Kitabı oxu: «Гризли»

Пролог

Старик Сэм проснулся до рассвета, как всю жизнь, — не от будильника, а от того чувства в костях, которое у таёжников заменяет часы. Река шумела ровно, по-июльски, а в окне стояло серебристое освещение, которого на Юконе в середине июля не бывает ночью, — потому что ночи тут попросту нет. Небо светилось, как экран под лампой с абажуром, и на этом свету Сэм долго лежал, глядя в потолок, и думал, что надо бы проверить ставку на дальнем берегу. Давно не проверял. Раз в неделю собирался — и всё откладывал.

Ставка стояла ниже по Пелли, за излучиной, — до безымянного озера отсюда было километров десять. Рыбы в реке и так хватало: закидушка да спиннинг кормили нормально. Но Сэм любил ездить к дальнему берегу — туда, где река делала тихую излучину и на песчаной косе вода сама гнала рыбу в плетёный коридор. Сорок лет назад эту ставку показал ему старый дед Томас, а тот, говорят, перенял её от кого-то ещё. Ходил Сэм туда не столько за рыбой, сколько за тишиной — за чувством, что на этом берегу его, старика, никто не ждёт и никто не торопит.

Собирался он неторопливо, по привычке, не включая лишний раз голову. Термос с чаем. Ломоть хлеба в пакете. Топорик под носовой банкой — не для дела, так, по привычке. Лодку оттащил к воде, отвязал пса, влез, оттолкнулся. Мотор был старенький, «Ямаха», заводился с третьего раза, но Сэм его не менял и не собирался: эта лодка и этот мотор пережили двух жён, три наводнения и одну большую оттепель, до которой ему, в общем-то, было дела мало.

Река несла мутноватую, тёплую к утру воду. По берегам стояла чёрная ель — тёмная ровная стена, а над ней вполголоса перекрикивались кулики. Где-то далеко хлопнуло: то ли ветка, то ли бобёр. Сэм принюхался. В воздухе висел запах реки, ила, прелой травы — и что-то ещё, чего он не мог назвать. Как будто по берегу недавно прошёл зверь и оставил после себя не след, а сам запах. Сэм пожал плечами. В июле здесь всякое бродит.

Дальний берег он узнал издалека — по одинокой берёзе на косе, согнутой, будто кланяющейся. Подошёл, заглушил мотор, вытащил лодку носом на песок. Пёс выскочил первым, понюхал, обвёл глазами берег — и вдруг сжался, присел, прижал уши и юркнул обратно, спрятавшись за ногу старика.

— Чего ты? — спросил Сэм.

Пёс не ответил. Псы вообще редко отвечают, но тут ему было нечего и сказать: он просто отказался идти дальше по песку — и это был ответ.

Сэм пошёл к ставке один.

Коса выходила из воды длинной белой лентой, и на ней, на самом песке, среди коряг и старых брёвен лежал рюкзак.

Сэм остановился шагов за десять и долго стоял, не двигаясь, — как останавливаются охотники, когда зверь где-то рядом и его лучше не спугнуть. Только рюкзак не был зверем. Рюкзак был рюкзаком — современным, оранжево-чёрным, из тех, что везут сюда парни на машинах с номерами не здешних краёв. И рюкзак был раскрыт.

Он подошёл.

Рюкзак опустел — не «был пуст», а именно опустел, так, как опустеть может только то, что вывернули наизнанку. На песок высыпалось всё: бутылка с примятой пробкой, фонарик без крышки, карта, мятая и свёрнутая как попало, чёрная тряпка — Сэм потянул за неё и понял, что это балахон, порванный по шву. Сам рюкзак был изрешечён с одного бока: не порезан, не разодран — именно изглодан, смят, как будто по нему прошлась тяжёлая мясорубка с большими зубами. Из бокового кармана свисал лоскут стропы. На ткани — две тёмно-бурые рваные полосы, впитавшиеся внутрь. Сэм тронул их пальцем — высохли. Не свежие.

Он обернулся.

От рюкзака в лес уходила борозда. Не тропа — след, протянутый через песок и траву, широкий, как будто по берегу волокли бревно. Трава по краям была заломлена, местами выдернута с корнем, а на песке отпечатались — и Сэм увидел их, и у него похолодело в желудке, — отпечатались лапы. Огромные. Пять пальцев, длинные когти, отпечаток больше его ладони с растопыренными пальцами. Один след — второй — третий. Лапы шли вразнобой, то криво, то с прыжком, и там, где зверь останавливался, песок был взрыт и перемят.

След уходил в ельник — и не кончался. Сэм прошёл вдоль борозды шагов двести, и след не пропадал: его просто проглатывал лес, а там, внутри, между стволов, был тот же песок, та же трава и тот же зверь, который тащил свою добычу куда-то к себе.

Сэм посмотрел на рюкзак. Посмотрел на лес. И сделал единственное, что умел делать всю жизнь: не полез туда, куда не надо.

К лодке он вернулся молча. Пёс сидел на песке, сжавшись, и смотрел туда же, куда смотрел Сэм. Рюкзак Сэм сложил в корму — осторожно, как складывают то, что чужое, — и оттолкнулся. Обратный путь прошёл на самом малом ходу, и мотор ни одной песни в этот день не гудел.

Часть 1. Идиллия

Глава 1. Дорога

— Так, внимание, экипаж! Капитан объявляет: топливо есть, еда есть, навигатор — обделался: говорит, что до точки назначения восемьдесят два километра по грунту, и это его расстраивает. Его проблемы. Плывём!

Итан стукнул ладонью по рулю, и старая «Тойота-Сиенна» проснулась, дрогнула всем кузовом и поехала. Печка в салоне не работала года три, магнитола держалась на честном слове и на двустороннем скотче, а заднее стекло изнутри украшала наклейка с медведем — купленная когда-то отцом Хлои, ещё до того, как Итан получил права. Зато ехала эта развалина. Ехала всегда.

Уайтхорс отстал минут двадцать назад. Дорога была пустая, гладкая, двухполосная, и по обе стороны тянулась тайга — бесконечная, зелёная, светлая на просвет, как будто её по краю подсветили изнутри. Июнь. На Юконе в июне свет особенный — не вечерний, не утренний, просто белый день, который не собирается заканчиваться.

— Налегке так поехали, — заметила Кэйси с заднего сиденья. — У нас там еды на неделю? Может, на месяц?

— На случай ядерной войны, — гордо ответил Итан. — Если народ переживает апокалипсис — пусть ищет наш лагерь. У нас тушёнка, гречка и льняные семечки, которые Джейк купил, потому что решил, что они «для здоровья». Их никто не ест. Они переживут ядерную зиму вместо нас.

— Они, кстати, полезные, — отозвался Джейк с переднего сиденья. Он сидел развалясь, кроссовок на панели, и вертел в пальцах карту — бумажную, настоящую, купленную в туристическом центре, потому что «это атмосферно». — В них омега-три.

— В них древняя пыль, — сказал Итан.

— Омега-три, — повторил Джейк.

— Древняя. Пыль.

— Господи, — сказала Хлоя. Она сидела у окна, рядом с Кэйси, и уже минут десять снимала в окно на телефон: то тайгу, то обочину, то собственные колени. — Вы влюблённая пара или старая супружеская? Не могу определить.

— Старая, — сказал Итан. — Мы поженились на гречке.

— На тушёнке, — поправил Джейк.

Кэйси засмеялась, но недолго — она смотрела в боковое окно, на дорогу, и на самом деле уже пару минут не смеялась. Хлоя заметила это краем глаза и убрала телефон.

— Ты чего? — спросила она негромко.

— Да так, — Кэйси пожала плечами. — Красиво тут. Слишком даже. Никого. Полторы сотни километров — ни заправки, ни домика, ни столба. Как будто мир кончился, а мы не в курсе.

— Так в этом и фишка, — обернулся Джейк с переднего сиденья. — Никого. Озеро. Рыба. Неделя. Через шесть дней вернёмся другими людьми, — он мотнул головой на Итана, — он обещал: просветлёнными.

— Я просветлённый и сейчас, — сказал Итан. — Вот прямо сейчас. Смотри, — и он издал звук, какой выдал бы, наверное, буддийский монах, если бы ему довелось ехать на старом минивэне мимо придорожного туалета.

Хлоя рассмеялась в голос. Кэйси — тоже, и что-то в ней отпустило.

Дорога пошла вниз, к реке: Клондайкское шоссе тянулось вдоль неё длинной лентой, и на секунду в просвете между елей блеснула вода — широкая, зелёно-серая, ленивая. По правую сторону замелькали столбики, потом табличка на синем фоне — про километры, потом ещё одна, жёлтая, с силуэтом оленя. Хлоя вытянула шею.

— А я всё думаю, — сказала она, — вот там, за лесом — что? Просто лес? Сотни километров леса? И там никого и никогда?

— Там есть кто-то, — сказал Итан. — Просто он не ставит столбики. И вообще он молчаливый парень. Ты бы поладила.

— Кто?

— Ну там всякие. Лоси. Бобры. Ну и… — он пошевелил пальцами, изображая что-то большое. — Понятное дело.

— Медведи, — спокойно сказала Кэйси. — Там по бумагам медведей много. Гризли в основном. — Она не сказала это драматично, просто как человек начитанный. Отец её всю жизнь ходил в тайгу, и Кэйси с детства знала: медведь на Юконе — это не страшилка и не аттракцион, это просто часть жизни, как клещи и плохая связь.

— Я вот однажды медведя видел, — продолжил Итан. — Мамой клянусь. Лет мне было десять. Мы с отцом на речке стояли: он ловит, я в песке ковыряюсь. И смотрю — напротив, за рекой, на галечнике сидит. Ну, сидит — как сидит гора. Просто гора, которая дышит. Отец говорит: не дыши. А я и так не дышал, у меня уже всё стыло. И он посмотрел на нас — вот так, — Итан изобразил взгляд, и Хлоя хихикнула, — секунд пять. Потом встал и ушёл. Просто ушёл, как будто понял, что за публика тут собралась, и решил не тратить время.

— А отец что?

— Отец сказал: «Идём, сынок, у него сегодня хорошее настроение». Мы ушли, — Итан развёл руками, — и не спрашивай, что было бы, окажись у него настроение не «хорошее».

— Он не пытался напасть? — спросила Хлоя.

— Медведи редко нападают просто так, — вставила Кэйси. — Обычно это или самка с детёнышами, или зверь, который уже с голоду дошёл до самого края. Тогда да — тогда он не боится ничего. Но это редко.

— Ну вот и хорошо, — махнул рукой Джейк. — Мы не самки с детёнышами и не голодный зверь. Значит, все живы. Следующий вопрос.

Он сказал это легко, шутя, и все рассмеялись, и Хлоя снова потянулась телефоном к окну — за кадр уходила дорога, за кадр — тайга, которая стелилась и стелилась, бесконечная, тёмно-зелёная, спокойная. Если бы она знала потом, что будет смотреть это видео — будет, и не один раз, — она бы сняла тогда что-то ещё. Но она не знала. Никто из них не знал, и в этом, наверное, была вся милость того дня.

Часа через полтора Итан свернул с трассы.

— Всё, сворачиваем, — объявил он, крутя руль. — Культурная программа начинается. Дамы, попрошу пристегнуть воображаемые ремни.

— Ты уверен, что это здесь? — спросил Джейк, разглядывая поворот. В сторону уходила грунтовка — не то чтобы совсем дикая: накатанная, но старая, с колеями, из которых местами торчали куски труб, а через колею перебегали ручьи. По обочинам стояла трава по колено.

— Уверен. Мужик в туристическом центре говорил: прямо до реки Пелли, потом по старой дороге вдоль неё, километров двадцать — и там развилка; от неё налево — и дальше безымянное озеро. Говорит, никогда там туристов не встречал. Вообще никогда.

— Круто, — сказала Хлоя.

— Да ну, — сказала Кэйси.

Все обернулись.

— Да ничего «да ну», — Кэйси пожала плечами. — Просто… — она посмотрела на грунтовку. — Там же никого вообще. Если что-то случится — никто не приедет. Связи там нет, ты говорил, да, Джейк?

— Спутниковой связи нет, — легко подтвердил Джейк. — Сотовой тоже. Мы идём в офлайн, детка. Неделя в офлайне. Это и есть отпуск.

— Маяк же есть, — дёрнул подбородком в сторону бардачка Итан. — Спутниковый. Папа подарил. Нажимаешь кнопку — сигнал на орбиту, орбита — людям. Даже с того света спасение закажешь.

— Покажи, — сказала Хлоя.

Итан на ходу (Кэйси охнула) открыл бардачок и выудил оттуда небольшой прибор в оранжевом пластике — размером с книгу, потёртый, с одной кнопкой под защитной крышечкой.

— Один, — сказал он. — Кнопка. Нажимаешь — и всё. Спутник видит. Он старенький, но рабочий, папа проверял в мае. Продаю за миллион, с бонусом: на нём ещё наклейка с моей университетской вечеринки.

— Он вообще-то тяжёлый, — заметила Кэйси.

— Он надёжный, — сказал Итан. — И тяжёлый. Поэтому он и надёжный.

Он сунул прибор обратно в бардачок, захлопнул его — и минивэн, качнувшись, съехал с асфальта на грунт.

Загрохотало. Задняя подвеска у машины давно не знала жалости, и теперь машина выдавала всё: трясло так, что Хлоя чуть не выронила телефон, Кэйси схватилась за ручку, а Джейк рассмеялся и сказал:

— Всё, девочки. Конец цивилизации. Дальше только мы.

Минивэн пополз по грунтовке между елей. Дорога была старая — когда-то по ней, наверное, возили лес или что-то ещё; теперь она зарастала: по краям лезла карликовая берёза, колея местами затягивалась мхом, и машина шла неторопливо, покачиваясь, как лодка. В окнах мелькали стволы — чёрная ель, тёмная, прямая, — и между ними иногда проглядывало небо, а иногда — просто дальние ели. Лес стоял плотно, по обе стороны, без просветов.

— А что это там? — спросила Хлоя, когда дорога сделала первый поворот.

На развилке, у самой дороги, стоял щит — фанерный, серый от дождей, с прибитой поверху табличкой. Разобрать, что на нём, на ходу было сложно: надписи выцвели, краска облезла.

— Реклама, — сказал Итан.

— Продают ягель, — сказал Джейк.

— Это про медведей, — сказала Кэйси, но уже на автомате, не вглядываясь, потому что разговор ушёл дальше: Итан включил музыку — из динамиков, приколоченных скотчем, хлынуло что-то лёгкое, летнее, — Джейк крутил ручку громкости, Хлоя стучала ладонью по коленке, и это была последняя секунда, когда в этой машине кто-то вообще думал про табличку на развилке.

Минивэн прошёл развилку, свернул налево и уехал в лес.

К озеру они добрались в девятом часу вечера, когда солнце уже висело невысоко и всё вокруг было залито золотым. Дорога кончилась раньше, чем они предполагали, — просто оборвалась на полянке, заросшей чем-то мягким, и дальше был только лес и просвет воды за ним.

— Всё, — сказал Итан, заглушая мотор. — Приплыли. Смотрим.

Они вышли из машины все разом, как дети, — даже Кэйси, хотя она стеснялась своей нетерпеливости. Прошли шагов двадцать по тропке — и остановились.

Озеро лежало внизу, в чаше между склонов. Оно было изумрудное — не метафорически, а по-настоящему: вода просвечивала до песчаного дна у берега и дальше темнела, густея к центру, как бутылочное стекло. По противоположному склону поднималась чёрная ель — ровная, тёмная, без единой проплешины, а внизу её отражение тянулось по воде почти до самого берега. Не было ни ветра. Вода стояла, как налитая в блюдце.

И не было никого. Ни лодки на воде. Ни тропки на другом берегу. Ни гула машины, ни голоса, ни городской птицы. Только кулики где-то перекрикивались высоко, вяло, и от этого казалось ещё тише.

— Господи, — сказала Хлоя. — Господи. Это же. Господи.

— Философ, — заметил Итан.

— Заткнись, я не умею по-другому.

Джейк стоял рядом, руки в боки, и улыбался — так, как улыбаются человеку, который только что выиграл спор, даже если спор не был заявлен.

— Ну? — сказал он. — Я же говорил.

— Ты говорил, — согласилась Кэйси.

И она посмотрела на озеро ещё раз — внимательно, как будто проверяя что-то, — и на этот раз ничего не нашла, о чём можно было бы сказать. Вода была красива. Лес был красив. Воздух пах хвоей, водой и мхом, нагретым солнцем, и пахло это сильно и свежо — как нигде в городе.

— Ладно, — сказала она, и голос её потеплел. — Ладно. Красиво.

— Красиво, — согласился Джейк, и на секунду они оба просто стояли и смотрели вниз, на воду, плечо к плечу, а Хлоя — она уже достала телефон и снимала — поймала в кадр их двоих: Джейка, разгорячённого дорогой и счастливого, и Кэйси, у которой впервые за весь день было спокойное лицо.

— Это в дневник похода, — объявила Хлоя. — День первый. Четыре идиота доехали до конца мира. Всё живы. Настроение боевое.

— Дневник похода, — повторил Итан и уставился вдаль, как в картину. — Тогда я записываю, что на следующий год вернёмся сюда же. Обязательно. Эта формулировка теперь историческая.

— Вернёмся, — легко сказал Джейк и обнял Кэйси за плечи. — Столько раз вернёмся, что надоест.

Глава 2. Озеро

Тропа вниз шла, петляя по мягкой хвойной подстилке, и Хлоя спускалась по ней так, как спускаются люди, которые сначала не поверили, а потом убедились: красиво — и оно вправду было.

— Стойте, — сказала она в третий раз. — Стойте. Я снимаю.

— Ты снимаешь всё, — сказал Итан, не оборачиваясь. Он нёс на спине здоровенный рюкзак с палатками и тащил его уже так, как носят рюкзак на четвёртом часу ходьбы, — с ненавистью. — Ты сняла тропу. Ты сняла корягу. Ты сняла корягу с двух ракурсов. Коряге будет приятно.

— Это не коряга, это корневой выворотень, — сказала Хлоя. — И он древний. Наверное. Я не ботаник, я эстет.

— Выворотень, — уважительно повторил Джейк сзади. Он нёс два рюкзака сразу — свой и рюкзак Кэйси, хотя Кэйси возражала: возражала вяло и уже сдалась. — Хорошее слово. Запомню и буду вставлять.

— Куда вставлять?

— В разговоры. В речи на свадьбах.

— На чьих свадьбах?

— Неизвестно. Может, на наших.

Кэйси шла впереди и молчала. Она шла первой — сама попросила, — и, пока другие разговаривали у неё за спиной, смотрела не под ноги, а в стороны: на ели, на тень, на просветы между стволами. Потом остановилась.

— Так, — сказала она. — Всё.

Она стояла на краю берега — на полосе чистого песка, за которым начиналась вода. Издалека она казалась изумрудной, а вблизи была просто тёплой июньской водой: прозрачной, на мелководье — до песчинок, дальше — темнеющей в глубину. У берега в воде стояли две коряги, белые, вымытые, и вокруг них мелко крутилась рыба — стайки, тени, серебристые росчерки.

— Ну что, — сказал Итан, опуская рюкзак на песок с таким звуком, с каким падает рюкзак. — Официально заявляю: мы первые люди на этой земле.

— Мы не первые, — сказала Кэйси.

— В смысле?

— В смысле — смотри. — Она указала на песок. Ближе к урезу воды темнели следы — старые, размытые дождями: отпечатки подошв, ботинок, кед разных размеров и что-то ещё, тяжёлое, круглое, со следами когтей, — но всё это было старым, размытым, полузасыпанным. И кострище. Замусоренный круг камней, в центре — чёрное от старого огня. И дальше по берегу — ещё одно. — Люди здесь были. Не раз.

Итан посмотрел на следы. Пожал плечами.

— Ну, рыбаки. Лет десять назад. Это не считается.

— Почему не считается?

— Потому что мы здесь сейчас, а их нет. Древний закон.

Кэйси не ответила. Она стояла и смотрела на противоположный склон — на тот самый чёрный, ровный ельник, который с горы казался бархатом, а вблизи был просто лесом: тёмным, плотным, непроходимым на вид. Потом посмотрела вдоль берега — влево, где берег загибался за выступ скалы и терялся; потом вправо, где песок тянулся к зарослям карликовой берёзы.

— Слишком тихо, — сказала она.

— Чего? — Хлоя обернулась от воды.

— Тихо. Слушайте. — Кэйси подняла палец. Все замолчали и прислушались. — Вот. Ничего. В городе всегда что-то: машины, трубы, сосед, самолёт. Тут — ничего. Полная тишина. Это ненормально.

— Это нормально, — сказал Джейк. — Это называется «тайга».

— В тайге не тихо, — сказала Кэйси. — В тайге никогда не тихо. Там всегда что-то шуршит, перекрикивается, падает. Птицы, белки, ветер в кронах. А тут — тишина, как в комнате, когда все вышли.

— Ну и что это значит, по-твоему? — спросил Итан, но не зло — так, с любопытством.

— Не знаю, — Кэйси пожала плечами. — Ничего, наверное. Просто отметила.

Она отвернулась к воде — и разговор, как это бывает, ушёл дальше без неё: Итан уже шагал с рюкзаком вдоль берега, выбирая место под палатки, Джейк разматывал спальники, Хлоя сняла обувь и стояла босыми ногами на урезе, и вода, которую она ждала все полторы сотни километров дороги, оказалась ледяной.

— Ай-ай-ай-ай, — сказала Хлоя, отдёргивая ногу. — Кто придумал, что это вода. Это не вода. Это жидкий лёд. Это вода с того самого ледника, я видела его из окна.

— В июне тает, — сказал Джейк, не поднимая головы. — Озеро проточное, ледниковое. Оно недели три как отошло от зимы.

— Ты зря нахвастался, — сказала Хлоя. — Вода с ледника. Спасибо, теперь я вообще не буду купаться.

— Будешь, — сказал Итан издалека, из-за коряг, где он уже мерил шагами берег. — Тут купаться обязательно. В такой воде купаются только смелые, а мы смелые. Это буквально было в плане поездки.

— В плане поездки было купание без одежды, — уточнила Хлоя. — Это, между прочим, две разные степени смелости.

— Начнём с первой, — сказал Итан. — Дальше — само.

Пока парни таскали вещи, Хлоя ходила вдоль берега.

Она ходила и снимала: воду — крупно, так, чтобы было видно дно; камни на берегу — мокрые, тёмные, блестящие; ель — снизу вверх, панорамой, поворачиваясь на месте; закат — он уже начинался: солнце шло по западному краю долины низко, и вода окрасилась в жёлтый. Потом она наткнулась на вертикальный предмет, торчащий из песка на расстоянии вытянутой руки от уреза.

Это был столбик. Обструганный, высотой по колено, срезанный сверху, потемневший от времени — и обвязанный. Вокруг столбика, чуть выше песка, было привязано — провисло, вытерлось, но привязано — что-то похожее на верёвку. На верхушке кто-то когда-то вырезал две поперечные зарубки.

— Эй, — сказала Хлоя. — Смотрите, что это.

Подошли все.

— Вешка, — сразу, уверенно сказал Джейк. — Рыбацкая. На неё крепят, — он запнулся, соображая, — ну, сетку. Закидушку. Чтобы видеть, где стоит.

— Зачем зарубки?

— Отмечать что-то. Глубину, может. — Джейк посмотрел на столбик внимательнее, потом по сторонам: вдоль берега, шагах в двадцати, стоял ещё один такой же. И ещё один, дальше. — Цепочка. Кто-то тянул тут по берегу что-то длинное.

— Сеть, — сказал Итан. — Кто-то браконьерил. Ставил сеть вдоль берега — вот и вешки, чтобы найти, где тянуть.

— Браконьерил или ловил, — сказала Кэйси. — Тут никто не проверяет. Может, местные ловили себе.

— Погоди, — Хлоя нахмурилась. — То есть тут кто-то жил? Вообще кто-то?

— Кто-то да жил, — сказал Итан. — Смотри: кострище было, столбики были, следы были. Тут жили люди. Ну и что? Здесь вся тайга когда-то кем-то жила. Дальше на север — старатели, дальше на юг — тоже старатели. Все эти старатели перерыли тут всё, а потом разъехались. Это нормально.

— А куда они разъехались?

— Домой. Как и мы — через шесть дней.

Это вышло у него легко, буднично, и Хлоя кивнула — разговор закрылся. А Кэйси стояла и смотрела на столбик ещё секунды три — на те две зарубки на верхушке, ровные, старые, — потом отвела глаза и пошла к палаткам.

К вечеру лагерь встал.

Палатки — три: одна побольше, парная, для Джейка и Кэйси, и две маленькие, для Итана и Хлои. Кострище расчистили на песке, в отдалении от елей, и обложили камнями. Рядом расстелили кусок брезента — «кухня»: горелка, котелок, продукты в двух мешках, вода в четырёх пятилитровых канистрах, набранных по дороге. Всё это стояло у кострища.

— Так, — сказал Джейк, когда всё было готово, и встал в позу, в которой встают люди, когда объявляют правила. — Внимание, лагерь. Правила простые: еда — у костра, всё — у костра. Никакой еды в палатках. Никаких чашек с остатками в палатках. Утром — всё в мешки, мешки — в машину, машину — закрываем. Всё.

— А почему еда в машине? — спросила Хлоя.

— Потому что машина закрытая, а палатка — нет. Если ночью придёт кто-то с лапами — пусть ковыряет железку, а не нас.

— Ну ты прям как мой отец, — сказала Кэйси.

— Я взрослый, я обязан.

— Ты не взрослый, ты просто самый наглый, — сказала Хлоя, и все засмеялись, и Кэйси тоже — потому что, в конце концов, он говорил правильные вещи.

Ужин варился долго, и за это время небо сделало то, чего Хлоя не видела никогда: солнце прошло низко над склоном, коснулось его, не село — и застряло там, на самом горизонте, светя вбок, вдоль земли, и весь мир наполнился длинным золотым светом. Было почти одиннадцать вечера, и было светло, как в шесть утра.

— Это же не ночь, — сказала Хлоя.

— Здесь в июне ночь — условность, — сказал Джейк. — Час сумерек. Потом светлеет. Привыкнешь.

— Я не хочу привыкать. Я хочу, чтобы это всегда было.

Они ели гречку с тушёнкой, и это было вкусно — так, как бывает вкусно только на воздухе, после дороги, после рюкзаков, — и Итан объявил, что это лучшая гречка в его жизни, и Хлоя сказала, что он так говорит про каждую гречку, и он сказал: а это потому, что все гречки в моей жизни лучшие.

Потом был чай. Потом — гитара, которую Итан всё-таки притащил (никто не верил, что он это сделает, а он притащил), и три песни, две из которых все знали, а одну — только он. Потом Хлоя встала, подняла телефон над лагерем, над огнём, над палатками, над всей этой золотой, светлой, тихой картиной — и записала.

— Дневник похода, — сказала она. — День первый. Вечер. Все живы, все сыты, Итан убил три песни и одну струну. Джейк поставил палатки криво, но красиво. Кэйси говорит, что тут слишком тихо. Я думаю, Кэйси просто из города. В общем — идеально. Всё идеально.

— Убери «Кэйси говорит», — сказала Кэйси.

— Нет. Дневник — документ.

— Убери.

— Ну ладно, уберу, — сказала Хлоя и не убрала.

Легли поздно — по местным меркам, наверное, в полночь, хотя никто не смотрел на часы, потому что часы здесь ничего не значили. Джейк и Кэйси ушли в свою палатку первыми. Хлоя заснула быстро, по-молодому, как засыпают люди, которые весь день дышали воздухом, — и в полусне ещё слышала, как Итан, сидевший у догорающего костра, что-то тихо бормотал под нос — то ли слова, то ли просто так, — и как вода у берега шуршала мелкой галькой, и как всё это в конце концов слилось в один звук, в одно большое тёплое ничто.

А Кэйси не спала.

Она лежала в темноте — полной, глухой, — и смотрела в потолок палатки, серую ткань в полуметре над лицом. Джейк спал рядом. Снаружи было тихо. Совсем тихо — так, как она никогда не слышала: ни ветра в кронах, ни птиц, ни шорохов. Только далеко-далеко, раз в несколько минут, в лесу что-то хрустнуло — коротко, глухо — и замолчало. Потом ещё раз. Потом ничего.

«Сук упал, — сказала себе Кэйси. — Бобёр. Мышь. Кто угодно».

Она лежала и слушала.

Больше не хрустнуло.

Глава 3. Лагерь

Утро началось с того, что Хлоя вылезла из палатки первой, посмотрела на озеро и снова сказала «господи» — уже без восторга, скорее как констатация: господи, оно всё ещё здесь, и оно всё ещё красивое.

Было около восьми — по-юконски светло, как в полдень. Вода стояла гладкая, дымка над дальним берегом только-только расходилась, и воздух пах мокрой хвоей и углями: Итан с вечера засыпал кострище, но угли под слоем золы дышали, и к рассвету от них остался ровный тёплый багровый пятачок.

— Кофе, — объявила Хлоя вслух, но никому. — Мне нужен кофе. Иначе я не человек.

— Ты не человек и с кофе, — сказал Итан из своей палатки. Голос у него был заспанный и ватный. — Ты — существо.

— Заткнись, существо. Ты и спать не умеешь по-взрослому.

— Я спал. Я просто охранял лагерь. — Итан вылез, потянулся так, что хрустнуло, и посмотрел в сторону палатки Джейка. — А вот шеф ещё спит. Шеф всегда спит. Шеф на отдыхе.

Джейк вылез через минуту — уже бодрый, в кроссовках, с расчёсанными волосами, как будто не ночевал в палатке, а приехал на совещание.

— Так, — сказал он. — Доброе утро, лагерь. Есть новость. Этой ночью я всё продумал, и у меня есть план, как сделать лагерь правильным.

— Мы уже поставили лагерь, — заметила Кэйси, выбираясь из палатки следом за ним. Волосы у неё были растрёпаны, лицо сонное — и она всё равно успела посмотреть в сторону леса, дальше по берегу, прежде чем заговорить. Привычка. — Вчера. Он стоит. Он хороший.

— Он стоит криво, — сказал Джейк. — Слушай сюда. Вчера мы ставили в темноте, кто где успел. А надо по уму. Смотри, — он ткнул носком кроссовка в песок, чертя, — вот спальные палатки. Они стоят вот тут. А кухню я предлагаю перенести вон туда.

Он указал вдоль берега — туда, где песок переходил в ровную площадку, прикрытую от ветра скальным выступом.

— Это ж метров двадцать, — сказала Хлоя.

— Так и надо. Правило тайги: кухня — отдельно от спальни. Чтобы ночью кто-то шуршал у еды — но не у твоей головы. Я вчера читал в одном канадском справочнике, — сказал он с гордостью человека, который читал. — «Убирайте еду подальше от спального места». Всё по науке.

— Ага, — сказал Итан. — А ещё в этом справочнике написано, что еда должна висеть на дереве в контейнере, а не лежать в палатке. Я тоже читал. Мы читали один справочник, Джейк, но разошлись в трактовках.

— Ну вот, — сказала Кэйси негромко.

— Что «ну вот»? — обернулся Джейк.

— То и «ну вот». Ты сейчас сам сказал: еда — отдельно. А планируешь — как?

— Еда будет в моей палатке, — легко сказал Джейк. — В той, что побольше. Она двойная, там места полно, мешки встанут свободно. И удобно: утром встал — завтрак рядом. Не надо топать двадцать метров по холоду.

— В палатке, — повторила Кэйси. — Еда, запахи — в палатку, где спят люди. Джейк, ты же сам читал, что нельзя.

— У нас контейнеры, — пожал плечами Джейк. — Закрытые, герметичные. Мешки в мешках. Кто туда залезет — сурок, что ли? Он замок вскроет?

— Не сурок.

— А кто?

— Джейк, — вздохнула Кэйси. Она не хотела этого разговора — было видно, что не хотела, что разговор ей уже надоел до того, как начался. — Мой отец всю жизнь ходил в тайгу. Двадцать лет вояжей, я не знаю, сколько. И я с детства слышала одно и то же: еда — в машине или на дереве. Никогда — у спального места. Никогда. Он рассказывал, как у них в лагере медведь вскрыл палатку, где лежали консервы. Ночью. Палатка была занята. Люди успели выскочить — просто потому, что услышали, как он рвёт ткань. В следующий раз они могли не услышать.

— Ну у нас же не будет медведя в палатке, — сказал Джейк. — Потому что у нас еда в контейнерах, а не россыпью. Видишь, как всё сходится?

— Это не сходится. Это одно и то же, только ты уверен, что правило не для вас.

— Кейс, — засмеялся Джейк. Смеялся он легко, беззлобно — и тем обиднее было, что он смеялся. — Ты у нас как тётя из детсада. «Не сиди на холодном, не ешь песок». Мы взрослые люди, мы в отпуске, никто тут по палаткам лазить не будет. Серьёзно. Тебе надо отдыхать, а ты с самого утра — правила, справочники, медведи.

— Я не про медведей, — сказала Кэйси. Голос у неё дрогнул — чуть-чуть, на пол-ноты. — Я про то, что есть правила, которые придумали не я. Их придумали люди, которые в этой тайге жили. И которые думали о том, о чём мы не думаем.

— О чём же?

— Я не знаю. О том, что бывает здесь в июне, например.

— Июнь прекрасен, — сказал Итан в полную тишину, и Хлоя фыркнула, и напряжение лопнуло.

— Ладно, — сказал Джейк. — Голосуем. Кто за то, чтобы кухня стояла вон там, у скалы, а еда — в палатке? — Он поднял руку сам, первым. Итан поднял следом — он всегда голосовал за Джейка, это было как дышать. Хлоя посмотрела на Кэйси. Кэйси сидела на бревне и смотрела в песок.

— Хло, — сказал Джейк.

— У меня палатка маленькая, — пробормотала Хлоя. — Мешкам туда влезать некуда. Я за контейнер у костра, если это не сложно.

— Два против одного, — объявил Итан. — Формально ты выиграл, Джейк. По факту — проиграл. Требуй пересчёт.

— Кухня переносится, — хлопнул в ладоши Джейк и, не сдаваясь, оставил слово «палатка» при себе — по крайней мере, вслух. — Погнали. Итан, бери горелку. Хлоя — котелки. Кейс… — он посмотрел на неё, и лицо его смягчилось, потому что он всё-таки любил её и видел, что она обиделась, — Кейс, не дуйся. Твоя правда в чём-то, ладно? Кухня будет отдельно. Я услышал. Просто с палаткой ничего не случится: у нас всё закрыто, честно.

— Я не дуюсь, — сказала Кэйси.

— Ты дуешься.

— Это не слово.

— Это теперь слово. Я его только что придумал.

Кэйси уголком губ всё-таки улыбнулась — против воли, как улыбаются, когда хочется остаться обиженным, — и встала с бревна. Но потом, когда все уже пошли к кухне, она остановилась и взяла Джейка за рукав.

— Просто, — сказала она тихо, чтобы слышал только он, — не ставь палатку с едой. Хочешь — в машину, хочешь — на дерево, хочешь — под скалу, но не у головы. Умоляю.

— Ну ты чего, — сказал Джейк. — Твой папа, тётя из детсада… Кейс, это озеро, а не дикая глушь. Мы в двадцати минутах от машины. Всё будет нормально.

Он сказал «нормально» — и в этом слове было столько уверенности, столько спокойного, равнодушного, красивого мужского «нормально», что Кэйси отступила. Она не поверила ему — она уже знала про эту уверенность то, что знаешь про привычное: её не оспоришь, её можно только переждать.

— Ладно, — сказала она. — Но если я скажу «я же говорила», я это буду говорить до конца жизни. Каждое Рождество. По телефону твоей маме.

— Зверство, — сказал Джейк. — Пойдём.

Кухню переносили всем лагерем.

Итан таскал брезент, Джейк — ящики, Хлоя несла котелки стопкой, стуча ими друг о друга, как колокольчиками, и назвала это «музыкой переселения народов». Кэйси несла канистры с водой — по одной, честно, до пота на лбу, хотя Джейк дважды говорил ей: «Дай я». Она не давала.

Место под скалой оказалось хорошим — Джейк умел находить хорошие места. Ровная площадка, скала с одной стороны прикрывала от ветра, до воды — шагов двадцать, удобно таскать воду. Поставили горелку, развесили брезент, сложили ящики. Внизу блестело озеро, и Хлоя сказала, что теперь у них кухня с лучшим видом в Северной Америке, — и это тоже было правдой.

А потом они жили этим днём: собирали хворост, чинили брезент над кухней, Итан нашёл плавник и был счастлив, Хлоя купалась — по колено, с визгом, не глубже, — и к вечеру лагерь встал окончательно, по-настоящему: три палатки внизу у песка, кухня — под скалой, в двадцати шагах, кострище — посередине. И всё это было устроено так уютно, так обжито, что казалось: тут всегда жили. Что песок, ели и эта скала ждали именно их.

Вечером, после ужина, когда чай уже был налит, Кэйси сидела у костра и молча смотрела в огонь. Хлоя сидела рядом, привалившись к ней плечом, и никак не могла понять, спит Кэйси или смотрит в огонь.

— Ты чего молчишь? — спросила Хлоя, не открывая глаз.

— Ничего, — сказала Кэйси. — Смотрю.

— На что?

— На лес.

Хлоя открыла один глаз. За кухней, за скалой, лес вставал стеной — чёрный, спокойный, бесконечный. Ветра не было, и ели стояли неподвижно — все, до единой.

— И что ты там видишь? — спросила Хлоя.

— Ничего, — сказала Кэйси. — Вот это меня и смущает.

Глава 4. Рыбалка

За завтраком Джейк объявил день рыбалки так, как объявляют военную операцию.

— Так, экипаж. Сегодня у нас в программе — покорение озера. В смысле — рыбы. Рыбу мы покорим, засолим, запечём и съедим. Все, кто против, — поднимите лапы.

— Я за, — сказал Итан.

— Все за, — сказала Хлоя. — Но кто из нас вообще умеет ловить рыбу?

Пауза вышла длинная и красноречивая. Канистры с водой блестели на солнце. Где-то стучал дятел.

— Понятно, — сказала Хлоя.

— Я ловил, — уточнил Джейк. — В детстве, с дедом. На удочку.

— Сколько тебе было?

— Десять.

— Это не считается, — сказал Итан. — В десять лет все ловили рыбу. Я в десять лет был уверен, что смогу летать, если как следует разбегусь. То есть — не факт, что не могу, кстати, но речь не об этом.

— У нас есть удочки, — сказал Джейк. — Три удочки, два спиннинга, блёсна, леска, крючки — я всё проверил ещё в городе. Будем ловить. Первый раз не выйдет — выйдет со второго. Рыба в озере есть, я вот даже знаю, какая.

— Какая?

— Хариус.

Кэйси, которая до этого молча ела овсянку, подняла голову.

— Хариус? Тут?

— Ну да. Он в холодных озёрах живёт. Сиг, хариус, всякое такое.

Кэйси посмотрела на озеро — долго, как будто проверяла взглядом, есть ли в воде рыба, — потом сказала:

— Хариус — рыба придонная. Он держится ям и подводных гряд. У берега его не поймаешь удочкой, если не знаешь, где яма. — Она снова опустила взгляд в тарелку. — Мой папа за хариусом на озёрах ходил с эхолотом.

— Ну вот, — с воодушевлением сказал Джейк. — То есть он есть. Он тут есть. Значит, вопрос техники. Погнали, техники.

На берегу, у старых вешек — тех самых, с зарубками, — они разобрали снасти.

Удочки были простые, из спортивного магазина: телескопические, лёгкие, с леской и поплавками, о которых было непонятно, зачем они, — Итан в любом случае заявлял, что поплавок на озере «не работает», а работать должны «снасть и настроение». Спиннинг у Джейка был один, и тот, кажется, покупался ради картинки на коробке.

Закидывать учились долго. Хлоя на третьем забросе поймала крючком собственную кеду и громко объявила, что это первая жертва рыбалки и она её оплакивает. Итан запутал леску так, что распутывали втроём, и во время распутывания выяснилось, что виноват Джейк, — хотя следствие не установило, как именно, но виноват был Джейк, так постановил суд.

Не клевало. Час не клевало вообще. Потом в небе появился орёл — большой, тёмный; описал круг над серединой озера и ушёл за ели. Хлоя успела снять его, и все три минуты смотрели в небо вместо поплавков — это было лучшее время рыбалки за всё утро.

— Он на рыбалку вышел, — уважительно сказала Хлоя. — Профессионал.

— Пернатый шеф, — согласился Итан.

— Он знает, где ямы, — вдруг сказала Кэйси.

Все обернулись.

— Что? — спросил Джейк.

— Орёл. Он высматривает рыбу — и бьёт там, где рыба стоит. Там, где он кружил, — мелководье с грядой. Хариус с гряды выходит кормиться на край. — Она кивнула в сторону, противоположную их берегу, шагов на восемьдесят, — туда, где от берега в озеро уходила подводная коса, а за ней начиналась темнота. — Вон туда. Край косы. Попробуйте туда.

— Ты это откуда знаешь? — спросил Итан.

— Папин журнал. Я в детстве всё читала, что под руку попадалось.

Джейк переснастил удочки — и они перешли к косе, и через сорок минут Хлоя вытащила первую в своей жизни рыбу. Это был хариус — небольшой, с ладонь, с удивительным парусным плавником, переливающимся сиреневым и розовым, — и Хлоя визжала так, что, наверное, было слышно на противоположном берегу, если бы там кто-то был. Рыбу сфотографировали с пяти ракурсов, потом Джейк оглушил её и положил в ведро, и Хлоя сказала «прости» — рыбе, не Джейку, — и это вышло у неё так искренне, что все засмеялись, а она обиделась, и всё это тоже было хорошо.

А потом настал час Итана.

Это случилось просто и буднично, как случаются все большие события: поплавок качнулся, утонул, Итан дёрнул — и леска тонко звякнула, удилище выгнулось в дугу, и Итан крикнул нечто нечленораздельное.

— Держи! — заорал Джейк. — Не давай слабину! Хлоя, подсак! Где подсак?!

— У нас подсак? — растерянно спросила Хлоя.

— Конечно нет, — сказал Итан сквозь зубы. Он упирался пятками в песок, удилище гнулось в кольцо, и на другом конце, на невидимой глубине, что-то жило и тянуло его, как котёнка. — Он нам не нужен. Он — для слабаков.

Рыба ходила кругами, ныряла, выходила — и на третьем выходе они увидели её: серебристый бок, широкий, как лопата, и тот самый высокий парусный плавник, развёрнутый, с переливом, как витраж. Хариус был большой. Не «неплохой» — большой. Такой, про который сначала не верят, что он тут водится вообще.

— Сачок! Джейк, руками! — кричала Хлоя.

Джейк зашёл по пояс в воду — крикнул, что вода «оказывается, не жидкий лёд, а совсем ничего», — схватил рыбу поперёк, обеими руками, под жабры. И выволок.

Хариус лежал на песке и дёргался, и он был, честно, огромный — полметра с лишним, тяжёлый, с головой размером с кулак Итана.

Тишина длилась секунду. Потом Итан поднял руки над головой, как боксёр после нокаута, повернулся к озеру спиной — спиной! — и заорал в лес, в воду, в небо:

— ВЕЛИКИЙ! Я — ВЕЛИКИЙ! Запишите! Снимайте! Хлоя, снимай!

— Снимаю, — сказала Хлоя.

— Это трофей! Трофейная рыба! Такие на соревнованиях выигрывают! Мне надо медаль!

— Мне надо медаль, — повторил Итан. Он держал рыбу на вытянутых руках, как корону, и свет заходил за его плечо, и Хлоя снимала, и кадр получился тот самый: Итан, озеро, ели, рыба в лучах солнца. Позднее, в жизни Хлои, этот кадр будет существовать отдельно от всего остального — просто Итан и рыба, как будто так и надо.

— Дед бы мне позавидовал, — уважительно сказал Джейк.

— Твой дед мне бы позавидовал, — согласился Итан. — А я добыл сам. Я, между прочим, самый сильный в этой компании, а теперь ещё и самый рыбный. Это официально. Хлоя, вычеркни из дневника всё, что я делал до этого момента, и запиши: «Итан — Великий».

— Дневник — документ, — сказала Хлоя. — Ничего не вычеркну. Но приписку сделаю.

Рыбу чистили у воды.

Джейк чистил — по-дедовски, уверенно, — и чешуя летела блёстками, а Итан стоял рядом и комментировал каждый надрез, как спортивный репортёр. Внутренности сгребли на старый лист пластика — выкинуть подальше, в лес, решили позже; пока всё лежало у кромки воды, в стороне от лагеря. Кэйси посмотрела на эту кучу, на кровь, разбавленную водой, и сказала только:

— Подальше от лагеря. Потом. Сегодня же.

— Смоет, — пожал плечами Джейк. — Вода тут сильная.

— Подальше. Потом.

Хариусов было три — Хлоин, Итанов и ещё один, пойманный Джейком уже на закате, скромный, без оркестра. Их обваляли в муке, которую Кэйси предусмотрительно собрала ещё в Уайтхорсе, и пожарили на решётке над углями — с солью, с лимоном — который никто не помнил, зачем брали, — а тот понадобился.

И это был тот самый вечер.

Костёр горел давно и ровно — дрова Итан наколол с самого утра и теперь сидел на своём бревне с видом человека, который всё предусмотрел. Рыба шипела и стекала жиром в угли, и каждый раз, когда капля падала, огонь на секунду вспыхивал ярче, и по озеру расползался запах — жареной корочки, дыма, соли. Запах этот был сильный, жирный, он стлался низко, над самой водой, и уходил вдоль берега — туда, где темнели вешки, где коса уходила в глубину, где за елями лежала долина, — и он был так хорош, что все четверо сидели молча, просто дыша им.

— Вот, — сказал наконец Итан. — Вот ради этого всё. Ради этого запаха. Если бы кто-то сказал мне в городе, что запах жареной рыбы — это моя жизненная цель, я бы не поверил.

— Запиши в дневник, — сказала Хлоя.

— Запиши.

Она записала. Она достала телефон и сказала в камеру:

— Дневник похода, день второй. Мы сегодня поймали трёх хариусов, один — размером с небольшую акулу, и Итан теперь хочет медаль. Шутка. Джейк чистит рыбу, как настоящий таёжник. Кэйси показала нам, где рыба, — потому что она читает папины журналы, и это, ребята, очень кстати. Скоро обещают жареную рыбу и три песни. Живём!

— Живём, — сказал Итан.

Потом была рыба — и она была так хороша, что никто не разговаривал первые пять минут, только издавали звуки, которые издают люди, у которых получилось. Потом был чай, потом гитара, и Итан играл, и струна, порванная вчера, уже была заменена, и пели все, даже Кэйси, — тихо, вполголоса, но пела.

Джейк откинулся на локти и смотрел на огонь.

— Вот смотрите, — сказал он. — Через пять дней мы отсюда уедем. И у всех будет работа, учёба, всякое. И все будут вспоминать вот этот вечер. Этот конкретный. Мелочь, да? Рыба, огонь, гитара. А вспоминать будут все.

Кэйси сидела чуть в стороне, у самого огня, и смотрела не в костёр — мимо него, на тёмную воду. Запах жира тянулся от кухни, от решётки, от костра — ровный, тёплый, съедобный. Озеро лежало чёрное, без единого огонька на другом берегу, и не было ни ветра, ни человеческого звука — только потрескивали дрова и перекрикивались где-то вверху кулики.

Кэйси встала, подошла к решётке и, когда никто не видел, прошлась по ней ладонью — быстро, сильно, — чтобы смахнуть остатки жира. Потом ополоснула руки в озере, до локтя.

— Кейс, чего ты? — спросила Хлоя, оглянувшись.

— Так, — сказала Кэйси. — Просто руки помыла.

Глава 5. Нагишом

К одиннадцати вечера озеро стало медным.

Солнце не садилось — оно ложилось на дальний склон и растекалось по нему, и вода подхватывала этот свет и несла его к ближнему берегу длинными дрожащими полосами. Воздух был тёплый, костровый, пах дымом и хвоей, и рыба, съеденная два часа назад, сидела тёплым камнем в каждом.

И вот в этой тёплой, сытой, медной тишине Итан встал, потянулся и объявил:

— Так. Официальная часть вечера. Купание. Нагишом. Кто со мной?

— Ты серьёзно? — спросила Хлоя. — Там же ноль градусов. Минус ноль, я проверяла ногой, помнишь?

— Проверяла ногой — и чего? Стою, живая. Значит, купаться можно.

— Твоя логика — это позор семьи.

— Я смелый.

— Ты жирный. У тебя теплоизоляция. А мне нечем греться, я вся из нервов.

— Это звучит как личная проблема, — сказал Итан, уже стягивая через голову футболку.

Кэйси подняла бровь.

— Вы серьёзно сейчас?

— А что такого? — сказал Джейк, уже расстёгивая кроссовки. — Никого на сотню километров. Ночь. Вода. Когда ещё?

— Вода ледяная.

— Вода освежающая.

— Вода с ледника. Ты сам говорил — с ледника, — напомнила Хлоя.

— Ледниковая — значит, чистейшая, — сказал Джейк и снял футболку.

Итан, уже стоя в одних трусах, объявил торжественно:

— Джентльмены идут первыми. Это протокол. Дамы могут наблюдать и готовить горячий чай к нашему возвращению.

— Дамы будут наблюдать, — согласилась Хлоя, доставая телефон. — И снимать. На память. На чёрный день.

— Не «на чёрный», — сказал Итан. — На хороший. На лучший.

И они пошли.

Парни вошли в воду по-разному, как и были устроены. Джейк — решительно, с разбегу: нырнул, вынырнул с воплем, в котором было и «а-а-а», и «господи», и что-то нечленораздельное. Итан — осторожно, по ступенькам: колено, пояс, вдох-выдох — и тоже нырнул, и вынырнул молча, только глаза белые и круглые.

— НУ ЧТО?! — заорал Джейк. — НУ КАК ТАМ?!

— ХО-ХО-ХО! — ответил Итан. Это был не смех — это был звук человека, чьё тело протестует всеми органами сразу, а душа счастлива. — ХО-ХО-ХО! СЮДА! ЗАХОДИ! Вода… Вода… — он подбирал слово, — вода ГОЛОСИСТАЯ!

— Она что?

— ОНА КРИЧИТ! ВНУТРИ КРИЧИТ!

Хлоя сняла это всё на видео: Джейка, барахтающегося на спине и орущего, Итана, машущего руками, — и много дней спустя этот ролик станет у неё одним из самых пересматриваемых. Просто два дурака в ледяной воде, которых до слёз смешит холод.

— ДЕВЧОНКИ! — заорал Джейк с воды. — ЧТО ВЫ ТАМ СИДИТЕ?! ЖИЗНЬ ПРОХОДИТ!

— МЫ ЖДЁМ, ПОКА ВЫ УТОНЁТЕ! — крикнула Хлоя.

— МЫ НЕ УТОНЁМ, МЫ НЕПОТОПЛЯЕМЫЕ!

— ИТАН, У ТЕБЯ ЖЕ НОГИ УЖЕ СИНИЕ!

— ЭТО ЗАГАР!

Кэйси сидела на бревне и смотрела. Она смеялась — тихо, в кулак, — но не раздевалась.

— Кейс, — Хлоя толкнула её локтем. — Пойдём?

— Я потом. Может.

— Может, — повторила Хлоя. — Ты вечно «может». Всё «может» да «может». Жизнь — это не «может», Кейс. Жизнь — это «пошли».

И она встала и начала стягивать футболку — и это было так неожиданно, потому что Хлоя вообще-то стеснялась своего худого, угловатого тела, — что Кэйси даже выпрямилась.

— Ты серьёзно?

— Я сегодня смелая. Мне двадцать, у меня всё впереди, и я купаюсь голая в ледяном озере. Где-то в параллельной вселенной я этого не сделала — и та Хлоя, наверное, до сих пор жалеет. — Хлоя скинула шорты, постояла секунду на песке — тоненькая, светлая в медном свете, похожая на цаплю, — и побежала в воду с воплем, который было слышно, наверное, в Уайтхорсе.

Вода сомкнулась.

— А-А-А-А-А! — это было уже не слово, а звук.

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! — гаркнул Итан.

— ЗА ЧТО! — Хлоя вынырнула, откинула мокрые волосы с лица и уставилась на них с искренним, чистым возмущением. — За что! Вы же молчали! Вы же оба молчали, когда заходили!

— Мы взрослые мужчины, — с достоинством сказал Джейк. — Мы держим лицо.

— У меня всё лицо в воде, — сказала Хлоя. — Вся жизнь — лицо в воде. — И она нырнула, и схватила Джейка за ногу, и Джейк взвыл так, что взвыло эхо на противоположном склоне.

Потом была Кэйси.

Она сидела на бревне ещё минуты две. Потом встала, сняла футболку, сложила её — аккуратно, по-своему, — потом шорты. Постояла. Медный свет лёг на её плечи, и Джейк, который видел её, конечно, не впервые, всё равно смотрел, как в первый раз, и Итан дёрнул Хлою под воду, чтобы не подглядывала, а Хлоя вынырнула и сказала: «Ну ты красотка, чего ты стеснялась-то всю жизнь», — и Кэйси засмеялась, смущённо, по-настоящему.

— Она заходит, — тихо, торжественно сообщил Итан.

— Она заходит, — повторил Джейк.

И Кэйси вошла в воду — медленно, до пояса, до груди, зажмурившись, — и не закричала, а только выдохнула один длинный, страшный, еле слышный звук, как будто ей выдрали зуб, — и осталась стоять, и вода держала её, и она открыла глаза.

— Ну? — спросила она.

— Ну, — сказал Джейк.

— Действительно, — сказала она. — Голосистая.

И все четверо засмеялись, и смех этот был простой и лёгкий, как бывает только у молодых людей в тёплую ночь, которым ничего не угрожает, — и они плавали, и ныряли, и Хлоя пыталась стоять на руках под водой, и у неё не получалось, и она показывала это всем, и все требовали повторить, и она повторяла.

— Смотрите, — сказал потом Итан. Он лежал на спине, глядя в высокое светлое небо, где уже проступали бледные, неплотные звёзды. — Вот сейчас. Вот эта минута. Мы её запомним. Все четверо. Гарантирую: через двадцать лет мы будем вспоминать эту минуту и говорить: вот там, тогда, мы были счастливы по-настоящему. Смотрите, запоминаем. Раз. Два. Три…

— Ты как будто прощаешься, — сказала Хлоя.

— Я не прощаюсь. Я записываю. Это разные вещи.

Беда случилась, когда они вылезали.

Вылезали все по-разному, но одеваться собирались у воды, где сложили вещи, — и вот тут Хлоя увидела Итановы шорты, которые лежали на песке, добрые, сухие, ожидающие хозяина, и в голове её родилась идея, которую она потом всю жизнь будет считать лучшей в своей жизни.

— Итан, — сладко сказала она. — Итан, подойди, тут тебе посылка.

— Чего?

— Сюда, сюда.

И когда Итан, доверчивый, подошёл, Хлоя схватила его шорты и с размаху зашвырнула их в озеро.

— НЕСЧАСТЬЕ ПОСТИГЛО! — заорала она. — ТЕБЯ ПОСТИГЛО НЕСЧАСТЬЕ!

— АЙ! — заорал Итан. — Мои шорты! Хлоя! Ты понимаешь, что ты сделала?! Это ограниченная серия!

— Они плавают! Смотрите, они плавают, как утка!

И вот тут — тут-то и началось. Потому что Итан побежал за шортами, а Джейк побежал за Итаном, чтобы столкнуть его обратно в воду, а Хлоя схватила Итанову футболку и зашвырнула её следом, а потом — уже в полном беспределе — из рук в руки пошли все вещи: Итановы трусы, Итанова кепка…

— Кепку не надо! Кепка — память! — кричал Итан с середины озера, где он боролся с тонущими шортами.

— ВСЁ ПОСТИГЛО НЕСЧАСТЬЕ! — неслась Хлоя.

И Джейк, которому уже было двадцать четыре и который всё-таки был старшим, схватил Итанову куртку — лёгкую, туристическую, оранжевую, — и замахнулся, чтобы кинуть в воду, и уже занёс…

— Джейк! — крикнула Кэйси. — Джейк, не надо!

— Чего?!

— Там карманы! В карманах же вещи! Не кидай!

Джейк остановился. Куртка была тяжёлая, неправильная — Итан всегда таскал в ней всякое.

— А, ну да, — сказал он и, вместо того чтобы бросить, аккуратно повесил её на сук ближайшей ели. — Умница, Кейс. Слушай, Кейс, а ты прикольная, когда не «слишком тихо».

— Заткнись.

Из воды Итан вытащил шорты — мокрые, весящие килограмма три, — и долго отжимал их, стоя по пояс в воде, и выжимал с таким лицом, будто выжимал кровь из камня.

— Ты, — сказал он Хлое, когда вылез. — Ты теперь несёшь их. До самой машины. Это твой крест.

— Отнесу с гордостью.

Вечером Итан снял куртку с ветки. Встряхнул её, и что-то глухо шлёпнулось и булькнуло, но он не обратил на это внимания.

В кармане куртки, среди прочих вещей, лежали небольшой маяк и ракетница, которые Итан прихватил из машины. Он был слишком занят, чтобы обратить на них внимание: отжимал промокшие шорты, ругал Хлою и рассказывал всем о своём героическом сражении с тонущей одеждой.

Ночь догорала в бледную, неплотную светлость. Они сидели у костра, завернувшись во всё тёплое, что было, пили чай — Хлоя заварила свой, мятный, «волшебный» (все решили, что волшебный) — и разговаривали ни о чём. Про то, какая на самом деле холодная вода. Про то, что Джейк орал «а-а-а» выше, чем Хлоя, — это обсуждали особенно подробно, с имитациями, с конкурсом, с победителем, которым по единогласному решению был Джейк.

— Я не орал, — говорил он. — Я издавал звуки диафрагмой.

— Ты орал, как сирена, — говорила Хлоя.

— Как пожарная машина на рождении ребёнка.

— Вот. Вот это точнее всего. Спасибо.

Кэйси сидела, обхватив кружку двумя руками, и улыбалась — впервые за весь день по-настоящему, широко, без оговорки «слишком тихо» где-то в уголках. Хлоя смотрела на неё и вдруг подумала: вот. Вот сейчас она как раньше. Как до всего. И ещё подумала — ни с того ни с сего, — что эту минуту она тоже запомнит. Итан был прав: надо записывать такие минуты. Просто брать и записывать.

— Дневник, — вдруг сказала она и достала телефон. — День второй, продолжение. Мы купались голые. Вода голосистая — это цитата Итана. Хлоя, то есть я, сожгла репутацию Итана, утопив его шорты. Кэйси смеялась по-настоящему. Джейк орал, как пожарная машина. Больше добавить нечего. Все живы. Всё было хорошо.

— «Было», — заметил Итан. — А почему в прошедшем?

— Потому что так звучит красивее.

— Говори в настоящем. Всё хорошо — это сейчас.

— Всё хорошо, — сдалась Хлоя. — Сейчас.

Она выключила камеру. Костёр дышал. Кэйси уже клонило в сон, и Итан напевал что-то без слов, и озеро лежало тёмное и спокойное, и только у самого берега, на урезе, шуршала мелкая галька — туда, обратно, туда, обратно, — ровно, терпеливо, как дышит что-то большое, что лежит совсем рядом и ждёт.

Глава 6. Первый след

Кэйси проснулась первой и вышла из палатки раньше всех — не потому, что рано встала, а потому, что уже минут двадцать не спала.

Ночь была светлая, серо-молочная. Озеро лежало гладкое, дымка над дальним берегом таяла, воздух был прохладный и чистый, и всё было так, как должно быть утром на озере, — и всё-таки что-то было не так. Кэйси не могла сказать, что именно. Не видела. Чувствовала — кожей, как чувствуешь в комнате, что кто-то стоял у окна.

Она прошла к воде умыться. Присела на корточки у самого уреза — и увидела след.

Он был на песке, у самой воды. Ведро с рыбьими отходами стояло у кухни, под брезентом — его так и не вынесли «подальше, потом»: потом всё время было занято купанием, песнями и чаем. А след был здесь — на песке, в трёх шагах от кухни. И ведро стояло на месте. Нетронутое. Тяжёлое, полное чешуи и потрошёных голов. Кэйси смотрела на него, не трогая.

След был огромный.

Она видела медвежьи отпечатки в папиных журналах — на картинках, где их печатают с линейкой для масштаба. Но картинка — это картинка, а это было на песке, перед ней, и её собственная ладонь, приложенная рядом для проверки, утонула в отпечатке целиком, с пальцами. Впадина лапы — как удар кувалдой по мокрому песку. Пять подушек. И впереди — когти. Длинные, тонкие, воткнутые в песок четырьмя ровными бороздками, как четыре гвоздя.

Медведь. Гризли.

Кэйси стояла на корточках и молчала.

Следов было несколько — цепочка шла вдоль уреза, вниз по берегу, к вешкам, и там терялась в мокром песке. Зверь прошёл ночью по самому краю воды — тихо, беззвучно, — постоял у ведра, от которого пахло рыбой, или не постоял, а только шёл мимо, шагов через пять, — и ушёл вдоль берега. Куда-то. В любую сторону.

— Кейс? — Голос за спиной. Джейк. Он вышел из палатки, зевая, растрёпанный, с подушкой-одеялом на плечах, как мантия. — Ты чего тут сидишь? Замёрзнешь.

— Джейк, — тихо сказала она. — Посмотри.

Джейк подошёл, присел, посмотрел.

— Оп-па, — сказал он с любопытством, без тревоги. — Кто тут у нас? Лось?

Пауза.

— Джейк, у лося копыто. Две половинки. Это не копыто. У этого — пальцы. Пять.

— Ну мало ли. Росомаха?

— Росомаха — с отпечатком размером с мою ладонь? Джейк, ты видишь когти? Ты видишь, какие они длинные? У лосей нет когтей.

— Тогда это, — наклонился ниже, изучая, Джейк, — медведь. Ну да. Черняк, наверное. Местный. Ходит по берегу, проверяет, чем бы поживиться. — Он выпрямился и хлопнул в ладоши, как будто закрыл вопрос. — Ну и отлично. Живёт — и пусть живёт. Нам-то что?

Кэйси не ответила сразу.

— Он прошёл мимо еды, — сказала она. — Ведро полное. Он его не тронул.

— Может, не понравилось.

— Джейк. Вчера тут жарили хариуса — в двадцати шагах пахло на всю долину. А ведро полное чешуи и голов — и он прошёл мимо. Зверь, который идёт на запах, мимо запаха не проходит. Он его уже слышал. Заранее. И выбрал не приходить ночью к ведру. Что-то другое он выбрал.

— В любую сторону он выбрал, ты сама говоришь, — легко сказал Джейк. — Пришёл — посмотрел — ушёл. Медведи ходят по берегу каждую ночь, Кейс, это их берег. Мы тут гости.

— Мы тут гости, — согласилась Кэйси.

Она больше ничего не сказала.

Потому что — вот в чём дело — она устала. Устала быть той, что всегда. Вчера у костра, сегодня утром — она чувствовала, как слова уже выстроены у неё во рту в очередь: «гризли», «голодный», «уходим», и она знала, что скажет их, и знала, что Джейк ответит «ну мало ли», и Итан подыграет, и Хлоя засмеётся, и всё останется как есть, только Кэйси станет ещё на одну ступеньку «тётей из детсада».

И поэтому она молчала.

Она выпрямилась, отряхнула колени и пошла к кострищу — делать кофе. Джейк остался у воды на секунду, потом наклонился ещё раз, сфотографировал след на телефон («Хлое покажу, она не поверит») и пошёл следом, напевая что-то под нос.

За завтраком след посмотрели все.

Хлоя пришла в восторг — «ЭТО ЧТО, ЭТО ОН ПО СТУПЕНЬКАМ ХОДИЛ, ЧТО ЛИ», — потому что цепочка следов уходила вдоль уреза ровно, как будто зверь прошёл не спеша, вразвалочку, и сняла её на телефон, приложив рядом для масштаба свою кроссовку. Итан посмотрел, присвистнул («батюшки, а это чё») и сказал, что след, конечно, суровый, но вот у них в Бритиш-Колумбии он видел черняков, которые весили центнер, и вообще медведь — это репутация, а не поведение. Кэйси сидела с кружкой и молчала.

— Лось, кстати, тоже ходит по берегу, — подытожил Джейк. — Может, это лось всё-таки. Лось с когтями — бывает же.

— Лосей с когтями не бывает, — сказала Кэйси в кружку.

— Значит, черняк, — сказал Джейк. — Вопрос закрыт. Кто следующий за чаем?

Вопрос был закрыт. Его закрыли — так закрывают дверь в комнату, куда боятся заходить: быстрым движением и не оглядываясь.

День прошёл как день.

Они купались — уже не нагишом, потому что «нашествие» Хлои вчера отгремело и повторять было нельзя: «падал престиж», — ловили рыбу, поймали две мелкие, отпустили. Джейк устроил «турнир по метанию камней-блинчиков» и проиграл Хлое с позором, с процедурой вручения «золотой гальки». Итан спал на бревне два часа, объявив это «спортивным сном после спортивной рыбы». Хлоя снимала. Всё снимала.

Кэйси тоже жила этот день — чистила рыбу, таскала воду, смеялась в нужных местах. Но дважды за день она ловила себя на том, что стоит и смотрит в лес.

Первый раз — днём, когда у кострища работал топор. Итан колол дрова, размахивался широко и красиво, и Джейк подносил поленья, и всё это было такое домашнее, такое знакомое — звяканье стали о дерево, запах свежей щепы, — что Кэйси вдруг стало по-настоящему спокойно, на целую минуту. Топор. Вот он. Вот он, после работы, лежит в тени у кострища, рукоятью в сторону, как и положено.

Второй раз — вечером.

Они ужинали — макароны с тушёнкой, потому что рыба кончилась ещё вчера, а магазинную гречку никто так и не собрался варить, — и разговор шёл про то, каким этот вечер был бы хорошим, будь у них вино, и про то, что вино в тайге не нужно, и про то, что нужно, — и Кэйси встала «за водой».

Она набрала воду — канистра стояла у кухни, — и на обратном пути, проходя мимо кострища, остановилась.

Топор лежал в тени, у полена. Обухом вниз, лезвием под щепой, рукоятью наискось.

Кэйси посмотрела на него. Потом оглянулась — все сидели у костра и смотрели на огонь и на воду, куда садилось солнце, золотя дальний склон.

Она подошла. Подняла топор. Смахнула с лезвия щепу, проверила большим пальцем кромку — туповат, надо точить, — и положила обратно. Почти туда, где лежал. Только теперь рукоятью — ближе к костру. И чуть на виду. Чтобы не искать.

И вернулась к ужину.

— Ты чего так долго воду носишь? — спросила Хлоя.

— Там канистра далеко стоит, — сказала Кэйси.

Звук пришёл в первом часу ночи.

Кэйси услышала его раньше всех — но это неудивительно: она и не спала.

Хруст. Далёкий, за кухней, за скалой, там, где лес вставал к берегу стеной. Не ветка — ветка щёлкает, сухо, один раз, и всё. Это было глухо, весомо, с нажимом: сучок сгибался — потом ломался. Пауза. Ещё раз. Пауза. Что-то большое шло по лесу, наступая на сухое, и не утруждало себя обходить его — как идут те, кому нечего бояться.

Кэйси лежала и слушала, не дыша.

— Кейс, — шёпотом сказал Джейк. Он проснулся — от чего-то другого, от звука или от её неподвижности. — Ты слышишь?

— Слышу.

— Хрустит. — Он сел, прислушался. — Слышал?

— Хрустит.

— Это олень, — сказал Джейк так уверенно, как только можно сказать «это олень» в час ночи из палатки. — Олени ходят ночью по берегу, пасутся. Карибу. Лось. Что угодно.

— Олени хрустят тише.

— Это олень, — повторил Джейк. — Слушай, если ты сейчас скажешь «медведь», я тебя убью. Он же не идёт сюда. Слышишь? Он идёт вдоль. Параллельно. Проходит мимо. И уходит.

Кэйси слушала.

Он был прав — в главном. Звук уходил. Шёл вдоль берега, за скалу, дальше, тише, реже. Не приближался. Не сворачивал к палаткам. Просто шёл своей дорогой, большой, ночной, равнодушный к четырём спящим людям, — и уходил.

Хруст стих совсем.

— Ну? — сказал Джейк.

— Ну, — сказала Кэйси.

— Спи, олень ушёл.

— Олень ушёл, — согласилась Кэйси.

И он уснул — мгновенно, легко, как засыпают люди, которые уверены, что мир устроен правильно. А Кэйси ещё долго лежала с открытыми глазами и слушала тишину — уже не страшную, а просто пустую, — и вспоминала одну вещь, которую отец говорил ей лет двенадцать назад, на стоянке, которой она боялась и которую забыла бы, если бы не он.

«Слушай тайгу всегда, — сказал он тогда, лёжа у огня и не поворачивая головы. — Она не говорит прямо. Она говорит распределением. Если по лесу что-то ходит открыто, шумно, вразвалочку — значит, оно хозяин и ему нечего бояться. Если тишина стоит равномерная, то олени в поле. Но если лес шумит в одном месте и замолкает в другом — значит, по лесу идёт тот, кого все боятся. Внимание — не к звуку. Внимание — к тому, где его нет».

В этой ночи лес шумел вдоль берега — и молчал там, где стояли палатки.

Кэйси решила, что это просто вежливый олень.

Она сделала всё, чтобы в это поверить. Она поверила.

Почти.

Глава 7. Кража

Грохот разорвал ночь так, что Кэйси села раньше, чем открыла глаза.

Это был не хруст сучка. Это было железо: что-то опрокинуло и поволокло — звук длинный, тяжёлый, с металлическим скрежетом, как будто кто-то сдёрнул со стола всю кухню разом, — и следом хрустнуло дерево. Не сучок. Доска.

Джейк уже вылетал из палатки, Кэйси — за ним, а навстречу им из темноты выскочила Хлоя — в одной футболке, с телефоном-фонариком, орущая что-то неразборчивое. Из палатки Итана доносился топот и глухое «я иду-иду-иду» — он застревал в спальнике.

— Фонари! — крикнул Джейк. — Все фонари сюда!

— Куда?! — крикнула Хлоя.

— Туда! На кухню!

Кухня стояла под скалой, в двадцати шагах. Брезент — тот, что натянули над столом, — дёрнулся и висел наполовину: одна сторона сорвана, верёвка свисала, столб накренился. Горелка стояла. Котелки стояли. А мешка не было.

Большого мешка — того, с крупой, консервами, макаронами, сухарями, со всем главным, что везли на неделю, — не было. Он лежал в стороне, на песке, распоротый вдоль — не разорванный, а именно распоротый, как будто по нему прошлась бритва размером с лапу, — и из него были высыпаны, разбросаны, разгрызены консервы: две банки смяты в лепёшку, у третьей крышка отогнута, будто её вскрыли консервным ножом, но не открыли. Мешок был мокрый — на нём и вокруг темнели лужи слюны и мочи, и пахло теперь резко, зверски: мокрой шерстью и страхом.

— Фонарь туда! — светил в лес Джейк. Луч выхватывал стволы, ветки, мох — и ничего.

— СТОЙ! — вдруг заорал Итан. Он светил левее, в сторону скалы, где лес подходил ближе. — ТАМ! ВИДИТЕ?!

Они увидели.

Между стволами, в тени — в той плотной, слепой тени, которую даже светлое юконское небо не пробивало, — стояло что-то огромное. Оно не двигалось. Оно смотрело. Луч Итана упёрся в него — и на секунду все увидели: гору тёмной шерсти, низко посаженную голову и два жёлтых пятна, горящих отражением фонаря, — на высоте человеческой груди.

Никто не сказал ни слова.

А потом зверь повернулся — спокойно, всем корпусом, без спешки, — шагнул вглубь, и лес его забрал. Не убежал. Просто вышел из света, как выходят из комнаты, закрыв за собой дверь, — и больше его не было.

— Стой! — рванулся вперёд Джейк, шага три по песку, и крикнул уже, не понимая, кому: — Стой!

Тишина. Только фонарные пятна на стволах и собственное дыхание, сиплое и частое.

— Что это было? — тихо спросила Хлоя. Она стояла, обхватив себя руками, и телефон в её руке светил в песок.

— Я не знаю, — сказал Итан.

— Это был не олень, — сказала Хлоя.

— Нет, — сказал Итан. — Не олень.

— Оно смотрело на нас. Оно стояло и смотрело на нас три секунды. Я считала.

— Знаю, — сказал Итан. — Я тоже считал.

Кэйси стояла у стола, у края света, и не двигалась. Она смотрела не туда, где скрылся зверь, — на распоротый мешок. На тот ровный, бритвенный разрез. Она видела в папиных журналах, что остаётся от мешка после медвежьих когтей, и теперь могла не открывать журнал — журнал был здесь, у её ног, свежий, пахнущий мокрой шерстью.

— Лось, — сказал вдруг Джейк. — Не знаю, что это было. Может, лось. Может, волки потаскали. Может… — он замолчал, потому что не мог найти ни одного слова, кроме одного, и сказал самое бесполезное: — Не важно. Важно, что он съел.

— Он не съел, — сказала Кэйси.

Все обернулись.

— Он не съел, — повторила она ровно. — Он взял пробу. Смотрите. — Она подошла, присела у мешка, не касаясь. — Консервы смяты — две из двенадцати. Крышка отогнута — и всё. Он не выел их. Понюхал, попробовал, смял одну — и бросил. И мешок бросил. — Она подняла глаза. — Тот, кто кормится у помойки, выедает всё. Тот, кто пришёл на чужое место, берёт пробу. Он вчера не взял рыбу из ведра. Сегодня взял пробу мешка. Он проверяет, что здесь есть и сколько нас. Это не лось, Джейк. Лоси не делают инвентаризацию.

Тишина.

— Кейс, — начал Джейк, и голос у него был уже не тот, что утром, — а вдруг…

— Я не буду произносить это слово, — сказала Кэйси. — Раз никто не произносит. Но то, что здесь было, — оно больше лося. И оно вернётся.

— Почему вернётся?

— Потому что мы ему понравились.

Потом они не спали.

Не потому, что решили не спать, — потому что не могли. Они перетаскали всё на кухню, пересчитали, что осталось, пересчитали ещё раз и сидели у костра, который поддерживали до рассвета, как будто огонь был стеной.

— Итак, — сказал Джейк в третьем часу, когда голоса уже были сорваны, — ревизия. Что потеряли.

— Крупа — половина, — сказала Хлоя. — Она была в мешке. Размокла, перемешалась с… с тем, что на мешке. Это не еда больше.

— Консервы: десять из двенадцати целы.

— Две — в лепёшку.

— Сухари целы, они были в отдельном пакете, и пакет уцелел, — Итан поднял его на вытянутой руке, как доказательство. — Чай цел. Сахар… — он посмотрел. — Сахар куда-то делся. Пакет был. Теперь пакета нет.

— Он взял сахар? — спросила Хлоя.

— Сладкое, — тихо сказала Кэйси. — Они всегда берут сладкое первым. Как дети.

Считать пришлось недолго: съестного стало меньше на треть. И то, что осталось, потеряло статус «запаса на неделю» и превратилось в «то, что надо делить». Это все поняли сразу и молча, потому что произнести это вслух значило произнести и другую вещь, которой никто не произносил: что через шесть дней, о которых так легко говорили в машине, может не быть и трёх.

— Завтра, — сказал Джейк.

— Что завтра? — спросила Хлоя.

— Всё по уму. Я всё поставлю по уму завтра. Кухню — как надо, верёвку натянем, еду — подвесим на дерево, как положено, в контейнере. Найду дерево. Сделаю правильно. — Он говорил быстро, с той особой энергией, которую выдают, когда нужно занять руки и голос. — И еду перенесём. И отходы — подальше, Кейс, ты права была, подальше, сегодня же. И…

— Джейк, — сказала Кэйси.

— Что?

— Ты сейчас сказал «подвесим на дерево». Это то, что я говорила в первый день. Три дня назад.

— Ну так я и говорил, что поставлю по уму, — сказал Джейк.

— Ты сказал, что никто по палаткам лазить не будет.

— Кейс.

— Я не упрекаю, — сказала она. — Я записываю.

Она сказала это без злости — устало, и от этой усталости стало хуже, чем было бы от упрёка. Джейк посмотрел на неё и отвернулся к огню. Хлоя вдруг поняла, что это первая ссора за всю поездку, в которой никто не смеётся. До этого они ссорились с музыкой. Эта была без музыки.

— Поспите, — сказал Итан. — Все. Я посижу. У меня всё равно спина не гнётся, я же на земле сплю.

— Мы все посидим, — сказал Джейк.

— Нет. Вы поспите. Я дежурю. — Итан подтянул колени и положил на них топор — не для красоты: положил, как кладут оружие, рукоятью к себе. — Кто-то должен смотреть. Я самый сильный. Это даже не обсуждается.

И они пошли спать — все, кроме Итана. Хлоя задержалась у своей палатки, оглянулась: Итан сидел у костра, большой, спокойный, с топором на коленях, и смотрел в темноту за скалой — туда, где лес стоял непроглядный, глухой. Он сидел так, как сидят на посту.

— Итан, — позвала она шёпотом.

Он обернулся.

— Что?

— Если оно вернётся — ты кричи. Просто кричи. Понял? Не геройствуй. Кричи.

— Понял, — сказал он. — Иди спи, Хло.

Она ушла. А Итан сидел и смотрел в темноту, и топор лежал на его коленях рукоятью к себе, и огонь гудел, и озеро шуршало галькой, и он прожил эту ночь до конца — тихо, полно, до серого рассветного света, — не зная, что дежурит последнюю из тех ночей, когда дежурство — просто способ проявить заботу, а не способ остаться в живых.

Утром он спал до полудня.

А Кэйси проснулась с рассветом, и первой мыслью было то, что приходит, когда всё уже случилось и осталось только жить дальше: «Он взял пробу. Значит, вернётся за остальным». Она лежала и слушала. Лес стоял тихий, ровный, беззвучный.

И это было хуже всего.

Глава 8. Он смотрит

День был хороший — и от этого хуже.

Не потому, что случилось что-то. Ничего не случилось. Утро прошло спокойно: кофе, овсянка на остатках крупы, солнце, вода. Итан доспал своё дежурство, к полудню потянулся и сказал: «Ну что, лагерь, кто у нас герой ночи?» — и никто не засмеялся, потому что никто не спал, и он понял, что шутка опоздала на одну ночь, и потерял лицо — на секунду.

День тянулся.

Отходы перенесли наконец — как Кэйси хотела с первого дня. Ведро с чешуёй, головами и хвостами Джейк с Итаном отнесли за скалу, шагов на триста, и вывалили на камни, и Кэйси присыпала песком, «чтобы не пахло», хотя все понимали, что песок ничего не решает. Джейк натянул на кухне свежий брезент — подтянул столб, перетянул верёвками, закрепил, как положено, — и сказал: «Вот. Теперь по уму». Все кивнули. Никто не сказал, что брезент — не барьер. Барьер — это расстояние.

Хлоя ходила вдоль берега и снимала: воду, ели, куликов. Потом опустила телефон и сказала, ни к кому:

— Странно. Рыбы не видно.

— Какой рыбы? — спросил Джейк.

— Ну, вчера у коряг кружились, стайки. Сегодня — ноль. Вообще ноль. Вода пустая.

— Прилив, — сказал Итан. — Озеро живое, приливы-отливы.

— Озеро проточное, — сказала Кэйси.

— Вот именно. Пришло — ушло.

Хлоя посмотрела на него. Итан посмотрел в сторону.

Оба знали, что «прилив» — это выдумка, и оба знали, что знают. Рыба уходит от берега не от прилива. Рыба уходит, когда у воды появляется кто-то больше нас, — и Итан скажет это вслух только завтра, а пока просто стоял и смотрел на пустую изумрудную воду, и в первый раз за поездку не улыбался.

А потом случилось то, ради чего глава называется «Он смотрит».

Это было около пяти, в самый светлый, ленивый час. Хлоя была у палатки, Кэйси — у кухни, Джейк спал — после бессонной ночи вырубился на бревне у кострища, под открытым небом. Итан стоял на берегу с удочкой — не рыбачил, так, держал её, как держат удочку, когда рыбалка давно закончилась, — и смотрел на воду.

И — почувствовал.

Не услышал. Не увидел. Почувствовал — между лопаток, как в детстве: если в спину смотрят, ты это знаешь без оглядки. Итан стоял и не оборачивался. Потом медленно, как учил отец («не резко — резко это игра, а не резко — это честность»), повернул голову.

За краем полянки, у самой кромки леса, между двумя елями, что-то было.

Не зверь. Не силуэт. Просто — движение, которое уже закончилось: ствол качнулся — и перестал. Ветка — та, что не может качаться сама, в безветрие, — дрогнула и повисла. И ещё — ощущение взгляда, тяжёлое, как ладонь между лопаток.

Итан стоял и смотрел туда секунд десять.

— Эй, — сказал он через плечо, не оборачиваясь. — Кейс.

— Что? — отозвалась Кэйси.

— Ты не выходила? Вон туда, за полянку?

— Я тут стою весь день. Нет.

— А Джейк спит.

— Он спит. Чего ты?

Итан помолчал.

— Там кто-то есть, — сказал он тихо, чтобы слышала только она. — За елями. Кто-то стоит и смотрит. Я это чувствую. Я не могу объяснить. Просто — кто-то там стоит.

Кэйси обернулась — быстро, на голос, а не на лес. Она смотрела в его лицо, не туда, куда он смотрел, — и по его лицу всё поняла.

— Иди сюда, — сказала она. — К костру. Не стой один.

— Да я не боюсь, — сказал Итан, но пошёл.

Он не сказал Джейку. Ни слова. Знал, что тот ответит: «тебе кажется». И — это он понял только потом, когда стал старше и честнее, то есть никогда, потому что потом не случилось, — не хотел, чтобы слово «кажется» повисло над ним ярлыком. Итан молчал о том, что за ним смотрели, — и это молчание стало второй ошибкой лагеря после мешка: если бы он крикнул, если бы лагерь узнал, что зверь уже выбрал наблюдателя, история могла бы пойти иначе.

Но он молчал.

Вечером они сожгли отходы.

Решение родилось просто: присыпка не работала. Джейк сказал: «Тогда жжём. Полностью. Дым перебьёт всё». Итан отнёс ведро за скалу, на те самые камни, вывалил чешую, головы, хвосты — и они сожгли всё дотла на маленьком костре, вдвоём, а Хлоя стояла в шаге от костра и затыкала нос.

— Ну вот, — сказал Джейк, когда от отходов остался чёрный пятачок. — Теперь чисто.

— Пахнет гарью, — сказала Хлоя.

— Гарь перебьёт.

— Ага, — сказала Кэйси. — Теперь здесь пахнет и рыбой, и гарью. Мы не убрали запах. Мы его описали.

— Что?

— Описали. В карточку. Для него. «Тут была рыба. Тут жгли рыбу. Тут стоят люди, которые боятся». Он теперь знает о нас больше, чем мы о нём.

— Кейс, ты бы пореже читала папины журналы.

— Я бы пореже читала папины журналы, если бы хоть кто-то в этом лагере читал хоть что-то сам.

Джейк не ответил. Он уже научился не отвечать на поправки Кэйси — жил дальше, и так весь день.

— Ладно, — сказал он наконец. — Отходы сожгли. Хорошо. Что дальше?

— Дальше, — сказала Кэйси, и вот тут она впервые за поездку поставила всё на стол: — Дальше — уходим.

Тишина. Итан перестал колоть дрова. Хлоя опустила телефон.

— Слушайте, — Кэйси встала. Голос у неё был ровный, без истерики, но с той особой страшной ровностью, которая бывает у людей, когда они перестали надеяться, что их услышат. — Слушайте меня. Оно приходило две ночи. Первой — проверить. Второй — взяло пробу. Сегодня оно стояло за елями и смотрело на нас — Итан видел. Итан видел и молчал, потому что не хотел выглядеть параноиком. Я молчала тоже, по той же причине. Мы все молчим. А молчание — это то, на что оно рассчитывает. Сегодня будет третья ночь. Третья ночь — это уже не проба. Это набег. Поэтому: уходим. Завтра утром, с чем пришли, с тем и уйдём: до машины — двадцать минут по берегу, а дальше — дорога. Машина есть, вода есть, ноги есть, четыре живых человека. Отличный отпуск прерван — и пусть. Это не поражение, это победа: мы уходим сами, а не его руками. Пошли собирать вещи.

— Кейс, — Джейк встал тоже. — Слушай. Мы не знаем, что это. Может, зверь проходящий…

— Проходящий не инвентаризует лагерь.

— …может, он уйдёт, когда увидит, что огонь горит всю ночь…

— Он уже видел огонь всю ночь. — Кэйси развела руками. — Вчера горел всю ночь, Итан дежурил с топором. Он всё равно вернулся. Огонь — не аргумент. Он нас не боится. Он нас изучает.

— Мы не можем уйти, — сказал Джейк. — Серьёзно? До машины — да, двадцать минут. А потом — восемьдесят два километра той же грунтовки. Ты её видела: колеи с брёвнами, ручьи поперёк — вчера мы туда еле въехали. Машина встанет где-нибудь на ручье — и всё: пешком на трассу, три дня, без еды, без связи. Та же лотерея, только застрянешь не на берегу с водой, а в лесу. И потом: машина стоит на берегу. По твоим же словам, по этому берегу он и ходит. Придём к машине, а он там. Хлоя, которая…

— Я дойду, — сказала Хлоя.

— Я знаю, что дойдёшь. — Джейк повернулся к ней, и голос у него был уже не тот, что утром. — Я не про это. Я про то, что дорога — тоже лотерея, только с меньшим запасом. А тут — лагерь, огонь, дрова, вода, машина. Всё на месте. Медведи ходят, Кейс. Они не сидят в одном месте неделями.

— Этот сидит, — сказала Кэйси. — Пришёл, взял пробу, смотрит — и сидит. Проходящие проходят. Сидящие оседают. И насчёт машины, Джейк. Запах машины и людей он знает с первого дня — и не боится его. Он идёт на еду, а не на железо. Уйдём — он останется на пустом месте. Останемся — останемся на его столе.

— У нас есть маяк, — сказал вдруг Итан.

Тишина.

Все обернулись. Итан стоял с поленом в руке, и лицо у него было такое, как будто он вспомнил, что забыл выключить утюг.

— Маяк, — повторил он. — Спутниковый. Папин. Он был в кармане куртки. Куртка…

Он осёкся.

Все посмотрели на палатку, где на верёвке сохла оранжевая куртка. Итан подошёл, сунул руку в карман.

Пусто.

Он вывернул карман. Второй. Во втором что-то было — и на секунду Итану показалось, что всё обошлось.

Это была ракетница.

Он взвесил её на ладони, коротко выдохнул — одна беда из двух отменялась — и сунул в свой рюкзак, что стоял у палатки: после купания в кармане куртки вещам стало сидеть ненадёжно, а в рюкзаке — среди вещей, где своё место. Внутренний карман. Все карманы, где вообще мог быть оранжевый прибор с одной кнопкой, — пусто. Он проверял карманы, а Хлоя стояла рядом и видела, как менялось его лицо — от надежды к непониманию, от непонимания к пустоте.

— Он был в кармане, — тихо сказал Итан. — Я помню. Я его туда сунул в первый день, ещё в машине. Потом мы купались, потом Хлоя устроила «несчастье», потом …

— Значит, выпал на песке, — быстро сказала Хлоя. — Когда возились. Найдём. Он же оранжевый! Его видно за версту!

— Значит, на песке, — сказал Итан, и в словах не было надежды. — Мы вчера купались, возились, гонялись за шортами… Место — там. У воды. Найдём утром. С фонарями. Всё побережье, полностью.

— У нас вся ночь, — сказал Джейк.

— У нас есть утро, — поправила Кэйси. — Утром. При свете. И после этого — уходим.

— После этого посмотрим, — сказал Джейк.

— Джейк.

— После этого посмотрим, Кейс.

Так и не договорились. Договорились только об одном: маяк искать утром, всем лагерем, при свете. А дальше — «посмотрим». Это слово — «посмотрим» — было последним словом этого дня, оно принадлежало Джейку, и это было последнее слово, которое он сказал как лидер.

Ночью зверь вернулся.

Это случилось в третьем часу — в тот мёртвый час, когда даже у постовых веко опускается. Итан дежурил снова — сам вызвался, второй раз подряд, и никто не спорил: он был большим, спокойным, и с ним спалось лучше.

Он задремал.

Не по своей вине — просто усталость двух бессонных ночей навалилась разом, и голова клонилась, и огонь был тёплый, и глаза закрывались. Он боролся, честно боролся, но на минуту — на одну минуту — поддался.

И проснулся от звука.

Звук был тихий и страшный одновременно: ровный, тяжёлый скрежет — как будто кто-то большим пальцем отдирал от столба брезент, слой за слоем, не спеша, со знанием дела. Итан вскочил. Схватил фонарь. Полоснул светом в сторону кухни.

Брезента не было.

Он висел — секунду назад висел — на верёвке у столба, свежий, натянутый «по уму», и теперь лежал на песке, скомканный, а над ним стояло ОНО.

Огромное. Тёмное. Столько шерсти, что в свете фонаря оно было не силуэтом, а стеной. Голова низко. Плечи выше человеческого роста. И взгляд — прямой, жёлтый, спокойный, — взгляд человека, который пришёл за своим.

— НАЗАД! — заорал Итан во весь голос. — НАЗАД! ОГОНЬ! ОГОНЬ!

Он схватил полено из костра — горящее — и швырнул. Полено просвистело в темноту. Зверь не двинулся. Он стоял над мешками — над теми, что Джейк сложил «по уму» под новый брезент, — и на его голове и плечах висел, цепляясь за шерсть, кусок брезента, и он не обращал внимания ни на крик, ни на огонь, ни на полено, летящее мимо. Он поднял мешок — зубами, за середину, — и мешок исчез в его пасти, как исчезает булка в пасти собаки, только мешок был размером с подушку.

— НАЗАД! — орал Итан. — НАЗААААД!

Из палаток выскочили все. Хлоя светила фонарём и визжала — не от страха, от бессилия: она светила зверю в морду, и он даже не щурился. Кэйси схватила черпак. Джейк схватил топор.

— СТОЙ! — заорал Джейк. — СТОЙ, ТВАРЬ!

Он шагнул — два шага, три, — и зверь повернулся к нему мордой. Не отступил. Не зарычал. Просто повернулся и посмотрел — сверху вниз, спокойно, из-под тяжёлой головы, — и Джейк остановился. Сам. На полном ходу, с топором в руке, он остановился, потому что понял за полсекунды то, что понимает человек перед зверем в метре: бежать нельзя, драки быть не может, остаётся стоять.

И стоял. И зверь смотрел. Секунды три — вечность, — и потом зверь повернулся и пошёл. С мешком в пасти. В лес. Спокойно, не спеша, как несут домой покупки.

Брезент с плеч он не стряхивал до самой кромки леса. Даже не заметил.

Джейк стоял с поднятым топором и не мог опустить руки. Хлоя плакала — тихо, с открытым ртом, без звука. Кэйси стояла у стола и смотрела в темноту, куда он ушёл, и лицо у неё было не страшное и не злое — подтверждающее. Как у человека, которому наконец-то показали доказательства.

— Он не боится, — сказал Итан. Голос у него дрожал. — Вы видели? Я кричал. Я полено кидал. Ему — ничего. Он нас не боится. Вообще. Ни капли.

— Он голодный, — сказала Кэйси.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что здоровый зверь боится людей. Голодный… — она запнулась. — Здоровый зверь боится людей. Всегда. Это в них вложено. А тот, который не боится, — тот уже не здоровый. Тот уже голодный до предела, или старый, или раненый. Или всё сразу. — Она помолчала и добавила ровно: — И огонь — это не стена. Это просто огонь.

— Тогда что нам делать? — спросила Хлоя. Голос у неё сорвался.

Кэйси посмотрела на неё — и впервые за поездку посмотрела с жалостью, не скрытой за иронией.

— Спать сегодня не будем, — сказала она. — Все вместе, у костра. А утром найдём маяк. И уйдём. Всё. Больше обсуждать нечего.

— А если не найдём? — спросил Джейк.

Кэйси посмотрела на него долгим взглядом.

— Тогда, — сказала она, — нам придётся придумать что-то получше.

Глава 9. Совещание

Искали маяк всё утро.

Встали до рассвета — если это можно было назвать рассветом: небо светлело уже к четырём, и в шесть было светло, как в полдень, только холоднее. Кофе никто не варил. Кофе — это ритуал, а ритуал умер вчера вместе с мешком. Кэйси молча выдала каждому по сухарю, по кружке воды и по одному взгляду, в котором читалось: «ешьте, поговорим позже».

— Так, — сказал Джейк. — Строимся. Ищем цепочкой, вдоль берега, от скалы до берёз. Пальцами в песок, не глазами по верху. Маяк тяжёлый, он лежит. Он не мог никуда деться.

— Тяжёлый — значит надёжный, — сказал Итан. — Сам говорил.

Никто не засмеялся. И Итан тоже.

Они шли цепочкой, в метре друг от друга, и протыкали песок пальцами, а Хлоя светила фонариком в выемки, в ямки, под коряги, под брёвна. Песок отдавал: ракушки, гальку, старую пробку, ржавую ложку без ручки — лагерь выдавал всё, кроме маяка. Прошли первый раз. Прошли второй, с поворотом на девяносто градусов — вдруг он лежал вдоль берега. Прошли третий.

Ничего.

И только на третьем проходе Хлоя заметила то, о чём молчала всё утро, не решаясь сказать: свежий след. Ночной — тот, что зверь оставил, уходя с мешком. Цепочка лап шла по самому берегу.

Хлоя сняла след на телефон и промолчала. Промолчала, потому что Итан стоял в двух шагах, на коленях, и загребал песок ладонями — медленно, сосредоточенно, как загребают те, кто ещё верит, — и она не могла его прервать.

Понял Итан сам. Около полудня.

Он сидел на песке — там, где по их расчётам должен был лежать маяк, — с пустыми ладонями и смотрел на воду. Потом заговорил — ровно, как диктует протокол:

— Я вспомнил. Вечером. Я отжимал шорты по пояс в воде, потом снял куртку с ветки и встряхнул её. Что-то шлёпнулось и булькнуло. Я решил: вода с мокрой ткани. — Он поднял глаза. — Это был он.

Тишина стояла такая, что было слышно, как галька шуршит под урезом.

— То есть он в озере, — сказала Хлоя. — Он в озере. Прямо здесь. Метрах в десяти.

— Глубина там — метра три-четыре, — сказала Кэйси. — Песчаное дно, вода мутная от таяния. Искать иголку.

— Может, он на мелководье упал. Может, он на виду…

— Может, — кивнула Кэйси. — Проверим. Сегодня. Сейчас.

Они проверили. Хлоя с Итаном заходили в воду по грудь и шли спина к спине, ощупывая дно ногами, — холод бил так, что через десять минут ноги переставали слушаться, — Джейк светил им фонариком, Кэйси командовала: «левее, ещё, назад». Через час озеро обследовали полосой двадцать на сорок: дно, песок, камни, коряги.

Ничего.

Либо маяк лежал глубже, за косой, куда без акваланга не дойти, либо его затянуло илом, либо вода унесла его вдоль берега — туда, где его не найдут никогда.

Итан вышел из воды последним. Он стоял по колено в воде, мокрый, и смотрел на ту самую изумрудную гладь, в которой они плескались и ржали, и Хлоя подошла и взяла его за руку. Он не отнял.

— Папин, — сказал он. — Он подарил его мне в январе. Сказал: «Теперь я за тебя не боюсь». — Он усмехнулся — криво, страшно. — Я утопил его в первый же отпуск. Папа узнает.

— Он не узнает, — сказала Хлоя.

— Узнает. — Итан посмотрел на неё. — Узнает же.

После обеда — обеда, на который вышло по половине сухаря и по ложке овсянки, потому что Кэйси, считая вслух, выдала вердикт: при таком расходе еды хватит на два дня, если есть понемногу, — лагерь сел к костру. Совещание. Джейк объявил его сам, торжественно, как объявляют военный совет.

— Так. Ситуация, — сказал он. — Еды — на два дня. Маяк — в озере, конец истории, я это принимаю. Связи нет. Вариантов два. Первый: уезжаем на машине — сейчас или завтра утром. Второй: остаёмся и ждём, когда за нами приедут. Обсуждаем.

— Обсуждаем, — сказала Кэйси. — Хорошо. Первый вариант. Уезжаем. Я слышу сразу вопрос: зачем вообще обсуждать, если машина в двадцати минутах ходьбы? Садимся и едем. Так вот. Эти двадцать минут идут по тому самому берегу, где он ходит каждую ночь. Но днём, при нас, при шуме, вчетвером — риск небольшой. Дальше — хуже. Минусы: восемьдесят два километра грунтовки, по которой мы вчера въевшись на пределе еле проехали. Колеи, брёвна, ручьи. Если где-то по дороге сядем — сядем всерьёз: там, где мы проехали, обратно может не пройти никто. Тогда выходим и идём пешком. По той же грунтовке, до трассы. Три дня. Без еды — потому что еды нет даже на сегодня с натяжкой; вода есть, в лесу найдём ручьи, я знаю, как искать. Хлою веду я, рядом, задаю темп. Итан понесёт самое тяжёлое. На трассе встанем на обочину: за сутки по Клондайку проедет минимум одна машина, грузовики идут постоянно. Выживаем. Всё.

— Плюсы? — спросил Джейк.

— Плюс один. Мы перестаём быть едой.

— Второй вариант, — сказал Джейк. — Остаёмся. У нас есть лагерь: костёр, дрова на неделю, вода. Затапливаем сигнальный костёр — зелёные ветки, столб дыма… — он осёкся, поняв, что с трассы столб дыма за лесом никто не увидит, и поправился: — его увидят, если по грунтовке кто-то поедет. А поедут — потому что мы не вернёмся в срок. Шесть дней. Через шесть дней за нами приедут.

— Шесть дней, — повторила Хлоя. — Никто не знает, где мы. Понимаешь? Реально никто. Мужик в туристическом центре помнит направление? Может быть. Рейнджеры будут искать по грунтовке, по развилкам — там сто поворотов. Это если вообще будут искать быстро. Обычно поисковые отряды выходят на третьи сутки после заявки.

— Шесть дней — это потолок, — сказал Джейк. — Реально — четыре. У нас вода, мы продержимся.

— А еда?

— Рыба. Вернёмся к рыбалке. Удочки есть, блёсна есть, сети нет, но я сплету…

— Рыба ушла, — сказала Кэйси. — Со вчера у берега ноль. Ты знаешь почему. И она не вернётся, пока он у воды.

— Она вернётся, — сказал Джейк. — Зверь не может сидеть у одного озера вечно. Уйдёт — за новым оленем, в другую долину. Мы подождём. Неделя, максимум. Он уйдёт — вернёмся к рыбалке, к рутине, к нормальной жизни. Никакие восемьдесят два километра грунтовки не спасут нас надёжнее, чем наш лагерь. Я в этом уверен.

— Ты уверен, — сказала Кэйси.

— Я уверен.

И вот тут она сорвалась.

Не сразу — она посидела секунды три, глядя на него, а Хлоя, которая сидела рядом, потом вспомнит эти три секунды как самое долгое молчание своей жизни — как тишину перед взрывом, в которой уже слышен взрыв.

— Уверен, — сказала Кэйси. И голос её взлетел — рванулся вверх, сломался, стал тонким и страшным. — УВЕРЕН! Ты УВЕРЕН! Ты был уверен в первый день, когда ставил еду в палатку! «Никто по палаткам лазить не будет». Ты был уверен, когда увидел след! «Это лось. Лось с когтями». Ты был уверен, когда порвали мешок! «Поставлю всё по уму» — и поставил. Под брезент. Вон туда, где ты его ему и отдал! И теперь ты уверен, что зверь, который не боится огня, который ходит по нашему пляжу в темноте, который каждый вечер стоит и СМОТРИТ на нас, — этот зверь возьмёт и уйдёт, потому что тебе так спокойнее! Ты не уверен, Джейк! Ты просто боишься этой дороги! Восьмидесяти двух километров грунтовки — и ты боишься их больше, чем того, что стоит в лесу! И ты решаешь за всех! Как лидер! А ты не лидер! Лидер — это не тот, кто громче всех говорит «нормально»! Лидер — это тот, кто первым выходит, когда надо идти! А ты сидишь!

Хлоя застыла. Итан не двигался. По лагерю, над водой, над лесом стояла тишина — и внутри неё дрожал последний звук Кэйсиного крика.

Джейк смотрел на неё. Лицо у него было белое — под загаром проступила серость, — и рот открывался и закрывался без звука. Он хотел что-то сказать — Хлоя видела, как слова собираются у него в горле, — и не сказал ничего. Потому что сказать было нечего.

Он встал. Медленно. Прошёл через лагерь — мимо всех — и сел на дальнее бревно, спиной к костру. Сидел. Не уходил — только спиной.

Итан встал тогда.

Он поднялся — большой, тяжёлый, с поленом в руке, — положил полено в костёр, и взметнулись искры. Сел обратно. И заговорил — негромко, так, что всем пришлось притихнуть, чтобы слышать.

— Сядь, Кейс, — сказал он. — Ты права. По каждому слову права. И сядь, Джейк, — он обернулся к дальнему бревну. — Ты тоже. Слушать будешь.

Джейк не обернулся. Итан подождал. Джейк обернулся.

— Нас четверо, — сказал Итан. — Слушайте. Кейс права: уезжать — риск. Грунтовка, броды, машина может встать на ручье — и тогда три дня пешком по той же дороге, без еды, с рюкзаками, с Хлоей. Всё это правда. Джейк прав: здесь у нас лагерь, вода, дрова, костёр. И это тоже правда. Вы сейчас спорите о том, какой риск меньше. А я скажу вам, какой риск есть всегда: тот, в котором мы одни. Нас четверо. Против кого угодно — нас четверо. Четверо — значит никто не остаётся один. Четверо — это дежурство по очереди, это рюкзаки пополам, это тот, кто боится, — рядом с тем, кто не боится сегодня. Мы дойдём или дотянем — но не потому, что кто-то из нас оказался прав. Потому что нас четверо. — Он поднял глаза и посмотрел на Кэйси, потом на Джейка. — Протянем. Нас четверо.

Тишина.

Хлоя смотрела на него и думала — странная мысль, не к месту, — что Итан никогда не говорил так красиво. Он умел орать, хвастаться, петь не в такт. Он не умел говорить красиво. И вот, оказывается, умел. Просто для этого надо было, чтобы все замолчали.

— Предлагаю так, — продолжил Итан уже тверже, деловито, как человек, который взял палку лидерства и держит её смущённо, двумя руками. — Даём ему два дня. Два дня мы делаем лагерь крепким: сигнальный костёр — дымный, зелёные ветки, горит постоянно. Ловим рыбу — пробуем все способы, хоть на блесну, хоть на живца. И готовим уход — не тайно, не для себя: для всех, на случай, если решим уезжать. Вещи — в машину, с вечера, чтобы утром только сесть и поехать. Рюкзаки — в ногах у палаток: вода, сухари, тёплое, чтоб схватить и уйти — пешком ли, на машине ли. Если через два дня он не уйдёт — уезжаем. Утром шестого дня. Без пересудов. А если машина встанет на первом же ручье — идём пешком, и это уже будет не спор, а решение. Всё.

— А если он за эти два дня придёт? — тихо спросила Хлоя.

— Значит, придёт, — сказал Итан. — И мы будем вместе. Нас четверо. Он не сможет взять четверых. Он большой — но нас четверо.

Это было неправдой, и все это знали. Он был не просто большой. Он был той ночью над мешками — во весь рост, с брезентом на плечах, — и той ночью в лесу, куда ушёл с Итаном. Никто не сказал об этом вслух. Но все это знали.

— Два дня, — сказала Кэйси наконец. — Даю два дня. Ровно два. Потом — уезжаем, и это не обсуждается.

— Два дня, — сказал Джейк с дальнего бревна. Голос у него был сорванный, тонкий. — Два дня. Спасибо, Ит.

— Не мне спасибо, — сказал Итан. — Кейси спасибо. Она первая сказала правду. Мы просто её наконец услышали.

Кэйси посмотрела на него — и впервые за день отвела взгляд первой. Села к огню. Взяла кружку. Пила воду маленькими глотками, как пьют, когда в горле стоит всё, что нельзя сказать при всех, а говорить хочется.

Вечер прошёл тихо.

Джейк подошёл к Кэйси на закате — она сидела у воды и смотрела на дальний склон, — и сел рядом. Не сразу заговорил.

— Кейс, — сказал он наконец. — Прости меня.

— Знаю.

— Нет. Слушай. Про «лося». Про «поставлю по уму». Про… всё. Прости. Ты была права, а я смеялся. Это хуже, чем быть неправым. Быть неправым — бывает. А смеяться над тем, кто прав…

— Джейк. — Она повернулась к нему. — Я не хочу, чтобы ты извинялся. Я хочу, чтобы ты завтра не был уверен.

— Ладно, — сказал он. — Не буду.

— Хорошо бы.

Она положила голову ему на плечо. Он обнял её. Так они сидели долго, и вода шуршала галькой у ног, и закат — не закат, а вечный светлый час Юкона — стелился по склону золотым светом.

А Хлоя стояла у палатки и смотрела на них. Она думала: вот они, все четверо, живые, целый вечер впереди, вода, огонь — всё как было в первый день. Только теперь всё по-другому. Теперь они были лагерем, который готовился к осаде, — и она впервые сформулировала это слово, и оно стояло у неё перед глазами ясное и страшное: осада. Они не гости в этой долине. Они — гарнизон. И у гарнизона два дня.

Она достала телефон — уже по привычке, уже по необходимости — и записала.

— Дневник похода. День четвёртый. Мы… — она осеклась и стёрла. Начала снова. — Дневник похода. День четвёртый. У нас всё… — она посмотрела в объектив — долго, не мигая. — Пап, если ты когда-нибудь это увидишь, — сказала она уже не в дневник, а куда-то мимо, — я жива. Пока. Мы справимся. Мы не одни — нас четверо. Это сказал Итан. Он сегодня взрослее всех нас.

Она выключила камеру.

За лесом, за скалой, там, где кончался их берег, стояла тишина — плотная, ровная, неподвижная. Ни хруста, ни ветки, ни звука.

И это молчание было хуже хруста.

Глава 10. Последний спокойный вечер

День первый из двух прошёл в работе.

Это был лучший день поездки — если мерить по тому, как они работали. Никто не ныл, никто не спорил: крик Кэйси со вчерашнего вечера ещё висел в воздухе, как запах горелого, и всем было ясно: не согласиться теперь — значит начинать всё сначала, а на это не было ни сил, ни, честно говоря, желания.

Итан свалил на склоне три сухие ели — качнул одну за комель, проверил, потом вторую, — и к вечеру дров хватило на три ночи осады. Джейк соорудил дымный костёр: площадку из сырых веток метрах в пятидесяти от лагеря, чтобы ночью дым стелился в долину, а не в палатки. Дым шёл ровный, серо-белый, плотный. Хлоя отошла на дальний край полянки и посмотрела оттуда: столб виден, стоит над лесом, как труба невидимого дома.

— Если кто-то поедет по грунтовке, — сказала она, вернувшись, — он это увидит. С тридцати километров видно.

— Если поедет, — сказала Кэйси. И добавила, отмерив себе: — Но мысль правильная.

Это было почти нежность. По кэйсинским меркам — признание в любви.

Еды было мало, и обед придумали Хлоя с Кэйси вместе: последние сухари, растолчённые и смешанные с водой, — каша. Получилось невкусно. Итан съел свою порцию, посмотрел в дно миски и сказал:

— А теперь я расскажу вам, что я бы съел.

— Не надо, — сказала Хлоя.

— Домашняя лазанья. Мамина. С той корочкой, которая пузырится…

— Он начитался, — сказала Хлоя. — Он это сделает.

— …и салат, который мама делает из тех помидоров, что только с грядки…

— ИТАН.

— …и бабушкины плюшки. С корицей. Горячие. Чтобы сверху масло текло…

— Я тебя УБЬЮ.

— А ты что бы съела?

Хлоя открыла рот — и закрыла. И сказала вдруг тихо, без шуток:

— Мамины блины. В воскресенье. Она всегда печёт в воскресенье, а я всегда просыпаюсь на запах, прихожу на кухню, а она говорит: «Не трогай, ещё горячие», а я трогаю…

Тишина. Итан посмотрел на неё, и лицо у него стало мягким и виноватым сразу.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел…

— Да ладно, — Хлоя махнула рукой и улыбнулась. — Теперь я тоже. Спасибо большое.

— Я же говорил, — сказал Джейк под смех Кэйси, — что голодным не надо играть в еду. Это оружие. Его нельзя применять против своих.

— Против своих — нельзя, — согласилась Кэйси. — Против Итана — можно.

Вечером дымный костёр горел, лагерь был крепкий, рюкзаки — те самые, на случай отъезда, — стояли у палаток собранные, утрамбованные, завязанные, и ничего уже нельзя было исправить, улучшить или придумать. Дел больше не было. А когда дел больше нет, а сидеть у огня и смотреть на огонь надоело, в лагере появляется игра.

Первым её завёл Итан. Небрежно. Так заводят игры, которые потом всей стране снятся в кошмарах.

— Слушайте, — сказал он, глядя на огонь. — Пока сидим. Скажите, кем вы будете, если нас останется меньше.

Пауза вышла ровно такой длины, чтобы все успели понять вопрос.

— Что? — сказала Хлоя.

— Ну вот. Играем. Нас четверо. Если нас станет трое — кем ты будешь?

— Дурацкая игра, — сказала Хлоя сразу.

— Обычная игра. Мы в озере орали голые — это тоже дурацкая игра была, а ты сама полезла.

— Это другое.

— Почему другое?

— Потому что там мокро и смешно, а тут…

— Тут что?

— Тут страшная мысль, вот тут что.

— Так я и говорю: страшная. А мысли, которые страшные, надо произносить вслух. Папа говорил: страх, который назван, — уже не страх, а новость.

— Твой папа — философ, — сказала Кэйси.

— Твой папа — таёжник, — сказал Итан. — Все правы. Итак. Хлоя. Нас трое. Кем ты будешь?

Хлоя сидела, обхватив колени, и смотрела в огонь. Долго. Слишком долго для шутки и слишком коротко для отказа.

— Старшей, — сказала она наконец. — Если Кэйси не будет — я старшая. Двадцать лет — это старшая, когда больше некому.

— А ты кем будешь, Кейс? — Итан повернулся к ней, не давая вопросу повиснуть.

— Я? — Кэйси пожала плечами. — Тем же, кем и сейчас. Скучной, которая помнит про воду и про сигнальный огонь.

— Ты не скучная.

— Я скучная, Ит. И если нас станет трое, я стану ещё скучнее: вода, сигнальный огонь и дневник, в котором надо писать. Писать будет некому, кроме меня. — Она посмотрела на Хлою, и это был редкий момент, когда обе поняли друг друга без слов: если что-то случится — видео Хлои попадёт к людям. Значит, писать надо так, как будто попадёт.

— А ты кем будешь, Джейк? — спросил Итан.

Джейк смотрел на огонь. Секунды три.

— Должником, — сказал он.

— Чего?

— Должником, — повторил он тихо. — Если нас останется меньше — я буду должен оставшимся всё. И всю жизнь не пойму, как платить.

Никто не засмеялся. Хлоя открыла рот, чтобы что-то сказать — разбить, отшутиться, — и не нашла слов, и закрыла. Это был самый странный момент поездки: Джейк, который всегда был уверен, сказал не «выживальщиком» и не «героем». Он сказал «должником».

— А ты, Ит? — спросил Джейк, и голос у него дрогнул — чуть-чуть, на самой тонкой ноте.

— А я — братом, — сказал Итан просто. — Я и так брат. Хлоин брат — вы поняли. Если нас станет меньше — я брат ещё сильнее. Это не должность. Это я и есть.

— У тебя коряво получилось, — сказала Хлоя сдавленным голосом, — но это самое красивое, что ты говорил за всю поездку.

— Не за всю. Ещё «вода голосистая» была.

— Это было красивее.

— Спасибо.

И вот тут, на самой тёплой, на самой высокой ноте Хлоя вдруг спросила то, что потом будет считать своим единственным вкладом в спасение лагеря — вкладом, который не спас никого:

— А если нас останется один?

Тишина.

Костёр потрескивал. Дымный столб вдалеке поднимался в бледное небо. И никто не ответил, потому что вопрос «кем ты будешь, если останешься один» не имел ответа, который можно было произнести вслух, — и все это поняли одновременно, и все посмотрели в огонь.

— Всё, — сказал Итан тихо. — Игра окончена. Худшая игра в моей жизни. Объявляю закрытой навсегда.

— Ага, — сказала Хлоя.

— Ага, — сказала Кэйси.

— Ага, — сказал Джейк и встал, чтобы подкинуть дров, и никто не увидел его лица, и Хлоя была этому рада.

Спать легли вповалку у костра.

Кэйси объявила это «правилом», и никто не спорил: три спальника в ряд на брезенте — «палатки — постольку-поскольку, сейчас важнее быть вместе». Хлоя легла в середину, Итан — с краю, со стороны леса («потому что самый большой: я собою загораживаю поллагеря»), Кэйси — с другого края. Джейк положил свой спальник вторым рядом, за Хлоей, со стороны воды.

Получилось тесно, жарко и не по-взрослому. Получилось как в детстве, когда все спят в одной комнате на даче и ржут до часу ночи.

— Так, — сказала Кэйси. — Правила. Ночью никто никуда не отходит. Если надо — будишь соседа, идёте вдвоём: фонарь, топор.

— В туалет парой, — усмехнулся Итан. — Романтика.

— В туалет парой, — повторила Кэйси без улыбки. — И это не обсуждается.

— Слушаюсь, сержант, — сказал Итан.

Хлоя вытащила телефон — в свете углей его экран казался янтарным — включила камеру и развернулась так, чтобы в кадр попали все четверо.

— Дневник похода. День пятый. Мы спим у костра, все вместе, потому что… — она замялась и сказала правду: — потому что нам так спокойнее. Сегодня был хороший день. Мы поработали. Дров на три ночи, сигнальный дым, рюкзаки собраны. Завтра на ужин — овсянка с сухарями, «хруп», как её называет Итан, а послезавтра утром решаем, уезжать или оставаться. А сейчас я скажу то, что не сказала вчера и позавчера. — Она посмотрела в объектив, и в объективе отражался слабый огонь, и голос у неё дрогнул и выровнялся. — Я люблю вас. Все трое. Просто так, без причины, без повода. Просто чтобы это было записано. Всё. Спокойной ночи.

Она выключила камеру.

— Я тоже вас, — сказал Итан сразу, тихо.

— Мгм, — сказала Кэйси.

— Ага, — сказал Джейк уже вполусон.

Хлоя положила телефон на грудь. Экран погас. И она долго ещё лежала с открытыми глазами — слушала, как дышит Итан слева, тяжело и ровно, как дышит Кэйси справа, часто, лёгкая, как потрескивают угли и как шуршит галька у воды, — и ей было хорошо так, как не было уже давно: не весело, не смешно — хорошо. Тихо и хорошо.

Она уснула.

Ночью зверь не пришёл.

Кэйси проснулась в чёрно-сером бессонном часу — когда небо на востоке уже начало наливаться, но ещё не налилось, — и лежала, слушая. Тишину. Ровную, плотную, беззвучную. Ни хруста, ни шага, ни ветки.

И это было хуже всего.

Потому что три ночи назад он шумел — шёл вдоль берега, тяжёлый, вразвалку, не таясь. В четвёртую ночь — орал, рвал брезент, брал мешок под фонарями и криками. А сегодня — ничего. И Кэйси, лежа между двух спящих, думала то, что думать не хотелось:

Зверь, который не приходит ночью, приходит днём.

Или — уже нашёл то, за чем пришёл. И осматривает не лагерь. Осматривает пути.

Она лежала и слушала тишину до самого светлого утра. И тишина не нарушалась. И это было страшнее крика, страшнее следов: быть запертым в комнате с тем, кто решил подождать снаружи.

За два часа до рассвета Кэйси тихо встала, не разбудив никого, подошла к дымному костру и подбросила зелёных веток. Дым загустел, пошёл выше.

Она посмотрела на лес — во все стороны, как учил отец: не куда-то, а во все.

Нигде ничего не было.

И именно поэтому она вернулась к спальникам и легла ближе к Хлое — так близко, как позволяла взрослая сдержанность двадцати одного года, — и уснула наконец на самом краю сна, где ещё слышно всё.