Kitabı oxu: «Мы умели скучать»

Глава 1. Пятиминутный онбординг

Меня зовут Марк. Мне сорок восемь, и я — ископаемое.

В 2035 году это слово произносят без злобы. Скорее с ленивым недоумением, как говорят «мамонт» или «динозавр». Я работаю супервайзером в секторе 4G — огромном ангаре на окраине бывшего промышленного парка, переоборудованном под то, что официально называется «многофункциональным центром занятости», а проще — конвейером.

Внутри пахнет горячим пластиком, дешёвым антисептиком и чем-то ещё, неуловимым. Наверное, это запах людей, которые давно перестали потеть. Вдоль стен тянутся отсеки: «Кофейная станция», «Сортировка», «Упаковка». В каждом — стойка, экран, лоток. И люди.

Их называют поколением Альфа. Им по двадцать пять. У них гладкие лица и глаза, которые светятся изнутри, как экраны в темноте. Они стоят вдоль конвейера, сгорбившись, с телефонами в карманах, и ждут команды.

В 8:00 я нажимаю кнопку.

— Доброе утро, — говорю я в микрофон. Голос мой звучит ровно, как запись автоответчика. — Пятиминутный онбординг. Инструктаж на экране. Внимание.

Экраны вспыхивают. На них — короткое видео: как упаковывать бумажку в конверт. Пять минут, зациклено, с субтитрами. Альфы смотрят. Не потому, что им интересно, — потому что так надо. Это единственное, что они ещё понимают: команду. Пять минут онбординга. Потом пятьдесят минут работы. Потом пять минут свободы.

Я хожу между рядами. Мои ботинки стучат по бетону, и этот звук — единственное, что нарушает тишину. Иногда я останавливаюсь и смотрю на них. Девушка в секторе «Упаковка» — её зовут Лина, я видел бейдж — берёт бумажку, кладёт в конверт, запечатывает. Бумажка, конверт, запечатать. Бумажка, конверт, запечатать. Её пальцы двигаются механически, но глаза косятся вбок. Туда, где лежит телефон. Экран погашен, но она всё равно смотрит. Ждёт.

В 8:55 я нажимаю вторую кнопку.

— Пятиминутный перерыв, — говорю я. — Свободное время.

И вот тут начинается самое страшное. Они замирают. Достают телефоны. Свет бьёт им в лицо снизу, синий и резкий. Зрачки расширяются, губы приоткрываются. Они не улыбаются, не хмурятся — просто исчезают. Пять минут они не здесь. Они где-то там, в ленте, в бесконечном скроллинге, который никогда не заканчивается.

Никто не разговаривает. Никто не смотрит друг на друга. Секс их не интересует — зачем, если есть VR, который не требует усилий? Деньги? Они тратят их только на тариф. Статус? Он измеряется в лайках.

В 9:00 они возвращаются. Бумажка, конверт, запечатать.

Я смотрю на них и думаю: мы проиграли. Не в битве — в эстафете. Я ещё помню, как пахнет бензин и как звучит скрип снега. А они не помнят. И когда я уйду, чинить вышки будет некому. Спутники уже падают — я видел вчера полосу в небе. Связь сжимается, как лёгкие утопающего.

Но они этого не замечают. Пока сеть плотная, они дышат.

Я нажимаю третью кнопку.

— Пятьдесят минут работы, — говорю я. — Внимание.

И они снова наклоняются над конвейером. Бумажка, конверт, запечатать.

Глава 2. Пятьдесят минут работы

Пятьдесят минут — это много. Я знаю, потому что считал.

В секторе 4G нет часов. Часы — это раздражитель, а раздражители здесь запрещены протоколом. Время отмеряет мой голос: «Начали», «Продолжаем», «Осталось десять минут». Альфы не умеют чувствовать время. Их внутренние часы сломались ещё в детстве, когда родители сунули им в руки первый экран, чтобы они не мешали.

Работа простая. Настолько простая, что в неё можно не вкладывать ни единой мысли. На «Сортировке» — красный шарик в красную дырку, синий в синюю. На «Упаковке» — бумажка, конверт, запечатать. На «Кофейной станции» — нажми кнопку, возьми стакан. Всё это когда-то делали автоматы, но автоматы дороже людей. Люди дешевле. Люди не требуют техобслуживания, только тариф.

Я хожу вдоль рядов и смотрю.

Лина работает уже двадцать минут. Её движения отточены до идеала: бумажка, конверт, запечатать. Но каждые сорок секунд — я засёк, я засёк давно — её пальцы останавливаются. На секунду, не больше. Она бросает взгляд вбок, туда, где лежит телефон. Потом снова: бумажка, конверт, запечатать. Это не желание. Это рефлекс, вшитый в мозг, как дыхание. Она не может иначе.

Рядом с ней — парень по имени Тим. У Тима на бейдже наклейка с каким-то мемом, я не понимаю этих картинок. Тим сортирует шарики. Красный в красную, синий в синюю. Его руки работают, а лицо пустое. Абсолютно пустое. Ни скуки, ни раздражения, ни интереса. Как будто внутри черепа — выключенный экран.

Я останавливаюсь возле него.

— Тим, — говорю я. — Как дела?

Он не поднимает головы. Секунды три переваривает вопрос, как старый компьютер.

— Нормально, — говорит он наконец. Голос ровный, без интонации.

— Что ты делал вчера вечером?

Пауза. Красный шарик, синий шарик.

— Смотрел, — говорит он.

— Что смотрел?

Он пожимает плечами. Не знает. Он смотрел шесть часов подряд и не запомнил ни секунды. Это как дышать — ты не помнишь, как дышал вчера.

Я отхожу. Мне хочется закричать, но я знаю: это бесполезно. Они не поймут. Крик — это раздражитель, а раздражители здесь запрещены протоколом.

В углу ангара, за стеклянной перегородкой, стоит стойка с серверами. Три чёрных шкафа, гудят, мигают зелёными огоньками. Это местный узел — он держит связь с дата-центром, откуда идёт вся их лента. Я обслуживаю его сам, потому что больше некому. В прошлом месяце сгорел блок питания, и я менял его два часа, стоя на коленях, пока Альфы смотрели в телефоны. Никто не спросил, что я делаю. Никто не предложил помочь.