Kitabı oxu: «Курьер»

Пролог. Доставь за час

Дождь начался ещё засветло, а к ночи уже не лил, а жил: стучал по гофрированной крыше гаража, шипел в проводах, собирался в лужах, где плавал жёлтый фонарь — единственный на всю улицу.

Макс — бывший военный водитель, два года в Чечне по контракту. Живёт в гараже на окраине. Из вещей: мотоцикл, спальный мешок, набор ключей, нож — подарок отца, телефон без интернета. Не пьёт. Не курит.

Макс сидел на мотоцикле у ворот. Не заводил, просто сидел. Двигатель остывал, потихоньку тикая, как чайник, который сняли с плиты, а тот всё не верит. Визор был поднят — зачем, тоже непонятно. Так смотрелся лучше.

За стеной, в соседнем гараже, храпел Гена. Сквозь стену было слышно хорошо: храпел он, как будто заводил дизель — сначала по первому разу не схватит, потом схватится и пойдёт ровно, до утра.

Макс подумал, что в такую ночь хорошо бы спать. Спальный мешок на раскладушке уже прогрелся. Книга лежала раскрытой лицом вниз на полке — Достоевский, до которого он всё собирался добраться с прошлой недели. Всё было правильно и хорошо.

Телефон завибрировал в кармане куртки. Один раз. Потом ещё раз.

Макс вытащил его, взглянул на экран, вздохнул и ответил.

— Слушаю.

— Макс. — Голос Толяна был будничный, но чуть на взводе. Макс давно научился слышать эту разницу. — Срочное. Чёрный пакет. Забираешь на Складе, везёшь по адресу. Оплата тройная. Время — час. Без вопросов.

— Как всегда.

— Не как всегда. — Толян сделал паузу. По телефону было слышно, как он переминается, хотя звука шагов не было. Он умел переминаться голосом. — Оплата тройная, значит, и риск тройной. Подумай.

— Не думаю. Еду.

— Макс…

— Что?

— Ладно. Езжай. Адрес скину.

Телефон умолк. Макс опустил его в карман, посидел ещё секунду и пнул откидную подножку. «Думать» была не его работа. Он возил. Куда, что, зачем — это уже вопросы, а вопросы в его ремесле стоили дороже всего на свете. Задал вопрос — значит, хочешь знать. Хочешь знать — значит, вляпался.

Правил у него было немного, и он держался за них, как держатся за подшипник в ступице: не видно, но без него всё разваливается. Первое: не открывать. Второе: не спрашивать. Третье: не останавливаться. До этого вечера все три работали безотказно.

Про третье он ещё подумает. Не сейчас.

Склад встретил его лампочкой на проводе и запахом картона, брезента и машинного масла, пролитого когда-то давно. У железных ворот стоял человек в старой куртке с капюшоном — капюшон так и не натянул, и дождь стекал ему за шиворот.

— Ты от Толяна?

— Да.

— Пакет.

Пакет передали из рук в руки, быстро и без лишних слов. Макс опустил его в рюкзак — и на секунду задержался. Пакет был тяжёлый. Не кирпич, но тяжёлый для своего размера — размером с книгу. Обмотан скотчем крест-накрест, старательно, слоями: такие пакеты мотают не для гостей, а чтобы не развалилось, если уронят, пнут или бросят с моста.

На боку, прямо по скотчу, была метка. Три буквы, синий маркер, писали наспех — буквы слиплись, читались наполовину. Какое-то «В», какое-то «П», дальше неразборчиво. Макс скользнул по ним взглядом и отвернулся.

Не моё дело.

— Час, — сказал человек у ворот, и капюшон его наконец качнулся.

— Успею.

— Смотри. Не как обычно.

— Как обычно, — сказал Макс и застегнул рюкзак.

Замок на рюкзаке щёлкнул дважды. Он всегда щёлкал дважды — Макс даже не помнил, когда начал это делать, но застёгивать один раз было уже невозможно, как есть суп не той ложкой.

Во дворе он сел и завёл. «Ямаха» ожила сразу, без капризов — она единственная в его жизни никогда не спорила. Макс опустил визор, и мир сузился до дороги: мокрый асфальт, в котором плыл неон, редкие машины, светофоры, гоняющие дождь то влево, то вправо.

Дождь бил в визор — не стучал, а именно бил, ровно, как метроном. Макс вёл по объездной, потом свернул во дворы — привычка: меньше камер, меньше глаз. Фонари в дворах были реже и хуже, и это было хорошо.

Адрес пришёл на телефон. Время на часах — двенадцать сорок. До сдачи — пятьдесят минут.

Пакет лежал за спиной. Тяжёлый, с меткой, о которой он постарался забыть через три секунды после того, как увидел. Такое не забывается сразу — не сразу такое забывается, когда оплата тройная.

Один час. Одна посылка. Ноль вопросов.

Так всегда было, и Макс не знал, что сегодня, в конце этой дороги, на пустой обочине, под дождём, правило про «не останавливаться» лопнет — тихо, без звука, как лопается плёнка на мокрой куртке, — и поедет он совсем не туда, куда собирался.

Но до этого оставалось ещё несколько километров хорошей мокрой дороги. И ехал он по ней так, как умел: быстро, ровно и без единой мысли о том, что везёт.

Часть 1. Одна ночь

Глава 1. На обочине

Дождь за час не кончился — он разобрался с настроением и перешёл к делу: на объездной он уже не лил, а шёл стеной. Туман поднялся из низин и стоял поперёк трассы, как будто кто-то вылил туда молоко. Фонари размывало в жёлтые пятна, и между ними был только асфальт — мокрый, отражающий, бесконечный.

Макс вёл «Ямаху» ровно. Не быстро — как надо. Дождь, туман, мокрая разметка: рвануть можно было, но посылка за спиной не прощала скорости. Рюкзак сидел прочно, замок застёгнут дважды — привычка, у которой нет истории.

До сдачи оставалось около получаса. Макс миновал знак «Объездная», мёртвую шиномонтажку, мёртвый ларёк — и увидел её.

Фигура на обочине. Не силуэт — фигура. Девушка без куртки, в свитере, который уже не спасал: ткань прилипла, висела на плечах, как чужая. Рюкзак прижат к груди. Рука вытянута — голосует. Стояла она не там, где голосуют: не у остановки, не на въезде в город, а посреди трассы, где останавливаются либо святые, либо идиоты.

Макс проехал.

Правило: не останавливаться.

Оно даже не дрогнуло. Оно сработало, как гвоздь, вбитый в стену: на него можно смотреть, на него можно вешать что угодно — только не себя. Макс ехал дальше — три секунды, пять, семь. Пустая обочина ушла в зеркало.

В зеркале она не ушла. Она осталась — маленькая, мокрая, с вытянутой рукой, и рука уже опускалась. Не быстро. Медленно, как опускается рука, когда человек перестал надеяться.

Макс смотрел в зеркало дольше, чем нужно, чтобы просто ехать.

Зачем — он не знал. Потом, немного позже, он будет объяснять это всем, кто спросит, — и прежде всего себе: скорость малая, обочина широкая, остановка шинам не повредит. Он не поверит ни одному слову.

Макс сбросил газ. Посигналил — коротко, глухо, чтобы обозначить себя. Глянул в зеркало: фигура ожила. Рука поднялась снова. Макс прижался к обочине, опустил ногу — асфальт под ботинком был мягкий, как тесто.

Она подбегала. Слышно было, как она бежит — не по-девчоночьи, а тяжело, брезгливо, как бежит человек, который уже бежал весь вечер. Макс сидел, не снимая перчаток, не поднимая визор.

Она подбежала. Не останавливаясь, рванула его визор вверх — резким движением, как открывают дверь, за которой страшно. Смотрела.

Мокрое лицо. Пряди волос прилипли ко лбу. Серые глаза — светлые, крупные; вода текла по ресницам, и было непонятно, плачет она или просто стоит под дождём. Губа разбита — слева, свежая, ещё тёмная. Свитер на плече лопнул по шву.

— До города. Пожалуйста. — Она вдохнула ртом, и губа треснула от этого. — Пожалуйста.

Макс молчал.

Один час. Одна посылка. Ноль вопросов: за спиной стояли три правила, ровно, как ограда. Открывать визор дальше он не стал. Голос сквозь шлем вышел глухим, ровным.

— Куда?

— До города. Куда угодно. — Она говорила быстро, как будто слова могли убежать. — Куда угодно, слышишь? Пожалуйста.

«Пожалуйста» уже не просило. Оно держалось.

Макс посмотрел на часы. Двадцать восемь минут. Рюкзак за спиной. Незнакомая девушка на пустой трассе, мокрая, с разбитой губой, в том состоянии, когда человек уже не врёт, потому что врать больше нечем.

Правило говорило: не останавливаться. Правило говорило: не возить пассажиров при доставке. Правило говорило: вези и забывай.

Макс молчал секунды три. Потом поднял руку и щёлкнул замком рюкзака.

— Садись. Шлем надень.

Она не спросила „а вы кто“ и „а куда“. Схватила шлем двумя руками, как хватают спасательный круг, и надела. Застёжка не поддалась с первого раза — пальцы не слушались. Макс потянулся, сам защёлкнул под её подбородком. Пальцы в перчатках, короткое движение — и всё.

— За мной держись. Крепко.

Она села. Села неправильно — сначала далеко, потом подобралась; руки легли ему на пояс — осторожно, как ложатся на горячее.

Макс тронулся. Выкатился на трассу, набрал ход.

И почувствовал.

Руки на его поясе через минуту стали крепче. Холодные, дрожащие. Дрожь шла не столько от страха — от холода, долго копившегося, от усталости всего тела, от того, что руки больше не могли держаться сами. Она держалась не как пассажир. Она держалась, как держатся за то, за что больше не за что держаться.

Макс не сказал ничего. Включил поворотник, выехал на объездную.

Дождь бил в визор. Туман стоял по колено. Тридцать минут. Одна посылка. Один пассажир — тёплый, дрожащий, с разбитой губой.

И первым за эту ночь нарушилось не правило про пассажиров. Правило про «не останавливаться» — оно уже не существовало. Оно лопнуло тихо, без звука, на тридцать второй минуте часа, на пустой объездной, когда Макс смотрел в зеркало на руку, которая опускалась, и не смог проехать.

Три правила. Одно лопнуло. Второе нарушилось тем же движением, каким она села за его спиной.

Ночь только начиналась.

Глава 2. Кофе и ложь

Заправка на окраине горела белым светом, как аквариум. Круглосуточное кафе при ней работало по ночам для трёх категорий граждан: дальнобойщиков, таксистов и тех, кому некуда идти. Сегодня в каждой категории прибавилось.

Макс вкатил на территорию, поставил мотоцикл под навес и поднял визор.

— Всё, приехали. Греешься.

Кира сняла шлем. Волосы упали мокрыми прядями, прилипли к щекам. Она оглядела заправку, кафе с мигающей вывеской «ОТКРЫТО», окна, за которыми сидел один таксист с чаем, — и сказала:

— Здесь безопасно?

— Здесь никого, — сказал Макс. — Это лучшая безопасность из доступных.

Внутри было тепло и пахло сосисками, кофе и моющим средством. За стойкой стояла женщина лет пятидесяти, в фартуке, с именем «Люда» на бейджике, наклеенном под углом в сорок пять градусов. Она подняла глаза на мокрую девушку в одном свитере, на мотоциклетного типа в чёрном, вздохнула — коротко, профессионально, как вздыхают над всей ночной жизнью сразу — и вернулась к своим стаканам.

— Кофе за мой счёт, — сказал Макс. — Два. И поесть можно? Что-нибудь тёплое?

— Есть сосиски. Есть булочки. Есть борщ, — сообщила Люда голосом человека, который обязан был сказать про борщ, но не испытывал иллюзий насчёт борща.

— Две сосиски. И полотенце есть?

— В туалете фен есть.

Кира уже шла к туалету — не оглядываясь, как будто боится: стоит обернуться, и ей скажут «куда пошла». Дверь за ней закрылась.

Макс остался стоять посреди кафе.

Один час. Одна посылка. По его счёту оставалось минут двадцать пять. И он стоял посреди пустого кафе на окраине, слушая, как за дверью туалета гудит фен, и не понимал, что делает.

Везти её дальше было нельзя. Везти себя было можно. У него был адрес в центре, рюкзак за спиной и двадцать пять минут. Курьер, который опоздает на тройную оплату, перестаёт быть курьером — и не факт, что в прямом смысле.

Фен погудел и стих. Потом загудел снова. Потом выключился совсем.

Дверь открылась.

Вышла другая.

В том же мокром свитере. Волосы были сухими, откинутыми назад, расчёсанными пальцами. И подбородок был поднят. Не задран — именно поднят. Спокойно. Как у человека, который потратил пять минут под феном, чтобы снова стать собой, и потрачены они были не зря.

Макс подумал, что это самое странное из всего, что он видел за год: люди в таких историях не выходят из туалетов с поднятым подбородком. Они выходят грязными, дрожащими, с покрасневшими глазами. Она же вышла, как на встречу.

— Кофе, — сказал он, потому что молчать было уже невежливо.

— Сосиски?

— Сосиски.

Они сели у окна — за столик, где на каждой бумажке под стаканами был ночной город: дождь, лужи, жёлтые фонари, стилизованные до полной неузнаваемости. Кира взяла стакан двумя руками — так берут не напиток, а тепло. Задела разбитую губу краем. Сморщилась.

— Сосиску, — сказала она, — буду есть в профиль.

— В профиль?

— У меня губа разбита. Красиво получится.

— В профиль некрасиво, — сказал Макс. — Просто неудобно. Пилюлька какая-нибудь есть?

— Есть ибупрофен. В сумочке, которую я не взяла.

— Ну тогда в профиль.

Она посмотрела на него. Смотрела секунды три — так, что Макс почувствовал взгляд физически, как свет фар в боковое зеркало.

— Ты кто?

— Курьер.

— Что возишь?

— Не знаю. Не моё дело.

— А что — моё?

— Дорога.

Кира улыбнулась.

Впервые за вечер. Улыбка вышла кривой — разбитая губа треснула, по ней проступила тонкая тёмная полоска. Она не испугалась, не отёрла её рукавом, как отирают, когда хочется спрятать. Просто прижала салфетку, которую Макс уже протянул через стол, — молча, без пафоса, ровно в нужный момент.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— Что остановился.

— Не благодари. — Макс отпил кофе. Кофе был из машинки, палёный, с привкусом сосисок — и почему-то самый вкусный за день. — Я не из доброты. Просто ночь, дождь, обочина. Не мог не остановиться.

— А если бы было светло?

— Проехал бы.

Кира посмотрела. Не с вызовом — с интересом. Так смотрят не на ответ, а на то, как человек его говорит.

— Врёшь.

Макс молчал.

Она права, и он это знал. Светло или темно, дождь или солнце, обочина или парковка у торгового центра — он бы остановился. Не потому что добрый. Потому что в его зеркале чья-то рука опускалась медленно, как у человека, который перестал надеяться, — а это Макс где-то видел. Не на обочине. В другом месте. В другой жизни, которая закончилась два года назад и о которой он не думал.

Он молчал, потому что первое правило гласило: не открывать. Второе правило гласило: не спрашивать. А третьего правила — «не врать тем, кто сидит у тебя за спиной на мотоцикле», — у него ещё не было. Оно появилось позже. Всё решалось проще простого.

— Сосиски, — сказала Кира. — Как ты сказал? В профиль?

— В профиль.

Она развернула тарелку боком и поправила её, как художник поправляет мольберт, и откусила — аккуратно, правым краем рта. Получилось смешно и красиво одновременно, хотя сам Макс не смог бы объяснить, как эти два слова уживаются в одной сосиске.

— Кстати, — сказала она, глотнув кофе, — у тебя есть минут десять? Я выхожу из туалета, а ты до сих пор смотришь на телефон, как будто там таймер.

Макс посмотрел на телефон.

На телефоне — «Склад». «Оплата тройная». И время, которое уже не влезало ни в одно из трёх правил.

— Есть, — сказал он. — Минут десять.

— Расскажи про себя, — попросила Кира и положила локти на стол.

Глава 3. Таймер

Десять минут про себя Кира, как выяснилось, понимала иначе, чем Макс: он думал, что рассказывать придётся ему. Про себя — это значит десять минут её рассказа. Про отца, который говорил красиво и покупал тише. Про школу, где учили не поднимать руку, а поднимать бровь. Про то, как она в шестнадцать сбегала из дома на три дня, её нашли за день, и больше она не сбегала — до сегодняшнего вечера. Про сегодняшнее она не сказала почти ничего. Сказала: «Мне надо было исчезнуть. Вот и исчезла» — и посмотрела в окно на мокрый перрон заправки, и Макс не стал спрашивать.

Первое правило — не спрашивать. Оно, в отличие от третьего, держалось.

Когда она закончила, Макс вынул телефон. Не потому что хотел. Потому что хотел таймер.

На экране было сообщение от Толяна, пришедшее семь минут назад:

«Клиент передвинул время. Даёшь сорок минут от текущего момента. Не благодари».

Макс посмотрел на время. Пересчитал. Сорок минут. «Не благодари» — и Толян не поблагодарил. Но выручил, и оба это знали, и оба никогда этого не скажут вслух.

— Всё, — сказал он, вставая. — Я еду в центр. Тебе куда?

— В центр.

— Куда в центр?

Кира молчала. И это молчание было красноречивей любой географии: человек, который говорит «в центр», знает центр. Человек, который молчит на вопрос «куда», знает и адрес, и почему этот адрес лучше не называть вслух.

— Ладно, — сказал Макс. — Довезу до метро. Оттуда сама.

— Нет метро.

— Ночью ходит. До пяти.

— Телефон сел. Денег нет. — Она произнесла это ровно, без жалости к себе, как читают список дефектов. — Я на мели.

Макс посмотрел на неё.

Секунду. Две.

Свет у окна был тёплый, от подсветки прилавка, и на этом свете её свитер был уже почти сухим, а вот глаза — нет. В них что-то осталось мокрым, и не от дождя: дождь сушится феном за пять минут, а такое не сохнет в принципе.

Макс считал правила. Не для совести — для отчёта, как проверяют снаряжение перед выездом.

Первое: не открывать. Целое. Пакет лежит за спиной, никто не открывал, включая его.

Второе: не спрашивать. Целое. Он не спросил ни про пакет, ни про неё. Почти.

Третье: не останавливаться. Нарушено — красиво, на пустой трассе.

Четвёртое: не возить пассажиров при доставке. Десять минут назад было целым. Потом она села. То есть нарушено давно — просто он вёл счёт по старой ведомости.

Два правила из четырёх — в утиль. И вся его ночь, аккуратная, как коробка с ключами, теперь гремела от свободного места.

Оставался вопрос не «что делать», а «что делать с ней». В метро с нулём на счету и разбитой губой — можно, но там ночь, охрана и люди, которые задают вопросы, а вопросов она не заслуживала. Выставить на улицу — значит выйти из кафе и забыть, что за стеклом смотрела она — и держалась за него, как за спасательный круг. Ей куда-то. Хоть куда-то.

— Садись, — сказал Макс. — Едем.

Кира подняла бровь.

— В центр? С тобой?

— С тобой. — Он надел шлем. — Считай, ты багаж. Я вожу багаж. Особенно багаж, который молчит, когда надо.

Она усмехнулась — уголком рта, тем, что не разбит.

— А если я заговорю?

— Багаж не разговаривает, — сказал Макс. — Но ты уже проверяешь, да?

— Проверяю, — согласилась она.

Снаружи дождь утих до мороси. Заправка прощалась белым светом. Люда у окна подняла голову — проводила их так, как провожают взрослых детей, которые точно что-то замышляют, — и вернулась к своим стаканам.

Макс выкатил на объездную.

Визор. Дорога. Дворы — не проспекты: меньше камер, меньше глаз. За спиной снова руки на поясе — теперь уже не дрожащие. Теперь просто держащие.

Сорок минут. Одна посылка. Один багаж.

И одна мысль, которую Макс гнал от себя всё время, пока город проплывал в визоре мутными пятнами: а что, если Толян передвинул время не из доброты? Что, если клиент передвинул время — и это тоже чьё-то правило? Чужое. О котором Макс ещё не знал.

Он дал газ.

Глава 4. Дворы-колодцы

Дворы Макс знал, как свою куртку. Каждый колодец, каждый поворот, каждый шлагбаум, который сгнил в вертикаль ещё при прошлой мэрии. Проспекты были для людей: свет, камеры, патрули, парадные подъезды с консьержами, которые смотрят в глаза. Дворы были для тех, кто ехал: тёмные арки, разрезы между домами, парковки-пустыри, где асфальт держал память о шинах лучше, чем память о машинах.

Он вёл быстро, но без надрыва — по-рабочему. Пятнадцать минут до адреса. Кира держалась сзади уже иначе: не дрожала, не цеплялась — просто держалась, ладони на его поясе, и тепло её рук шло сквозь куртку точнее любого обещания.

Макс старался не думать. У него это получалось не очень. Думать он старался примерно так же, как не думать о царапине, — пока её не зачешешь.

Первое он заметил в отражении витрины закрытого салона красоты: Кира повернула голову. Не «смотрела по сторонам» — искала. Глаза бежали по домам, по табличкам, по дворам, как пальцы по клавиатуре вслепую. Когда мимо поплыл гаражный кооператив, она чуть втянула голову в плечи — на полсантиметра. Потом снова повернулась.

Так не едут. Так прячутся.

На светофоре у трансформаторной будки Макс заглушил мотор. Тишина упала вместе с дождём — мелким, усталым, уже не бившим, а шептавшим.

— Кто тебя ищет?

Кира замерла. Пауза была длиной в один вздох.

— Никто.

— У тебя разбита губа. — Макс говорил в пустоту перед собой, ровно, без нажима. — Рюкзак пустой. Одежда мокрая. Ты не гуляешь. Ты бежишь.

Молчание. Светофор горел красным на пустой улице — никому, кроме них. Красный отражался в луже и тёк в решётку ливнёвки.

— Я не мент. Мне пофиг. — Он повернул голову на пол-оборота, не больше. — Но если за тобой гонятся, это влияет на мою доставку. А я доставляю.

Кира смотрела на затылок его шлема. По улице пробежала кошка — рыжая, мокрая до состояния бродячей ветоши, — пересекла двор и растворилась под машиной. Где-то на кухне у кого-то булькала кастрюля: ночь только казалась мёртвой, в ней жили сотни кастрюль.

— Муж, — сказала Кира.

Пауза.

— Бывший.

Пауза.

— Неважно.

— Важно. — Макс вернул взгляд на дорогу. — Если он тебя найдёт, найдёт и меня. А мне надо доставить.

— Доставь. Я не помешаю.

— Уже помешала.

Пауза. По длине — самая тяжёлая за ночь. Хуже, чем на обочине, потому что там она просила, а здесь молчала. Просить умеют все. Молчать так, чтобы человек чувствовал себя виноватым, — это уже талант.

— Прости, — сказала Кира.

— Не извиняйся. — Макс завёл мотор. — Лучше скажи, где тебя высадить, чтобы ты была в безопасности.

Он выехал из двора, шлёпнул колесом через лужу и нырнул в следующий двор. Задний ход мысли при этом продолжал работать, как двигатель на холостых.

— Никуда, — сказала Кира. — Мне некуда.

Голос был ровный. Не жалующийся, не драматичный — просто констатация, как сообщают о погоде. И именно поэтому она прозвучала хуже любого крика. Плач — это когда ещё есть кому достаться. «Никуда» — это когда уже никуда.

Мотоцикл гудел. Дождь стучал по визору. Между домами мелькали тёмные окна, бельевые верёвки с мокрым бельём, спящие «Жигули» под плёнками. Город спал и не знал, что в его дворах едет человек, которому через восемь минут надо передать чёрный пакет, — и девушка, из-за которой он, возможно, уже не успеет.

Макс ехал и считал. Не минуты — варианты.

Вокзал. Круглосуточный, есть камеры хранения, есть свет, есть люди. Но на вокзале есть и те, кто по ночам отбирает у девчонок без документов последнее, — и он вёз её прямо в руки к ним.

Автоматическая камера в отеле. Без карты не пустят. У него карта есть, у неё — нет, и «гостиница на одну» с разбитой губой — это история, которую потом будут рассказывать в протоколе.

Всё остальное — улица. Улица в октябрьский дождь. Он один раз ночевал на улице — сразу после возвращения, два года назад, когда было всё равно, — и помнил не холод. Помнил то, как к утру перестаёшь чувствовать себя человеком. Ей это было нельзя. Он сам не смог бы объяснить, почему нельзя именно ей, — но нельзя.

Светофор вспыхнул зелёным — без причины, как мигают светофоры ночью, когда никого нет.

И Макс принял решение — третье за эту ночь, после остановки и пассажира, и самое дорогое. Решение, которое нельзя было оправдать ни дорогой, ни доставкой.

— Останешься у меня, — сказал он. — На ночь. Утром решим.

Руки на его поясе дрогнули. Один раз — как вздрагивают, когда не верят.

— У тебя? — Кира наклонилась чуть ближе, и голос дошёл до самого уха. — А где у тебя?

— Гараж.

— Ты живёшь в гараже?

— Сплю в гараже. Живу на дороге.

— И это…

— Это лучше вокзала, — сказал Макс. — Там чисто, тепло, есть чайник. И Гена за стеной храпит так, что любой враг почует за версту. Разбегутся от одного храпа.

Кира засмеялась — коротко, сквозь нос, осторожно, чтобы не треснула губа. И этот смешок был первым звуком за вечер, который не просил и не оправдывался. Просто смех.

— Ладно, — сказала она. — Веди.

Макс свернул в очередной колодец. Двор принял их — тёмными окнами, верёвками с бельём; кошка под машиной подняла голову, проводила их жёлтыми глазами и вернулась ко сну.

До адреса оставалось шесть минут. Одна посылка. Один багаж, который сам объявил себя багажом, — и уже перестал им быть.

А правило «не привозить чужих к себе» в его внутреннем уставе до этой ночи не значилось. Значится теперь. Правила, которые появляются задним числом, появляются не зря.

Он дал газ. Двор кончился, начался следующий. Дождь шептал. Шесть минут.

Глава 5. Гараж

До адреса оставалось шесть минут. Макс знал это точно, потому что считал минуты всю дорогу, как дышат.

И он повернул не туда.

Кира почувствовала поворот — почувствовала спиной, всем телом: мотоцикл качнулся и пошёл в сторону от центра, от адреса, от всего, что было «делом».

— А доставка? — крикнула она сквозь шлем.

— Перенесу!

— Тебе можно переносить?!

— Нет! — сказал Макс и добавил газу уже в другую сторону.

Это было, вероятно, самое глупое решение за два года этой работы. Клиент с тройной оплатой, адрес в шести минутах, ночь, всё идёт по плану — и он поворачивает в сторону гаражного кооператива, потому что вёз багаж, который перестал быть багажом где-то в четвёртом дворе.

Он загнал «Ямаху» внутрь, снял замок, открыл ворота. Внутри пахло бензином, железом и старым деревом — запахом, от которого у него каждый раз что-то отпускало в груди. Самое честное место в городе.

— Заходи. Только не ударяйся, тут низкая полка.

— Ты вообще уверен, что я тут могу?

— Нет. Садись, раз не уверен.

Он включил лампу над верстаком — единственную: потолочная не работала с зимы. Гараж осветился честно и по-домашнему: раскладушка, на которой спальный мешок лежал вытянутым ровным валом, плитка на ящике из-под пива, чайник, полка с книгами. Достоевский, стопка Хэммета — и между ними инструкция к «Ямахе», потрёпанная, с загнутыми уголками, самая читаемая из трёх.

Кира стояла посреди гаража и медленно поворачивалась.

— Ты тут живёшь?

— Сплю. Живу на дороге.

— А где дом?

— Это дом.

Она посмотрела на него — коротко, искоса, как смотрят, когда не понимают, шутит человек или нет, — и поняла, что не шутит. Потом подошла к полке. Провела пальцем по корешкам: Достоевский, Хэммет, инструкция.

— Читал?

— Инструкцию — да.

— А книги?

— Пробовал. Не всегда доходило. — Макс уже ставил чайник. — С Достоевским так: открываешь, читаешь, через двадцать страниц думаешь о дороге. Хэммет честнее. Там стреляют.

— Хэммет — это про частных сыщиков?

— Это про то, что вопросы задавать опасно. Тебе понравится.

Кира усмехнулась. Усмехнулась и осеклась — губа. Приложила палец, посмотрела на него, как будто сверилась с ценой улыбки.

— Можно… переодеться?

— У меня только моё. — Макс открыл железный шкаф, вынул свитер и спортивные штаны. — Свитер, штаны. Будут велики. Это лёгкая проблема по сравнению с твоей.

— У меня проблемный рейтинг — у меня всё велико, — сказала Кира, приняла стопку и посмотрела по сторонам. — А переодеваться где?

— Вот. — Макс кивнул на лист фанеры, прислонённый к стене. Тот стоял отдельно, с крючком на верёвке, — ширма в первую мировую.

— Ну как?

— Романтичнее не придумаешь.

Он отвернулся первым. Занялся плиткой: зажёг, налил воды, поставил чайник. Слышал за спиной шуршание мокрой ткани — вялое, вязкое, как шуршат только мокрые вещи. Потом тишина. Потом:

— Чёрт.

Тихо, почти без злости. Он понял: свитер. Мокрый свитер не проходит через голову — прилипает, а чтобы стянуть, надо потянуть за ворот, а ворот пройдёт по разбитой губе. Макс очень старательно помешивал несуществующий чай.

Потом тишина. Потом:

— Готово.

Макс обернулся.

Она вышла из-за фанеры в его свитере — том самом, сером, который был куплен два года назад на распродаже рабочей одежды и с тех пор жил в гараже. На ней он доходил до колен. Рукава она закатала в три оборота, штаны — в четыре, и они всё равно висели на бёдрах с той небрежной точностью, с которой чужие большие вещи сидят только на одних людях. Волосы были сухими, свободными. Свитер делал её моложе и меньше. Разбитая губа делала старше и страшнее.

Макс смотрел.

Впервые за вечер — дольше, чем нужно. Не в глаза, не в лицо — просто на неё, целиком, тем взглядом, который сам себя не контролирует и поэтому честнее всех разговоров. Он поймал себя на том, что уже секунду как не думает о доставке, и было в этом что-то пугающе новое: за весь вечер он ни разу не переставал считать минуты. А сейчас не считал.

— Что? — спросила Кира. — Не подходит?

— Подходит.

— Я знаю, что выгляжу смешно.

— Не смешно.

— А как?

Макс отвернулся к чайнику. Чайник как раз закипел — вовремя, потому что иначе ответить было бы нечем.

— Как дома, — сказал он спиной.

Кира молчала. Он не видел её лица, но слышал — не звук, а саму тишину, — как она это переваривает. Чайник затихал, дышал паром. За стеной, в соседнем гараже, Гена дорабатывал свою ночь: храп давно миновал разгон и держал ровный рабочий ритм.

Макс налил два стакана — чай был тот самый, из пачки «со вкусом бергамота», которая на вкус была со вкусом пачки. Поставил на ящик. Они сели: она на раскладушку, он на табурет — не сговариваясь, каждый своё.

И тут он посмотрел на часы.

Четверть третьего. До сдачи — минус двадцать. Он уже не опаздывал. Он опоздал. Клиент ждал в два часа ночи в центре, а курьер сидел в гараже на окраине на табурете и смотрел, как девушка в его свитере греет ладони о стакан.

Телефон лежал в куртке молча. Пока молча.

— Что? — спросила Кира. Она всё видела. Такие видят всегда.

— Чай остывает, — сказал Макс.

— Макс.

— Пей.

Она пила. Гараж гудел тишиной, Гена храпел, чайник остывал на плитке тонким постреливанием железа, и где-то в центре города человек в дорогом костюме, наверное, уже смотрел на часы.

Макс смотрел на Киру.

Час прошёл. Посылка осталась. Вопрос — тот же. Но впервые за вечер все три звучали ровно с той же громкостью, что и этот гараж, и этот чай, и этот человек в его свитере, который говорил «спасибо» за стопку штанов так, как другие люди не говорят за спасение.

Это было плохо. Это было очень, очень плохо.

Он отпил чай.

Глава 6. Первая ночь

Свет Макс погасил, когда чай кончился и разговор иссяк сам собой — не потому, что пора было спать, а потому что разговоры не бывают бесконечными. Кроме тех, которые в темноте. Он расстелил на полу свой спальник — тот, что жил на раскладушке, — а Кира осталась наверху, в мешке, в его свитере. Спорить она не стала. Только сказала:

— Ты уверен?

— Спина у меня неубитая. Пол — ровный. Всё честно.

— Пол — холодный.

— Зато честный.

Он лёг. Свернулся — привычно, компактно, как ложатся в кучу те, кто спал в полевых условиях: колени к груди, руки в себя, минимум поверхности. За стеной Гена давно тронулся с первой передачи храпа и держал ровный рабочий ритм — до утра.

Тишина в гараже была своя. Крыша постукивала от капель, где-то капало из бачка, где-то оседал металл, остывая. Дождь дожёвывал последние остатки и почти сдался.

— Макс.

— М.

— Ты зачем остановился?

— Не знаю.

— Врёшь.

— Может.

Пауза. Крыша постучала ещё пару раз, будто подхватывала мысль.

— Ты один?

— Да.

— Давно?

— Давно.

— Почему?

— Потому что люди — лишний вес. На мотоцикле и в жизни.

Кира засмеялась — тихо, сквозь нос, в кулак, чтобы не разбудить Гену. Хотя Гену, если честно, могло разбудить только землетрясение.

— «Лишний вес», — повторила она. — Ты так говоришь про людей. Как про груз в кофре.

— Так и есть. Кофр набьёшь — разгон хуже, тормоз хуже. Всё хуже. С людьми так же.

— А с багажом, который разговаривает?

— С багажом, который разговаривает, — хуже всего.

Она снова тихо рассмеялась. И разговор покатился дальше — медленный, в темноте, с длинными паузами, которые не были паузами, а были частью разговора. Так разговаривают, когда не хотят ставить точку: слова останавливаются, чтобы продлить.

Она рассказала не всё. Но близко.

Про мать — коротко, как читают биографию наизусть. Умерла, когда Кире было двенадцать. Тихая, рисовала так же, как теперь Кира: лица, руки. Отец после этого стал сильнее. Никакого горя — только строительство. «Он не стал жёстче, — сказала Кира. — Он просто перестал делать вид».

Про няню — одна фраза, тёплая: единственный человек в их доме, который спрашивал, как она, не вычисляя ответ.

Про школу — несколько фраз. Учили не задавать вопросов. Не потому что запрещали: просто вопросы там стоили дорого, а отвечать было нечем.

Про Артёма она сказала меньше всего. Два предложения, ровно, без лишнего дыхания. Одно из них было: «Он не бьёт со злости. Он бьёт с недоумения. Как будто я вещь, которая сломалась, а он не понимает, почему не работает».

Макс слушал. Не комментируя, не подгоняя. Когда она замолкала, он молчал тоже, и эти пустые куски не были пустыми: в них было сказано больше, чем в самых откровенных местах. Так слушают те, кому действительно нечего добавить, — или те, кто уже всё понял.

Гена за стеной перевернулся. Ему, скорее всего, снился его «Урал» — ржавый, но едет.

Потом Кира замолчала окончательно. Секунд двадцать тишины — так долго, что Макс уже подумал, что она уснула.

— У тебя блокнот, — сказал он. — Ты рисовала, пока я заправлялся. У кафе.

С той стороны раскладушки было слышно, как она шевельнулась.

— Ты заметил?

— Я всё замечаю. Профессия.

— Это не то, что нужно замечать.

— Я замечал всё. Не только это.

Молчание. Потом шорох — она села, вытянула ноги. Что-то треснуло: раскрылся блокнот, треснула согнутая обложка. В темноте Макс не видел, но слышал бумагу и сухой скрип угля.

— Подвинь лампу, — сказала она.

— Лампа не включается с пола. Там шнур короткий.

— Тогда просто смотри.

Она зажгла экран телефона — без сим-карты, только как фонарик, — и осветила блокнот. Страница была почти полная.

Уголь. Макс в визоре: шлем, дождь, капли, стекавшие по стеклу, — короткими штрихами. Но визор поднят, и глаза видны. Суровые. Уставшие. И что-то ещё, что Макс не смог назвать. Он смотрел на собственные глаза, нарисованные углём чужой рукой, и не узнавал их — а потом узнавал, и от этого становилось не по себе. Так рисуют не портрет. Так рисуют диагноз.

— Я рисую людей, когда хочу их запомнить, — сказала Кира.

— Зачем запоминать меня? Я никто.

— Все, кто «никто», — самые запоминающиеся. Люди, которые «кто-то», одинаковы. А ты нет.

Макс молчал.

— Кира, — сказал он потом. — Ты не должна была сюда ехать. Я не предлагал. Ты сама.

— Я знаю.

— И я не знаю, кто ты. Не твоё имя — его я знаю. А кто.

— И не надо, — сказала она быстро. — Пока не надо.

— Ладно.

— Ты странный, — сказала Кира. — Все бы уже спросили. Пять раз. И сделали бы выводы.

— Меня так учили.

— Где?

— Не скажу.

— Ладно, — согласилась она, и это «ладно» прозвучало как перемирие: каждый оставил себе по тайне, и это была честная сделка.

Тишина. Крыша. Гена. Где-то за воротами капала вода с навеса — ровно, по капле, будто отсчитывала что-то своё.

— Макс.

— М.

— Ты первый за два года, кто не ударил меня и не спросил, что я сделала не так.

Он не ответил сразу. Сначала — потому что не знал, что ответить. Потом — потому что понял: ответить надо не словами.

Макс встал. Пол скрипнул под ним. Он поднялся — медленно, чтобы не напугать, не надавить, не превратить движение в жест, — и сел на край раскладушки. Рядом. Не касаясь. Но близко — так близко, что её тепло прошло сквозь спальный мешок и достало его бок.

Кира смотрела на него в темноте — телефоном уже не светила, экран погас. Просто силуэт. Слышно было её дыхание — ровное, чуть быстрее, чем минуту назад.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что сел.

— Я не по-доброму. Просто пол холодный.

— Врёшь.

— Может.

Она усмехнулась — тихо, осторожно, губой — и наклонила голову ему на плечо.

Макс не двигался.

Вся его система правил, внутренний устав, два года дисциплины — всё это кричало, что так нельзя: чужой человек, чужой вес, чужое тепло на плече, и ты не знаешь ни кто она, ни что за ней, ни что будет утром. Крик был громкий и внятный. Макс его слушал — и не двигался.

Дыхание Киры постепенно выравнивалось — становилось медленнее, глубже. Рука её нашла край его куртки и осталась там — не держала, просто легла.

Макс сидел и смотрел в темноту на полку с книгами. Достоевский. Хэммет. Инструкция. Полка молчала. Дождь за воротами кончился совсем — остался только Гена, ровный, до утра.

Так засыпают.

Не спросив разрешения. Не подумав. Не по правилам.

Глава 7. Доставка

Макс проснулся, как и засыпал: сразу и целиком. Ни перетекания, ни «ещё пять минут» — как в казарме: включается свет — будильник кончился. Такой сон оставила ему армия — единственное, что она отдала бесплатно и навсегда.

За воротами было рано. Пять. Осенний город ещё не проснулся, и в этой тишине было слышно всё: капало с навеса, тикал остывающий за ночь металл, и, что важнее всего, не храпел Гена. Это значило одно из двух: либо Гена проснулся, либо с Геной что-то случилось. Оба варианта были равновероятны и одинаково неприятны.

Кира спала на его плече.

Точнее — спала, привалившись к нему боком: за ночь раскладушка и пол как будто договорились, она сползла вниз, а он поднялся, и теперь они встретились на границе, где кончается спальник. Она спала глубоко — тем сном, который приходит, когда кончились слёзы, кончились страхи и кончилась способность бояться. Дыхание было ровное, на щеке отпечатался шов его куртки — красная полоска вдоль скулы.

Макс сидел неподвижно минут десять.

Не из рыцарства — из математики. Любое движение запускало цепь: она проснётся, скажет что-нибудь, он ответит, начнётся утро. А утро пока не наступило. Утро должно было наступить в центре города, у четырёх замков, с пакетом в руках. И между «сейчас» и «утром» лежало всё, что Макс собирался делать дальше, — а дальше, судя по всему, надо было действовать быстро.

Он вывернулся аккуратно: вместо плеча под её голову лёг свёрнутый рукав куртки. Кира что-то пробормотала — неразборчиво, во сне, — и осталась спать.

Макс поднялся. Тело сказало «спасибо» за пол — шёпотом, не вслух.

Рюкзак стоял у верстака, где он его оставил. Макс расстегнул оба замка — тот, что на молнии, и тот, что в голове, — и заглянул внутрь.

Пакет был на месте. Тяжёлый, размером с книгу, с синими буквами на боку, неразборчивыми, как и вчера. Скотч не тронут. Макс проверил ребром ладони — вес тот же.

Теперь телефон.

Три сообщения. Он прочитал их сверху вниз, как читают сводку с фронта, — от старых к новым.

Первое, 02:17: «Что по времени?»

Второе, 02:41: «Клиент звонил. Три раза. Что происходит?»

Третье, 04:58: «Макс. Время прошло! Где доставка?!»

И одно — только что: пропущенный звонок. Толян. В пять утра звонит Толян. За два года — ни разу.

Макс набрал.

— Да, — сказал Толян ещё до второго гудка. Голос был не сонный. Он, похоже, не ложился. — Ты где?

— На месте. Всё в порядке.

— Не в порядке, Макс. Не в порядке. Клиент звонил в два, в половине третьего и в четыре. Последний раз — не говорил. Слушал. Понимаешь разницу? Когда клиент звонит, он спрашивает. Когда слушает молча — это уже не звонок.

— Задержка. Доставлю сегодня.

— СЕГОДНЯ?!

Толян крикнул так, что телефон не спасла бы никакая громкость. Потом взял себя в руки — Макс слышал, как тот дышит, набирает воздух, как в тренажёрном зале перед подходом.

— Макс. Клиент нервничает. Это серьёзные люди. Не играй.

— Не играю. Доставлю сегодня вечером.

— Сегодня вечером будет поздно. Понимаешь, что значит «поздно»? Не «извините, курьер задержался». Поздно — это когда пакет уже не нужен. Или нужен, но другому человеку, который его заберёт. Доставку, которую не приняли вовремя, не «передают». Её утилизируют. Понимаешь, о ком я?

Макс повернул голову.

На раскладушке спала Кира. Его свитер. Разбитая губа, потемневшая за ночь, и красная полоска от шва куртки на щеке. Одна рука лежала поверх спальника, пальцы были полусогнуты — как будто во сне она рисовала в воздухе.

— Давай сейчас, — сказал Толян. — Сейчас. Возьми и отвези. Ради всего.

Макс смотрел на неё.

Вариант один: ехать сейчас. Она спит, гараж запирается изнутри на щеколду, Гена проснулся и уже снова храпит — значит, жив. Полтора часа туда-обратно, и всё закрыто, и ночь наконец кончится, как задумывалась.

Вариант два: оставить её одну в гараже — и не знать, чем кончится полтора часа его отсутствия. Не знать, кто заметит мотоцикл в кооперативе. Не знать, о ком она говорила прошлой ночью и кого успела подставить.

Оба варианта имели слабое место. Макс не любил слабых мест.

— Через час, — сказал он.

— ЧТО?!

— Через час. Нужно отвезти человека.

Пауза — настолько длинная, что в ней поместилось всё: Толян облизывает губы, ставит кружку, хватает её обратно, думает «человека — какого человека» и понимает, что вопрос правильный и ответа на него не будет.

— Какого человека?! — спросил Толян всё равно.

— Не твоё дело. Через час.

— Макс, ты понимаешь, что тройная оплата не покрывает то, что ты сейчас делаешь?!

— Понимаю, — сказал Макс. — Именно поэтому тройная.

— Макс…

— Час, Толян. Час — и я на месте. Если клиент пришлёт кого-то раньше, у него будет пустая квартира и четыре замка, которые я не умею открывать. Ничего не изменится. Через час.

— Ты загонишь меня в гроб, — сказал Толян. — Вместе с пакетом. Вместе с клиентом. Ты загонишь меня в гроб.

— Нет. Я загоню тебя в отпуск. Дай мне час — и я верну тебе клиента и себя живым.

— Ты меня живым ещё ни разу не возвращал!

— Возвращался. Всегда. Час.

Макс положил трубку. Он знал, что делает: Толян будет сидеть над тремя телефонами и за этот час состарится на год, но он сделает то, что делал всегда, — поверит Максу. Потому что Макс ни разу не подводил. Это была их общая валюта, и Макс сейчас тратил её с запасом.

Он положил телефон в карман.

И понял, что за спиной тишина изменилась.

Не храп Гены — тот гудел через стену, ровно, как шоссе. Изменилась тишина гаража. В ней появилось дыхание — не спящее. Настороженное.

Макс обернулся.

Кира смотрела на него. Открытыми глазами. Спала — не спала, уже не имело значения: она всё слышала.

— Кто тебя ждёт? — спросила она тихо.

— Не твоё дело, — сказал Макс автоматически. Правильные слова. Он обещал Толяну молчать о работе — и молчал. Профессиональная привычка, сработавшая без приглашения.

Кира села. Свитер соскользнул с одного плеча. Она посмотрела на рюкзак у верстака — медленно, со всем своим умением читать. Так читают не записи. Так читают людей.

— У тебя есть доставка, — сказала она.

— Есть.

— Ты не отвёз её ночью.

— Не отвёз.

— Из-за меня.

Макс не ответил. И это был ответ.

Кира спустила ноги с раскладушки. Встала — в его свитере, босиком, на холодный бетон. Ему показалось, что сейчас произойдёт что-то важное: или она уйдёт, или заплачет, или сделает все два сразу.

— Кофе, — сказала она вместо этого. — Есть ещё кофе? Я сварю. Ты отвезёшь свою доставку, а я пока сварю кофе. Так будет честно.

Макс посмотрел на неё.

Она стояла в его гараже, в его свитере, с разбитой губой, без денег, без документов, без единого права требовать что-либо — и предлагала сделку, в которой выигрывала не она.

— Кофе в жестяной банке, — сказал он. — Растворимый. Из него не варят.

— Из него всё варят. Вопрос — с какой стороны смотреть.

Она пошла к плитке. Не спросив разрешения. Как будто это была её кухня, и она делала это тысячу раз.

Макс глянул на часы. Пять двенадцать.

Сорок восемь минут. За сорок восемь минут надо было выпить кофе, придумать, как объяснить Толяну, куда он подевался, и решить главную вещь — что делать с девушкой, которая теперь знала про его доставку и не задала ни одного вопроса.

А это, если Макс понимал людей, было страшнее любых замков.

Глава 8. Первый раз

Кофе Кира сварила боевой. Растворимый, из банки, две ложки на стакан — так варят не для вкуса, а для того, чтобы человек поехал. Макс выпил свой, сидя на табурете, и, кажется, впервые в жизни ощутил кофе не как топливо, а как то, что пьют вдвоём.

Потом он всё-таки собрался. Оделся молча, деловито, как собираются в дорогу люди, у которых дорога в крови. Кира забрала свой свитер — тот почти высох на спинке табурета — и осталась в нём. Его вещи сложила и положила на раскладушку, ровно, аккуратно: свитер на свитере, штаны на штанах.

— Сиди здесь, — сказал Макс. — Щеколда изнутри. Если кто-то постучит — кроме Гены — не открывай вообще.

— А если Гена?

— Гена не стучит. Гена стонет. Различишь.

— Различу, — согласилась она серьёзно, и они оба чуть не улыбнулись, и улыбаться было бы уже слишком, поэтому не стали.

Он выкатил мотоцикл из гаража, сел, завёл. Кира стояла в воротах — тонкая, маленькая, — и смотрела, как он выезжает. Макс развернулся, посмотрел на неё через двор, через утреннюю сизость — на секунду — и поехал в центр.

Доставка заняла двенадцать минут. Замки, рука из щели, пакет, «подтверждение пришлют» — всё как всегда, только за дверью больше не спрашивали «вы от кого». Просто забрали. Быстро. Это было хуже.

Обратно Макс ехал медленно. За спиной было пусто, и эта пустота сидела странно: тело ждало рук на поясе, которых не было.

Когда он вернулся, запах был уже на весь кооператив. Яичница. Настоящая.

Макс откинул ворот и увидел: Кира стояла над походной плиткой со сковородой, найденной на полке, — и жарила. Яйца, хлеб, всю его провизию, которую он держал в гараже, как держат её в танке: на всякий случай. Вилку она держала уверенно, как держат инструмент, и подталкивала край, не давая подгорать.

Кира, не оборачиваясь, сказала:

— Закрывай. Сквозняк. Яичница вежливо просит.

Он закрыл. Сел. В его гараже готовили. В его гараже никогда не готовили.

— Ты умеешь это делать? — спросил он.

— Умею. Няня жарила, я стояла рядом и смотрела. Потом жарила сама. Четыре года.

Яичница подгорела с одного края. Хлеб был чёрствый с одного бока. Кофе — из банки. Это был лучший завтрак за последние два года, и Макс знал это с той уверенностью, с какой обычно знал только метраж до адреса.

— Я собирался готовить сам, — сказал он.

— Собирался?

— Хотел взять сковороду.

— И что бы ты сделал?

— Пожарил.

— Хорошо готовишь?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что ты голодная, а я не могу везти голодного человека.

Она посмотрела на тарелку. На него. На тарелку, с которой он ещё не успел снять пробу.

— «Не могу везти», — повторила она. — Куда?

Макс пожал плечами и доел край яичницы.

Ели молча. Не тяжёлым молчанием — рабочим: вилка о тарелку, хлеб о губу, осторожно, с той стороны. За стеной проснулся Гена — по звуку: плеснул воды из бочки. Гена просыпался всегда в шесть и всегда одинаково, и это было лучше любых часов.

Когда тарелки опустели, Кира отодвинула свою. Придвинула чашку к себе. Согрела ладони.

— Макс.

— М.

— Я не должна была садиться к тебе.

— Не должна.

— Я тебя подставляю. У тебя доставка. Ты не мой таксист.

— Не таксист. Курьер. Разница.

— Какая?

— Таксист везёт куда скажешь. Курьер везёт куда надо. — Макс поставил чашку. — И не спрашивает.

Кира смотрела на него. Долго. Настолько, что за её спиной — за фанерой, за воротами, за всем городом — стало слышно, как Гена завёл свой «Урал». Просто потому, что мог. В шесть утра. Во дворе кооператива.

Потом она встала.

Подошла.

И взяла его за руку — за ту, которой он держал вилку. Взяла спокойно, уверенно, как берут вещь, которую уже выбрали, — и положила свою ладонь в его так, что его пальцы оказались сверху её, а её — под ними: тёплые, маленькие, с коротко остриженными ногтями и угольной пылью в складках.

Макс замер.

Не вздрагивал, не отстранялся — замер, как замирают на месте, когда по дороге, по которой всегда едешь, вдруг не едет никто. Только ты. И дорога пустая. И ехать надо, а ты не едешь.

— Ты первый человек за два года, — сказала Кира, — кто не причинил мне боли. Я не знаю, что с этим делать. Я не умею без боли.

Макс смотрел на неё.

Всё, что он мог сказать, было неправильно. «Не бойся» — неправильно: она не боялась. «Всё будет хорошо» — неправильно: враньё. «Я тебя не обижу» — неправильно: обещаний, которые нельзя проверить, не дают.

— Учись, — сказал он.

Она улыбнулась — всей разбитой губой, обоими уголками, не по расчёту, а потому что по-другому уже не могла.

И наклонилась.

Поцеловала осторожно — по-настоящему осторожно: не потому, что не хотела, а потому, что губа. Макс ответил осторожно — потому что понимал. И в этой осторожности было больше, чем в любых быстрых поцелуях: она двигалась медленно, как человек, который заново учится ходить и держит его за руку, чтобы не упасть, — а он держал. И не отпускал.

Утренний свет лежал узкой полосой из щели под воротами — тонкой, яркой, до боли прямой. Он разрезал гараж пополам: одна половина в темноте, другая в золоте, и раскладушка стояла ровно на границе.

Не страсть — нежность. Не желание — благодарность, которая переходила в желание плавно, как день переходит в вечер: не сразу, а в какой-то момент ты замечаешь, что уже вечер.

Макс был медленным. Внимательным. Он спрашивал:

— Больно?

— Нет, — говорила она. И это «нет» каждый раз звучало так, как будто она сама не верила. — Впервые нет.

Свет из щели двигался медленно — по полу, по раскладушке, по её плечу, по его руке на её талии. Они не торопились. У них было только утро, и они не собирались его отдавать.

После лежали.

Раскладушка скрипела, если кто-то шевелился, поэтому не шевелились. Кира лежала, положив голову ему на грудь, и слушала — не город, не дождь. Его сердце. Макс смотрел в потолок — железный, с ржавым пятном в форме облака, — и держал её ладонь в своей. Так держат не руку. Так держат договор.

— Это было… — сказала Кира.

— Не называй. Не надо.

— Почему?

— Потому что если назвать, станет реальным. А реальное кончается.

Она подняла голову. Смотрела снизу вверх — серьёзно, насмешливо, испуганно, всем сразу.

— А ты не хочешь, чтобы кончалось?

Макс молчал.

Свет из щели полз дальше. Где-то в городе, в офисном здании с подвальным этажом и без вывески, человек в костюме уже, наверное, знал, что пакет доехал. И не знал, что тем же утром курьер лежит на раскладушке в гараже, и над ним — дочь человека, чьё клеймо стояло на том пакете.

Впрочем, об этом не знали и они.

И Макс молчал. Не потому, что нечего было сказать, — потому что всё, что надо было сказать, было сказано молчанием. Она услышала. Он понял, что услышала. Они оба это поняли и не стали говорить вслух: настоящие ответы не требуют голоса — только чтобы рядом кто-то был и слышал.

Кира положила голову обратно на его грудь.

— Молчи, — сказала она. — Так хорошо.

Макс молчал.

Свет полз дальше. Утро было. Реальное кончалось — но не сейчас. Пока — нет. Пока оно только начиналось.

Часть 2. Метка

Глава 9. Адрес

Дашу зовут Даша, она работает в районной больнице — это Макс узнал от Киры по дороге, вместе с адресом, номером корпуса и одной инструкцией, произнесённой с той деловитостью, за которой обычно прячется важное:

— Она не знает про отца. Почти. Не говори про отца.

— Я вообще никому ничего не говорю.

— Знаю. Поэтому и ты.

Больница была серой. Не «серое здание» как фигура речи — именно серой: панельный трёхэтажный корпус, к которому за жизнь прирастили ещё три пристройки из другого кирпича, с другими окнами и с другим мнением о том, как оно всё должно выглядеть. Ржавая аптека-полукруг у входа. Рампы. Скорая, которой уже не было. Ремонт шёл, по всей видимости, последние сорок лет — и ещё на сорок хватит.

Во дворе, у служебного входа, курила девушка. Двадцать с небольшим, халат под курткой; эмалированная кружка в руке выдавала медработника быстрее любого бейджа. Мотоцикл она заметила ещё на подъезде. Сигарету не потушила, а присела на корточки за урной и замерла, наблюдая.

Макс опустил визор.

— Твоя?

— Моя. — Кира сняла шлем. — Она сейчас побежит. Веди себя нормально.

— Я всегда нормально.

— Ты всегда молчишь. Это не нормально. Это подозрительно.

Даша побежала. Бросила сигарету недокуренной — по-настоящему, не притворно, — пересекла двор за десять секунд и остановилась в двух шагах, как будто упёрлась в стену.

— Кира. Ты… что?

Она сказала «что» — и в этом «что» уместилось всё: два дня без связи, сорок пропущенных, знание про Артёма, незнание про остальное, и мотоциклетный незнакомец в чёрном, сидящий рядом с её подругой в шесть сорок утра вторника.

— Потом. — Кира соскользнула с мотоцикла, держась за его плечо, — движение уже стало привычным. — Спрячь меня. День-два.

— День-два… где?! У меня общежитие, куры в коридоре, за стеной старшая медсестра с вилами…

— Даша.

— Что «Даша»?

— Просто Даша.

Даша посмотрела на неё — долго, внимательно, тем взглядом, каким медсёстры смотрят не на лицо, а на состояние. Прошла глазами по разбитой губа, по свитеру, по куртке не её размера. Кира стояла ровно и позволяла смотреть. Это было хуже всего.

— А он? — Даша кивнула на Макса.

Кира посмотрела на Макса. Макс смотрел в сторону — на аптеку-полукруг, на шланг поливальной колонки, куда-то ещё, куда никто не смотрел.

— Он никто. Он помог.

— Никто, — повторила Даша. — Так и запишем: «помог никто».

— Я курьер, — сказал Макс. — Мне ехать.

Это прозвучало ровно так, как он хотел: скучно, по-деловому, глухо сквозь шлем. Только Даша, оказывается, тоже умела читать состояние — не по лицу, а по всему. Она посмотрела на него так, как смотрят на больничную карту: коротко, всё охватывая.

— Курьер, — сказала она без вопроса. — Ага.

— Даша, — Кира взяла её за рукав. — Потом. Всё потом.

— Ночь, — сказала Даша. — После смены. Ничего не решается без меня, я тебе сейчас же… — она замялась, потому что рядом сидел «никто».

— Ночь, — согласилась Кира.

Обнялись. Быстро, крепко, по-девчоночьи — Кира уткнулась Даше в плечо, Даша что-то прошептала ей в макушку, чего Макс не расслышал. Но по тому, как напряглась спина Киры и как потом — уже отстраняясь — она кивнула, он понял: это был не вопрос. Это была договорённость.

Кира отступила. Смотрела на него.

— Макс.

— М.

— Спасибо. За всё.

— Куртку вернёшь, — сказал он.

— За всё, кроме куртки.

— Макс опустил визор.

— И за куртку.

Она усмехнулась — аккуратно, щадя губу. Хотела ещё что-то сказать: Макс видел, как слово формируется у неё на лице, до губ не дошло. Она закрыла рот, кивнула — коротко, как отстраняются от работы, — и пошла к служебному входу. Даша шла рядом, уже заговаривая ей зубы, уже вводя в свой мир: «у нас тут сегодня нажим идёт на приём, представляешь…» — и через двадцать шагов обе скрылись за ржавой дверью с табличкой «Посторонним не входить».

Макс остался.

Сидел на мотоцикле минуту — не больше. Смотрел на ржавую дверь. Дорога ждала — с одной стороны. Город — с другой. И где-то между ними была мысль, которую он считал чужой и потому не признавал: что теперь он везёт пустой кофр, и пустой кофр весит больше, чем полный.

Он завёл «Ямаху». Та взревела после второй передачи. Мотоцикл выкатился со двора больницы, и Макс не оглядывался.

Оглянулся всё-таки. Один раз. В зеркало.

Дверь ржавая. Двор серый. Дашина сигарета догорала на асфальте — тонкая струйка дыма, поднимающаяся ровно вверх, в серое утро.

Мотоцикл урчал под ним. Дорога впереди была пустая и мокрая от ночного дождя — и на ней не было ничего.

Но когда он миновал шиномонтажку, которую проехал вчера ночью, то вдруг поймал себя на том, что думает не о работе.

Он подумал о том, что свитер, который она сложила на раскладушку, теперь пахнет ею, — и что завтра, надевая его, он узнает это мгновенно.

И что завтра он его наденет. Это не обсуждалось.

Макс дал газ.

Дорога. Как всегда.

Глава 10. Клиент

Толян позвонил, когда Макс, отъехав от больницы, только что остановился в дворах напротив — с заглушённым мотором.

— Макс. Клиент зовёт.

— Зачем?

— Не знаю. Хочет видеть курьера лично. Проверить, что ты не мент и не фантазёр. Адрес тот же. Оплата на месте — говорит, раз уж ты человек порядочный, пусть возьмёт из рук.

— Толян. Оплата всегда у тебя. Это твоё правило.

— Макс, — сказал Толян голосом человека, у которого за ночь перегорело всё, что могло перегореть. — Когда клиент зовёт и говорит «пусть возьмёт из рук», не отвечают «это твоё правило». Отвечают «конечно, только даст бог». Езжай.

Макс завёл мотор и поехал.

Район он узнал раньше, чем дом.

Дворы выпустили его к обычным улицам, улицы — к старой части города, где дома стояли с той выправкой, с какой стоят люди, которые прошли всё и перестали этого стесняться. Он проезжал здесь ночью. Несколько часов назад Кира, сидя у него за спиной, повернула голову и узнала этот район — Макс видел это движение в отражении витрины. Тогда он решил, что она проверяет дорогу позади.

Сейчас он поставил мотоцикл напротив офисного здания: первый этаж, панель, окна тонированы до черноты, вывески нет. Ни названия, ни таблички. Только домофон с одной кнопкой и лампочка над ней, тусклая, как и всё в этом районе.

Он позвонил. Сказал: «Курьер». Замок щёлкнул — один раз. Макс отметил: за ночь у него уже выработалась статистика по замкам. Один — нормально. Четыре — боятся. Ноль — не надо.

Внутри было тихо и прохладно. Коридор с бумажными обоями, которые когда-то были под дерево. Дверь без надписи, за ней — маленький офис: стол, четыре стула, фикус на подоконнике, который поливали, потому что фикус дешевле охранника, а делает то же самое — стоит и смотрит.

За столом сидел человек.

Лет тридцати пяти. Костюм тёмный, без галстука; рубашка расстёгнута на одну пуговицу — ровно настолько, чтобы было ясно: галстука нет не из-за жары, а по настроению. Лицо незапоминающееся: как будто его рисовали по общим правилам и не стали подписывать.

— Садись, — сказал он.

Макс не сел. Остался стоять у двери. Человек не обиделся — как будто так и было запланировано.

— Ты Макс? От Толяна?

— Да.

— Пакет доехал. — Человек не спрашивал. Он проговаривал. Так проговаривают вслух то, что уже проверили, — чтобы посмотреть на твоё лицо, когда услышишь. — Принят в шесть пятьдесят две. Задание было до двух.

— Доставил.

— Опоздал.

— Доставил.

Человек посмотрел на него внимательно. Так смотрят не на курьера — на расчёт: сколько в этом человеке упрямства и не выйдет ли оно боком.

На столе лежал пакет.

Тот самый. Макс узнал бы его из тысячи: размером с книгу, скотч крест-накрест, потом ещё раз. Синие буквы на боку, неразборчивые, как и вчера.

Человек взял его. И — вот что было странно — не так, как берут посылку: быстро, снизу, проверяя вес. Он взял его двумя руками, медленно, как берут то, что хрупкое. Руки у него были холодные — Макс увидел это, когда палец костюма лёг на край скотча: кожа белая, без загара, холодная даже на вид.

Он резал скотч ножом с коротким лезвием. Медленно. Макс смотрел, потому что отводить глаза было уже поздно.

Скотч отошёл с сухим звуком. Крышка пакета отогнулась.

Внутри что-то лежало плотно, в несколько слоёв. Человек наклонил пакет — чуть-чуть, на ладонь-другую, — и внутри, глухо, перекатилось. Тяжёлое. Округлое. Не бумага — бумага шуршит. Не металл россыпью — металл сыпется. Оно именно перекатилось: одно движение, тягучее, как будто внутри пакета было не содержимое, а орган.

Макс не смотрел внутрь. Смотрел на человека.

— Проверь, — сказал человек. Он пододвинул открытый пакет через стол — к Максу. Медленно. — Проверь.

— Не проверяю. Доставил и ушёл.

— Смелый?

— Профессиональный. Есть разница.

Человек убрал пакет к себе — тем же движением, теми же холодными руками. Закрыл. Обмотал скотчем: у него под столом, как выяснилось, был свой моток, и мотал он так же крест-накрест, той же рукой, тем же нажимом, что и вчера на складе. Макс смотрел на эти руки и понимал, где видел такую аккуратность. Не на складе. В армии. Так мотают не посылки. Так мотают то, что нельзя уронить.

— Толян говорит, ты два года, — сказал человек. — Ни разу не подвёл.

— Толян говорит правду.

— А чем ты жил до Толяна?

— Дорогой.

— Военный?

Пауза была короткая. Макс успел удивиться и не показать этого.

— Строил дороги, — сказал он.

— Строил, — согласился человек без улыбки. — Все мы что-то строили.

Он положил на стол конверт. Тонкий. Макс знал, что в нём: бумага. За бумагу в конвертах не платят тройную.

— Аванс, — сказал человек. — Остальное через Толяна, завтра. Может, будет ещё работа. Больше. Регулярнее. Тебя найти можно?

— Через Толяна.

— Не через него. Тебя. Номер, место, имя — что угодно.

— Через Толяна, — сказал Макс. — Это не обсуждается.

Человек посмотрел на него ещё раз — тем же расчётом. Потом кивнул: медленно, как кивают не согласию, а законченности. Взял конверт обратно со стола — он его не отдавал, просто положил для вида, — и провёл пальцем по краю.

— Макс.

— М.

— Если опять опоздаешь, я буду не я. Понял?

— Я не опаздываю.

— Все не опаздывают. — Человек впервые улыбнулся, и улыбка не шевельнула ни одной черты его лица. — Пока не опаздывают.

Макс вышел на улицу и постоял на солнце.

Солнце было жидкое, октябрьское, но после офиса казалось горячим. Макс стоял у мотоцикла и перебирал — не содержимое, оно его не касалось. Перебирал всё остальное.

Опоздал. Но принят. Значит, пакет был нужен, но не срочно — или срочно, но не ему.

Проверь. Проверка не содержимого. Проверка его. Хотели посмотреть, заглянет ли курьер в открытый пакет. Заглянешь — запомнят: любопытный. Не заглянешь — запомнят: управляемый. Оба результата их устраивали, и в этом была вся ловушка.

А ещё — руки. Дорогой костюм, холодные руки — и скотч мотает, как сапожник. И фикус. Фикус был свежий, на горшке ценник, заклеенный пластырем, — куплен на этой неделе, в ближайшей «Пятёрочке». Офис сняли недавно. Или переехали недавно. Или готовились к тому, что скоро переедут.

Что-то не так, думал Макс. Что-то не так — но он не знал, что. Обычно не-так он чувствовал кожей, и кожа сейчас молчала. Не так было не в деталях.

Не так было в том, что человек знал его военную выправку по тому, как он стоял у двери, — и не удивился.

Макс дал газ и поехал к Толяну за деньгами.

По дороге он не думал ни о районе Киры, ни о том, что адрес офиса стоял в шести минутах от дома, где она выросла, — он этого ещё не знал. Он думал о конверте и о том, что бумага в нём весила меньше, чем всё, за что теперь отвечал Макс.

Глава 11. Оплата

Толян жил на пятом этаже старой хрущёвки, где лифт не работал ещё при его заселении и продолжал держать оборону до сих пор. Пять этажей пешком — и на каждом за дверями своя жизнь: у кого-то телевизор, у кого-то собака, у кого-то спор о том, чей это был ремонт.

Звонка у Толяна не было — то есть был, но не работал. Макс постучал: три раза, пауза, два.

— Открыто! — крикнули из-за двери.

Внутри Толян сидел за столом у окна. Стол был длинный, кухонный, обтянутый клеёнкой, и служил рабочим местом: два монитора, три телефона — один старый, кнопочный, один средний, с двумя симками, один совсем новый, в защитном чехле, которым, похоже, ещё не пользовались, — блокнот с записями, который Толян вёл от руки, потому что не доверял даже своим блокнотам. Рядом — кружка. Чай в ней остыл часа три назад, но кружку Толян не переставлял: она стояла на своём месте, правее локтя, как стоит у столяра рубанок.

На столе ещё лежали сигареты, хотя Толян не курил уже лет пять. Лежали — для вида. Для того самого вида.

— Доставил, — сказал Макс. — Деньги.

— Заходи, раздевайся, садись. Чувствуй себя как дома.

— Я стою.

— Сиди, стоишь.

Толян был сорокапятилетним человеком с лицом таксиста-философа: усталым, добрым и непроницаемым одновременно. Он выучился на диспетчера лет двадцать назад — на настоящем, автобусном парке, — а потом парк развалился, а умение знать всех, все маршруты и всё расписание осталось. Он сделал из этого бизнес и держал его на трёх китах: никому не доверять, всех запоминать и никогда ничего не спрашивать.

— Клиент сказал — опоздал, — сказал он, наливая Максу чай из нового чайника. Тот был горячий, и пар над ним был первый живой за день в этой квартире. — Но принял. Деньги завтра. Он не платит сразу.

— Толян. Правило — оплата сразу. Это твоё правило.

— Моё, — согласился Толян. — Погода — не моё. А это — моё. Но клиент не обычный. Этот серьёзный. Терпи.

— Кто он?

— Не знаю. Не спрашивай. — Толян сел напротив, обхватил свою кружку — старую, без ручки, из которой пил только он. — Ты не спрашиваешь, я не спрашиваю. Так работает.

— Так не работает. Так молчит. Работа — это когда платят. Если платят не сразу, значит, я подставлен. Если подставлен — я не работаю.

— Макс, не дури.

— Я не дурю. Я формулирую.

— Клиент из тех, кто не любит, когда им отказывают.

— А я из тех, кому пофиг.

— Ага, — сказал Толян. — И глаза у тебя по пять.

Он отпил из кружки без ручки. Взглянул на Макса — внимательно, поверх кружки, тем взглядом, каким смотрят не в глаза, а сквозь.

— Макс. Скажи мне как друг. Ты опоздал потому, что опоздал? Или потому, что у тебя было что-то важнее?

Макс молчал.

— Вот, — сказал Толян. — У тебя было что-то важнее. Впервые за два года. И я не спрашиваю, что. Я не спрашиваю, потому что если узнаю, мне придётся либо тебя остановить, либо тебе помочь. А я не умею ни того, ни другого. Я умею записывать адреса и говорить «без вопросов».

— Толян.

— Что?

— Ты ведёшь себя как человек, который не спал.

— Я не спал, — согласился Толян. — Клиент звонил три раза. Последний — молчал. Ты знаешь, что значит, когда клиент молчит в трубку? Это значит, что у него, кроме меня, есть ещё кто-то, кому он звонил. И у этого кого-то есть ещё кто-то. И все они молчат в трубки. Макс, я молчу в трубки двадцать лет. Я никогда не боялся молчания. Я боюсь чужого молчания.

— Завтра, — сказал Макс. — Значит, деньги завтра.

— Завтра, — согласился Толян. — И ещё кое-что. Клиент спрашивал про тебя. Не про фамилию — про привычки. Где живёшь, один ли, какой мотоцикл, есть ли семья. Я сказал: один, живёт в кооперативе, мотоцикл без номеров. Врать не стал — не в том смысле, что боялся. В том, что понял: он проверит.

Макс посмотрел на него.

— И что это значит?

— Это значит, что тебя собирают, — сказал Толян спокойно. — Как инструмент. Молоток ведь тоже собирают: ручка, бойок, гвоздодёр. Потом по гвоздям стучат. Потом гвозди кончаются — и молоток лежит в ящике до следующего ремонта. Или до свалки. Я не знаю, Макс. Я не умею это читать. Я умею только записывать адреса.

Он снова отпил. Чай в его кружке был холодный — он всё-таки налил себе из старого чайника, а не из нового. Привычка. Своё — старое, чужое — горячее.

— Заходи завтра к одиннадцати, — сказал Толян. — Деньги будут. И, Макс…

— М.

— Возьми пару заказов на сегодня. Лёгкие. Документы, обеды, что угодно. Чтобы ты был на дорогах. Чтобы тебя видели. Чтобы ты был обычным.

— Я и есть обычный.

— Ты, — сказал Толян, — был обычный до прошлой ночи.

Макс спустился пять этажей. На третьем кто-то мыл полы — пахло хлоркой и чьим-то выходным. Он вышел на улицу, сел на мотоцикл и не завёл его.

Думал.

Звонить Лёше надо было не потому, что Лёша знал. Звонить надо было потому, что Лёша был тем, кто знает всех. Не как Толян — по работе. Как Лёша — по жизни: он здоровался с консьержами всех подъездов, с охранниками всех парковок, с грузчиками всех складов, и все они ему болтали. Лёша не собирал информацию. Информация прилипала к нему, как репей к штанам.

Он набрал.

— Ага, — сказал Лёша. Он всегда отвечал «ага», независимо от того, кто звонил и по какому делу.

— Лёха. Кто заказывал чёрный пакет на прошлой неделе? С меткой — синий маркер, три буквы, неразборчиво.

— Не знаю. А что?

— Просто. Спроси по своим.

— Спрошу. — Пауза. По телефону было слышно, как Лёша останавливается — на улице, судя по фону, у дороги, и кто-то в этот момент сигналит. — А ты что, вляпался?

— Нет. Проверяю.

— Макс, — сказал Лёша тем голосом, которым говорят не при чужих. — Ты не проверяешь. Ты въезжаешь. А въезжать нельзя.

— Кто сказал?

— Никто. Все говорят. Все, кто ездит дольше тебя, говорят одно и то же: въезжать нельзя. Потому что въехать — легко. А выехать — некуда. Там внутри одни стены, Макс. Стены, стены, стены. И внизу — яма.

— Лёша.

— Чего?

— Метка. Синий маркер. Спроси.

— Спрошу. Но ты мне лучше скажи: это твой клиент или уже твой хозяин?

— Мой клиент.

— Вот, — сказал Лёша. — Значит, ещё не хозяин. Ещё успеешь. Пока клиент — клиент. Как станет хозяин — поздно.

— Лёша, просто спроси.

— Спрошу. — Он помолчал. — Макс. Ты же умный. Ты же всех умнее на дороге. Что же ты на земле такой дурачок?

— Потому что на земле я не умею.

— А надо бы. На земле живут дольше, чем на дороге.

Макс положил трубку.

Сел на мотоцикл. Посмотрел на часы — десять утра. Кира сейчас у Даши. Даша сейчас на смене. Толян — завтра к одиннадцати. Клиент — молчит в трубку. Лёша — спросит по своим.

Он завёл «Ямаху».

Дорога была пустая и мокрая от утренней росы: октябрь, утро, солнце низко. Макс поехал по ней не быстро. Не быстро — потому что впервые за последние сутки у него не было таймера.

И это, как ни странно, было хуже всего.