал с уходящими вглубь анфиладами, я потянула степенную входную дверь. Ах, насладиться внутренним убранством, задержаться на пороге кабинета Яковлева, где умирал он, сидя за столом, а сын почтительно поддерживал его тяжелеющую голову, поклониться хоть чему-то двухсотпятидесятилетнему, хоть самой малости…Увы тебе, мой «романтизьм»! Уже и матерью стала… Свежий ремонт пресек мечты.

Зато белый листок на доске деканата мигом взбодрил и окрылил мой дух: «Студентам второго курса срочно сдать рассказы на кафедру творчества!» – русским по белому, во всеуслышание, а я и помыслить робею о такой огласке.

Вот-тцс…

15 августа

«Отлично»! – это оценка по «Русской литературе». Забавно: сосед по столу молодой человек неслышными губами взмолился рассказать сказку «О Ерше Ершовиче» в его билете. Сказку на экзамене! Рассказала. Тоже «отлично». Однако же и конкурс семь человек… ась?

18 августа

Сдан последний, «Русский язык». Как не завалила? «Именительный падеж местоимения «себя» – это же Я! Но там меня, мне, обо мне… а себя откуда? со страшными глазами повернулась к тому соседу.

– «Аз», – шепнул новый знакомец. – «Аз» именительный падеж «себя».

Еще толпились у дверей, когда послышалось громко.

– Румянцеву и Кашина в деканат! – и при виде наших пятерок кивнули с облегчением.

– Все в порядке.

Мы переглянулись – добрый знак!

25 августа

Солнце сияло. Белели списки. Приблизившись на слабых ногах, я блаженно растворилась у стенки.

– Все путем? – услышала голос: вихрастый паренек улыбался мне. – А я даже на руках прошелся, ей-богу, – в движениях его сквозила легкая точность. – Ты которая? Румянцева? А я Нервóв, вот он. Дай еще полюбуюсь. Нехило, ага?

7 сентября

Вчера в актовом зале на первом этаже, украшенном медальонами русских писателей, где читал стихи Александр Блок и все без исключения, собрался весь курс в составе семидесяти человек: прозаики, поэты, драматурги, те, кто ревниво бились на экзаменах и сердечно обнялись сейчас! С напутственным словом обратился седовласый ректор. Против ожиданий, речь его оказалась далека от приветственных славословий.

– Дорогие студенты! Поздравляю вас с поступлением самое необычное образовательное учреждение в мире – в Литературный институт имени Максима Горького. С первой же минуты хочу предуведомить о том, что рассчитывать на лавры лишь вследствие обучения здесь вы не сможете никогда. Пути творчества неисповедимы, они пролегают сквозь муки сомнений, глубинных исканий и жестоких ран самолюбия. Литература обжигающе остра, писатель – узник своего дара. Поэтому цель обучения лишь в том, чтобы указать на возможности любовного изучения русского языка, русской и мировой литературы, истории, культуры. Роскошь творческого общения в стенах института призвана выпестовать и отточить ваши способности. Сделанный шаг отважен и суров. И чтобы не сорваться, не сгинуть на тернистой тропе, что, увы, не редкость, обратитесь к своему сердцу, спросите и спрашивайте постоянно – моя ли это стезя, верно ли выбрано поприще? Желаю стойкости и свободного творчества.

– Благословил, – усмехнулся кто-то.

В отличие от прежних, наш курс заочного обучения рассчитан, в виде пробы, лишь на три года вместо шести, что означает плотную работу дома и на живых лекциях во время установочных сессий.

Итак, вперед-вперед, без страха и сомнений.

8 сентября

Занятия. В большом «бальном» зале со сценой, роялем, креслами читается лекция по античной литературе. Вновь студиозус, опять, как в годы золотые… однако, не «глобус крутится-вертится» с жаждой костров и походов, но дух творчества, от которого легонько кружится голова.

Я счастлива.

На сцене за длинным столом восседает старуха кавказской внешности, седая и строгая, автор учебника, по которому предстоит сдавать экзамен. Читает суховато, по книжке, отчего народ не столько слушает, сколько марает свои бумажки: учебник никуда не денется.

Та-ак. Что мне попалось из античной литературы в моей Усть-Качке? Если вразброс, то: Апулей, Цицерон, некий поэт (не вспомню имени): «стою, опершись на копье»: раскаленный день, короткая тень воина, летит видение сквозь века и века… Софокл «Царь Эдип» – первый и лучший в мире _{детектив}, Гораций «Exegi monumentum…». Гомер, на октавах которого качалась, как на морских волнах: «Встала из мрака златая, с перстами пурпурными Эос!».

Какие темы у древних, какие темы! Войны с богами, спор с судьбой, исполнение предсказаний… мне-то как сладить?

Бабулька на сцене юна и шаловлива, иначе не объяснишь надетую на мизинец блестящую стальную скрепку, которой она забавляется, помахивая, словно молодая кобылка хвостом. Не страшно стареть? Сама-то какая буду лет через тридцать, без красоты, без огня в крови… ась?

За приоткрытыми окнами волны автомобилей, облитый солнцем Тверской бульвар, мальчишки на быстром ходу пасуют друг другу мяч. Ах, счастье! Словно с копны сена обозреваю свой луг, и мне, наконец-то, светлό, умнό и полностью по себе.

И что? Нужен «человек с молоточком»? В самом деле? Нет, господин Чехов, нет и нет.

В перерывах к роялю садится девушка лет двадцати, низенькая, простенькая, с пышными черно-голубыми волосами, они дымом стоят вокруг ее головы. Ставит ноты и бурно отдается музыке. Чаще других это «Буря» из сонаты № 17 Людвига Бетховена. Разноцветные ноготки летают над клавишами, теряют нотки, и я вздрагиваю, как та муха на мониторе.

12 сентября

Вторник, единый день литературного мастерства.

О-о! сегодня был первый «Семинар» для заочников, проживающих в Москве и в общежитии. О-о!

Припорошенные астральной пылью, по мраморным ступеням дворянского особняка мы поднялись на второй этаж. Первая аудитория справа. Удлиненная, шагов десять на пятнадцать, в два старинных окна с белой краской на рамах. Интересно, это родные окна? В любом случае, после-пожарные.

Пять человек, из коих трое мужчин, из коих двое, Кашин и Нервóв – знакомы, и две женщины, кои: пианистка с голубыми волосами и я, красотка с пшеничной прядью через лоб за ухо – расселись по местам.

Звездность пылала во взорах. Кто нам ниспослан? Кто выпестует нас в великих писателей?

Было сумрачно, заходил дождь, за окном покачивалась тяжелая мокрая листва. Шума улицы слышно не было.

Под тяжелыми шагами заскрипел паркет. Грузный пожилой человек, отнюдь не старик, с шарфом на шее, с лысиной над крупным лицо и ровно подстриженными, побитыми сединой усами, приветственно кивнул нам, мимоходом включив свет. Мы вскочили. Посадив нас манием руки, он опустился за свой стол и обвел всех испытывающим взглядом.

– Познакомимся. Меня зовут Иван Саввич О-в, мне доверено вести ваш семинар, – голос глуховатый, «курительный», потомственно интеллигентный. – В бόльшей степени я, скорее, литературовед, чем писатель, но полагаю это сочетание наилучшим для нашей работы.

Помолчал, тихонько похлопывая ладонью по столу. Мы безмолвствовали.

– Отобрав всего пять человек, наиболее свежих, – (мы приосанились), – должен признаться, – взглянул с усмешкой, – что ваши сочинения можно читать только за деньги.

Лица вытянулись. Поднявшись, шагнул и захлопнул форточку.

– Друзья мои! Русская литература есть сокровенное послание миру, высший нравственный подвиг. И дабы прикасаться к ней чистыми руками, дóлжно принять два условия. Кто помнит «Героя нашего времени», шестое предложение от начала? Такую прозу следует знать наизусть.

И прочитал на память, сокращая, как я сверилась потом.

– …Наша публика так еще молода и простодушна… что еще не знает, что в порядочном обществе и в порядочной книге явная брань не может иметь места.

Помолчал, глядя вниз.

– Второй завет гласит:

… Для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…

– Полагаю, вам известен великий автор. Итак, высказывайтесь. Времени впереди немного, чем раньше объяснимся, тем лучше.

Первым поднялся молодой красавéц в светло-сером, в тонкую клеточку костюме, при бабочке, с прической «козырьком» над высоким лбом. (Кир поспешил завести такую же от весьма дорогого цирюльника.) Надо полагать, он ни разу не появлялся на лекциях, иначе б запомнился.

– Лев Тверской, – заговорил врастяжку. – А я не люблю русскую литературу за ее занудство. Ненавижу, когда меня воспитывают. Отсюда, моя несбывшаяся мечта, чтобы Достоевского вообще не оказалось в моей жизни, – он вскинул голову в ожидании разноса.

Преподаватель усмехнулся.

– Вы правы. Русскую литературу почитают, но не читают. Не огорчайтесь, вы еще молоды, – его ладони распахнулись и вновь упали на стол. – Мудрость приходит болезненно и понемногу. Русская литература вас подождет.

Встала девушка с дымными волосами. Он улыбнулся.

– Сидите, сидите. Без китайских церемоний.

– Софья Скарятина. Скажите, почему мы должны восхищаться героинями, созданными писателями-мужчинами? Зачем мне навязывают мужские ахи-охи, если ни один гений не сумел переступить свой пол? Какое мне дело до маленькой княгини с ее усиками или до Грушеньки с изгибчиком, «который повторился всюду»? Мне противно! Женщинам под силу выстраивать литературные образы без ваших подсказок.

Смелая девчонка. Я бы не ….

Он слушал ее, глубоко и тихо дыша.

– Благодарю вас.

И тут вскочил сидевший позади меня Нервов.

– Александр Нервóв. Что такое проза пятого измерения? Ведь если сделать все точно, мир содрогнется от могущества литературы. Разве нет? Но подобная точность – само Божество, разве не так?

Ошеломленные, мы замерли, не находя слов.

– Как же ты осмеливаешься, Шурик? – испуганно вытаращил глаза Лев Тверской.

– Деваться некуда, – дернулся тот. – Во мне сидит бомба в пятьдесят кило, взрывается и несет в осколки.

Все рассмеялись.

Преподаватель тоже улыбнулся, поднялся, прошелся по паркету.

– Приветствую беспредельность вашей мысли, Александр. Отвечу обиняками, поскольку прямой ответ исключен, – он оперся, почти обхватил руками деревянную трибунку, стоявшую у окна справа от стола.

Мощный, со значительным лицом.

– Триста лет тому назад проживал в Швеции человек по фамилии Сведенборг. Усердно послужил он своей стране в качестве инженера, однако, нам известен тайными знаниями об иных мирах. Это сейчас эзотерика, «внутренняя земля» по Пифагору, уже не диво. А он посещал рай, ад, беседовал с ангелами всех уровней, записывал и сам издавал фолианты.

С трудом переведя дух, он устремил глаза в блестящую листву векового тополя.

– Друзья мои! Примечательно то, что самая речь ангелов звучит как высокое пение, где единый звук имеет неисчислимые пространства.

– И о чем? – буркнул Нервов.

Дерзкий мальчишка!

Заложив руки за спину, преподаватель прислонился к стене возле доски, чистой, зеленой.

– Как думается, о «соответствиях», краеугольном камне мудрости. В «Золотом веке» Земли о них беседовали Боги с людьми. Позже явились гордецы-философы, и превратили Вселенную в кладовую названных предметов.

– И как быть?

– Не отчаиваться. Воистину, мы не те, за кого себя держим. Вопрос «Кто я?» – есть вечно расцветающий бутон.

Преподаватель окинул нас взглядом.

– Еще кто-нибудь настроен? Нет. Добрό. Через неделю займемся вашими сочинениями. Вы и вы (Льву и Саше) разошлите рассказы для обсуждения, остальные – вникайте в мир автора и язык.

Мы спустились во двор, умытый дождем, оживленный цветниками и скамеечками у памятника Герцену. Здесь, в замкнутом внутреннем дворике сохранялись уют и тишина дворянского гнезда. Узорные ворота были заперты, вход по пропускам осуществлялся со стороны Большой Бронной улицы.

Расставаться не хотелось.

– Правильный Дед, – Валерий Кашин смотрел на меня. – А ты почему не выступила?

– Успею. А ты?

– После Сашки-то? Дураков нет. А, Саш? – и мягко развернулся к нему, спокойный, лобастый. – Про пятое измерение – стёб или всерьез?

Тот сверкнул глазами.

– У меня все всерьез, я разбираться пришел, умру, если не пойму. А Дед, да, мудрец, повезло.

Лев, высокий, рекламно-изящный, пристально смотрел на щуплого Нервова.

– Но если все понять – чем жить?

– Каким обманом, то-есть? На жизнь хватит.

«Уровень!» – восхитилась я и тут же выбросила себя на помойку.

Лев пожал плечами.

– Охота сбивать себя с толку.

Не отвечая, Нервов чиркнул зажигалку. Соня смотрела на него чуть-чуть снизу.

– Пятое измерение… о чем? – ее тянуло к нему.

– Говорю, деваться некуда. Как той крысе, что мочится от страха, но прётся в незнакомую дыру, – лицо его, выразительное, будто чуть сдвинутое, неуловимо менялось, словно в потоке.

Помолчали. Небо прояснялось, прихотливые кромки туч и облаков розовели в лучах вечернего солнца, заходящего где-то за вереницами крыш. В городе неба нет. Даже вокруг парка на Речном вокзале с его ожерельем светлых прудов высокая небесная ширь все теснее обжимается тридцатиэтажками, и если простор – это сила, то ее вокруг все меньше и меньше.

Нервов курил отрывисто, нервно. Пятачок за воротами – единственная курилка для студентов Литературного института, внутри ограды для них земли уже нет. Сейчас здесь дымили несколько зеленых девчушек и юношей, испуганных, казалось, самим попаданием в аэротрубу творческих стихий. Объем обучения очников несравненно богаче: славянский язык, теория стиля, авторское право, чего-чего!

– Где вкалываешь, Шурик? – не унимался Лев.

– В театре.

– Артист?!!

– Рабочий сцены. А ты?

– Трейдер по золоту.

– Бабло варишь?

– Могу тебе наварить.

– Лям в год имеешь?

– В месяц имею.

Повеяло холодком. Меня потянуло домой, к детишкам, руки дрогнули обнять их, прижать к себе. Сейчас, сейчас, чуть-чуть постою среди своих, уже спаянных тайным родством.

Повернувшись к Соне, зачем-то спросила.

– А ты у нас кто, Сонечка? – поневоле свысока, будучи на голову выше.

– Софья, без очк-ечк, – отрезала она. – Тружусь в музыкальной редакции.

Умеет. Низенькая, некрасивая, бедноватая.

Поделом мне, гордячке.

– Нарушаем, однако, – выразительно проговорил Валерий. Неизъяснимым образом он уже выделил себя ведущим. – Пора поднять бокалы за первый семинар. Тут рядышком.

И они ушли. А я… ах, как тянуло посидеть за таким столом! –Литературный институт, избранные – шутка ли! Смеяться, ловить взгляды, говорить и слушать, и нравиться-нравиться-нравиться, ведь за любым столом я самая красивая! Но… жесткой рукой, за шкирку, поволокла себя к метро, ранясь о грань, которая отныне станет истерзывать мое сердце.

Назавтра разыскала в библиотеке сочинения И.С. О-ва. Н-да, не писатель: прямо-прямо-прямо, скелетиком, без игры, без золотой тяжести развернутых описаний; зато в статьях – да, глубины, смыслы. Творить, созидать… ась? Пятый уровень? Сияющий храм Слова?

17 сентября

– SOS! Невозможно! – пронесся мой вопль в просторах собственной души через две недели. – Четыре свободных часа в день, срочно! Блаженны те, кто имеет, но не я, не я!

В самом деле: детишки, четыреста вопросов в день, кастрюли-одежки-тряпки ухмыляются тебе в лицо, прогулки… и творческие обрывки на краю сил.

– Я тупею, Кир! я теряю себя!

Он был удивлен. Современный топ-менеджер, успешный, щеголеватый, он живет по образу своего сообщества: переговоры, командировки, работа заполночь, железо в зале, охота в тверских лесах, сауна, корпоративы – поди плохо?

Я настаивала. И вскоре пришла добрая женщина из соседнего дома сидеть с детьми в мое отсутствие, гулять в любую погоду. Спасена! и не без припёка: нанятая к моим, нянька прихватила и соседских. Марина тоже не в убытке, приплачивает тетке за ее часы и предовольна.

19 сентября

Семинар

О, какой был дождь! Каким хлестким кучным перестуком бросался в окна, унося воображение на двести лет назад… при свечах, в шуме листвы… необыкновенно!

Среди конкурсных «изведов» Сашки Нервного, как окрестили его за-глаза, народ выбрал «Сказ про Белого орлана» за возможность хотя бы уловить зыбкий смысл, в противность остальным, где таковой надежды и не зыбилось. Лев Тверской, одетый сегодня в тройку с жилетом в зеленую блёстку, вообще покрутил пальцем у лба за спиной автора, после чего уселся за стол и запитал планшет из розетки, дабы следить за биржевым курсом: трейдер по золоту! не шути. Или для виду? Ведь тоже волнуется, как иначе?

Едва Дед, отдуваясь, разложил на столе их рассказы с пометами, (а он обильно понаписал на полях), мы набросились на Сашку подобно стае волков. О, как мы все знали! О, как было все ясно!

Мы были безжалостны.

– В чем действие-то? Посыл, message где? Взирает на мир с горной вершины, срывается на круг-другой и все?

Сашка окрысился.

– А самая мысль – не действие? Привыкли топором махать…

Мы оборзели еще пуще.

– А почему язык твиттовый? Фразы с воробьиный нос? А сленг откуда? где он набрался, Орлан твой? Хоть маленькую картинку того, что он видит. Мы тоже хотим.

И еще, еще, крупной солью, с перцем.

Сгорбатив спину, стиснув зубы, взъерошенный, как воробей, Сашка молча тыкал пальцем в черный мобильник первых времен цивилизации.

Наконец, выдохлись.

– Можно? – подняла руку молчавшая Соня, и нежный голос проник в самое сердце. – На мой взгляд, название «Сказ «о» Белом Орлане» музыкальнее «про» Белого орлана, а, Саша?

Тот дернул плечом.

– Гладко слишком, уступов нет.

И тут завершающим ошметком полетела в него моя хохма.

– Он хоть о любви знает, твой герой?

И Сашка взорвался, вскочил, понес в осколки.

– А что ли она сейчас есть?!! В современной литературе – это нравственная вонь. Зайди в театр! мусолят золотушные страстишки, поганые совокуплишки… зацепить, сорвать бабло… а ты дергайся! – он кричал и дергался, путано махая рукой, а Дед чуть заметно кивал головой. – И, главное, словами, словами… хоть бы из глины, что ли! Где полет, вершение Духа? Не позволено?

Он хлопнулся на место, тонкая стальная ручка блестящим пропеллером завертелась в его пальцах, круть-верть, круть-верть, круть-верть… Больше не выступил никто.

Интересно, что скажет Дед? Как вообще проходят обсуждения?

После глубокого вздоха преподаватель поднялся, темный, мощный, прошелся вдоль доски, скрипя половицами.

– Друзья мои! Пращурами заповедано: «Вещи и дела, аще не написании бывают, тмою покрываются и гробу беспамятства предаются, написании же яко одушевленнии»… (я вновь поразилась его памяти). – Согласимся на том, что повествование должно быть хотя бы понятно: речи, с трудом постигаемые, пропадают втуне. У писателя нет знаний об истине из первых рук, но иногда он попадает в цель: мурашки замысла, немота осознания и так далее… Поэтому работайте, друзья мои, одушевляйте любимый образ, вы и только вы – созидатели нового.

– Мурашки замысла… а… можно пример? – несмело потянулась Соня.

– Извольте, – кивнул он. – «Необычайное приключение, бывшее с Владимиром Маяковским летом на даче».

…сижу, разговорясь с светилом постепенно

– Все ощутили? В двадцать семь лет…

И смолк, отвернувшись к окну, покачиваясь с носка на пятки. Возможно, так стоял, даже перед этим окном, сам Александр Герцен, задумывая великую книгу «Былое и думы»… Хотя навряд ли, не в этих стенах, он покинул родину совсем молодым.

Нависла тишина.

– Продолжим, – словно очнулся Дед. –… «словами, словами»… Увы, в нашем несовершенстве мы не развили способность безмолвного знания, мы ничего не поймем, если не поговорим вволю. Но помните, – он поднял палец, – Слово – это сверх серьезно. Вспомните о судьбе былинных богатырей.

Какой судьбе? что с ними стряслось?

Мы, поганцы, не бросились в библиотеку, ища ранние издания, не всматривались в светлый облик сказителя Рябинина, который «понял» былины у дедушки Епифания, а тот у того старца, а тот у другого… и, чего уж там, не озадачились даже послушать исконную русскую речь на валике-фонографе…

Куда!

Набрав в Яндексе, мы наскоро просветили себя в том, как ехали однажды русские богатыри с удачной битвы, да не намахались их плечи могутные, не уходились их кони добрые, не притупились мечи их булатные! И говорит Алеша Попович-млад: Подавай нам силу нездешнюю – мы и с тою силой справимся. Понахмурился тут Илья Муромец: «Еще как нам эта шуточка да с рук сойдет». Глядь, явились двое воителей, давайте, витязи, бой держать, не глядите, что нас двое, а вас семеро. Стали силу колоть-рубить, а сила растет да растет, двое, четверо, восемь, шестнадцать, еще, еще. Испугались могучие витязи, побежали в каменные горы и окаменели все.

Так что знаменитые семь столбов на Урале, залосненные коленками любителей-скалолазов, и есть русские богатыри, обращенные в камень кичливым словом Алешки Поповича.

…Из сочинений Лёвы все выбрали рассказ под названием «Тень свечи». Вся моя романтичность вскинулась к изысканному японскому образу, оказавшемуся расхожим биржевым словечком.

Увы.

Сюжет был лих, как вестерн: юная девушка просит молодого трейдера срочно нарастить ее полтора миллиона до полных трех всего за два дня, иначе будет потеряно из-за долгов отцовское наследство. Условия аховые, на дворе ночь-полночь, спят даже «азиатские тигры», рынок туп и едва волатилен, можно вообще потерять все… но девушка так хороша, а он такой удалец! И вдруг – о, счастье! – на глаза попадаются мелкие строчки в «Daily news» о помолвке Уильяма К. с Джулией С. Срочно, срочно! Объединение состояний нефтяных королей сулит неслыханный бум, зеленый урожай! Скорее, скорее! Молодой человек едва успевает кликнуть заветные «buy», как цены взлетают вверх на сотни пунктов. Он и девушка в шоколаде.

Общий настрой был невысок.

– Не алло, – отозвался Валерий. – Бульварчиком пахнет. В чем гвоздь? В деньгах?

– На них столько грязи…– поддакнула я.

Соня взглянула на Сашу. Увидев, что тот, еще не остывший, с головой урылся в мобильник, как это делает сейчас половина человечества, подняла руку.

– Еще Мишель Монтень говорил в своем семнадцатом веке: «Неужели грядет власть денег?». Увы, Мишель, дождались.

Замолчали. Дед понуждал нас.

– Давайте-давайте, впрягайтесь. Чудище обло, озорно, огромно…

Валерий хряско развернулся на стуле и с оттягом заложил локоть за его спинку.

– По большому счету, деньги – это благодарности за полезную работу, – сказал, спортивно напрягая мышцы спины после часового сидения, – но сейчас эти благодарности столь далеки от своих корней, что уже делают себя сами в степенях и степенях упоенного отстранения. Отсюда ломкость всей связки, кризисы, войны, тут плакать впору, а не ликовать. Частная свадьба, а шуму-то, шуму…

Умница. Больше никто не рискнул, в том числе и я, в том числе и Сашка.

Выждав, Лев поднялся и стал независимо ходить между рядами, словно и не было в аудитории никакого преподавателя.

– Все вы ленивые обыватели, погрязшие в трусливых суждениях о честной бедности, – заговорил снисходительно, и длинные пальцы изящно завитали у его плеча. – Деньги – не зло, но социальная сила, и кто слаб и не успешен, тот либо дурак, либо лодырь. О каких благодарностях ты говоришь, Валера, где ты их видел? Аннета, твоя ханжеская брезгливость смешна и неуместна. Соня, с любой властью нужно работать. Современность не отменима, господа, – легкими шагами он мерил проход, резко вынося плечи, отчего шлицы пиджака изящно взметались на поворотах. – Суммарные труды планетарного человечества и глухие, не проявленные толчки – все это в зеркальном увеличении отражается на биржевых кривых! Видеть их, держать руку на пульсе мира, предсказывать и созерцать грандиозность взлетов и катастроф – вот романтика современности!

Он обвел нас торжествующим взглядом. Без сомнения, ему давно хотелось предъявить свой символ веры, утереть нос и порвать нас к чертовой матери, настолько он ощущал себя правым и победоносным.

Все молчали. Дождь поредел, за окном быстро светлело.

– Слова, слова, слова, – выпрямился, наконец, Сашка. – Валера прав, туфта на постном масле. Сдается, ты вроде клеща в денежной куче, впился и пухнешь втихую. Как там у вас: оценили называемые предметы и обмениваетесь? Нагреваете всех, спина шифером, типа, мы наверху, а вас, чуханόв, как бы и не видно. Труба твое дело.

Откинув голову, Лев скосил глаза и процедил с расстановкой.

– Зато… я не стану кричать о пятом измерении… не имея и двух копеек в дырявом кармане.

Сашка вскочил как ужаленный, но Валера остерегающе качнул ладонью.

– Естественно, – продолжал Лев ободрённо, – мне смешна идея всеобщего равенства, и не нами сказано: кто не имеет миллиарда, пусть пойдет… У кого есть деньги, тому нéчего бояться.

Тишина нависла вновь.

– Понял, – кивнул, наконец, Валера. – Есть деньги – и ты умнее жизни.

Лев пожал плечами, усаживаясь на свое место.

Во дворе заблестела мокрая листва, тепло и ясно засветилось бабье лето. В осенней позолоте листвы засновали воробьи, а вместе с ними и новые, похожие на них, чуть более крупные, еще не улетевшие птицы. Дрозды? Они стремительны и боевиты, и много мыслей высвечивается при созерцании их.

– Вы закончили? – бесстрастно спросил Дед, тихонько похлопывая перед собой ладонью. – Отвернувшись от мира Духа, современный человек с головой погрузился в тоскливую повседневность. К счастью, для ищущего истина может открыться везде, даже в деньгах, на которых в литературе держится стойкое проклятие. Не зря поминалась здесь пресловутая «честная бедность».

Он перевел дыхание. Поднялся и стал собирать бумаги на столе.

– Денежные потоки вихрятся по земному шару, запущенные до-гомеровскими финикийцами в качестве неизвестной Субстанции, из других пространств. И чтобы художественно словить ее суть, нужна строгая аскеза мысли, – Дед пронзительно взглянул на Льва. – Мир нов каждую минуту, друзья мои, все в нем для ищущего духа. Не верьте, что это не так. Такая слепота выгодна чиновникам. Ищите, творите, сражайтесь!

Он передал бумаги Льву и Саше.

– Через неделю обсудим вас и вас (меня и Валеру). Обращаюсь ко всем: следите и за содержанием, и за построением. «Что» и «Как».

22 сентября

В законном звании студентов Литературного института мы с Валерой вышагивали от станции метро Баррикадная к Центральному дому литератора на «День поэзии». Была пятница, конец недели, когда москвичи распыляются по Подмосковью в один дачный слой. На Садовом же кольце и в подземном переходе по-прежнему теснились горожане и назойливые гости столицы.

– Ты ощущаешь толпу, в которой идешь? – спросила я.

– Нет, – насторожился он. – В толпе я один.

– А когда один?

– Во мне толпа, – и удивленно взглянул на меня. – Глубоко.

Прелесть! Насколько же никто не видит «Другого», в особенности, нас, женщин! Соня права.

Большую Никитскую мы пересекли по зебре перед запаленными капотами, пошли, взглядывая на старинные особняки. Вышвырнув их владельцев в прошлом веке, вожди отдали прекрасные дома под иностранные посольства; в ворота и поныне въезжают представительские автомобили.

Вот и ЦДЛ.

Увы, и этот дивный особняк особы древне-княжеского рода в горе-времена и в горе-обстоятельствах также оказался в чужих руках. Об этом невозможно забыть, переступая порог Центрального Дома писателей. Почему меня тревожат судьбы владельцев?

О, моя чистая двушка, приобретенная на свои кровные!

В сумрачном фойе держалась тишина и прохлада. С простенков белели афиши, приглашая на бесплатные встречи с малоизвестными авторами в Малый зал, и за крутые деньги со знаменитыми писателями (или с проектами своих издателей?) в зал Большой. Прохаживались туда-сюда гении и классики. Справа уходила вверх мраморная ковровая лестница. Вдоль нее, и далее в верхнем фойе висели на стенах портреты сановитых советских писателей с задумчивым пальцем у лба, с глубокой думою в очах. Пестрели россыпи наградных торжеств.

– Уйдем.

Валера кивнул.

Что сказать о Валере? Что обаяние его задушевности окутывает словно облаком, и таков он со всеми (ласковый теленок всех маток сосет). Что породисто белокур и темноглаз, что сам из казаков и служил в казачьем полку на лошадках, а значит, братишка свой в подкову? И что предок его, полковник казачьего войска, имел честь перед строем на серебряном подносе поднести рюмку водки царю Александру III.

– Где-то я видела картину о том событии, в Третьяковке, по-моему.

– Да. Она там, – и даже приобнял меня.

В фойе продавали книги, собирался народ.

К поэзии, честно сказать, я строга, ценю лишь те стихи, от единой строки которых вздрагивает сердце:

Не буря соколы занесе чрезъ поля широкая…

или

Когда волнуется желтеющая нива…

или

Еду ли ночью по улице темной. Друг мой!

Подобно Висяше Белинскому, я удручена «фабрикацией стихов», и не дерзаю искать жемчужин.

– Ты читаешь стихи в журналах?

– Редко.

Мы уселись в Малом зале в третьем ряду. Зал наполнялся. И вновь смутной грезой привиделась былая роскошь княжеских покоев, куда меня не звали, никогда бы не пригласили, вновь взроптала совесть на дедов, огрузивших нас, нас не спросясь.

Скудный, обобранный Малый зал!

О «Дне поэзии» выскажусь снисходительно к пылкой юности.

Свобода, свобода, пиши, что душа просит!.. и распахнули души, а в них оказались не храмы, а серые пятиэтажки. Молодые порывы полны эроса и страха с тенью корысти. Взрастем ли, сравняемся с «Серебряным веком»? Общее же – цеховое стихо-вытьё с вывернутостью в сторону «великих», и это, странно, общая черта наших певцов от седой древности! Вспомним:

По былинам сего времени,

А не по замышлению Бояню!

Боян бо вещий,

аще кому хотяше песнь творити…

Боян же, братие, не десять соколов

на стадо лебедей пущаше…

тройная оглядка на Бояна в зачине «Слова о полку Игореве».

И под конец – смешное и грустное.

– Извините, если буду сбиваться, я не совсем готов, – улыбнулся поэт-юноша

Тогда «зачем ты открыл рот?» (Цицерон). Поразительный пофигизм к слушателям и к самим себе!

В общем, по окончании пиитического буйства по грубым каменным ступеням мы спустились в Нижний буфет, настоящий бункер. Глубокий, без окон, никак не соответствующий изящному модерну наземной части особняка. Там встретился знакомый Валеры, художник Грос (его ник), высокий, гибкий молодой мужчина с проницательным взглядом. Пригласил за свой столик.

Я выложила из сумки водичку и три пирожка с мясом, из тех, чем побаловала с утречка своих домашних.

Художник засмеялся.

– Голод не тетка, пирожка не поднесет! Очень кстати! Пить будете? – из его сумки мелькнула и тут же исчезла под столом бутылка.

Валера принес стаканы. Я отказалась. Они разлили себе.

И тотчас стали сбегаться мужички с глазами кроликов, хлопать Валеру по плечам, по спине… Я не верила своим глазам. Живущий в Москве без году неделю, наш казачок оброс друзьями, как травой. И вовсе не потому, что обитает в общежитии, где, по обыкновению, проходной двор, но по далеко-вперед-смотрящим намерениям. Тум-тум-тум… Не в пример мне: «де, я у себя дома, и покорять столицу мне не нужно, для моих сочинений двери издательств распахнутся сами». Жди-пожди.

Они выпили. Прищурив глаза, художник смотрел на меня.

– Знаешь, скво, в этом подвале ты самая красивая.

– Я везде самая красивая, – отбила я.

Смешавшись, он взглянул на Валеру. Тот кивнул.

– Аннета – самая красивая женщина в институте.

– На курсе.

– В институте. И лучше всех одеваешься.

Грос зажегся интересом.

– И как живется с таким знанием? Что есть красота, по-твоему?

Ответ был давным-давно с болью выбит на моих скрижалях.

– Красота – это топор под компас.

Мы длинно посмотрели в глаза друг другу. Я послала на его антенны образ грез и самобичеваний, высекших ту запись.

Он принял.

– Все знаешь. Тебя пора убивать.

Они вновь плеснули из подпольной, из-под полы, бутылки. Мне было гнётно в мрачном подвале. Разговор оборвался: сжав губы, Валера молча смотрел перед собой.

– Эй, очнись!

Он потряс головой – не мешай! и перевел дыхание.

– Уплыла строка незаписанная…

– Без блокнота ходишь?

– Без.

Грос изучающе переводил взгляд с него на меня, обратно.

– Чем займешься по окончании? – спросил серьезно. – Честнóй писаниной не прокормиться, у нас «маститые» в сторожах ходят.

Тот отмахнулся.

– Найдусь. Ни одна протяжка в будущее не работает, нечего и загадывать. Мир нов каждую минуту, – и теплой ладонью накрыл мою руку. – Что притихла?

– Ужасное место, – поежилась я. – Ужели для советских мастеров пера не нашлось места посветлее?

Грос хмыкнул.

– Хороший вопрос. В те времена был доступен зал приёмов на первом этаже. Светлый, нарядный, просторный, с изящно-изогнутой лестницей посередине, балкончиками, лепниной, в общем, достойная княжеская гридня. Там и шумел на всю Москву ресторан Союза писателей во главе с великим Сергеем Михалковым. Сам жил человек и другим давал жить. На сей день этот зал хамски заперт богатеями именно для литературной братии.

Его окликнули.

– Прошу извинить, – он поднялся для приветствия. – Сейчас вернусь.

Пока его не было, Валера быстренько рассказал, что Грос поначалу рисовал картинки к детским книжкам, рисовал-рисовал, да и взялся писать рассказы сам.

– И как?

– Здóрово. Я тебе покажу, он мне подарил.

Художник вернулся, с улыбкой потирая руки, и обратился ко мне.

– Прежде чем убивать, надо бы тебе книжку подарить, – и, достав из сумки, принялся надписывать небольшую книгу в твердом переплете с изображением солнечной горбатой улицы и смешного трамвая.

Суждено ли мне когда-нибудь марать дарственные на своих книгах?

– Держи. Ему уже дал. Он честный мужик.

– Спасибо, – с уважением приняла я. – Это первая?

– Вторая.

– Мои поздравления.

– Принято. Так вот. Писательский буфет находился в боковом зальчике при том ресторане. Грановитый, сводчатый, белый-белый, как сахарный домик. Каких стихов не набросали вкривь и вкось на его светлые стены! все таланты, десятки мгновений!.. Ну, а в девяностые все сцапал шустрый, по-ихнему, швыдкой, министр культуры, продал-перепродал, и следы замел.

Я вздохнула. Мерзко. Ни одной приятной мысли за день. А день хороший.

26 сентября

Семинар

Никогда, ни на одном экзамене, не случалось такой трясучки! Ой, уже читают! Ой, смеются! Иголки по телу, «жестокие раны самолюбия».

Сюжет моего рассказа был прост: молодая девушка, удрученная уродством, решается на пластическую операцию, сотрудницы замирают в ожидании чуда; когда же, преображенная, она возвращается, то встречает не только восхищение, но и колкую злобу завистниц. Но человечность торжествует.

В висках стучало, обморочно пахло кипятком.

Первым отозвался Лев.

– А знаете, мне понравилось, – он с улыбкой пожал плечами. – Соня права, пусть женщины пишут о себе сами. Мне бы и в голову не влетело. Вроде просто, а глубины шевелятся. Как на бирже.

Меня отпустило.

– Согласен, – вступил Сашка Нервный, и я повернулась к нему. – Зрелостью отдает, похоже на прозу, видно, что человек работает. Не усекаю «как» именно, но текст летит, сквозная тяга с самого начала. Излишни, имхо, кудахтанья пенсионерки, но, будь я женщиной, я бы кое-что о себе узнал.

– «Узнала», – съехидничал Лев.

– Не суть.

Все засмеялись.

Соня уязвлено шевельнула бровями.

– Да. Пусть. Но (душа моя сжалась!) я не понимаю, зачем показывать дурное? Почему надо наворотить, а потом расхлёбывать? Ну, похорошела, живи, радуйся…

– А кого это парит? – дернулся Сашка. – Везде борьба, корни под землей и то дерутся. Я считаю, рассказ удался, дух благородства на высоте, Аннета молодец, пожелаем ей успехов. Хотя…– он наморщил лоб и пошарил глазами по потолку, – хотя соглашусь и с Соней тоже, эти книжные истории чаще всего и растут-то из сора – страстей, ошибок. Что не так в датском королевстве? Звездная отрешенность, где ты?

– В пятом измерении, – съязвил Лев.

Молчал только Валерий, ему было не до меня, обсуждение его рассказа нестерпимо накатывало.

Дед отставил свой стул.

– Друзья мои! Во внутренних боях радость лишь изредка посещает нас, зато надежды, страхи, разочарования мятутся без конца. Показан не только окутывающий рой эмоций, но и глубинная основа человека. В их сочетании – нравственный посыл автора, поданный непринужденно, как бы само собою. Просматривается и мастерство: простые и сложные предложения, зеркальные построения внутри фраз, связки, предлоги, которые, как известно, работают тоньше падежей. Едва ли это случайно, идет наработка стиля, чувствуется нацеленная рука. И удивительно: если сама Аннета воспринимается как обаятельная молодая женщина, но проза ее поблескивает сталью.

Уф. Штудии в Усть-Качке не пропали втуне.

Он отдал распечатку с пометами, которую я буду «хранить вечно».

Валера сидел, окаменев.

«Первая поэма» называется его рассказ, крепкий, сдержанный, как бы сжатый силой героя. Невозможно утаить личность автора в прозе. Что есть литература? Без сомнения, она – самое честное проявление духа.

Сюжет таков. Начинающий автор приносит маститому писателю свою рукопись, и тот, «словно горячие блины», бросает страницу за страницей, в то время как его подруга нетерпеливо окликает из машины, наехав колесом на тротуар; вот герой в пристанционном буфете берет два красных яблока (которые я увидела и вижу сейчас), сидит, положив перед собою рукопись; это привлекает внимание, три парня вызывают его, ведут в зимний ночной лесок, жестоко избивают, что-то проясняется для него в той ледяной роще.

Единодушное одобрение стало наградой автору. В немногих словах его высказали все.

– Друзья мои, – Иван Савич сложил на столе руки. – Всем нам знакомы почти неодолимые трудности, когда с рассказа «живой жизни» соскальзываешь на рассказ «о жизни». Налицо явная победа. Герои живут, действуют, за ними следишь. Валерий, вы можете расслабиться.

Валера с показательным шумом перевел дыхание.

– Рассказ достоин публикации, – заключил Дед. – Завтра отнесите его в «Литературную Россию» главному редактору. Я позвоню, это мой ученик. Итак, друзья мои, первая ласточка нашего семинара, Валерий Кашин, состоялся. Запомним это имя. И пойдем дальше. Через неделю обсудим рассказ Сони и поговорим о способах художественного воплощения. О звездной отрешенности скажем в свой черед.

Медленно, еще в вихре смятения, мы с Валерой спустились во двор. Вечерело. Бабье лето еще держалось, такое простое, милое, что казалось, после нашей встряски, никогда не задуют злыдни-ветры, не закружат метели.

– С успехом!

– С успехом!

Хлопнули и сомкнулись над головой наши ладони.

– А помнишь, как нас вызвали в деканат? Нас «вели» с самого начала, ты поняла?

– Стрёмно было?

– Отчасти, – Валера был сдержан.

– А я вся в колючках.

– Значит, успокоиться надо, – и ласково приблизил глаза. – Зайдем, посидим на радостях? Ребята подойдут. Или вдвоем хочешь?

Приятно с ним. Между нами колышутся волны желания, но не страсть, ни-ни. Уж я-то знаю. Упаси Бог.

Вопросы, вопросы.

30 сентября

Сны мои, лихие-своевольные. Кто мы, на самом деле?

Свадьба

Смеясь и подмигивая, наши друзья в последний раз поздравили нас с законным браком и закрыли за собой дверь. Мы остались вдвоем.

– Дорогая, – молодой муж мой наполнил бокалы шампанским, –любимая…

И тут пробило полночь. Брачное ложе превратилось черного козлища, платья на мне не осталось, я со свистом взвилась под потолок, вцепившись в козлиную шерсть. Все друзья вернулись в форточку и взялись отплясывать на столах в клубах дыма и пламени.

Это была настоящая свадьба!

Муж побледнел. Испарина покрыла его лоб. В глазах мелькнуло безумие.

– Ша! – гаркнула я.

Все исчезло. Я смешала его память, и в облике голубицы предстала нежному взору.

Шампанское еще играло.

– Дорогая, – пробормотал он. – Любимая…

_______________

Душа моя, где ты бываешь?

2 октября

Семинар

Ну, каких шедевров можно ожидать от Софьи Скарятиной? Режьте меня, никаких. И вовсе не из-за «очк-ечк» или «да-пусть-но». Нет и нет, ведь даже в кафе после семинаров на Малой Бронной я не заглядываю, чтобы не ранить ее, пылкую, неказистую, обделенную лучами мужского внимания, коего она лишилась бы нацело, окажись я за одним столом: самая красивая женщина на курсе – не хухры-мухры. C'est La Vie.

Простенький ее рассказик описывал майский луг и Фиалку, которая беззаботно цвела, пока возле нее не воздвигся роковой Забор, затмивший красное Солнышко; в тоске по его лучам Фиалка захирела и погибла.

– Дамское рукоделие, – шипела я при чтении. – Фиалка и Забор как женщина и мужчина? Чушь кошачья. И Фиалка жалкая, пропала ни за понюх табаку, и Забор чурбан-чурбаном. И как только Соне удалось проскочить творческий конкурс? измором, с пятого раза?

Чего-чего, а ехидства во мне на три ехидны сразу. Однако, «за Соню».

Выступать не хотел никто. На Соню было жалко смотреть, голова на грудь, лицо в огне. Головокружительное безмолвие затягивалось, адские минуты тянулись одна за другой…

Хмуро глядя перед собой, Дед молчал-молчал и вдруг грохнул кулаком по столу.

– Эй, вы, гуманисты хреновые, не догоняете, что ли, каково сейчас Соне?

Мы вздрогнули. Неужели до нас не достучаться иначе?

Первым врубился Валера, произнес бережно и нежно.

– Скажи, Соня, а нельзя было Фиалке собрать все силы и перерасти Забор? Или во имя жизни измениться и стать Ночной Фиалкой?

Соня прерывисто вздохнула.

Сашка повернулся к ней, схохмил спасительно и милосердно.

– А я бы, знаешь, пригнал Шмеля и в два счета опылил бы твою Фиалку. Пусть завьет горе веревочкой, развеет семена по ветру на зло Забору и его крыше.

Засмеялись. Соня улыбнулась.

– Какие еще способы спасти положение? – настаивал Дед. – Шевелите, шевелите мозгами, включайте воображение.

Вопреки обету молчания вступила в игру и я, нагородила чепухи в духе рассказа.

– Пусть придет Хорошая девочка, наберет букет цветов и поставит в вазу с водой, чтобы Фиалка пустила корешки и попала на грядку.

– О! – добавил Лев с полной серьезностью, подняв два пальца. – Ценно, что на грядку-то королевскую, чтобы попасть на глаза королеве, а та пришлет Хорошей девочке корзину золота. Все, торги окончены, – и он чисто взял на отлёт шляпу-котелок, лежавшую на столе.

Действительно, говорить было не о чем.

Дед встал, с шумом двинув стулом, но, против обыкновения, остался на месте, крепко опершись кулаками в стол, отчего голова его сравнялась с мощными плечами. «Еще совсем недавно, – заныло мне, – это был мужчина в полной силе. Горькая несправедливость!». Склонив лысину, несколько мгновений он собирался с мыслью.

– Друзья мои! Как явствует, в нашем случае мурашки замысла и возможности автора не совпали, что постигает время от времени всех пишущих без исключения. Сделать первую запись рассказа – это ссадить на землю Синюю Птицу, шагнуть в неведомое, в непостижимую ткань бытия. Что дóлжно извлечь из горькой неудачи? Все ощутили отсутствие в рассказе конфликта, по-русски, противостояния, противоборства, схватки, разногласия? Их глубинное развитие и выход во всечеловеческое составляет как смыслы литературных исканий, так и ежемгновенные смыслы личной битвы в каждой частичке нашего Духа. Поблагодарим Соню за полезный урок.

На этом обсуждения творчества участников семинара были окончены, после перерыва перешли к способам художественного воплощения.

Первым взял слово Лев.

– Может, и некстати, – начал небрежно, сдвинув влево планшет с биржевыми котировками, – но у моего отца есть старинный учебник «Русский синтаксис в научном освещении».

– Пешковского, – кивнул Дед. – Ценно только дореволюционное издание, и то самое раннее.

– Да. В детстве я любил читать в нем строчки курсивом. Например, как скифы ответили Александру Македонскому: «Ежели ты Бог, то должен оказывать благодеяния, а не грабить, буде же ты человек – так помни, что ты такое».

– Хорошо, – кивнул Дед, – дивное благозвучие.

– А я считаю, – заявил Сашка Нервный, – что правил нет вообще, я бы их выкинул, и несметную дробность грамматики тоже. Есть речь в одном потоке, где смыслы сами хватают слова, зато и слова тайно любят и тоже выбирают друг друга.

– Любят? – тихо переспросила Соня. – Как ты это чувствуешь?

– Затылком, позвоночником, крестцом.

– И кое-чем еще…– пропел Лев.

– И тем тоже, – мотнулся Нервов, – я так люблю русский, что другими языками брезгую, как недоносками. Сейчас Левка прочитал наизусть, и я замер, услыхав русскую речь. Первичности взыскую, с ума сойду, если не найду!

– Зачем она тебе, Шурик? – Лев светски возложил ногу на ногу и красиво свесил кисть руки. – Успех не в ней, все направления – ничто, каждое попадет в какое-то течение, обветшает и вечности жерлом пожрется.

– А я о вечности не пекусь! – вспылил Сашка, – мне найти надо! А успех возьми себе вместе с миллиардом… авось хватит на обсидиановый нож для харакири.

По лицам скользнула улыбка. Валера отжался назад от стола на вытянутые руки и напрягся, как засидевшийся атлет.

– А кстати… нужны ли сочинителю вообще какие-то правила? Кто их принимал? Шаг вправо, шаг влево, даже собственный компаш суёт дурацкие подсказки.

– Отключи. Не въезжаешь, что ли? – посмотрел Сашка.

Валера продолжал.

– Главное, по-моему, ощутить сюжет как всплывающее тело кита, его самость, плотность, а слова полетят навстречу сами.

Помолчали, обдумывая. Умнякѝ.

– Все части речи как суставчики-составчики играют на переливы состояния, – я была в теме. – Они светятся во внутренней тишине.

Вновь замолчали.

– А я боюсь абзацев, или как там по-русски, – сказал Сашка Нервный. – Ведь что в них происходит? Резкий обрыв между последним словом одного и первым словом другого, пропасть, в которую валится время, пространство, мысль, движение… чьей волей? Я без понятия. Одно из двух: либо это пошлый прием, либо непостижимая глубина. Какие мнения?

На это с насмешкой отозвался Валера.

– Сам же плакался: «деваться некуда!», вот и берем не глядя. У тебя в пятом измерении иначе будет.

Сашка дико стрельнул глазами и вдруг подался грудью, словно на амбразуру.

– Вам не страшно писать прозу? – даже голос его сел.

– Как жить, Иван Саввич? – выпалила Соня в ту же секунду.

Как все напряжены! Я замерла. «Не знаю, Катя».

Взгляд Деда стал серьезен и суров. Глубоко вздохнув, он тяжко зашагал по проходу к дальней стенке и обратно, а мы послушно поворачивались вслед.

– Ответ нам следует искать постоянно. Рожденные людьми, мы движемся к смерти, и это самая трезвая мысль, с которой следует идти по жизни навстречу всем ее вызовам.

Рывочками, с трудом он наполнил легкие раз и другой, и продолжал свободно.

– Друзья мои! Обратитесь к возвышенной стороне своего Существа: звездная отрешенность существует, как и бессмертие, как и потрясающее множество миров, в которые человечество одержимо войти, но не в ракетном же грохоте! Веками мы терпим крушения от неуклюжести наших мыслей, убогости состояний. Развивайте себя в духе, ощутите силу на кончиках пальцев, всю безмерность плоти и любви, – он замолчал, глядя сквозь осеннюю желтую листву, а мы неслись, оцепев, сквозь миры и миры. – Что ожидает нас там? Нечто абсолютно безличное.

И встряхнулся.

– Вернемся к нашим барашкам. «Правила не нужны», возглашаете вы. Добрό. Бунтуйте, пацаны, бунтуйте, пока однажды, как миленькие, не откроете грамматику, чтобы понять, почему вопрошение сильнее повествования, и как разум одного предложения связан с разумом другого в сложном подчинении.

Он отмечал пальцами кавычки и курсив.

– Классическая гимназия в Российской Империи включала изучение древнерусского, греческого, латинского с навыками сочинения на этих языках. Стили и художественные приемы, веками наработанные в просвещенном мире, были в крови у каждого выпускника, с младых ногтей их брали легко и охотно, дыша воздухом высочайшей культуры. Вот откуда Золотой век нашей поэзии. Но в 1840 году латынь и греческий были изгнаны, началось падение литературы. В 1894 году, спохватившись, вернули «мертвые языки», наградившие расцветом Серебряного века.

Мы сидели безмолвные. Преподаватель продолжал.

– Иван Бунин, наш академик русского языка, родился в глухом, заносимом под крыши степном имении, учился в заштатном Ельце, а речь! «Страшная скука томила меня», – вполне плоская фраза. Легкая перестановка и шедевр: «Скука томила меня страшная». Его же: «Стекло заискрилось мелким дождем», его же «Тучи воробьев горохом пересыпались с крыши на крышу». Всем видно? Виссарион Белинский, сын вечно пьяного армейского лекаря в Чембаре, а речь! «Осмелюсь льстить себя сладкою надеждою поспешествовать успехам отечественной литературы».

Он помолчал, глядя вниз.

– Итак, пока свежо восприятие, срочно добирайте. Глубинные тайны родного языка ждут вас, не мните себя небожителями, читайте от научных статей до порножурналов. Везде искрятся смыслы. Не жалейте себя, дабы не увязнуть в плебейских твиттах, в сиротских обносках СМИ. Творите, друзья мои! При появлении достойных произведений порядок мировой литературы меняется. И помните, невоплощенные творения мстят за себя жгучей болью окончательности.

Он перевел дух, собирая бумаги, и невнятно пробормотал в усы.

– Успеть бы выпустить вас.

12 декабря

…если можно так выразиться, вопил на всю Европу, или «ревел, как белуга», грандиозно и безобразно, чисто по-русски.

Чья это речь? Александра Блока. И о ком?! О Михаиле Бакунине.

Образ пленил меня. О, эти страсти! Руки дрожали от нетерпения. Через полтора месяца работы наш семинар получил следующую распечатку.

Мой милый миллиард

Приходилось ли Вам, читатель, просить денег? Признайтесь! Отлично ставит на место.

Еще в бытность студенткой-филологом сочиняла я как-то рассказ о современном Геракле. Образ зрелого мужчины под пером юной девицы – шаг, согласитесь, рисковый, и поэтому с прилежностью ученицы я принялась изучать лучших мужчин человечества, начиная с Овидия и Марка Аврелия, разумеется, по их письмам, дневникам, исповедям…

Однако, при чем тут миллиард? Терпение.

Шло время и пришло время – наши дни. Как-то раз, в поисках свежей идеи и "крутого" героя мне пришлось обрушить с антресолей пыльный шелестящий архив. С ветхих исписанных страничек так и встал передо мной Михаил Бакунин, наш бунтарь-анархист, его "Исповедь" царю Николаю І, даровитая, страстная, редкостная. Судите сами.

…"Государь! Я кругом виноват перед Вашим Императорским Величеством и перед законом отечества… Возмущал умы против Вас где и сколько мог… Хотел ворваться в Россию и разрушить вконец существующий порядок… Жажда простой чистой истины не угасала во мне, мне становилось душно и тошно в обыкновенном спокойном кругу, я весь был революционное желание, все вверх дном, разрушить, сжечь… Благодарю только Бога, что не дал мне сделаться извергом и палачом своих соотечественников… Стою перед Вами, как блудный, отчудившийся и развратившийся сын перед оскорбленным и гневным отцом… Государь! Я преступник великий и не заслуживаю помилования, пусть каторжная работа будет моим наказанием"…

– Сценарий! – мелькнула мысль…

И вот уже моя работа признана лучшей на конкурсе, опубликована в журнале "Киносценарии", и сам Мосфильм готов приступить к съемкам… ээ, едва зазвенит золото. Миллиард, (по безбожным ценам первого дефолта).

Приходилось ли Вам, читатель, просить миллиард?

Три вершины молодого отечественного бизнеса остановили мое внимание, три сирены, что обольщают нас со стен домов, газетных страниц и голубых экранов. Не без робости набрала я номер телефона первого из них.

– Телесериал? – проговорили задумчиво.– Интересное предложение. И сколько вам нужно?

– Миллиард.

– О-о, весьма сожалеем, но такой суммой помочь не сможем. Извините.

Сочувственно кивнув, я всмотрелась в следующие семь цифр.

– Бакунин?!! – вскипел гневом мужской голос. – Ни в коем случае! Он же отменял частную собственность и право наследования! Нет, нет, наши клиенты нас не поймут.

…маленькая-маленькая, я скатилась с высот к нижайшему подножью.

На третьей рекламной вырезке стояли буквы, которые мы помним, наверное, даже во сне. Жирные, броские, они убеждали граждан довериться заботам Компании, а солидные арифметические расчеты развеивали последние сомнения. С бьющимся сердцем нажала я белые клавиши моего телефона.

– Телесериал? – проговорили задумчиво. – Интересное предложение. И сколько вам надо?

– Миллиард.

– Платежи поэтапно?

– К-как вам удобно.

– Расскажите подробнее.

Гора наклонилась и посмотрела на меня. И показалось, что все просто, и что умные люди не могут не понять друг друга.

– Действительно, здорово, – согласился молодой человек. – Кто автор сценария?

– Р-ва.

– …ва? Эх… у них же есть прекрасные сценаристы!

– Сценарий удостоен высшей награды на конкурсе.

– Это ее первый фильм?

Я ощутила себя в свободном падении.

–У нее два высших образования, – заговорила наступательно, хватаясь за воздух, – а сценаристы… дирекция пригласит самых именитых, если будут деньги. Решайтесь! Многосерийный, исторический, захватывающий – Бакунин же!

– Хорошо уговариваете. Мы подумаем. Оставьте координаты.

Господа! Нужен один миллиард. Договоримся?

________________

Семинар одобрил. Дед настаивает на романе-жизнеописании Михаила Бакунина. Потом, потом.

7 февраля

Зимняя сессия. Экзамены, зачеты

Заочники снова вместе, в общежитии дым коромыслом, народ спешит оттянуться вдали от дома. Я в сторонке, мне подавай кладезь на уровне Деда. Теперь я знаю.

В той же тридцать пятой аудитории, где прежде яблоку негде было упасть, живые лекции не собирают и половины зала, осмелевшие студенты удостаивают присутствием лишь избранных преподавателей.

Вновь услаждает слух финал семнадцатой сонаты с безбожно смазанными вариациями. Я сохраняю каменное лицо.

А вчера с гитарой выскочил наш Сашка и так зажег «Я остаюсь, чтобы жить!», что сорвал весь банк. Днем с огнем ищут «русскую идею», а она – вот она! Как просто!

30 января

Дома, за «Античной литературой», без зубрежки не обойтись.

На дворе мороз, бело и чисто. По дороге идет мужчина, ухо трогает: минус 31. В Сибири, эх, и покруче бывало. На заснеженную ветку села ворона, рассыпала искристый снегопад, потом стала хватать клювом снег в точности, как мужичок после пьянки в той же Сибири.

«Античка»… ну-ну…

Высоко-высоко над сквером летит другая ворона и, если смотреть снизу от письменного стола, то как бы между двух проводов, о которых она не ведает в своей вышине. Тем удивительнее, что направления совпали, и крылья взмахивают между этих строк, нигде не пересекая их. Ну, как не уважать ворону? Совестно по утрам завтракать на кухне, когда они смотрят из темноты со своих ветвей.

Ах, не об этом…

Кир в отъезде, я ночую с дочкой в комнате сыночка. Вчера, уже поздним вечером также сидела за учебником, как вдруг послышались всхлипывания.

– Мамочка, сделай свой портрет в длинном платье. Ты умрешь, а мне останется.

Вот. Пять лет человек живет своей жизнью на моих глазах, и что же я о нем знаю? Ничего. Вселенская печаль коснулась его души, удел рожденных людьми. А девочки-то еще тоньше…

Ночью сон: в пространстве плавают куски знания. Не-Я. Кто я? Выбор себя, своей сущности, Безмолвие, безсознание… все остальное случайно, литература вообще чушь. И тут спящие дети сообща раскачивают «небо», дергают за «полог», заставляя куски слипаться вокруг Я, чтобы была мама. И вот я, привычная.

Душа моя, где ты бываешь? Если бы не дети, вернулась бы?

3 февраля

Одна. Никто не знает, как полно, благоуханно, улыбчиво я бываю счастлива в уединении. О, мой остров!

Закончилась первая сессия. Четверки-пятерки, бах! (междометие!)) – три балла по «Античной литературе»! Ее нам читала веселая кавказская старуха, автор собственного учебника, на самой последней странице которого упоминаются римские «клиенты».

– Кто такие клиенты? – взялась уточнять у меня.

Три балла.

– О, как изменилось лицо! – воскликнула с живым удивлением.

25 мая

Весна, живешь с улыбкой. Новая листва, свежая, кучная, густое небо. С потеплением климата в нашем сквере случается нашествие дроздов, стремительных, светло-бежевых. Нашим воро́нам и не снились такие скорости, такие бесчинства со стороны мигрантов: по двое, звучно трепеща крыльями, они дерзко атакуют их в лоб и хвост, принуждая к бегству.

Сутки напролет поет на сквере соловей. Мы «ах, ах…», а он пашет на совесть, на измор. Сутками! Привет, друг, прими мое понимание!

Старые русские сказки захватили меня. Как же мы говорили до радио и ТВ! Те, кто кинулся в XІX веке записывать былины, сказки, песни, почуяли в них несказанную силу, и теперь гул народного говора доносит золото той речи.

Уф! Послушаем Русь, хоть отдельными строчками.

Царь Вещор улетел на небеса, сел на едину звездочку.

Ну, Иван, кто тебе помог этому?

Зашел в топучее болото, огряз до колен.

И себя не срами, и меня в ответ не вводи.

Защемила его зазноба сердечная.

Думай-не думай, мой меч – твоя голова с плеч.

Пейте, братцы, не жалейте, душа – мера!

А тут – на-поди! – остров явился.

Эка сила хочет во мне быть!

Фу-ты, каку пустошь рассказываешь!

Собаке собачья честь.

Младень-мальчик.

Вры одни, сказки-то.

А эти кусочки стоят целой сказки.

– Что хочешь – деньги или доброе слово за ковер? – Доброе слово.

– Как будем царевну судить? – Усовестим словом, и живите себе.

– Жаль дворец золотой оставлять. – Катай по стенке, все в яичко скатаешь.

А кони-то, кони! Чудо, да и только! И сыты, и статны, и на ногу резвы.

Кормил Жар-птицу три года, выпустил. – "Обманешь – не прощу". Вернулась.

Где мне встретить бабушку-задворенку, чтобы послушать вживую? Сколько ездила, почти не встретила.

Ага! А сама на что?! Слабо́?

Сказка о Солдате, Страхе и Надежде,

и о красной девице Отраде Путятишне

Жил-был солдат. Вот победил он своих врагов и пошел домой. Идет-идет, песни поёт, вдруг видит, у бел-горюч камня старушка сидит – старенькая, едва кости вместе. Остановился солдат, поздоровался, развязал заплечный мешок и поделился со старушкой краюхой хлеба.

– Спасибо, служивый, – поклонилась старушка, – далёко ли путь держишь?

– Домой иду, к родимой матушке, – ответил солдат.

– Погоди немножко, – просит старушка, – отгадай мою загадку. Отгадаешь – пойдешь своей дорогой, не отгадаешь – сослужишь мне великую службу.

– Добро΄, – согласился солдат, – ува́жу твою старость. Загадывай свою загадку.

– Скажи мне, добрый молодец, кто на белом свете самому себе хозяин?

Думал солдат, думал, не может придумать. Куда не кинь, у каждого начальство есть, даже у ветра в поле, а уж над солдатом и вообще не счесть.

– Твоя взяла, – вздохнул он. – Приказывай свою службу.

– Принеси мне, – говорит старушка, – два кольца, что Страх и Надежда на руке носят.

– Вот на! – удивился солдат. – Сроду такого не слыхивал. Да где ж я их сыщу?

А старушка смеется.

– В своей душе, касатик, в своей душе, там всех найдешь.

Махнула рукавом, и очутился солдат в своей душе, в самой ее серединочке. Огляделся вокруг: солнышко светит, луга цветут, а под ногами стежка вьется, в путь-дорогу зовёт.

– Служить, так служить, – решил солдат и пошел по дорожке.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Шел он, шел и пришел в темный лес, к большой пещере. Видит, внутри огонь горит, гром гремит, а посередине великан стоит, каленые стрелы кует.

– Бог помощь! – прокричал солдат. – Разрешите войти?

– Входи, коль сможешь, – усмехнулся великан.

И не успел солдат ногу занести, как все стрелы понеслись в него. Вёрток был солдат, увернулся от них, а великан-то над ним и потешается.

– Эх ты, невежа-деревенщина! Да я тебя на ладонь положу, другой сверху прижму, в овсяный блин сомну! Ведь я Страх твой, хозяин полный, видишь, кольцо на руке, – и показывает чугунный обруч на пальце.

Не привык отступать солдат, где оружием, где смекалкой, где храбростью молодецкой всегда побеждал. А тут видит, сила перед ним великая-неслыханная, тут крепко думать надо. Сел солдат на полянке, стал думу думать. Думал-думал, ничего не придумал, еще думал-думал, опять ничего не придумал, еще думал-думал… Вдруг слышит, звенит что-то, тихо-тихо, тише комарика. Смотрит, колокольчик лесной в траве. Наклонился к нему солдат, а колокольчик ему и говорит.

– Ты́ здесь хозяин, солдат, помни об этом.

– Верно! – ахнул солдат, – спасибо тебе, голубой звоночек.

Вскочил на ноги и кинулся в пещеру. Десять тысяч стрел метнулись в него, и все упали сломанные, потому что обернулся солдат железным щитом. Ведь óн был здесь хозяином и мог становиться, кем только пожелает. Разозлился Страх и обернулся черным пламенем. Взревело пламя, бьется о щит, вот-вот расплавит его. Да ведь и солдат не прост, обернулся светлым пламенем, в сто раз горячее. Схватились в охапочку, бьются три дня-три ночи. Видит Страх, плохи его дела, неоткуда ему подмоги ждать, собрал силенки и превратился в свирепый ураган. Завыл, заревел ураган, грозится огонь по ветру развеять. А солдат взял да и обернулся ясным соколом. Взмыл сокол под небеса, выше леса стоячего, выше облака ходячего, к самому красному солнышку. Повыл-поревел ураган, да и стих, потерял мощь, а сокол грянулся о землю и вновь стал молодец-молодцом лучше прежнего.

– Отдавай, Страх, кольцо с руки.

Да не тут-то было. Позвал Страх сестру свою Надежду.

Смотрит солдат, и глазам своим зорким не верит. Лежат повсюду паволоки разные, о семи шелках тканые, одежды шитые, самоцветными каменьями изукрашенные, а вдоль рядов купчиха похаживает, сладкой речью солдата заманивает.

– Подходи, любезный друг, тут все твое.

Не устоял солдат, выбрал себе шапку соболиную, шубу на куньем меху да сапоги строченые красные, а купчиха и зеркальце подносит: полюбуйся, сердечный друг, каким царевичем стал. Глянул солдат, загордился, заломил шапку и пошел с купчихой за столы дубовые, за скатерти камчатные.

Вот гуляет солдат, ест-пьет с утра до вечера, а не может ни голод унять, ни жажду утолить, а уж одежа-то его заморская то велúка, то малá ему делается.

– Что за чудеса! – смеется солдат, и вдруг слышит, звенит что-то, тихо-тихо, тише комарика.

Спохватился солдат, опомнился, грохнул кулаком по столу.

– Сгинь-пропади, вражья обманка! Понял я ваши козни, между страхом и надеждой людей ломаете, силу человеческую изводите. А ну, подавайте кольца да ступайте отсюда подобру-поздорову! Я здесь хозяин!

Испугались брат и сестра, стали прощенья просить да каяться, да к нему же, к солдату, в работники наниматься.

– Не гони нас, солдат, мы тебе пригодимся.

– Да чего от вас доброго ждать-то можно?

– А того, – говорит Страх, – что я в сторожах хорош. Охранять тебя, в колотушку стучать в случáе чего.

– А я советом помогу, развеселю когда-никогда, – частит его сестра.

Улыбнулся солдат, смешно ему стало. Тряхнул головой.

– Давно бы так. Оставайтесь, будь по-вашему.

Забрал у них кольца, кинул в заплечный мешок и пустился в обратный путь. Вот идет солдат, идет, и сам на себя дивуется. И всегда-то он удальцом был, не робкого десятка, а тут силы и смелости втрое прибавило, хоть горы ворочай! Идет-идет, песни поет, так и пришел к бел-горюч камню. А там старушка сидит, дожидается.

– Здравствуй, служивый! Исполнил службу?

– Так точно, бабушка! Получай свой заказ.

Взяла старушка два кольца и бросила через себя за спину. И стала дéвицей, да такой красавицей, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Поклонилась девица солдату и говорит.

– Гой еси ты, храбрый солдат, мой освободитель! Заколдовал меня Змей Горыныч на годы долгие, на веки вечные, пока не найдется на Руси такой богатырь, что не убоится страха лютого, не обольстится сладкой надеждою. А теперь я опять на воле.

Поклонился и солдат девице.

– Гой еси ты, красная девица! Как же тебя звать-величать?

– А зовут меня Отрадой Путятишной.

Взял солдат Отраду Путятишну за руки белые, поцеловал в уста сахарные и повел домой, к родимой матушке.

Вот и сказка вся.

Синему морю на тúшинье,

Добрым людям на послýшанье.

Так. Вроде, получилось.

3 июня

Сильно, резко, полно занимаюсь на спортплощадке. Тишина, рассвет, пение птиц…

И вот идет-ковыляет на двух палках согбенная дама, вовсе не старая, прекрасно одетая, с утра подкрашенная.

Заинтересовано смотрит.

Положив ногу высоко на перекладину шведской стенки, наклоняюсь в «поцелуй колено».

– Вы слишком опасно растягиваете связки, – встревает она.

Ноль внимания.

– Хотите, дам вам совет?

Молча закипаю.

– Положите на голову книги и ходите. Очень полезно.

Взрываюсь.

– Судя по всему, вы не имеете права давать советы…

В ответ заячий крик.

– Ой, как вы можете! Вы же не знаете…

Стерва я хорошая.

Второй курс

20 сентября

Грустно. Дед хворает, мы скучаем по нему.

В такие часы, чтобы не пропадал вторник, можно посидеть на других семинарах, прозы или поэзии, убедиться, как повезло нам с Дедом.

Вчера на лекции по Серебряному веку с молитвой в сердце заслушалась стихами Ахматовой, которые читал пожилой доцент, обычный с виду мужичок, в метро и не подумаешь.

Я несмело задержала его у дверей.

– Скажите, ведь…

– Потом, потом, – с виноватостью улыбнулся он, – я улетаю на своих лекциях, я еще не вернулся.

На зарубежной литературе звучали нобелевские речи Фолкнера и Хемингуэя, бас и баритон, юг и север. Трепетный старичок-преподаватель благоговейно делится литературными сокровениями, и сетует, чуть не плачет, на быстротечность урока:

– Ах, я же ничего не успею, так много надо сказать! – сокрушается, спохватывается, но успевает главное: образ творения и творца. И теплые аплодисменты после таких лекций.

Хороши и молодые преподы, но… «мудрость приходит болезненно и понемногу».

Литературный институт – единственное место, где говорят о вершении Духа! А наш семинар, наш теплый маленький лицей останется с нами навсегда.

Вот только Сашка Нервный замкнулся, дичится, не выступает.

17 октября

Семинар

Сглазила я тишь-благодать. В темные дни осени, под унылыми дождями так хочется отдалить себя от отчаяния! Нет, он не смирился, Александр Нервόв, его огонь ушел в глубину, и сегодня на рутинном обсуждении гладенького, «хорошо свинченного» рассказа буржуина Тверского все полыхнуло и взорвалось. Сашка вскочил, шагнул раз, другой, и заорал во все горло.

– Ложь! Надоело! Ухожу!

Руки его кидались по сторонам, как у пьяного.

Все растерялись, никто не успел шевельнуться, даже измениться в лице, столь диким был его взрыв, лишь я странным образом ощутила ровное понимание «большухи», старшей женщины в семье.

– Куда ты уходишь, Саша? – спросила спокойно, уже понимая, что происходит.

Он дернул плечом.

Есть пески на свете,

И снега по пояс,

И дороги длинные…

Голос его пресекся, в глазах сверкнула сумасшедшинка, он бросился к двери.

Дед окликнул его.

– Постойте, Саша, – грузно поднялся из-за стола и протянул ему руку. – Желаю вам найти. Желаю попутного ветра и восемь футов под килем.

– Спасибо, Иван Саввич.

Шаги полетели по коридору.

– Саша! – сорвалась Соня, – Саша!!

Она бежала за ним, догнала у лестницы, их шаги затарахтели вниз вместе.

Все молчали.

– А нам слабó, – проговорил Валера.

Третий курс

12 ноября

Впереди маячит дипломное сочинение. Какое? О чем? Смогу ли? Голова крýгом! Все что-то пишут, советуются с Дедом, а я – ничего.

Стрёмненько.

15 ноября

Что мне делать? В пустой голове ни единой мыслишки! Не цепляться же за прежние безделушки для семинаров, нужны новые смыслы, цельное произведение, как в пошивочном ателье, когда для подтверждения класса мастер собственноручно отшивает сложнейшее модное пальто.

5 декабря

Спасена!

Вчера в вагоне метро, как лист перед травой, встал передо мной мой диплом-Китеж: «Ибо из радости…», зима в Усть-Качке! В письмах! Извед в e-mail! Извед на out-look! Необыкновенно! В метро вообще хорошо думается, скорость, что ли, помогает, или «человеческая полоса»?

Тра-ля-ля!

Деду пока не скажу, все смутно. В письмах! никто сейчас так не пишет, но загорелась, не отступлю. А как можно сделать! Мурашки замысла… И никому ни полсловечка, никаких обсуждений, сделаю, тогда и предъявлю. Авось Бог!

Третий год мы живем в тесном братстве. Что изменилось? Рассеялась пустая звездность, мы заземлились, осознали себя не Бог весть какими дарованиями, подобрели, простили друг другу. Кого не хватает, так это нашего пятого, Саши Нервова, за минувший год он ни разу не навестил нас. Где-то он, искатель?

Зато Валера отважился на объемный роман и таскает, как котят, отдельные главки для чтения – такая музыка, такая нормальность! что за светлая душа у нашего казака! Сверх того, он выдал парочку коротких пьес, и, конец света! их поставили в театрах Перми и Красноярска!

Что ни говори, а это хватка молодого льва.

Но я… могу ли я творить? Моя ли это стезя?

– Не поздновато ли сомневаешься, тебе уже под тридцать! – дерзит внутренний голос.

И что? Выбрасывать себя на помойку? Нет уж. «Чисел нет. Есть вечность». В ней и жить…

5 февраля

Печальная весть: Иван Саввич О-в умер в больнице. Горе, горе.

Прощание происходило в ЦДЛ, где мы, четыре последних ученика его, несли караул у четырех сторон. Уже нездешний, постигший нечто абсолютно безличное, покоился он в скромном гробу.

Накануне меня потрясло жуткое впечатление. По поручению декана мы завалили цветами полный кузов пикапа, в кабину сел распорядитель, и я, вместо того чтобы доехать со всеми от Тверской до Баррикадной на метро, устроилась на полу среди цветов. Пять минут езды! Дверца захлопнулась. Чернота, ни лучика света! В холодном настое холодных погребальных цветов пришлось долго трястись, едва удерживаясь на ледяном полу при заносах. В полной мере пронзили меня хлад и тьма загробья.

На кладбище, у свежеотрытой могилы под колючим снежком среди провожающих увидели Александра Нервова. Все молча приветствовали его глазами.

С кратким словом от учеников выступил Валера.

Потом были поминки в Нижнем буфете ЦДЛ. Столы, сдвинутые длинной змеей, не ломились от яств, накрытые в расчете на докупание в буфете: тощие бутерброды от Союза писателей, водичка, одинокая бутылочка.

Впятером, всем семинаром, иззябшие и голодные, мы уселись в уголочке. В противность прочим наш стол был обилен – это потрудились мы с Соней. Загодя, с утречка, забросили в буфет сумки с кушаньями, приготовленными дома, чтобы быстренько разогреть их в буфете. А уж как оно кстати после похорон с их долгими стояниями в холоде и скорби, известно всем. Чтобы вернуть радость жизни, ничего нет лучшего, как согреться горячей вкусной едой! И точно. Они набросились, наши ребятишки, на горячие тефтели, жареную картошку, соленые огурчики-грибочки, на квашеную капусту и селедочку под водочку, словно три дня не ели! Любо-дорого. Даже Грос не без смущения подсел с тарелкой и получил полную меру.

Обожаю, когда мужички клюют из моих рук!

Внимали, конечно, Саше. А он, худой, обтрепанный, тихий и светлый, говорил, что вышел на понимание себя и жизни, и ничего не боится, и нужно лишь немного еды и несколько денег, чтобы пройти еще дальше. Соня плакала.

Разговор вернулся к Деду.

– Светлая память! – тоскующе покачивался Валера под шум застолья. – Его нравственные заветы внятны любому, рожденному человеком.

Все согласились. У меня была и своя горчинка, ведь именно мой диплом не успел просмотреть Иван Саввич. Но в сторону. Главное, мы удостоились встретить такого человека, ощутить его высоту, поверить ему, незабвенному Ивану Саввичу О-ву. А скольких студентов любимого института он разбудил, скольких ищущих вывел из тьмы!

Вечная память, вечная память!

Разговоры под звон бокалов не утихали, мы сидели в теплом свойском единении.

Да-с… уж эта моя чувствительность! Потому что Лев показал себя во всей красе: надрался грубо, как сапожник или как… брокер, что ли? К влажному лбу прилип дорогой «козырек», траурный пиджак с черным шелковым кантом огряз в соусе с тарелок. Всегда отстраненный, высокомерный, наш Левка задирался, как пацан, и, странное дело, сквозь пьяное буйство звенел надрыв почти «достоевский».

– Ты – ничто! – кричал он Сашке. – Пустое место!

Тот соглашался.

– Я – ничто, а все стало живым и глубинным.

Слова моего рассказа!

Он нашел «соответствия», наш Сашка, он нашел.

Время заканчивалось. Еще шумели там и сям за столами, но уже зашатывались случайные люди, убиралась посуда. Валера осторожно показал на Льва. Тот сидел с опущенной головой, лицо было залито слезами. Заметив внимание, поднялся и ушел, касаясь стен.

17 мая

Молва о моем дипломном сочинении разлетелась по курсу, в короткое время были расхватаны все распечатки. Ознакомившись, Лев Тверской потемнел в лице.

– Таких умных девчонок, как твоя героиня, не бывает, – сказал он, мучительно терзая мочку правого уха.

– Вот же она, перед тобой, – возразил Валера.

– Все равно. Я не встречал, – и ушел, нарочито насвистывая.

Зато Соня вернула рукопись с умилением.

– Очень лирично. Поздравляю.

Мы посмотрели друг на друга. В порядке? Да.

Вот-тцс.

Заключительный пир и фото всего курса на ступенях у входа в Дом Герцена с мраморной доской «Литературный институт имени А.М. Горького». Приятно и грустно. Спасибо всем, кто пестовал меня в прекрасных стенах, земной поклон хранителям священного огня в светильнике Духа.

…Сверкающий храм Слова по-прежнему скрыт в облаках, и я тихо брожу у подножья, присаживаюсь у двери.