Kitabı oxu: «Шалфейные сны»

Глава 1. Война не приносит победы

Марильда Дженкс, 16 лет. Огайо, США

Дождь стучал по крыше школы мерзким метрономом. Марильда прижала ладони к ушам – так грохотали колёса фуры, переехавшей маму три года назад. «Отстаньте!» – хотелось заорать на парней, преградивших путь к выходу. Но она лишь прошипела:

– Чего надо?

Старшеклассник в кепке «Detroit Tigers» ухмыльнулся:

– Ты же дикарка Дженкс? Дедуля-лесник научил медведей бояться? Покажи трюк!

Его дружки загоготали. Марильда сжала ремешок рюкзака – под ним лежал складной лук. Подарок деда на 14 лет. «Для защиты, малышка. Не для…» Он не договорил. Никогда не договаривал.

– Трюк? – её голос показался плоским, как доска для разделки оленины. – Вот.

Каблуком она вдавила ему подъём стопы. Пока орал – проскользнула в кабинет биологии, захлопнула дверь. Идиоты. Все, как тот водитель: «Я не видел её в тумане!»

Стол у оконной решётки снова исцарапан надписями: «Freak», «Witch», «Your mom sees you?». Марильда дёрнула решётку – ржавая, податливая. За окном – крыша гаража. Два метра вниз. Не смертельно.

Прыжок отозвался болью в щиколотке. Знакомая боль. Так же болели ноги, когда она бежала 5 миль через лес к месту аварии. Поздно. Всегда поздно.

Дождь хлестал по куртке. В кармане – ключи от её квартиры в центре. Подарок папы-миллионера, который купил дочери «нормальную жизнь» после смерти жены. Чужой пентхаус с видом на бетон.

У подъезда её ждал Кевин «Пятак» Роули. Сын шерифа. Глаза мутные, как у раненого лося.

– Дженкс… Твои стрелы. Папа говорит, это незаконно. Дай – или…

– Или что? – Марильда достала лук. Не раскрыла – просто провела холодным металлом по чужой щеке. – Расскажешь, как ты сливал в реку отходы из гаража? Или как Луизе Брикман «помог» забыться после вечеринки?

Он побледнел. Она толкнула его в кусты:

– Исчезни. Или папочка узнает, чей нож в сарае у Брикманов.

Лифт в пентхаусе пах ландышами. Духи мамы. Папа купил ящик. В прихожей валялся конверт с деньгами («На книги, солнышко») и записка: «Улетаю на выставку. Звони!». Она не звонила 4 месяца.

На кухне – печенье «Mrs. Fields». Мама пекла лучше. Марильда швырнула коробку в мусорку, поставила чайник. За окном горел неон супермаркета «Дикий лес». Снова вспомнилось: «Чокнутая», «Дочь того сумасшедшего лесника», «Дикарка»… Ярлыки облепили её, как пиявки.

Она полезла на подоконник – ритуал с 15 лет. Высоко. Опасно. Почти как на скале над озером, где мама учила её стрелять.

В руках – потрёпанная «Нарния». На форзаце – надпись: «Марильде – пропуск в мир, где деревья помнят твоё имя. Люблю, папа». Он подарил её в день похорон.

Чайник пронзительно засвистел. Марильда потянулась к нему, мокрый подол куртки шлёпнулся на батарею, а локоть с железными нашивками ударился об окно.

Хлоп.

Стекло за спиной вдруг исчезло. Небо превратилось в звёздную паутину. Внизу – не асфальт, а бездна, пахнущая хвоей и озоном. Неужели оконные стёкла так легко разбить?

– Пап… – только и успела выдохнуть Марильда, взмахивая руками.

Книга выскользнула из рук. Страницы захлопали, как крылья испуганной птицы.

Глава 2. Иногда выход там же, где вход

Ингвар Торесен, 13 лет. Осло, Норвегия

Мост Аструпа страдал под декабрьским ветром. Ингвар прижался к перилам, пытаясь укрыться от снега, падающего хлопьями грязной ваты. «Безвыходных положений не бывает», – сказала когда-то мать, вытирая кровь с его разбитой губы… Она умерла в больнице для бездомных, держа его руку. «Люблю. Будь сильным». Ему было десять.

– Эй, щенок! – выкрикнули сзади.

Микаэль Братт, шестнадцать лет. «Старший» из приюта «Солнечный берег». От него несёт запахом дешёвого пива и злобы…

– Где мои кроссовки?

– В помойке, – Ингвар не обернулся. – Там твоё место.

Удар, что последовал за этим, был предсказуем. Ингвар ухватился за скользкие перила. Внизу – чёрная вода фьорда, усеянная льдинами. «Мама тоже тонула?» – мелькнуло дико. «Рак лёгких сводит в могилу медленно, но верно, сынок», – сказала медсестра.

– Плыви, крысёныш! – Микаэль пнул его по руке.

Пальцы разжались.

Падение – это не страшно, – подумалось вдруг. Страшно – это когда ты три года спишь в одной комнате с теми, кто крадёт твои носки и шепчет: «Твоя мамка сдохла от блевоты».

Воздух свистел в ушах. Снег бил в лицо. Последнее, что он увидел – жёлтый свет фонаря на мосту. Как окно кухни матери, где она пекла вафли…

Холод. Лёд, что впился в лёгкие вместо воздуха. Ингвар судорожно всплыл, хватая ртом снежную крупу. Вода пахла нефтью и рыбой. Не как фьорд. Как… порт?

– Выжил! – крикнул кто-то на берегу.

Толпа туристов в разноцветных пуховиках. Фотоаппараты, смартфоны.

– Малыш, плыви сюда! Герой!

Он поплыл. Руки ватные. «Будь сильным».

На набережной его обернули фольгированным одеялом. Женщина с розовыми волосами сунула ему в руки бумажный стакан:

– Какао! Ты чудо! Как тебя зовут?

«Иккинг», – едва не сорвалось чужое имя. Из книг, что мама читала вслух. «Мальчик, который приручил дракона».

– Ингвар.

– Ого! Викинг! – засмеялся мужчина в очках GoPro. – Эй, парень, повтори прыжок? Дам 100 евро!

Ингвар вырвался. Побежал вдоль доков, сбрасывая фольгу. «Безвыходных положений не бывает». Враньё. Безвыходно – это когда тебя спасли, чтобы сделать цирковой собачкой.

В промзоне, у контейнеров, его ждал Беззубик. Рыжий кот с ободранным ухом.

– Привет, старик, – Ингвар присел, протягивая руку. – Видишь? Выжил. Опять.

Кот тёрся о его мокрые джинсы. Вдруг зашипел. За спиной Ингвара скрипнул гравий.

– Думал удрать, сучонок? – Микаэль перекрыл выход. За ним – двое из приюта. – Кроссовки стоили 200 евро. Ты отработаешь.

Ага, щас! Ингвар знает, как «отрабатывают» такие долги. Чёрта с два.

Он отступил к краю пирса. Вода внизу была чёрной, как нефть.

– Пошёл ты, – прошипел он. – Если тронешь меня – клянусь, тебя я возьму с собой.

Микаэль засмеялся:

– Брось! Ты же боишься…

Удар был жёстким. Ингвар согнулся от боли и рухнул – спиной в пустоту.

Тишина.

Потом – всплеск.

Лёд обжигал кожу.

Он погружался глубже. Фонари пирса таяли жёлтыми пятнами. «Мама…»

Вдруг – свет. Зелёный, мерцающий. Из глубины, кажется, поднялся силуэт… Огромные крылья, пасть с клыками…

Дракон?

Ингвар потянулся к нему. Не ради спасения. Ради конца.

– Забери…

Он очнулся на камнях. Мокрый. Целый. Беззубик вылизывал ему щёку.

Вокруг – лес, пахнущий смолой и грозой. Вода у ног светилась изумрудным светом.

На песке лежала книга: «Как приручить дракона». Страница 47: «Беззубик – не монстр. Он одинок».

Ингвар прижал книгу к груди. Где-то в зелёной воде мелькнул хвост.

– Ладно, – прошептал он коту. – Кажется, мы больше не дома.

Глава 3. Зеркало не отражает правды

Анна Герхард, 17 лет. Прага, Чехия

Магазин «Gerhard Beauty» пах, как морг. Не антисептиком – холодным камнем, парфюмом «Crystal No.5» и тоской. Анна стояла перед трёхметровым зеркалом в «зале люкс», где отец демонстрировал инвесторам «будущее бренда»: её. Завтра – фотосессия для каталога «Невинность». Сегодня она должна выбрать платье и утвердить с фотографом концепцию…

– Chin up, Anneliese! – Голос отца резал тишину. Он вошёл, не глядя на неё, поправляя перчатку из кожи ящерицы. – Клиенты ждут эталона. Не твоих… гримас.

Его телефон завибрировал. Он отвернулся, смягчив голос: "Liebling, я скоро. Выбери любое кольцо из новой коллекции…"

Анна сжала кулаки. «Liebling» – его новая ассистентка, 22 года. Мама, умершая при родах, была просто «удачным вложением». Как и она.

– Нам нужен образ «Рапунцель до башни», – сказал фотограф, приседая с камерой. – Мечтательная. Хрупкая. Запертая в…

– В золотой клетке? – вырвалось у Анны.

Фотограф замер. Отец медленно обернулся. Его глаза – как сканеры в аэропорту – выискивали брак.

– Юмор? – Он приблизился, поправляя ей на плече нефритовую брошь (подарок «для сходства с матерью»). – Ты – лицо Gerhard. Твои волосы – наш самый дорогой актив. – Его пальцы вцепились в её косу, будто сжимая поводок. – Так что улыбайся. Или я напомню, что оплачиваю твои… эксперименты с красками.

«Эксперименты» – это подвал в их вилле, где она писала картины: чёрные леса, женщины с ножницами вместо рук. Отец сжёг всё, когда нашел.

Его пальто от Loro Piana пахло холодом и дорогим табаком.

– Ты – живое воплощение бренда. «Чистота. Сияние. Недоступность». Завтра на открытии флагманского магазина в Париже все камеры будут на тебе. Ты должна сиять. И улыбкой тоже.

«Сиять». Слово резануло. Анна вспомнила свою комнату на верхнем этаже виллы – не башню, но такую же золотую клетку. Камеры, следящие за периметром, «няня»-охранница Марта, докладывающая отцу о каждом шаге, а «друзья» – либо дети партнеров по бизнесу, либо нанятые актеры для фотосессий.

– Да, папа, – выдавила она автоматически, глядя в зеркало. Отражение казалось чужим. Кукла. Манекен для демонстрации успеха Карла Герхарда. Где она? Та, что мечтала иллюстрировать детские книги, а не быть иллюстрацией к отцовскому каталогу? Та, что тайком красила волосы в фиолетовый (обнаружили через три часа, заставили смыть до боли в коже головы)?

– Отлично! – отец похлопал ее по плечу. Его взгляд скользнул по ней, оценивающе, как менеджер смотрит на удачный товар. – Не забудь, в шесть утра – визажист, стилист, фотограф для пресс-релиза. Никаких опозданий. Твой выход – ключевой момент. – Он повернулся к улыбающейся менеджерше бутика. – Упакуйте это платье. И то розовое из новой коллекции «Невинность». Анна примерит его завтра утром перед вылетом.

Очередной звонок отвлёк отца, заставив на несколько минут оставить дочь в покое. Анна подошла к самому большому зеркалу. Ее отражение – безупречное, холодное, безжизненное – смотрело на нее с укором. Кто ты? – спросил беззвучный взгляд куклы. Дочь магната? Бренд? Девочка, у которой даже домашнего питомца зовут Паскалем, потому что это звучит достаточно утончённо и правильно?

Паскаль. Ее единственный друг. Хамелеон, подаренный матерью перед тем, как она исчезла из их жизни («устала от роскошной тюрьмы», – шептала прислуга). Отец назвал побег матери «нервным срывом» и стер все ее фото. Паскаль жил в огромном террариуме в ее комнате, молчаливый свидетель ее одиночества. Он сейчас там, один, под присмотром безразличной Марты…

Анна ткнула пальцем в холодное стекло зеркала.

– Врун, – прошептала она. – Все вы – вруны. И ты тоже.

Зеркало перед ней вдруг задрожало. Не от гнева – физически. Стекло потело, как окно в ванной. В отражении… Ни её, ни платья больше не было. Вместо него – башня. Каменная, голая, с единственным окном. А в нём – девушка с косой до пола и глазами, полными ужаса.

– Что с тобой?! – Отец дёрнул её за руку. – Ты бледная…

Анна рванулась прочь – к зеркалу. Её пальцы коснулись холодного стекла.

– Нет! – крикнул отец.

Хлопок. Звук лопнувшей плёнки.

Зеркало не разбилось. Оно растворилось, как сахар в воде. Рука Анны провалилась в липкую, мерцающую синеву. Запах смолы и диких яблок ударил в нос.

– Anneliese! – Отец схватил её за талию.

Но его пальцы скользнули по шёлку. Анна шагнула в синеву, как в бассейн.

Последнее, что она услышала – его голос, впервые искренний: «Вернись!»

Анна упала на каменный пол. На ней всё ещё было платье-мучитель, но… иначе. Шёлк стал грубой льняной робой. Корсет – кожаным поясом с флаконами. А волосы… Боги. Они тянулись за ней, как шлейф из жидкого золота, заполняя половину комнаты.

– Доченька? – Женщина в зелёном платье склонилась над ней. Лицо – маски «заботы»: сладкая улыбка, глаза-щелочки. – Бедняжка! Упала? Мамочка поможет.

Её пальцы вцепились в волосы Анны, болезненно распутывая несуществующие узлы.

– Кто вы? – Анна отползла. – Где я?

– Где? – Женщина засмеялась. Звук – как лёд в стакане. – Дома, родная! В твоей башне. Я же обещала – здесь ты в безопасности. Ты всегда будешь в безопасности со мной.

«Всегда». Слово прозвучало как приговор – Анна вскочила, наступив на косу… Боль пронзила кожу головы.

– Ты не моя мать! Хватит с меня вранья!

«Мамочка» налила в глиняную чашку что-то густое и фиолетовое.

– Пей. – Она протянула чашку. – Тебе нужно выпить это и успокоиться… Ты просто забыла, дурашка, но это пройдёт.

Анна отшатнулась. Чашка упала, облив камни вонючей жидкостью.

– Непослушная девочка! – Маска «заботы» треснула. Глаза женщины сузились. – Ты должна выпить лекарство, иначе тебе будет плохо!

Крючковатые пальцы вцепились в волосы, потянули, и Анна, вскрикнув, рванулась, точно надеясь оборвать эту золотую цепь…

Фиолетовый отвар опалил губы, а гребень с острыми зубцами вцепился в волосы, выдирая лишнее, выдирая с корнем и Прагу, и зеркальный зал, и образ отца.

– Мама знает лучше…

– Да, матушка Готель.

Птица не вырвалась из клетки. Она просто сменила одну на другую.

Глава 4. Цифровой смех и пластиковый снег

Дайго Ао, 18 лет. Токио, Япония

Будильник завыл голосом Юки. Записанным год назад, когда её астма ещё позволяла смеяться без хрипа: «Даю-тян, вставай! Солнышко!» Солнца не было. За окном крошечной «однокомнатки», которую они делили с сестрой, клубился токийский смог – серо-желтый, как гной под повязкой. 8:10. Первая пара в колледже уже началась. Алгебра. Дайго плюхнулся обратно на футон, натянув подушку на голову. Алгебра может подождать. Как и колледж. Диплом программиста – это будущее. А сейчас ему нужны деньги. На ингаляторы для Юки. На «непокрытые» страховкой процедуры. На крохи надежды, что её лёгкие не превратятся в тлеющий фитиль к её двадцатилетию.

Он встал, костяшками кулака протёр слипающиеся глаза. На кухне – миниатюрный хаос: пустые упаковки от дешёвых рамэнов, склянки с лекарствами Юки, её рисунки на клочках бумаги – яркие, как вспышки боли в её мутных глазах. «Старший брат – хранитель», – гласила старая надпись на постере с аниме, висевшем над её кроватью. Хранитель чего? Нищеты и медленного угасания?

Дайго вскипятил воду в дешёвом электрочайнике, насыпал в кружку гранулы самого горького кофе. Пока вода закипала, механически собрал сумку: учебник по кодингу (пыльный, не открывавшийся неделями), сменное бельё, пачка сигарет «для нервов» (он ненавидел запах, но это единственный способ не уснуть на ходу). Форма. Чёрные брюки, белая рубашка, узкий сюртук – костюм «дворецкого» из «Инадзумы». Его броня. Его унижение. Его спасение.

Он выпил кофе стоя, глотая обжигающую горечь, почти не чувствуя вкуса. Взгляд упал на Юки. Она спала, сжав ингалятор в руке, как солдат – гранату. Лицо во сне казалось почти спокойным, если не считать синевы под глазами и болезненной худобы. Дайго наклонился, поправил одеяло. Его пальцы дрожали. Хранитель. Жестокая шутка.

На глажку времени не было. Он схватил утюг, включил его на максимум и поводил по рубашке, зажав бутерброд с дешёвой колбасой в зубах. Пахло палёной тканью и отчаянием. Когда рубашка стала хоть как-то напоминать презентабельную, а бутерброд был съеден, он рванул на остановку. Автобус снова битком. Дайго втиснулся, прижавшись лицом к потному стеклу. Мир за окном плыл в серой дымке – неоновые вывески, толпы людей-муравьев, гигантские экраны с улыбающимися айдолами. Фальшивая яркость. Как в кафе.

«Инадзума Кафе» («Кафе Молния») сверкало, как дешёвая бижутерия. Неоновая вывеска мигала розовым и голубым. За дверью царил искусственный рай: девушки в кринолинах и кошачьих ушках несли подносы с «клубничными сорбетами мечты», парни в строгих сюртуках («дворецкие») изгибались в вежливых поклонах перед клиентками. Воздух был густ от запаха ванильного сиропа, попкорна и чего-то химически-сладкого. Звучала навязчиво-весёлая аниме-мелодия. Вечный карнавал. Вечный обман.

– О-каэри насаимасэ, Госюдзин-сама! – хором пропели ему девушки, как только он переступил порог. «Добро пожаловать обратно, Хозяин!». Дайго автоматически склонил голову, выдавив что-то похожее на улыбку. Его роль здесь – «Сайто Райдэн». Холодный, элегантный, слегка загадочный дворецкий. Идеальный объект для фантазий уставших офисных леди и школьниц. Он ненавидел это имя. Ненавидел роль.

– Дайго-кун! – Хозяйка, Амане-сан, подлетела к нему, едва не опрокинув поднос с пирожными в виде аниме-героев. Она была одета как школьница, хотя ей давно за сорок. Вечная «девушка». Её улыбка шире, чем экран над барной стойкой. – Ты почти опоздал! Успел? Ах, неважно! Смотри, какой сегодня день! – Она радостно подпрыгнула, указывая на плакат: «ФЕСТИВАЛЬ БЛИЗНЕЦОВ! ДВОЙНАЯ ПОРЦИЯ КАВАЙНОСТИ!».

Дайго почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не к добру.

– Сегодня все пары! – продолжала Амане-сан, хлопая в ладоши. – Девчонки – в паре с другими девчонками в одинаковых платьях! А наши замечательные дворецкие… – Её взгляд скользнул по Дайго с хищным блеском. – …будут работать в паре с… собой! Идея гениальна, правда? Мы купили парики! Ты будешь обслуживать клиенток в образе… своей милой сестренки!

Она с торжеством достала из-за стойки парик. Длинные, вьющиеся, неестественно-рыжие волосы. Почти как у Юки до болезни. Плюс миниатюрная копия его сюртука – платьице в готическом стиле.

Дайго замер. Мир сузился до точки. Звуки кафе – визгливый смех, звон посуды, навязчивая музыка – слились в оглушительный гул. Перед глазами поплыли пятна. Он увидел не парик и платье. Он увидел Юки. Бледную, задыхающуюся Юки в больничной палате. И этот… этот костюм был как плевок в её лицо. В его боль. В их выстраданную хрупкую на двоих реальность.

– Амане-сан… – его голос звучал чужим, сдавленным. – Я… не могу. Моя сестра… она больна. Это…

– Ой, ну что ты, Дайго-кун! – Амане-сан махнула рукой, её кукольное лицо на мгновение исказилось раздражением. – Это же всего лишь игра! Косплей! Наши клиентки обожают такой фансервис! Ты же хочешь, чтобы кафе процветало? Чтобы у тебя была работа? – Её голос стал сладким, как сироп на блинах. – Подумай о премии! Ты же знаешь, как она нужна твоей… милой сестренке.

Последние слова она произнесла с нажимом. Угроза, завёрнутая в кавайную обёртку. Хранитель. Хранитель должен терпеть. Ради Юки. Ради денег на её следующий ингалятор. Ради призрачного шанса.

Дайго взял парик. Волосы были холодными, скользкими, как искусственная кожа. Пахли дешёвым пластиком и отчаянием. Он посмотрел на своё отражение в ближайшей хромированной кофемашине. Его лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами – искажалось в вогнутой поверхности. Рядом с ним, в воображении, уже маячил жуткий двойник: он сам в этом парике и платье, с нарисованной кукольной улыбкой. Кафе «Инадзума» никогда не было веселым аниме. Это ярмарочный аттракцион в аду, где его боль выставили на показ, упаковав в пластиковую улыбку и рыжий парик.

– Хай, Амане-сан, – сказал он, заставляя губы растянуться в нужную гримасу. Голос звучал глухо, как зимний ветер. – Сейчас переоденусь. Будет… кавайно.

Он пошёл в крошечную раздевалку для персонала, сжимая парик так, что пальцы побелели. Запах кофе, сиропа и фальшивой сладости застревал в горле. За спиной гремела аниме-опенинг, смешиваясь с навязчивым смехом клиенток и грохотом его собственного сердца, стучавшего в висках одним словом: Кошмар. Цифровой, неоновый, пластиковый кошмар. И единственная реальность, которую он мог себе позволить. Ради Юки. Ради следующего вдоха.

Глава 5. Корни тоже видят сны

Ингвар Торесен, 13 лет. Лес-Между

Сознание возвращалось волнами. Сперва – запах. Не речной гнили, а терпкой зелени, перезрелых яблок и… жжёной резины. Потом – ощущение. Не вода, а что-то вязкое, тёплое, обволакивающее, как пузырь слизи. Он лежал лицом вниз. Корни под ним пульсировали, как вены.

Ингвар открыл глаза.

Над ним не было неба. Совсем. Гигантские, сплетенные в чудовищный клубок ветви дышали. Их кора была покрыта узорами, похожими на высохшие мозги. Свет исходил от самих листьев – ядовито-зелёный, мерцающий, как экран сломанного монитора. Воздух гудел низкой нотой, от которой дрожали зубы.

Мама?

Он сел, ожидая головокружения, боли. Вместо этого – странная ясность. Чрезмерная. Каждая травинка на поляне резала зрение чёткостью скальпеля. Каждый звук (скрип ветвей, бульканье в ближайших лужах-окошках) вонзался в барабанные перепонки. Это было не место. Это было состояние. Острое, болезненное, тревожное. Как приступ паники, который вдруг стал местом.

Он подполз к ближайшему "окошку". Вода не была водой. Густая, маслянистая плёнка, переливающаяся радужными разводами бензина. Вместо отражения – калейдоскоп обрывков: лицо Микаэля, оскалившегося в ухмылке; красный свет фонаря на мосту; обложка украденной книги "Как приручить дракона"; лицо матери – бледное, расплывчатое, как старая фотография, залитая водой.

Не умер. Но и не жив.

Память лихорадочно перебирала книжные образы. Лес между мирами? Какая-то извращённая версия… Кошмар, пахнущий Salvia divinorum – тем самым шалфеем, что Ингвар видел в руках у старших парней из приюта. Они смеялись, куря самокрутки, а потом их глаза становились стеклянными, а движения – резкими, как у марионеток. Они называли это "прыжком в дыру".

Дыра. Да, та ещё дыра.

Он встал. Его тело двигалось легко, слишком легко, как во сне. Но каждый шаг отдавался эхом в черепе. Он подошёл к другому окошку. Высохшему. Дно было устлано костями птиц с слишком большими клювами… К третьему – покрытому зловонной ряской. Под плёнкой шевелилось что-то бесформенное и слизкое.

Нет пути назад. Только вперёд. В дыру.

Он выбрал окошко, где плёнка мерцала холодным, чистым синим. Как ледник, как глаза матери на той единственной уцелевшей фотографии… Не раздумывая (размышление – роскошь для тех, у кого есть будущее), шагнул в синеву.

Холод, который должен был обжечь, – очищал. Как ледяной душ для перегретого мозга. Темнота сжала Ингвара, но не раздавила – она казалась густой, как масло, но… податливой? Он не падал. Он плыл сквозь абсолютную тишину, где единственным звуком остался гул его собственной крови в ушах.

– Мама? – снова позвал Ингвар, ведь если теперь они оба умерли, значит, может быть, наконец должны встретиться?

Но вместо мамы или хотя бы её образа пришёл Звук.

Не голос. Не музыка. Чистая, низкая вибрация, исходившая из самой пустоты. Она пронизывала кости, заставляла резонировать каждую клетку… Как удар медиатором по натянутой струне на гитаре вселенной.

Ингвар распахнул глаза, хотя вокруг всё ещё не было ничего, кроме тьмы, и потянулся следом за этим звуком…

Вспышка. Но не света – цвета. Невозможного, неземного оттенка – где-то между ультрамарином и пламенем. Он разлился из точки прямо перед Ингваром, не ослепляя, а раскрашивая темноту изнутри… Что-то внутри отозвалось ему, так же вспыхнуло, наполняя тело тяжестью этого цвета, похожего не просто на краску, а на субстанцию, существующую сразу в двух измерениях: Ингвару показалось, что он слышит цвет и видит звук.

Первой возникла твердь. Не земля, а ткань – бархатистая, дышащая, прошитая жилками серебристого мха и корнями, светящимися тусклым изумрудом. Она выплеснулась в мгновение и расстелилась под ногами, мягкая и упругая.

Небо не появилось. Оно просачивалось из темноты, составляя купол глубокого зеленовато-синего цвета, усыпанный не звездами, но каплями жидкого света – янтарными, сапфировыми, рубиновыми. Звёзды не горели – они пульсировали, как сердца светлячков-гигантов.

Два солнца вспыхнули одновременно: одно теплое, медово-золотое, другое – холодное, серебристо-голубое. Они не плыли по небу, а танцевали друг вокруг друга, и их лучи сплетались в причудливые, постоянно меняющиеся узоры на земле… Тени оживали, становясь мимолетными силуэтами невиданных существ.

Ингвар на миг ослеп от этого света, и за это время на земле успели распуститься травы, цветы и деревья: они возникли не из семян, а из сгустков сновидений. Стволы походили на спирали застывшего дыма, покрытые переливчатой, перламутровой корой. Листья – гигантские, полупрозрачные мембраны – переливались всеми оттенками серебряного, нежно-розового и пепельно-синего, улавливая и преломляя свет танцующих солнц. Цветы, похожие на хрустальные колокольчики и плюшевых морских тварей, распускались с тихим звоном-шепотом, наполняя воздух ароматами, которых Ингвар не знал: сладкой грозы, леденящей ванили, пылающего кедра.

Звук, ставший цветом, превращался в Мир.

Ингвар слышал голос листвы: не слова, ощущения – любопытство, изумление, нежность.

Слышал рокот Земли: глубокий, утробный гул – как основу, как силу, как обещание защиты.

Слышал переливчатый звон Воды: она появилась внезапно – ручейки, струящиеся по серебристому мху, растеклись в мире не журча, а звеня, как тончайшее стекло. Их звук – принёс в мир чистоту, движение, радость…

Даже сердца звёзд на небе складывалась в сложный, мерцающий ритм – Ингвар читал в нём слова, хотя они не звучали: жизнь, связь, танец.

Чрезмерно-острое восприятие, мучившее его в Лесу-Между, здесь обрело смысл. Он чувствовал рождение мира каждой клеткой. Тревога не исчезла… Но здесь она превратилась в трепет. Страх – в благоговение. Боль и одиночество никуда не делись, но Ингвар больше не чувствовал отчаянного желания найти маму – если только для того, чтобы разделить с ней, как отчаянно прекрасен оказался новорождённый Мир.

С этим желанием нельзя было бороться, и, будто откликаясь на него, рядом вдруг появился Беззубик. Не вылез из-за дерева – материализовался из тени, отбрасываемой спиральным стволом. Его рыжая шерсть теперь отливала в свете двойных солнц металлическим блеском, один глаз светился знакомым ядовито-зеленым, но другой – теплым золотом новорожденного светлячка. Он подошел и ткнулся мокрым носом в ладонь Ингвара. Ощущение оказалось до боли реальным – шершавый язык, тепло тела…

– Ты видел? – прошептал Ингвар, гладя кота по голове. Голос прозвучал хрипло, непривычно. – Это… это же…

Он не нашел слова. Ни одно из украденных книг не подходило. «Сказка» казалась слишком простой. «Чудо» – слишком скучным. «Галлюцинация» – слишком жалкой. Это был… Это просто был новорождённый Мир.

Беззубик мурлыкнул. Звук вышел низким, вибрирующим, и странным образом вплетался в симфонию мира. Кот тронулся с места, оглянувшись на Ингвара, словно говоря: «Ну что? Пойдем смотреть, что тут еще есть?»

Ингвар посмотрел на свои руки. Книга… Он оглянулся. «Как приручить дракона» лежала рядом, на серебристом мху. Страницы вновь были целы, обложка чиста. Но рисунки казались… живее. Драконы на иллюстрациях почти шевелились в такт пульсации светлячков в небе.

Он поднял книгу, прижал к груди. Сердце билось в унисон с тем, как вздыхала земля. Здесь не было ни Рая, который обещали в церкви, куда их загоняла воспитательница приюта по воскресеньям и четвергам, ни Ада, рисунки которого щедро украшали стены в той же церкви. Не было мамы или чего-нибудь ещё, хоть сколько-то похожего на загробный мир. Этот Мир просто был Другой, совсем свежий, совсем чистый, только что родившийся и, наверное, именно поэтому такой пустой.

– Ладно, Беззубик, – сказал Ингвар, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, похожее на отголосок тепла. – Давай посмотрим, что ещё здесь есть? Может быть мы найдём кого-нибудь, кто знает, что будет дальше?

Они пошли по мягкой, светящейся земле, навстречу танцующим теням и звону хрустальных ручьев, под сводом бирюзового неба, на котором пульсировали сердца из света. Мальчик и его зверь. Оба – гости на первом дне рождения бесконечно странного мира. Ингвар не знал, что найдёт здесь – может быть этот мир, совершенно одинокий, станет для него очередной ловушкой?

Но этот мир был живым, тёплым, и совершенно точно он не ненавидел его… А после ледяной воды фьорда, тупой жестокости Микаэля и гнетущего одиночества приюта – этого было достаточно.

Глава 6. Кожа и кость – первый урок ярости

Марильда Дженкс. 16 лет. Дикий лес Дивинорума

Сознание вернулось с ударом о землю. Не об асфальт – о что-то мягкое, влажное, пахнущее хвоей и перегноем. Боль раскалывала череп, как топор. Марильда застонала, пытаясь вспомнить: падение из окна, звездная паутина вместо неба, книга, выскользнувшая из рук… Пап…

– Хлор, бром, йод! – выдохнула она сквозь зубы, впиваясь пальцами в виски. Боль была знакома – так же ломило голову после тех ночей, когда она тайком стреляла в мишень из дедова лука, злясь на весь мир, но не смея кричать.

Внезапно в череп ввинтились слова: «Терра исса лер». Чужой язык. Гортанный, резкий. Как рык. Она произнесла их – неосознанно, сквозь боль. И – о чудо! – боль отступила. Не исчезла – сжалась в тугой узел под ложечкой, холодный и тяжелый.

Марильда поднялась. Над ней было небо – странное, слишком насыщенного аквамаринового оттенка, – по которому плыли облака, похожие на клочья дыма. Лес вокруг точно не походил на Огайо – деревья с перламутровой корой, гигантские папоротники, светящиеся мягким зеленым светом. Тишина гулкая, натянутая, как тетива перед выстрелом.

Не дом. Совсем не дом.

Она заметила свой плед и книгу – «Нарния», все та же, с надписью папы. Рядом валялась сумка. Подошла к небольшому озерцу, вода в котором оказалась кристально чистой и пахнущей озоном. Наклонилась, чтобы умыться и…

Замерла.

Отражение в воде принадлежало не ей. Рыжие волосы, вроде прежние, но еще гуще и огненнее, обрамляли лицо, как грива. Карие глаза стали огромными, миндалевидными, с золотистыми искорками в глубине – глаза хищницы, высматривающей добычу. Тело – высокое, подтянутое, сильное, лишние килограммы растворились, обнажив рельеф мышц под гладкой, загорелой кожей. Одежда – практичная, дикая: льняные брюки, обтягивающие ноги, шёлковая рубашка свободного кроя, кожаный жилет, туго зашнурованный на груди, сапоги из незнакомой прочной кожи. Но всё это не главное.

Главное – торчащие из волос уши. Длинные, заостренные, покрытые легким золотистым пушком, чутко дрогнувшие на звук падающей где-то шишки. И ещё ощущение. Ощущение силы, сжатой внутри, как пружина, готовая выстрелить.

– Что за чертовщина? – прошептала Марильда. Голос прозвучал ниже обычного: хрипло, почти зверино.

Она машинально провела рукой по бедру – и нащупала твердую кожу пояса. На нем – метательные ножи, дротики. Через плечо – колчан со стрелами, лук у ног. Она даже не заметила их сразу. Как не заметила, что стоит на цыпочках, готовая к прыжку, что плечи напряжены, а пальцы инстинктивно ищут тетиву… Оружие тоже стало частью нее. Как уши. Как ярость, клокочущая под кожей, вырывающаяся коротким, прерывистым дыханием.

"Стой прямо, Марильда. Улыбайся. Принцессы не горбятся и не скалят зубы". Голос матери, холодный и четкий, прозвучал в голове. Марильда выпрямилась автоматически, свела лопатки, попыталась расслабить плечи. Старая привычка. Маска послушной дочери, натянутая на дикарку.

Она попыталась снять пояс с оружием. И тут же почувствовала себя голой. Уязвимой. Как будто с нее содрали кожу – страх, острый и холодный, кольнул под ложечкой… И Марильда поспешно застегнула пояс обратно дрожащими пальцами. Оружие всегда было её щитом. Не от мира. От себя самой.

Осмотревшись, она подняла с земли сумку, запихнула туда плед и книгу. "Иди на север" – мысль пришла сама собой, как инстинкт. Компаса не было, но она чувствовала направление, кажется, просто дрожью в костях. Как чувствовала ветер на своей новой, чувствительной коже ушей. Как слышала каждый шорох в лесу, каждое движение листа.

Она пошла. Легко, бесшумно, как тень. Тело двигалось само, обходя корни, скользя между деревьями… Разум пытался анализировать, но мысли сбивались и путались: Что я? Эльф? Фейри? Почему я чувствую такую… ярость? Она сжимала кулаки, чувствуя, как ногти (чуть острее, чем раньше?) впиваются в ладони. Воспоминания накатывали:

Мать, поправляющая ее платье на благотворительном балу: "Держи спину. И убери это дикое выражение лица. Ты не в лесу".

Парни в школе, тупо ухмыляющиеся: "Эй, дикарка, покажи трюк! Будешь танцевать, медведица?". Ее пальцы, сжимающиеся в кулаки под партой, ногти, оставляющие полумесяцы на коже.

Стрелы, вонзающиеся в мишень на дедовом заднем дворе – единственный способ выпустить пар, не нарушая материнских запретов.

Теперь запретов не было. Но и контроля – тоже. Эта сила, это новое тело – оно казалось ей диким. Неукрощенным. И пугало больше, чем незнакомый лес вокруг. Что, если она не сдержит этот гнев? Что тогда вырвется наружу? Раньше Марильда гордилась своим гневом, раньше он был её защитой…

А что делать с ним теперь?

Он стал… Неправильным.

Лес поредел. Впереди показалось поле, а за ним – дымок деревни. Марильда остановилась, втянув воздух. Запах дыма, скошенной травы… и людей. Обычных, земных. Облегчение, накатившее при мысли о том, что она встретит кого-то, кто сможет объяснить ей хоть что-нибудь, сменила тревога – что, если она напугает этих людей? Или они тоже будут против того, чтобы принять её?

У неё ведь не получится снова притвориться принцессой.

Она сделала шаг из-под сени деревьев на открытое пространство. И тут же услышала грубый окрик:

– Эй! Ты! Чудище лесное! Стой!

Мужик в грязной холщовой рубахе, с вилами в руках, преградил ей путь. Его глаза, маленькие и злые, расширились от страха и отвращения, когда он разглядел ее уши.

– Ч-черт! Остроухая тварь! – он перекрестился дрожащей рукой. – Убирайся! Пока цела!

Старая ярость, знакомая и горькая, подкатила к горлу. "Дикарка". "Чудище". Марильда почувствовала, как волоски на руках вздыбились, а по коже прокатились мурашки злости. Не страх. Возбуждение охотника. Пальцы сами потянулись к метательному ножу на поясе. Тело напряглось, готовясь к броску. Разум закричал: "Нет! Сдержись! Не дай им повода!" – эхо материнских уроков.

– Я не тварь, – её голос всё ещё звучал низко, хрипло, почти рычанием. – Я иду своей дорогой. Пропусти.

Мужик сплюнул.

– Своей дорогой? К нам? В деревню? Да я скорее сдохну! – Он замахнулся вилами. – Марш отсюда, порождение тьмы! А то…

Он не договорил. Ярость, долго сжимаемая, как пружина, выстрелила. Марильда не думала. Тело среагировало за нее. Рывок в сторону – вилы просвистели мимо. Шаг вперед – удар ребром ладони по запястью мужика. Негромкий хруст кости. Вилы упали, и он завыл от боли. Марильда схватила его за грудки, приподняла так, что ноги зависли над землей. Ее новое тело легко справилось с его весом… Кажется, в глазах мужика застыл чистый ужас.

– Я сказала: ПРОПУСТИ. – Её голос прозвучал не криком, а низким, вибрирующим рыком откуда-то из глубины груди. Звериный звук. Он напугал её саму, но сдерживаться оказалось поздно – то, что горело внутри, уже выплеснулось.

Мужик закивал, захлебываясь от страха.

– О-отпусти! Уйду! Уйду!

Она швырнула его в кусты у дороги. Он кубарем покатился, завывая. Марильда стояла, тяжело дыша, глядя на свои руки. Они дрожали. Но не от слабости. От адреналина. От удовольствия этого рывка, этой силы, этого страха в глазах врага… Такое чувство было порочным. Было диким. Но оно было… ее.

Она повернулась и пошла прочь от деревни, вглубь леса, оставив воющего мужика позади. На сердце стало тяжело – не от стыда. От осознания. Ее мать, учившая ее быть "принцессой", оказалась права. Хотя сдержанность не делала сильной, но она делала ярость – спящей. А в этом мире, в этом теле, дикарка проснулась. И Марильда понятия не имела, как с ней жить дальше. Стала ли она человеком с ушами зверя? Или зверем, натянувшим кожу человека? И какую цену придётся заплатить за каждый рык, за каждый выстрел ярости?..

Лес молчал. Ответов не было. Только холодный комок страха свил гнездо под ложечкой и отголоски материнского голоса продолжали стучать в ушах: "Принцессы так не поступают".

Глава 7. Даже золотая удавка – всё ещё удавка

Анна Герхард. 17 лет. Ведьмина башня Дивинорума

Тишина башни была гулкой, как в склепе. Роскошные покои, где «матушка» Готель держала ее взаперти, только выглядели дорого – в них пахло затхлостью, пылью и мокрым камнем. Как в тюрьме. Анна лежала на кровати размером с озеро, утопая в шелках и пуху, и смотрела, как её собственные волосы солнечными лужами разлились по паркету. Золотая змея длиной в жизнь. Знак… «Особенной».

Телевизор в ее прошлой жизни почти всегда бубнил, не позволяя провалиться в тоску. Здесь тоску сменил страх. А способа отвлечься от него больше не было.

Почему меня не замечают? – мысль, как старая заноза, впилась вновь. Ни в Праге, ни здесь… Нигде. Анна была… невидимкой? Или просто – слишком удобной? Тихим приложением к отцовским миллионам, к «матушкиным» амбициям? Почему всё в жизни так… лживо?

Дождь за окном Праги убаюкивал. Позволял грезить, хотя бы в мечтах создавая себе жизнь, которой Анна хотела жить. Здесь «матушка» запретила дождь – «портит настроение и волосы». Зато разрешила иллюзию: за окном искусственное солнце освещало искусственный сад с цветами, которые никогда не увядали. Фальшивый рай. Как ее фальшивая улыбка.

А у Анны отобрали даже её фальшивые мечты.

– Доченька! – голос снизу пробил тишину, сладкий, как сироп с цианидом. – Иди кушать! Твой любимый грибной суп!

Анна вздрогнула. Любимый. У нее не было любимого супа. Ей нравилась пицца из дешевой забегаловки за углом от бутика, купленная украдкой. Но тело уже двигалось автоматически: мышцы, дрессированные годами послушания, подняли ее с кровати. Тапки-кролики – подарок «матушки» на прошлое Рождество («чтобы ножки не мерзли, сокровище») – мягко шлепали по холодному мрамору лестницы. Волосы – эти проклятые, бесконечные волосы – тянулись за ней тяжелым шлейфом, цепляясь за резные балясины. Удавка.

Внизу «матушка» ждала, расставив объятия. Ее длинные, черные, как смоль, косы улеглись в идеальную корону. Зеленые глаза – холодные, как изумруды в оправе льда – светились мнимой нежностью. Родинка-полумесяц на виске казалась знаком темной магии.

– Моя принцесса! – «Матушка» прижала Анну к груди. Запах дорогих духов – жасмин и что-то металлическое, химическое. – Голодна? Супчик просто восхитителен!

Анна позволила себя обнять. Тело – послушное, гибкое… И ему не важно, что Анна кричит внутри.

Это не мама. НЕ МАМА! У мамы были короткие светлые волосы и смешливые морщинки у глаз! Голос мамы – теплый, как какао и плед! Моя мама…

Сбежала.

Или…

Может, она спаслась?

Анна села за стол и уставилась на суп. Грибы плавали в густых сливках. Аромат насыщенный, земляной… И тошнотворный. Потому что это – суп рабыни. Подачка за хорошее поведение. Анна подняла ложку. Рука не дрожала. Она была идеальна.

– Матушка, – голос Анны прозвучал гладко, как отполированный камень. – Спасибо. Пахнет… восхитительно.

«Матушка» сияла.

– Конечно, солнышко! Все только для тебя.

Ложь. Все – для ее волос. Для ее образа. Для ее послушности. Анна заставила себя проглотить ложку. Грибы расползлись на языке скользкой массой. Притворись. Смирись. Так безопаснее. Стратегия, которой она жила годами. В Праге – чтобы отец не заметил ее бунтарских картин. Здесь – чтобы сохранить хотя бы остатки воспоминаний, который у неё отбирали каждый раз, когда она смела выказывать неповиновение.

Но что-то надломилось. Словно тетива лука, которую слишком долго держали в натяжении. Эта башня… она оказалась красивее, но теснее отцовского пентхауса. Эта «мама»… ласковее, но страшнее отцовского равнодушия. И притворство больше не приносило облегчения. Онодушило.

После завтрака – ритуал. Комната с зеркалами. Анна сидела на табурете, как кукла на витрине. «Матушка» взяла гребень – массивный, из черного дерева, с ручкой в виде змеи.

– Сегодня особенный день, моя милая, – «матушка» провела гребнем по прядке. Больно. Всегда больно, если волосы не расчесаны идеально. – Твой день… Ты же не думала, что я забыла про твой день рождения?

Гребень впивался в кожу головы, выдирая спутанные волоски. Анна смотрела в зеркало. В нём отражались уже две пленницы: она сама – с огромными, пустыми глазами, – и ее отражение в черных глазах «матушки» – ценная вещь, объект, собственность.

Притворство не работает. Мысль пронеслась, ясная и ледяная. Она видит мою покорность и хочет БОЛЬШЕ. Больше контроля. Больше боли. Больше меня. Стратегия смирения, с помощью которой Анна выживала столько лет, впервые за долгие годы дала трещину.

Чтобы выбраться из клетки – недостаточно притвориться смирившейся. Рано или поздно придётся сломать прутья.

Волосы под гребнем засветились. Не метафорически – по ним пробежала золотая волна, как ток. Анна дернулась. Не от боли, от прилива силы. Дикой, незнакомой, как удар молнии в тишине…

– Тихо, дитя! – «матушка» прикрикнула, впиваясь пальцами в ее плечо. – Не мешай! Споёшь нашу песню, и я расскажу тебе, какой приготовила подарок.

Анна уже не слушала её. Она смотрела на свои руки в зеркале, на тень гнева в собственных глазах. Это – больше не отчаяние. Это ярость. Тихая, копящаяся годами, как вода за плотиной… И готовая вырваться на волю. Ярость на отца, купившего ее жизнь. На мать, сбежавшую в одиночестве. На эту женщину, играющую в куклы с живым человеком. На себя – за то, что позволяла.

Солнца ясный луч,

Путь найди во мгле.

Я прошу, верни…

Она запела, хотя не знала слов этой песни. Но её голос больше не был голосом смирения – это был голос бунта, голос принятого решения, и слова песни звучали уже не для Готель, но для самой Анны. Рапунцель перестала быть приложением к волшебным волосам.

– Что ты бормочешь? – «матушка» насторожилась, гребень замер в воздухе.

Золотая волна в волосах вспыхнула ярче. Анна почувствовала, как тяжесть шлейфа уменьшается. Ненамного. Но достаточно, чтобы дышать стало легче. Как будто кандалы чуть ослабли.

– Ничего, матушка, – Анна улыбнулась в зеркале. Улыбка была прежней – сладкой, покорной. Но в глазах, в самой глубине пустоты, зажегся крошечный огонек. Не надежды. Вызова. – Просто… В горле пересохло. Я сейчас исправлюсь. Все… как должно быть. Продолжайте, пожалуйста.

«Матушка» фыркнула, недоверчиво, но снова вонзила гребень в волосы. Боль вернулась. Унижение вернулось. Страх вернулся.

Но вместе с тем вернулось и то странное новое чувство. Чувство, что безопасность клетки – медленная смерть. Оно горело под ложечкой, как проглоченный уголек. И Анна боялась – не потому, что он есть, а потому что он ей нравится.

Ей нравится, что она хочет разбить окно, поймать ветер за ним, даже зная, что может упасть. Если всё, что она может выбрать – между медленной и быстрой смертью, то она хочет выбирать быструю.

Анна смотрела в зеркало. На отражение «матушки» за ее спиной. На гребень-змею в ее руке. На свои собственные руки, сжатые в кулаки, на ногти, впивающиеся в ладони до крови. Она больше не молила солнце найти путь и сделать что-то для её матери. Она сама искала трещину в золотой клетке.

Даже если единственное оружие – ее ненавистные, бесконечные волосы и этот тихий, хриплый голос, запертый в горле. Она запела снова. Громче. Но не для Готель – теперь, только для себя. Слова остались старыми. Намерение – стало новым, острым, как осколок стекла:

Я прошу, верни…

Что так желанно мне.

Желанно…

Мне.

Глава 8. Точка кристаллизации там, где оседает пыль

Дайго Ао. 18 лет. Холодные поля Дивинорума

Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, заглушив визгливую какофонию «Инадзумы». Дайго прислонился спиной к тонкому дереву, чувствуя, как дрожь пробегает по рукам, сжимающим скользкий от пота металл дверной ручки. Пахло – дешевым пластиком парика, впившегося в голову, смешанным с затхлостью старой одежды и отчаянием. Рыжие волосы. Платье. Юки. Словно пятно кислоты, образ прожигал мозг.

– Такуми-сан! – Его голос сорвался на хрип. – Помоги! Они… они хотят… – Слова застряли комом в горле. Объяснять? Что? Что Амане-сан решила сделать из него пародию на умирающую сестру за сто евро? Что он согласился? Ради ингалятора. Ради еще одного дня. Ради призрака надежды? Стыд обжег сильнее любого удара.

Тень промелькнула за матовым стеклом двери. Такуми Усуи. Глава мужского зала. Единственный, кто иногда смотрел на Дайго не как на аниматронную куклу. В его глазах читалось понимание – не правды, но хотя бы того, что Дайго нуждается в помощи.

– Шкаф, – резко бросил Такуми-кун, чей голос звучал приглушенно дверью, но оставался твёрд. – Быстро. Залезай вглубь. У Амане-сан есть дубликат ключа.

Спасибо. Мысль осталась беззвучной. Благодарность за то, что не задают вопросов. За то, что дают шанс спрятаться, исчезнуть, хотя бы на время. Дайго рванулся к огромному старинному шкафу в углу подсобки – реликвия, которую Амане-сан сочла «атмосферной». Втиснулся между вешалками с костюмами «дворецких», пахнущими нафталином и чужим потом. Ткань щекотала лицо. Пластиковые чехлы шелестели, как змеи. Он пробирался глубже, глубже, отчаянно желая, чтобы стены шкафа сомкнулись и раздавили его, стерев позор, страх, эту невыносимую тяжесть «хранителя», неспособного сохранить даже собственное достоинство.

Юки… Прости.

Я больше не хранитель. Я – мусор.

Задняя стенка. Дайго уперся в нее лбом, вдыхая пыль веков. Дерево оказалось шершавым, холодным. И… податливым? Он нажал сильнее, отчаянно, как утопающий – и вдруг ощутил пустоту. Не дерево, а каменную неровность. Темноту. Холодный, сырой поток воздуха ударил в лицо, принеся запах не пыли, а мха, гнили и чего-то древнего, металлического… Туннель? Откуда туннель в типовой высотке в Токио?

Разум зашёлся в беззвучном крике: Безумие! Ловушка! Но тело, измученное, загнанное, увидело в этой тьме единственный выход. Не назад – в кафе, к визгу, к розовому парику, к Амане-сан с ее сладким ядом: «Подумай о премии! Твоей милой сестренке же нужны лекарства?». Вперед. В неизвестность. В небытие. И Дайго пополз.

Туннель сжимал, как чрево каменного чудовища. Камни царапали кожу сквозь тонкую рубашку. Воздух стал ледяным, густым – его едва хватало на вдох. Минуты растягивались в вечность. Юки… Мама… Папа, бросивший их… Обрывки жизни мелькали в темноте – не светом, а черными дырами отчаяния. Дайго полз мимо них, пока пальцы не нащупали пустоту, окаймленную холодным камнем.

Он вывалился вперед – не на склон, а в пустоту. Падение стремительное, беззвучное – лишь воздух свистел в ушах, вбивая в лёгкие так и не прозвучавший крик. Дайго ударился о что-то твердое, покатился, чувствуя, как острые стебли режут кожу, камни впиваются в ребра…

Боль была такой острой и реальной, что не верить ей не получалось.

Жив? Дерьмо.

Вместе с сознанием вернулась боль, ледяной звездой устроившаяся в лёгких. Дайго вздрогнул, открыл глаза. Над ним – небо. Но не токийское, затянутое смогом. Необъятное, кристально-синее, холодное… Облака, похожие на размазанную вату, плыли с неспешной грацией. Он лежал в поле. Но пшеница не была золотой. Серебристо-белой, колосья – хрустальными сосульками, тихо звенящими на ветру. Холод пронизывал до костей, но странным образом не причинял дискомфорта. Скорее… ощущался родным.

Дайго попытался подняться – и замер. Рука… Кожа на тыльной стороне ладони казалась бледно-голубой, как у трупа. По ней струился легкий, почти невидимый морозный узор. Дайго судорожно ощупал лицо. Щеки – ледяные. Дыхание вырвалось изо рта белым, густым облаком. Что?..

Он огляделся. Холм, с которого он свалился… словно покрыт инеем. И не просто инеем – причудливыми ледяными кристаллами, растущими из земли, как мертвые цветы. Ни борозды, ни следа падения. Ни намека на круглый провал в скале. Только гладкая, мертвенная белизна, уходящая ввысь. Путь назад исчез. Окончательно. Отрезан.

Паника, холодная и острая, сжала горло. Юки! Мысль о сестре ударила, как нож. Лекарства… Деньги… Он бросил ее! Спрятался в этом чужом, ледяном мире… Он бросил ее на произвол судьбы. Чувство вины, острое, как сосулька, вонзилось в грудь. Но вместе с ним…

Дайго почувствовал странное, ужасающее облегчение. Больше не надо притворяться. Больше не надо надевать парик. Больше не надо улыбаться. Никакой Амане-сан. Никакой «Инадзумы». Только ледяной ветер и всепоглощающая пустота.

Он попробовал встать. Движения стали… другими. Легкими, почти невесомыми. Грациозными, но лишенными человеческой теплоты. Как будто его кости – хрупкий снег, а мышцы – струи холодного воздуха.

Даже одежда… Никаких лакированных туфель, сюртука или бабочки. На нем простые, грубые холщовые штаны, заправленные в высокие сапоги из кожи странного синеватого оттенка, напоминающей чешую, и рубаха цвета замерзшей земли. Пояс из толстого ремня с металлической пряжкой в виде снежинки – там висят маленькие кожаные мешочки, склянки с мутной жидкостью и кошель. За спиной – дорожный мешок. Дайго автоматически засунул руку внутрь: смена одежды, еда (твердые лепешки, сушеное мясо), плащ из плотной ткани. И… медальон. Лунное лицо, изуродованное пародией на улыбку, вырезанное из бледно-голубого камня, похожего на лед. Холодного на ощупь. Дайго нацепил его на шею, и когда камень коснулся кожи – по телу пробежала волна… не холода. Оцепенения. Анестезии.

Он оглядел поле. Вдалеке, за морем серебристых, звенящих колосьев, виднелся дымок. Деревня? Люди? Мысль не вызвала надежды, только новую волну усталости. Какая разница?

И всё же он сделал шаг. Потом другой. Только шел не по полю, а над ним. Стебли не гнулись под его сапогами, будто он стал призраком или вес его тела исчез. Холодный воздух вливался в легкие, чистый, обжигающе-острый. Он слышал всё: скрип веток где-то в лесу на горизонте, писк полевой мыши за десятки шагов, шелест каждого ледяного колоска. Видел слишком четко: каждую трещинку на далеком стволе дерева, каждую песчинку инея на травинке. Разум, обычно затуманенный усталостью и никотином, работал с пугающей, холодной ясностью. Анализировал направление (север – Дайго знал это без компаса, просто ощущал магнитную ось холода), скорость ветра, влажность.

Его движение стало быстрым, бесшумным, не прикладывая усилий. Как ледяной ветер.

Сила.

Сила, которой он теперь обладал, не грела. Она замораживала изнутри. Она была продолжением той ледяной пустоты, что поселилась в его груди давно, а теперь вышла наружу, кристаллизовавшись в новой плоти.

Он посмотрел на свои руки. Морозные узоры на коже пульсировали слабым синим светом. Дайго сжал кулак. В ладони, с тихим шипящим звуком, вырос кристалл льда – острый, как бритва, холодный, как смерть. Он не вызвал его. Этот лёд просто был. Часть его. Как отчаяние. Как вина перед Юки.

Он разжал пальцы. Кристалл рассыпался ледяной пылью, унесенной ветром. Дайго посмотрел в сторону дымка. Туда? Зачем? Чтобы напугать новых людей? Чтобы снова притворяться? Чтобы найти способ вернуться назад, к Юки, которую он предал своим бегством?

Вместо ответа он поднял лицо к холодному синему небу. Закрыл глаза. И вдохнул полной грудью. Воздух обжег легкие, как чистый спирт. И эта боль была… живой. Напоминанием, что он еще не совсем ледышка. Пока.

Дайго сделал шаг по направлению к дыму. Не потому, что надеялся. Потому что двигаться – единственная альтернатива тому, чтобы лечь в эту серебристую траву и позволить льду окончательно убить это тело.

Дайго шел, но следов за ним не оставалось. Только легкая изморозь на кончиках травинок, таявшая под призрачным светом чужого солнца.

Так и должно быть, когда от человека остался лишь дух?

Глава 9. Охота на охотницу

Марильда Дженкс. 16 лет. Дивинорум

Лес отпустил ее у края поля. Марильда остановилась, втягивая воздух – запах дыма, навоза, печеного хлеба и… страха. Тонкий, едва уловимый, но отчетливый, как звук сломавшейся ветки. Он исходил от деревни внизу, приютившейся у подножия холма. Дорога вилась к ней, как змея. Люди.

Внутри все сжалось. Воспоминание о сломанной руке мужика, о его глазах, полных первобытного ужаса, о собственном рыке, вырвавшемся из глубины груди… Стыд подкатил к горлу, горький и жгучий. "Принцессы так не поступают". Голос матери звучал в голове громче, чем щебет птиц. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти – когти, хватит себе врать! – впиваются в ладони.

Сдержись. На этот раз – сдержись. Объясни. Будь… человечной.

Она спустилась, двигаясь с осторожной грацией, стараясь не пугать. Но тело не слушалось. Шаги оставались бесшумными, плечи – готовыми к прыжку, взгляд – сканирующим каждую тень, каждое движение за плетнями. Оно помнило угрозу. Оно готовилось к бою. И разум проигрывал бой с инстинктом.

На околице очередной странный мужик копался в огороде, спиной к ней. Марильда остановилась на почтительном расстоянии, выпрямилась, стараясь выглядеть менее угрожающе.

– Простите! – Голос вышел хрипловатым, но вроде бы вежливым. – Мне нужно поговорить со старостой. Пожалуйста.

Мужик замер. Медленно, как в кошмаре, развернулся. Его глаза, маленькие и потухшие, встретились с ее карими, с золотистыми искорками. Расширились. Не с любопытством – с животным ужасом. Он увидел не девушку. Увидел хищника. Увидел ее острые уши, напряженную посадку головы, готовность в каждой мышце… Увидел то, что она сама ненавидела в себе в этот момент.

– Ч-Чудище! – хрип вырвался из его пересохшего горла. Он не разглядывал ее одежду или лицо. Он видел только угрозу. – Сгинь! Прочь! Порождение Тьмы!

Старая ярость, знакомая и коварная, клюнула под ложечкой. "Дикарка". "Чудище". Мурашки побежали по коже. Пальцы сами потянулись к рукояти метательного ножа. Нет! – закричал внутри голос матери. Сдержись!

Марильда сжала зубы – и почувствовала железистый привкус крови, когда клыки оцарапали нижнюю губу.

Мужик не видел ее борьбы. В его глазах отражался оскал, которого не было, и вздыбившаяся шерсть, в которую страх превратил гриву волос. С диким воплем он рванулся вперед, занося тяжелую лопату…

Тело среагировало раньше мысли. Рывок в сторону – свист лопаты у виска. Шаг вперед – удар открытой ладонью в грудь. Не для убийства. Чтобы отшвырнуть. Чтобы обезопасить себя.

Хруст.

Тишина. Громче любого крика. Мужик отлетел, согнувшись, захлебываясь немым стоном. Марильда замерла, глядя на свою ладонь. Что я наделала? Стыд накрыл с головой, холодный и липкий. Она не хотела этого! Она хотела говорить! Она… она снова не смогла сдержать это.

Она рванулась прочь от огорода, в глубь деревни. Найду старосту. Объясню. Извинюсь. Заплачу. Разум лихорадочно искал выход из тупика стыда. Но деревня встретила ее не разъяснениями.

На площади, куда она выбежала, уже кипел сход. И в центре – фанатик в грубых, но явно ритуальных одеждах. Жрец. Его голос, визгливый и полный ненависти, резал воздух:

– …и грех плодится не только в сердцах, но и в обличьях! Видели ли вы Тварь, что осмелилась осквернить наш День Рождения Мира?! Она принесет мор! Падеж скота! Засуху! Она – дитя Хаоса, посланное осквернить Творение!

Его палец, костлявый и обвиняющий, ткнул в сторону Марильды. Сотни глаз повернулись к ней. Не любопытных. Не сочувствующих. Охотничьих. В них читался тот же страх, что и у мужика с огорода, только теперь сдобренный ядом проповеди и стадной яростью. Они видели не девушку с ушами, а козла отпущения. Воплощение всех своих бед. Видели цель.

– Ловите ее! Во Имя Света и Порядка! Во Имя Творцов! – взвизгнул жрец.

Охота началась. Не на дичь. На нечисть. Марильда рванулась обратно, к спасительному лесу. Ее тело работало идеально: оно скользило между домами, перепрыгивало заборы, уворачивалось от летящих камней и кос… Оно было создано для этого бега. Но разум в нём оказался парализован ужасом. Не столько перед ними, этими людьми, запуганными собственными фантазиями – перед собой. Перед той силой и яростью, что клокотала внутри, требуя выпустить когти, пустить стрелы, убить. Сдержись! СДЕРЖИСЬ! – кричал голос матери, смешиваясь с воем толпы.

У самой околицы, у подножия холма, ее ждал он. Тот самый мужик. Бледный, с перекошенным от боли и ненависти лицом, шатающийся и прижимающий руку к боку. Во второй – зажат нож. Его глаза горели, точно у безумца.

– Тварь! – прохрипел он.

Марильда остановилась. До леса – десяток шагов вверх. До человека – три. Время замедлилось. Она видела его боль. Видела его страх. Видела тупую ярость ножа. И видела в его глазах свое отражение – дикое, чуждое, опасное. То самое, что она ненавидела.

Он бросился. Не думая, лишь реагируя на угрозу перед ним, ее тело снова взяло верх. Уклон. Захват запястья рабочей руки. Резкий поворот. Мужик взвыл, нож выпал. Она толкнула его – не в "полет", а просто отшвырнула в сторону, в грязь дороги. Легко. Слишком легко. Без усилия. Как щенка.

И в этот миг ее настигли. Десятки рук вцепились, повалили на землю. Запах пота, страха и злобы. Крики: "Держи! Вяжи!". Веревки, впивающиеся в кожу. Удары. Унижение. Ее грация, ее сила – ничего не значили против слепой ярости толпы. Ее пытались сдержать – а она сама себя сковывала страхом перед собственной же силой. Она могла сломать их всех. Могла. Но что тогда? Стать настоящим монстром? Убийцей?

"Принцессы так не поступают…"

Они волокли ее обратно на площадь. К столбу. К хворосту. Марильда не сопротивлялась. Внутри все опустело. Остался только холодный комок стыда и отчаяния под ложечкой и оглушительная тишина, заглушавшая вопли толпы. Ее привязали к грубо отесанному столбу. Колючая веревка впивалась в запястья. Снизу уже складывали сухие ветки, шелест которых походил на змеиный смех.

Жрец взобрался на свой убогий помост. Его глаза, горящие фанатичным огнем, впились в её лицо.

– Возлюбленные! В день, когда Великие сотворили этот мир из Хаоса, водворив Порядок и Свет, эта тварь Тьмы дерзнула явиться к нам! – Его палец, как кинжал, указывал на нее. – Она несет в себе дикость! Хаос! Разрушение! Она – осквернение чистого Творения! Она – отрицание воли Творцов! Так очистим же мир от этой скверны! Очистим Огнем Великих! Да вознесутся к ним наши молитвы с дымом ее греховной плоти!

Толпа ревела. "Сжечь!". "Очистить!". "Во имя Порядка!". Марильда смотрела на них. На их страх, переродившийся в жестокость. На их "порядок", требовавший сжечь живое. И странное спокойствие опустилось на нее. Не бесстрашие. Отрешенность. Как будто это происходило не с ней. Как будто она наблюдала со стороны за сожжением той самой "дикарки", того "чудовища", от которого так отчаянно бежала, которое так ненавидела в себе. Мать была права? Сжечь – это значит очиститься? Стать "принцессой"? Но…

Что от неё тогда останется? Пустота?

Жрец воздел руки к небу, выкрикивая незнакомые имена богов. Его голос звенел истерией. Потом он резко опустил руку, протягивая ее к толпе:

– Факел!

Кто-то сунул в его дрожащую руку горящую головню. Пламя трещало, пожирая смолистую древесину, бросая зловещие тени на его изможденное лицо. Он повернулся к Марильде. Его губы растянулись в гримасе, которая, верно, должна было изображать торжество справедливости. Он сделал шаг к краю помоста, к краю сложенного хвороста.

Марильда закрыла глаза. Не от страха. От стыда. Стыда за свою слабость. За то, что не смогла сдержаться. За то, что не смогла объяснить. За то, что позволила загнать себя в угол. За то, что ее "принцесса" привела ее к столбу. И где-то в глубине, под слоем льда отрешенности, зашевелилось что-то древнее и страшное. Не ярость. Инстинкт выживания. Готовый сжечь дотла не только хворост, но и всю эту деревню, и ее "порядок", и этот вопящий фанатизм. Чтобы выжить. Ценой всего.

Она открыла глаза. Взгляд встретился с горящим факелом в руке жреца. В ее золотисто-карих глазах, таких похожих на глаза хищницы, не было страха. Был вопрос. Себе. Миру. Матери.

Что сжечь? "Дикарку"? Или "Принцессу"?

Жрец занес факел.

Глава 10. Полёт – это контролируемое падение

Анна Герхард. 17 лет. Дивинорум

Тишина башни после ухода «матушки» казалась гулкой и тяжкой, как свежий холм на могиле. Анна стояла у окна, сжимая подоконник до побелевших костяшек. За стеклом – фальшивый сад с вечно цветущими розами. Красиво. Мертво. Как ее жизнь в Праге. Как ее жизнь здесь.

Птица…

Она ударилась о стекло на рассвете – маленькая, с перебитым крылом, окровавленными перьями. Анна впустила ее, дрожащими руками пыталась остановить кровь тряпкой. Птица билась в ее ладонях, глаза-бусинки полные дикого, непонимающего ужаса. «Как я», – подумала Анна. Готель вернулась раньше. Увидела. Ее лицо, обычно полное сладкой заботы, исказилось брезгливой яростью.

– Грязь! Микробы! – Она вырвала птицу из рук Анны. – Ты хочешь заболеть? Загубить свои волосы?!

Хруст тонких косточек под ее пальцами прозвучал громче выстрела. Анна замерла. Не от страха. От ненависти, которая вдруг рванулась изнутри. Жизнь, такая хрупкая, такая отчаянно бьющаяся за свободу – и от неё избавились так легко?

Грязь. Жизнь – грязь. Только волосы имеют ценность.

Труп птицы Готель выбросила в окно. Анна смотрела, как он падает на идеальный газон. Не могла оторвать взгляда, а внутри что-то сыпалось, хрупкое и острое, как стеклянные осколки…

Слёзы не пролились, потому что Анне нельзя было размазывать идеальный макияж.

Она просто отвернулась от окна и ушла в свою комнату, тихо закрыв за собой дверь. Ненависть свивалась внутри золотой змеёй, раскалённой, болезненной, и заставляла искать путь, которого никогда раньше у неё не было – Анна больше не хотела выжить. Анна хотела жить.

Она действовала холодно, с механической точностью, заглушая этим яростную дрожь в руках. Старый дорожный костюм Готель (грубая ткань, пахнущая камфорой и чужим потом) – украден из потайного сундука. Мешочек с монетами (тяжелые, чужие) – вытащен из-под половицы в комнате "матушки". Еда (черствый хлеб, сыр, яблоко) – завернута в платок.

Сумка – не просто мешок. Гроб для "принцессы Герхард"и колыбель для кого-то нового.

Следующий день Анна провела у окна, едва дыша. Готель вернулась с "ярмарки" (Анна не верила ни одному ее слову), сияя фальшивой нежностью:

– Аннушка, солнышко! Я принесла тебе новые краски! Самые дорогие, лазурные! И книгу сказок… – Она протянула сверток.

Анна взяла его автоматически. Краски были красивыми. Ядовитыми только. Такими же, как ненависть, что обжилась в груди и теперь толкала ко лжи.

– Спасибо, матушка, – голос звучал ровно, только вот чувство сжимающейся пружины не отпускало. – Ты… устала с дороги? Я хотела сказать… Мне больше не хочется выйти из башни. И я придумала, что хочу в подарок на день рождения.

В прошлый раз Анна сказала, что хочет увидеть мир за пределами башни и получила пощёчину. В этот раз… У «матушки» не должно остаться ни тени сомнения в том, что её дочь сломлена.

– Купишь мне белую краску? Ту, что делают из ракушек на морском берегу?

– Но туда добираться почти три дня! – в зелёных глазах на миг вспыхнула злоба, но Анна отвела взгляд, склонила голову, и спряталась за волной волос, не позволяя этой очередной лжи коснуться её.

– Да, матушка. Но я подумала… Что краски мне важнее, чем тот опасный мир вокруг.

Тяжёлая рука легла на макушку, и Анна с трудом подавила рвоту – ей всё ещё казалось, что эти белые, похожие на червяков пальцы измараны в крови.

– Хорошо, детка. Я люблю тебя.

Ритуал спуска походил на кошмарную пародию материнской заботы. Анна привязала свои волосы к тяжелому железному крюку у окна (больно дернуло кожу головы). Опустила плетеную корзину. Помогла Готель забраться внутрь ("Осторожно, матушка!"). И начала спускать.

Каждый метр волос, уходящий вниз, словно разрушенные звенья цепи, звучал в голове Анны музыкой освобождения. Удавка, ставшая спасительной веревкой? Кандалы, которыми раба сражается за свою свободу.

Анна смотрела, как корзина с проклятой ведьмой опускается ниже, к подножию башни… Волосы тянулись, как живая золотая река, но не рвались – их прочность была частью проклятия. И частью силы.

Как только корзина коснулась земли, а Готель, помахав рукой, скрылась за деревьями фальшивого сада, Анна рванулась. Нет времени на сантименты. Птица не оглядывается, вылетая из клетки. Она натянула костюм Готель (грубый, пахнущий влажностью и чужим страхом), впихнула Паскаля в нагрудный карман, схватила сумку. Последний взгляд на комнату – на роскошную тюрьму, на краски, на книгу сказок, которую она теперь ненавидела. Ничего не брать отсюда. Ничего, кроме воли к жизни.

Она подбежала к окну. Готель скрылась из виду. Время. Анна схватила свои волосы – не как косу, а как канат. Горячий, живой, пульсирующий под пальцами. Больше не цепь. Теперь – её единственное оружие. Перекинула их через крюк, создав петлю. Не спуск. Прыжок.

Ноги оттолкнулись от подоконника. Тело сорвалось в пустоту. Воздух засвистел в ушах, едва ли не заглушая бешеный стук сердца, смешивая страх с дикой, первобытной радостью падения. Анна не спускалась – она падала, лишь едва замедляя падение скольжением волос сквозь кулаки, обжигающим ладони. Камень башни мелькал перед глазами. Земля приближалась стремительно. Падение – это тоже полёт. Птица с перебитым крылом все еще стояла у нее перед глазами… Анна сжала волосы сильнее. Я не разобьюсь.

За метр до земли она резко затормозила, повиснув на руках. Мускулы горели. Ладони, кажется, стерты в кровь. Она отпустила волосы, упала на мягкую траву, кувыркнулась. Земля. Настоящая. Пахнущая прелой листвой, влагой и свободой. Анна вдохнула полной грудью – первый раз за долгие годы. Эта боль в груди, в руках, даже в волосах – показалась вдруг упоительно прекрасной, ведь она была болью её новой жизни.

Но радость схлынула через мгновение. Её волосы, её золотая цепь, хоть и стала оружием в её руках – всё ещё оставалась цепью, приковывающей её к башне.

– Помоги, Паскаль! – прошептала Анна, дёргая за пряди, и хамелеон вцепился коготками в золотую реку у самого камня. Может быть, ей стоило взять с собой нож.

Ей точно стоило взять с собой нож.

Анна дёрнула снова, яростно и отчаянно, пачкая золотую гриву в собственной крови, и закричала, обращаясь то ли к проклятой башне, то ли к чёртовой цепи, от которой всё ещё не могла избавиться:

– Отпусти! Отпусти же!

Не ясно, помогла ли ярость или приложенная сила, но по натянутым золотым нитям волос вдруг пронеслась острая, выжигающая глаза золотая вспышка, заставившая Анну зажмуриться, а затем тяжёлая копна обрушилась сверху, почти погребя её под собой.

Анна стояла несколько секунд, тяжело дыша и не решаясь распахнуть глаза, а затем свившая в груди гнездо гюрза ненависти укусила её – и тогда пришлось смотреть.

Коса больше не была частью неё.

Огромная, мертвенно-блестящая, она походила на дохлую тварь – Анна схватила её и судорожно сунула в сумку. Трофей? Доказательство? Амулет? Чёрт его знает. Главное, чтобы Готель, её врагу, не досталось ни нитки.

Голова показалась удивительно лёгкой, когда Анна собрала в ладони остатки волос – теперь едва до плеч. И это было странно, потому что она не помнила, когда в жизни её волосы вообще были короче, чем до пояса.

– Свобода.

Анна прошептала это слово, ещё не смея поверить ему.

– Я… Свободна?

Стук копыт, резкий, близкий заставил метнуться в ближайшие кусты, прижимая к себе сумку с драгоценной косой и Паскаля. Сердце колотилось, как у загнанного зверя. Готель? Уже?

На поляну перед башней выехал отряд. Не Готель. Не крестьяне с вилами. Вооруженные люди в походной одежде… Во главе – мужчина в синем плаще, с чересчур белыми зубами и самоуверенной улыбкой.

Он спешился, оглядев башню.

– Принцесса Анна! – выкрикнул мужчина, и его голос прозвучал как плохо сыгранная роль. – Ваши страдания окончены! Благородные рыцари… – он осекся, заметив открытое окно, болтающиеся из него несколько золотых нитей и – главное – следы на траве. Ее следы.

Напряжённый, острый взгляд скользнул по кустам, где спряталась Анна. Улыбка не исчезла, но в его лице Анна прочла очередной приговор своей свободе. Этот человек не испытывал страха перед неизвестным или сомнений в своём праве требовать что-то от принцессы. Анна чувствовала в нём интерес охотника, нашедшего неожиданную дичь…

Она не хотела быть дичью.

– …ммм, мы сейчас все уладим! – закончил он, но его рука невольно потянулась к рукояти кинжала. Незнакомец сделал шаг не к башне, а в сторону кустов. – Осмотрите окрестности! Принцесса могла… испугаться и спрятаться!

Анна отползла глубже, в колючую тьму шиповника. Свобода грозила обернуться новой ловушкой… И теперь у нее не было длинных волос, чтобы спустить себя вниз. Но у неё остались стертые до крови ладони, разорванные цепи и ярость выживания, которая требовала не позволить никому снова посадить себя на цепь.

Больше никакой игры по правилам.

У Анны нет правил.

Глава 11. Точка кипения льда

Дайго Ао. 18 лет. Дивинорум

Холод – не просто отсутствие тепла. Это отчаяние, пульсирующее в крови, кристаллизующееся на ресницах с каждым выдохом… И отпечаток инея, как свежая рана земли, после каждого шага.

Дайго шёл по краю поля. Справа раскинулся яростно-зеленый, дышащий смолой и жизнью лес, а слева – громоздилась холодная белая пустыня, где даже ветер смолкал, страшась нарушить хрустальный покой ледяных колосьев…

Лишь тонкая полоска сухой земли между ними позволяла идти, не путаясь в траве и не раня ног об острые грани льдов, укрывших землю. Граница. Дайго шёл по ней, оставляя ледяные следы.

Казалось, что сам воздух тихо вибрировал от напряжения. Запах гниющих листьев и острой, режущей снежной свежести сливались в странный, но не вызывающий отвращения коктейль.

Дайго заставлял себя дышать им. Пил его, потому что чудилось, что если в какой-то момент перестанет – ему больше не понадобится дыхание. Лёгкие прекратят работать, как у мертвеца.

В какой-то миг ветер принёс дым. Не уютный дымок очага, а густой, едкий, пахнущий гарью и… страхом. Дайго замедлил шаг. Его новое тело, чуткое как сейсмограф, уловило вибрации толпы – гул голосов, сдавленные крики, ритмичный стук по дереву. Что-то неправильное. Что-то опасное… Ноги сами понесли его вперед, к скале, с вершины которой открывался вид на деревню.

То, что он увидел, заставило лед в его жилахкипеть.

Площадь. У столба стоит связанная – девичья, детская почти! – фигура. Груды хвороста. Толпа, ревущая что-то единое, звериное. И фанатик на помосте, чей визгливый голос взрезает воздух: "…очистим Огнем Великих! Да вознесутся к ним наши молитвы с дымом ее греховной плоти!"

Дайго не хотел этого видеть, но больше не мог отвести взгляд, ставший слишком острым. Каждая черта незнакомки будто бы впечатывалась в сетчатку с болезненной чёткостью…

Этот огонь выжегеё на льду.

Высокая, с вздыбленной гривой медно-рыжих волос, в потрепанном, но прочном воинском одеянии. Даже связанная, она стояла несломленной. Голова высоко поднята, в глазах, которые сверкали двумя изумрудами даже с такого расстояния – не страх. Ярость. Голая, первобытная, знакомая до боли ярость загнанного зверя, готового рвать глотку врагу и в предсмертной агонии. Ярость, которую Дайго десятилетиями хоронил под слоями усталости и ледяного безразличия. Ярость, с которой он хотел бы сжечь "Инадзуму", Амане-сан, весь этот гнилой мир, обрекший Юки на медленное угасание…

Факел коснулся хвороста. Алый язык лизнул сухую ветку. Треск. Треск. Треск.

Тело Дайго среагировало раньше мысли. Дайго не мог оставить её там! Взрыв льда под ногами – не шаг, а скольжение по нарастающей в воздухе кристаллической дорожке. Мир замедлился, звуки приглушились, остался только шорох ветра в ушах и жар от приближающегося костра. Он не думал о том, как справится, о последствиях, о том, нуждалась ли ведьма в его помощи. Видел только глаза – зеркало его собственной, никогда не звучавшей ярости.

Дайго приземлился у столба в вихре колючего снега. Ледяные осколки, острые как бритвы, шипя, гасили первые языки пламени. Его пальцы, холодные как смерть, коснулись петель на ее запястьях. Веревка не развязалась – она рассыпалась в иней под его прикосновением. Но он не смотрел на нее. Схватил за руку – жесткий, мышечный захват, без нежности – и рванул прочь от столба, к скале, к границе миров.

Толпа взревела от ярости и изумления. Камни, палки, ножи полетели вслед. Дайго не оглядывался. Он толкнул девушку вперед, в узкую расщелину у основания скалы, сам ринулся следом. Его спина стала щитом. Ладонь, выброшенная назад, выплеснула не пламя, а волну лютого холода. Воздух сгустился, завыл, превращаясь в белую мглу. Камни у входа в расщелину, земля, летящие снаряды – все покрылось мгновенно нарастающим, искрящимся панцирем льда. Толпа наткнулась на внезапно выросшую ледяную стену с оглушительным грохотом. Крики ярости сменились воплями боли и страха.

Тишина. Густая, давящая. Только их прерывистое дыхание эхом отдавалось в каменном мешке. И запах: гарь, пот, дикая хвоя от ее волос и… леденящая чистота его силы.

Та же самая смесь, которая заставляла его дышать, пока он шёл по границе.

Девушка вырвала руку из его захвата, отпрыгнула, как ошпаренная. Ее глаза, все еще полные неостывшей ярости, вновь вспыхнули – и внутри изумрудов зажглись золотые звёзды.

– Кто ты? – ее голос прозвучал хриплым рычанием, как у раненой медведицы. – И зачем? Чтобы самому прикончить? Тоже ненавидишь диких?

Дайго медленно поднял руки, показывая пустые ладони. Движение вышло плавным, почти неестественным… Капюшон грубого плаща свалился, открывая лицо – бледное, с синевой на скулах, с темными кругами под глазами, но самое главное – глаза. Нечеловечески светлые, почти белесые, как замерзшее озеро под утренним солнцем. В них не отражалось ни угрозы, ни жалости. Только глубокая, всепоглощающая усталость и что-то еще… боль?

– Они жгли, – произнес он тихо. Голос звучал чужим, глухим, как скрип льда под ногами. – Я ненавижу огонь. – Это была не вся правда, но единственная, которую он мог выговорить сейчас. Он не сказал: «Я увидел в тебе свою злость. И я больше не хочу подавлять её».

Она сжала кулаки. Мускулы на ее предплечьях играли под кожей. Он видел, как ее взгляд скользнул по его рукам, по инею, еще не растаявшему на одежде, по стене льда, перекрывшей вход.

– Ты… что ты сделал? – Ярость в ее голосе мешалась с опасливым изумлением. – Это магия? Ты слуга льда? Как эти… "Творцы Порядка"?

– Нет. – Дайго покачал головой. – Это просто… я. Как эти уши – просто ты. – Он кивнул на ее заостренные, чутко дрогнувшие кончики ушей.

Незнакомка (он всё ещё не знал ее имени) на мгновение замерла. Его спокойная интонация, отсутствие страха или отвращения к ее облику, обезоружили сильнее угрозы. Она машинально провела рукой по уху – жест, полный старой боли и стыда.

– Они кричали "чудовище", – прошептала она больше себе, чем ему. – И ты… ты тоже не человек.

– Нет, – согласился Дайго. Его взгляд упал на ее обожженные сапоги, на покрасневшую кожу лодыжек. Без мысли, почти рефлекторно, он протянул руку. Не к ней. К влажному камню у ее ног. Там, где капли конденсата стекали со стен расщелины, выросли тонкие, изящные сталактиты льда. Он отломил один, острый и прозрачный, как слеза. – Держи. К коже. Уменьшит боль.

Она смотрела на ледяной осколок, как на змею. Ярость боролась с физической потребностью облегчить боль. Наконец, она резко выхватила кристалл из его пальцев. Холод обжег ее кожу, но она стиснула зубы, прижала лед к обожженной щиколотке. Вздох облегчения вырвался против ее воли.

– Спасибо, – пробормотала она, не глядя на него. Потом подняла взгляд. – Марильда. Меня зовут Марильда Дженкс.

– Дайго Ао.

Тишина снова повисла между ними, но теперь она была иной. Напряженной, но лишенной открытой вражды. Их силы, огонь и лед, сталкивались в этом замкнутом пространстве, создавая странную, дрожащую гармонию. Воздух звенел от невысказанного.

– Этот… лед, – Марильда кивнула на стену, за которой слышались приглушенные удары и крики. – Он долго продержится?

– Пока я здесь. Или пока они не притащат кузнечные мехи и десяток дровосеков. – В его голосе промелькнул призрак чего-то, что могло бы быть горькой усмешкой. – Нам надо уходить. Глубже. Туда. – Он указал вглубь расщелины, туда, где царил полумрак и веяло холодом тундры.

– Туда? В эту… белизну? – Марильда поморщилась. Ее природа звала назад, в яростную жизнь леса.

– Твои преследователи боятся холода больше, чем тебя, – констатировал Дайго. – А я… я там дома. – Он сделал шаг в тень. Его силуэт начал растворяться в полумраке, сливаться с нарастающим инеем на камнях. – Идёшь, Марильда Дженкс? Или предпочитаешь снова встретиться с их "порядком"?

Он не обернулся. Не ждал. Просто дал ей выбор, которого никогда не давали ему. Пусть даже выбор был между двумя видами одиночества: враждебным миром людей или ледяной пустыней с ним, таким же чудовищем, как и она.

Марильда взглянула на догорающие угли у подножия столба. На ледяную стену, за которой копошились ее мучители. Потом на спину этого странного, холодного человека, почти исчезнувшего во тьме. В его предложении не было спасения. Он всё ещё предлагал ей борьбу, но, может быть, теперь эта борьба приобретёт новые условия?

Она сжала в кулаке почти растаявший осколок льда. Холод уже не обжигал, только притуплял боль, приносил странное облегчение. Самоконтроль. Спокойствие. Ледяная воля. Слова, которые так часто повторяла ей мать, впервые обрели вес – потому что стали поступками.

– Иду, Дайго Ао, – сказала она тихо, но твердо. – Не знаю, кто ты, но спасибо, что не пытался убить меня.

Он не ответил. Только тень его фигуры в глубине туннеля чуть дрогнула, будто от ветра. Или от чего-то, что могло бы быть тенью улыбки. Марильда втянула воздух, наполненный запахом камня, гари и надвигающегося холода, и шагнула вслед за своим ледяным отражением в белое безмолвие.

Здесь всё ещё не было выхода, и никто из них не знал, как правильно. Но теперь они по крайней мере были не одни, и впервые за долгое время Дайго почувствовал в Марильде тепло, которого у него не осталось.

А Марильда встретила лёд, который её не раздражал.

Глава 12. Деревья растут изнутри

Ингвар Торесен. 13 лет? Дивинорум

Серебристый мох под ногами вздыхал с каждым шагом. Ингвар шел по новорожденному миру, и чувствовал, как этот мир откликается – эхо его боли расцвечивало небо тёмными красными тучами, похожими на вату с кровью. Разворачивало по земле чёрные вены страха. Каждый шорох листьев на спиралевидных деревьях приносил запах его одиночества. Рокот земли – звучал заглушенным криком в пустой комнате приюта. Даже звон хрустальных ручьев напоминал битое стекло на асфальте у больницы, где умерла мама.

Ингвар заплакал, и его слёзы тоже стали частью Песни Творения. Он дышал. И с каждым выдохом из сгустков его сновидений, его страхов, его украденных из книг грез, возникали формы. Не по плану. По прихоти незаживших шрамов.

Хочу, чтобы было не так одиноко…

Из бархатистой земли вздулись пузыри. Не по воле – потому что Ингвар вдруг вспомнил старую иллюстрацию: гномы, глубоко под землей, у огня. Пузырь лопнул. Появились двое коренастых, бородатых существа. Точные копии картинки. Но их глаза… Пустые, как у кукол. Они огляделись, поковырялись в земле и замерли, не зная, что делать дальше. Ингвар сжал кулаки. Не так!

Хочу силы… Чтобы Микаэль боялся…

Другой пузырь, огромный, свитый из воздуха и воды, рванул с оглушительным ревом. Из дыма и огненной пыли выплыл дракон. Чёрный, чешуйчатый, с глазами, горящими знакомым ядовито-зеленым светом. Ингвар ахнул. Беззубик? Но это вовсе не был его кот, увеличенный в размерах и получивший крылья.

Это – воплощённый кошмар о силе. Грозный, величественный, дышащий жаром и серой.

Дракон рыкнул, и земля содрогнулась. На секунду Ингвар почувствовал гордость, смешанную с восхищением, но её тут же сменил ледяной укол стыда. Это не друг. Это монстр, рожденный из желания запугать тех, кто его обижал. Беззубик-кот, настоящий, с теплым мурлыканьем и ободранным ухом, исчез.

И это Ингвар виноват в том, что его уничтожил.

Мир вокруг пульсировал, рос, обрастал горами, лесами, причудливыми озерами под бирюзовым небом с пульсирующими звездами-сердцами. Но он выходил… неправильным. Красивым, только механическим. Как картинка в книжке, которую листаешь слишком быстро. Не хватало души. Не хватало его души, не искалеченной приютом и падением с моста.

Ингвар подставил руки, ловя слёзы, которые, скатываясь с его щёк, превращались в драгоценные камни, а затем бросил их в дракона и закричал:

– Прекратите! Хватит! Я не хотел его сломать!

***

– Эй, Торесен! Шевелись, академический слизень! Коли не хочешь получить подзатыльник до звёзд – наливай! И поживее!

Голос Хенрика Сёренсена, капитана королевской стражи, резал уши, как звук ножа по стеклу. Ингвар вздрогнул, едва не уронив тяжеленный кувшин с кисловатым дворцовым элем. Его пальцы, привыкшие к точным жестам заклинаний, вдруг стали ватными. Не смотри. Не дыши. Сделай, что просят, и они отстанут. Старая стратегия из «Солнечного берега». Только вместо ведра для мытья полов – серебряный кувшин. Вместо тряпки – бархатная мантия подмастерья Академии Высших Тайн.

– Сейчас, капитан, – голос Ингвара звучал ровно, почтительно. Внутри же клокотало: «Щелчок пальцев – и твоя броня треснет по швам от инея! Другой – и твои сапоги примерзнут к полу навеки!» Но он лишь опустил глаза, аккуратно наполняя массивные кружки. Магия требовала сил, концентрации, воли… А воля Ингвара в такие моменты сжималась до размеров испуганного комочка, забившегося в угол. Магистр Д’агар, приютивший его после «падения с неба», называл это «недостаточной дисциплиной духа». На деле это был ужас от того, что он может сломать что-нибудь снова.

Ингвар разлил эль, показал пару безобидных светящихся шаров – «фокусов для простонародья», как снисходительно называл их магистр – и слинял в библиотечную башню, как крыса в нору. Здесь пахло пылью, старой кожей и безопасностью. Здесь не было Хенриков. И ничего не ломалось, когда Ингвар злился.

Он уткнулся лбом в холодные страницы трактата «О волхованиях всех сильнейших». Слова плясали перед глазами. Каменная стена. Защита. Неподвижность. Непроницаемость. Как он завороженно смотрел на нее в детстве, прячась в подсобке от старших и воспитателей. Стена между ним и опасностью мира. Между ним и болью. Теперь он мог создать ее магией. Настоящую. Мощную.

Если бы я тогда умел… у моста… Микаэль бы… Мысль оборвалась. Даже спустя три года в этом мире магии и чудес, Ингвар не научился сражаться. Он вырос. Вытянулся. Его лицо потеряло детскую округлость, на нем появились острые скулы и тень щетины. Он носил мантию, знал руны, мог вызвать ветер или зажечь огонек на ладони. Но внутри, в самой глубине, поселился страх – что, если его драка будет проиграна снова?

А ещё этот мир показал ему, что желая силы, он не становится сильнее.

Он только снова и снова всё ломает.

***

Великий Зал Академии сиял холодным мраморным блеском. Ингвар стоял перед Советом Магистров, облаченный в новую, тяжелую мантию с вышитыми знаками трех школ, которые он «освоил». Тяжёлый меч с рукоятью, обтянутой кожей дракона, и золотыми рунами по лезвию – символ его нового статуса «Мага-драконоборца Третьего Круга» – был холоден и чужд в его руке.

– Ингвар Торесен, – голос Верховного Аркана Д’агара гремел под сводами. – Прошли годы учебы и испытаний. Ты овладел основами стихий, проник в тайны рунических связей, доказал свою… усердность. Мир Дивинорум признает тебя. Прими же меч и титул. Иди и служи Порядку.

Ингвар вновь взглянул на меч. Его пальцы сжали гладкое дерево. Толпа магов и знати аплодировала. Он должен был чувствовать торжество. Гордость. Облегчение. Вместо этого – пустота. Гулкая, как коридоры «Солнечного берега» после отбоя. Он проделал путь от «крысеныша» до Мага. Но разве он стал сильнее? По-настоящему? Он научился прятаться за каменными стенами магии, как прятался за книгой в приюте. Научился говорить ровным, почтительным тоном, как научился не плакать, когда били. Он приспособился. Не изменился.

Его взгляд упал на огромное витражное окно. Там, где-то далеко за пределами Академии, остался Дракон. Его Беззубик. Вернее, то, во что превратила его тоска Ингвара по силе и защите. Могучий, яростный, невидимый и неуловимый для простых людей. Страх и благоговение окружающих. Но Ингвар знал: внутри этого исполина все еще спрятана ранимая душа рыжего кота, который боялся громких звуков и любил, когда его чесали за ухом.

Дракон стал броней. Иллюзией мощи. Маской, скрывающей неизменную суть. Точно такой же, как его мантия и меч.

Он вышел из прохладного Зала в теплый воздух. Уставился в небо, где клубились тучи, разрываемые фиолетовыми молниями.

Первые капли дождя коснулись лица. Меч Драконоборца был тяжел. Титул – тесен. Внутри все так же скреблась мысль: Вернулся бы Микаэль сейчас – я снова упал бы. Или убил его. И ничего бы не изменилось.

Он вмешался в создаваемый мир. Стал магом. Его кот обрёл крылья, огонь в груди и стальные когти. Они сменили шкуры.

Но раны под ними остались прежними.

Глава 13. Кровь, которая растопит иней

Марильда Дженкс и Дайго Ао. Тундра Дивинорума

Холод больше не ощущался, как температура. Он стал для Дайго второй кожей, проросшей сквозь поры, драгоценным плащом, в который можно было завернуться, чтобы ничего не чувствовать. Воздух резал легкие, как осколки стекла, но эта боль возвращала его к жизни. Дайго хотел её.

И впервые в жизни у него получалось контролировать всё.

Снег под ногами Марильды уплотнялся, превращаясь в гладкий наст, держал её – как будто сам Дайго подставлял ладони под хрупкие золотисто-загорелые ступни. Ветер, послушный своему хозяину, не раздувал пламя, которое дикарка принесла с собой, но засыпал её следы снегом, пряча последнюю нить, которая могла бы привести погоню.

Он никогда не мог предугадать приступы Юки.

Но каждый раз, когда Марильда вспыхивала, когда ее шаг становился резче, а ярость прорывалась сквозь маску усталости (Дайго чувствовал это, как жар волны), под их ногами вздымались гребни колючего инея и с неба сыпалась колкая крупа. Он гасил эти всплески едва заметным движением пальцев, усиливая холод.

Спокойствие. Порядок. Я не позволю ей сжечь нас обоих.

Мир вокруг ощущался продолжением его желаний. Холод стал защитой, пространством, в котором ничто не могло пойти не по плану.

И всё же… Дайго видел, как дикарка сжимает кулаки в тонких перчатках, как напрягаются мышцы шеи под капюшоном. Каждый шаг для Марильды оставался продолжением пытки, и от этого нельзя было отвернуться, как нельзя тогда было не смотреть на костёр.

Словно она стала живым факелом в его ледяной пустыне, а он не знал, как сберечь её, не потеряв себя.

Они шли молча. Долго. Больше часа сквозь бесконечную равнину, где небо слилось с землей в мертвенной белизне… Каждая снежинка жалила, как укус осы. Дайго подставлял им лицо, ловил снег губами, и напоминал себе, как дышать. Но когда вдыхал – внутри обжигающими волнами разливался стыд.

Марильда вздрагивала часто, как загнанный зверь, и он знал, что она слышит в порывах ветра.

"Чудище… Порождение Тьмы…". Ярость, горячая, обжигающая, как искра, клокотала под грудью – Дайго чувствовал её, даже не прикасаясь к дикарке, – но теперь была скрыта ледяной бронёй. И это противостояние, одновременно исцеляя, убивало их обоих.

Яростный жар Марильды, возвращая способность чувствовать, приносил Дайго стыд и страх, всё то, что преследовало его в прошлой жизни, приносил образ Юки, от воспоминаний о которой разрывалось сердце.

А холодный контроль зимы стал для дикарки клеткой, в которой она не могла выжить. В которой уже умирала. Потому что дикий зверь не живёт в неволе…

Внезапно Дайго остановился. Не сказав ни слова. Его взгляд, бледный и острый, впился в горизонт. Марильда посмотрела туда же и ахнула.

Впереди белизна раскололась. Гигантская трещина, глубокая и темная, как рана, пересекала равнину. По ее краям снег был не белым, а багрово-черным, будто пропитанным старой кровью. Из расселины валил пар, пахнущий серой и горелой плотью. А над ней, вместо белого неба, клубились грязно-желтые тучи, из которых сыпался не снег, а пепел.

– Что… что это? – прошептала Марильда, инстинктивно отступая назад, к спасительному холоду Дайго. Ее ярость на миг сменилась первобытным страхом.

Дайго молчал. Его лицо стало еще бледнее, почти прозрачным. Он поднял руку, не к трещине, а к своему виску. Марильда увидела, как по его пальцам пробежали тонкие синие трещинки, как на старом фарфоре. Его лед реагировал на это место. Страдал.

– Разлом, – наконец выдавил он, и голос его был сухой, как скрип льда. – Старая боль мира. Или… новая. Не ходи туда.

Но Марильда уже смотрела не на трещину. Она смотрела сквозь пепельную завесу. Там, на другой стороне, виднелось нечто жёлтое. Не ядовитый свет разрывающей небо молнии, а сочный, теплый, живой цвет песка и яичных желтков. Запах моря и соли пробивался даже сквозь вонь серы – слабый, но неотразимый. Море. Это выход? Или просто еще одна ловушка?

– Нам нужно пересечь, – сказала она твердо, поворачиваясь к Дайго. Ярость вернулась, подогретая видом цели. – Там… там может быть путь. Или укрытие. Лучше, чем это. – Она кивнула на бесконечную белизну.

Дайго взглянул на нее. В его ледяных глазах мелькнуло что-то похожее на панику. Или боль. Он сжал кулак. Трещинки на коже сомкнулись, исчезли.

– Ты не понимаешь, – его голос стал напряжённым. – Это не просто пропасть. Это огонь. Хаос. Этот жар под землей. Он… – Дайго запнулся, впервые подбирая слова. – Он разъедает порядок. Как ржавчина. Если он коснется меня… или если я попытаюсь его сдержать… Я не могу туда!

Он не договорил. Но Марильда поняла. Это было его кошмаром. Тем самым огнем, который он ненавидел. Тем самым хаосом, против которого выстроил свою ледяную крепость. Пересечь разлом для него значило добровольно шагнуть в самое пекло своего страха.

Дайго едва справлялся с её огнём, а его собственный мог уничтожить их обоих.

– Но что, если мы не пойдем? – спросила она, глядя на бескрайнюю тундру. – Будем бродить здесь вечно? Пока твой лед не съест меня, а моя… – она с трудом выговорила, – …ярость не растопит тебя? Мы же всё равно умрём. Вместе.

Он закрыл глаза. Дышал ровно, слишком ровно. Марильда видела, как по его скулам пробегают легкие судороги. Борьба. Ледяная воля против инстинкта самосохранения и… чего-то еще? Признания ее правоты?

– Как? – одно слово, выдохнутое в пар.

Марильда подошла к самому краю кроваво-черного снега. Жар из трещины обжег лицо. Она вглядывалась в хаос пепла и пара, ища путь. И увидела не мост, а цепочку острых черных камней, едва выступающих над кипящей мглой. Путь не для мага льда. Путь для охотницы, привыкшей балансировать на краю.

– По камням, – сказала она. – Быстро. Не смотреть вниз. Не думать. Просто идти. Я… я пойду первая. Покажу путь.

Она не ждала согласия. Сбросила тяжелый плащ (он только мешал), проверила крепление пояса с ножами. Ее сердце колотилось, но теперь это был ритм действия, а не бессильной злобы. Она сделала шаг на первый черный камень. Камень был горячим, скользким от конденсата. Пепел забивал нос. Где-то внизу, в багровой тьме, что-то булькнуло и зашипело.

– Дайго! – крикнула она, не оборачиваясь. – Иди! Или ты позволишь им убить тебя?!

Она прыгнула на следующий камень. Потом на следующий. Движения выходили резкими, точными, с грацией дикарки, которой не страшна пропасть, если под ногами есть хоть какая-то опора. Она не оглядывалась, но чувствовала его взгляд. Чувствовала, как ледяной щит мира дрогнул. Как белизна за спиной поползла трещинами, реагируя на его страх и ее отчаянную решимость.

Прыжок. Еще прыжок. Сердце колотилось в висках. Пепел резал глаза. Она достигла середины. И тут услышала за спиной не скрип льда, а тихий, сдавленный стон…

Марильда обернулась.

Дайго стоял на первом камне. Он не шел. Он замер. Его тело было сковано невидимым панцирем. По рукам, лицу, открытой шее расползались синие паутинки инея, толстые, как корни. Он пытался поднять ногу для прыжка, но лед сковывал суставы. Его глаза, дико расширенные, смотрели не на нее, а сквозь нее, в багровую бездну. В них был чистый, животный ужас, который она видела только в глазах тех, кого сама прижимала к земле. Ужас перед огнем. Перед падением. Перед собственной неспособностью сделать шаг. Перед потерей контроля.

"Они жгли… Я ненавижу огонь…" – его слова в расщелине прозвучали в памяти.

Это было не просто препятствие. Это был его ад.

Марильда не думала. Инстинкт вёл её. Она прыгнула назад, на камень перед ним, нарушая свой же приказ "не оглядываться и не останавливаться". Ее пальцы вцепились в его ледяной плащ. Ткань обжигающе холодная, пропитанная магией страха…

– Дайго! Посмотри на меня! – ее голос перекрыл гул бездны. – Не туда! СЮДА!

Ее ярость, так долго сжимаемая его холодом, вырвалась наружу. Но не разрушила их, а позволила создавать. Марильда рванула Дайго к себе, не физически (потому что его лед был слишком тяжел), а волей. Золотые искры в ее зеленых глазах вспыхнули ослепительно. Она вложила в крик всю свою силу, всю свою дикую решимость выжить, всю свою ненависть к этой пропасти и к его парализующему страху.

– ШАГНИ!

Лед вокруг его ноги треснул с резким, как выстрел, звуком. Дайго дернулся, как кукла, и сделал шаг. Неуклюжий, короткий. На ее камень. Его вес чуть не сбросил их обоих в бездну. Марильда удержала равновесие, впившись пальцами в его руку. Лед под ее перчаткой шипел, обжигая кожу, но она не отпускала.

– Следующий! – скомандовала она, уже толкая его вперед, к следующему черному зубцу. – Не оглядывайся! Только вперед!

Он повиновался. Шаг за шагом, ведомый ее рывками, ее криками, ее жгучей, направленной яростью, которая пробивала его ледяной панцирь, как раскаленный клинок. Он не смотрел вниз. Смотрел на ее руки, на вздыбленные рыжие волосы, покрытые пеплом, на напряженные линии плеч. На живой огонь, который вел его сквозь его собственный кошмар.

Они рухнули на твердую, покрытую золотым песком землю по ту сторону разлома одновременно. Марильда задыхалась, ее ладонь, державшая Дайго, горела от холода. Он лежал на спине, тяжело дыша. Ледяные узоры на его коже таяли, оставляя красные полосы, как ожоги. Он смотрел в серое от пепла небо, а потом медленно перевел взгляд на нее.

В его ледяных глазах впервые не было страха. Он больше не был куклой, которая заставляла себя дышать. Лёд, который казался Марильде цепями… Таял.

Дайго сел. Посмотрел на свою руку, которую она сжимала. На ее покрасневшую, возможно, обмороженную ладонь. Молча. Потом поднял свою другую руку – не для магии, а чтобы коснуться тыльной стороной пальцев ее щеки, смахивая липкий пепел. Жест вышел неловким, чужим… И всё же Марильда улыбнулась. Теперь холод его прикосновения стал не обжигающим, а… освежающим. Как снег на раскаленной коже после боя.

– Спасибо, – прошептал он. Голос всё ещё звучал хрипло, но впервые за встречу Марильда не услышала привычной ледяной глухоты. Так звучала трещина. И что-то теплое, пробивающееся сквозь нее.

За его спиной, на краю песка и разлома, где они упали, сквозь песчинки пробивался цветок. Не из травы. Из самого льда, еще не растаявшего на его плаще. Хрупкий, кристаллический, с лепестками цвета морозного неба. Он светился слабым внутренним светом. Первое создание Дайго, не связанное со страхом или защитой. Рожденное от прикосновения к чужой, спасшей его ярости. Идеальная гармония строгих линий, чёткий баланс – контроль, который больше не был кандалами, а позволял создать что-то прекрасное.

Марильда посмотрела на цветок, потом на Дайго, потом на свою обожженную ладонь. Боль ощущалась острой, реальной. Но впервые за долгое время эта боль не делала Марильду чудовищем. Она чувствовала себя… нужной.

– Пойдем, – сказала она, поднимаясь. Ее голос тоже звучал иначе. Устало, но без рычания. – Пока этот пляж не оказался ловушкой похуже твоей тундры.

Она протянула ему руку. Не чтобы поддержать. Чтобы потянуть за собой. Дайго посмотрел на протянутую руку, потом на ледяной цветок. Медленно, как бы проверяя каждое движение, он принял ее руку и встал. Его пальцы остались холодными, но больше не впивались в нее как клещи. Они просто… доверились ей.

Они шли по пляжу. Не в белизну, не в яростную зелень. В золото неизвестности. За ними, на краю пропасти, ледяной цветок пульсировал слабым светом, как маяк в пепле – хрупкое доказательство того, что пламя можно обуздать, а ледяные правила можно нарушить.

Дайго держал дикарку за руку и думал о том, что не должен был пытаться её запирать.

Он должен был её приручать.

Ведь узнать можно только те вещи, которые приручишь. И Дайго узнал огонь, а Марильда узнала холод.

Так они приручили друг друга.

Глава 14. О щите и мече

Анна Герхард и Ингвар Торесен. Пещеры Дивинорума

Побег. Каждый шаг по мягкому мху отдавался громом в ушах. Анна бежала, не оглядываясь, прижимая к груди сумку с отрезанной косой – мертвым трофеем, символом разорванных цепей. Воздух, пахнущий свободой и солью, обжигал легкие. Паскаль крепко вцепился в ткань ее нагрудного кармана, его крошечное сердце колотилось в унисон с ее бешеным пульсом. Свобода. Хрупкая, дрожащая, как первый вдох после утопления. Но наконец-то достигнутая.

Удар. Не о камень – о твердую, обтянутую кожей преграду. Анна отлетела, спиной больно шлепнулась о землю, поднимая облачко грязно-коричневой пыли. Сумка выскользнула из ослабевших пальцев. Перед глазами поплыли темные пятна, смешавшись с золотыми искрами от боли. Поймали. Уже? Готель? Нет…

– Кто ты? – Голос прозвучал сверху. Мужской. Спокойный, ровный, но холодный, как сталь клинка. Анна зажмурилась, инстинктивно вжавшись в землю. Не смотри. Притворись мертвой. Старая тактика выживания… – Неужели та самая принцесса Анна, за которой нас послали? И куда же ты так спешишь, госпожа?

Принцесса. Слово кольнуло, как игла под ноготь. Анна медленно открыла глаза, поднимая голову. Перед ней стоял кто-то, кто не походил ни на кого знакомого, ни на кого из тех, кого она прежде видела.

И вид этого человека на миг парализовал страх. Не красота – ее Анну давно приучили видеть и ненавидеть в зеркалах. Ощущение… устойчивости. Мужчина (юноша? Возраст его казалось трудно определить) в темно-коричневом, почти черном камзоле, отороченном алой и золотой нитью. Шоколадные волосы, аккуратно отброшенные от высокого лба. Лицо – холодный, идеально выточенный мрамор: острые скулы, прямой нос, тонкие губы, сложенные в едва уловимую, ничего не значащую полуулыбку. Болотно-зеленые глаза смотрели на нее не с любопытством, а с оценкой. Как отец оценивал новый экспонат для коллекции. Как Готель – свежевымытые волосы. На груди поверх темно-синей рубашки – тяжелый медальон: пентакль, вписанный в солнце. Знак магии. Знак порядка. Знак силы.

Он казался воплощением всего, от чего она сбежала: тяжёлой, безупречной, незыблемой каменной плиты контроля. И он назвал ее принцессой.

Анна вскочила, отпрянув, как от раскаленного железа. Ее движения выглядели угловатыми, порывистыми – дикарка против вышколенного аристократа. Она отряхнула грубый дорожный плащ, сбила с волос (коротких! До сих пор не верилось!) прилипшие листья. Вид у нее, она знала, выходил жалкий: перепачканная, в чужой одежде, лицо в царапинах от шиповника. Но в ее глазах горело не смущение, а ярость шторма.

– Понятия не имею, о чем вы, – выдавила она, стараясь вложить в голос ледяное высокомерие, достойное Карла Герхарда. Голос дрожал. – Живу здесь давно. Просто решила прогуляться. Пропустите.

Он рассмеялся. Звук был красивым, отточенным, и от этого еще более фальшивым.

– Прогуляться? В пещеры ведьм? Милая леди, – он сделал шаг вперед, и Анна инстинктивно отступила, натыкаясь спиной на камень стен. – Ты похожа не на прогуливающуюся принцессу, а на перепуганного зайца, вырвавшегося из капкана. И зовут тебя, я в этом уверен, Анна. Анна де Шанс, принцесса Арруина. Пропавшая наследница.

Земля ушла из-под ног. Он знал имя. Настоящее? Вымышленное? Неважно. Он знал ее. Как? Откуда? Паника, острая и знакомая, сжала горло. Стратегия притворства трещала по швам.

– Что?! – вырвалось у нее, прежде чем она успела сглотнуть ком страха. – Откуда ты…? – Она поймала себя на "ты". Здесь, видимо, не "выкали". Как в приюте.

Зеленые глаза сверкнули – уловили слабину.

– Во-первых, речь. Здесь говорят иначе. Грубее. Проще. Без этих вычурных "вы", – он снова сделал шаг, сокращая дистанцию до опасной. Анна почувствовала запах – не духов, как у отца или Готель, а кожи, металла и чего-то тяжёлого, как перегной и жир чернозёма. – Во-вторых, глаза. В них виден страх. Тот, что бывает, когда мир переворачивается с ног на голову… Я тоже не отсюда, Анна. Попал сюда мальчишкой. Три… надцать лет назад. – мимолётная запинка, его взгляд скользнул по ее коротко остриженным волосам, по лицу, по дрожащим рукам, – Ты только начинаешь свой путь здесь. И в теле принцессы. Неудобно, да?

Не отсюда. Земляк? Соотечественник? В этом безумном мире? Глоток надежды, горький и опасный. Анна попыталась оттолкнуть его, рвануться в сторону.

– Поклеп! Это МОЕ тело! – она закричала, и голос взлетел до визга. Страх перед потерей себя, только что обретенной, оказался сильнее страха перед ним, кем бы этот человек ни был, поэтому Анна почти сорвалась…

Почти.

Он поймал ее запястье. Железная хватка холодных пальцев впилась в кожу. Как Готель. Как отец. Контроль. Анна замерла, тело сковал знакомый паралич – реакция на годы принуждения. Этот парень не грубил. Но действовал с пугающей, расчетливой легкостью, которая обезоруживала Анну сильнее, чем прямое насилие – она никогда не знала, как противостоять тем, кто о ней заботится. Одним движением маг расстегнул верхние пуговицы ее грубой рубахи. Анна вскрикнула – не от боли, от унижения, от вторжения…

– Уверена? – спросил он тихо, почти шепотом. Его палец, холодный и твёрдый, как камень, ткнул в место чуть ниже ключицы. – Вот он. Знак. Уроборос. Змея, пожирающая хвост. Вписанная в солнце. Знак королевской крови Арруина. Знак Анны де Шанс. Твоего нового «я».

Анна посмотрела вниз. На бледной коже, там, где раньше ничего не было, теперь извивался тонкий, изящный узор: золотая змея, кусающая собственный хвост, заключенная в круг солнца. Знак собственности. Знак новой клетки. Ужас смешался с яростью. Она рванулась, пытаясь прикрыться.

– Застегни! – прошипела она, голос её звучал хрипло от бессильного гнева. – И не смей прикасаться!

Он отпустил ее, отступил на шаг, руки заложил за спину. Безупречная поза. Маска спокойствия не дрогнула. Но Анна поймала мгновенный блеск в его глазах – не триумф, а что-то другое. Усталость? Раздражение? Или… понимание?

– Как будет угодно… Принцесса, – произнес он, и в этом слове снова прозвучала язвительная нотка. Не насмешка над ней. Над ситуацией? Над ролью, которую им обоим приходилось играть?

Анна, дрожащими руками, застегнула рубаху. Татуировка жгла кожу, как клеймо. Она чувствовала его взгляд. Оценивающий. Знающий. Он знает о Земле. Он выжил здесь. Он носит маску, как я носила маску послушной дочери. Мысль пронеслась, как молния. Не союзник. Но… опора? Как твёрдая земля под ногами.

– Как тебя зовут? – спросила она, вытирая грязной ладонью слезу ярости с щеки. Голос все еще дрожал, но в нем появилась твердость. – Земляк… недоделанный.

Уголки его губ дрогнули. Почти улыбка? Или гримаса? Этот странный жест походил на трещину в камне.

– Ингвар Торесен. Маг-драконоборец Третьего Круга Академии Высших Тайн Арруина. Но здесь меня зовут Иккинг Д'агар Арруйский. – Он сделал паузу, его взгляд стал жестче. – А тебя – Анна де Шанс, принцесса Арруина. И спорить бесполезно. Мир жесток, Анна. Без знаний, без защиты, ты – легкая добыча. Для лесных тварей. Для таких, как Готель. Для тех, кто ищет пропавшую принцессу. – Он кивнул в сторону, откуда доносился стук копыт и грубые голоса. Отряд Синего Плаща приближался. – Тебя ждут в королевском замке Весны. Туда ведет дорога из пещер… И по ней тебя проводим мы. До тех пор, пока не решишься искать выход… – он взглянул на нее, и в его глазах мелькнуло что-то, что Анна с трудом опознала как усталое сочувствие, – до тех пор придется потерпеть. И надеть маску принцессы. Хотя бы на время.

Он протянул руку. Не чтобы помочь подняться. Чтобы взять под контроль. Привычный жест хозяина к вещи. Ярость снова кольнула под ложечкой. Притворяться? Снова? После всего? Она посмотрела на его руку. На его безупречный камзол. На медальон магии. На его лицо – маску взрослого, сильного человека, за которой, как ей вдруг показалось, прятался испуганный мальчишка, боящийся своей силы. Как она боялась своей ярости. Он вёл себя не уверенно, он вёл себя скованно, чёрт побери! Словно боялся неловким движением обрушить пещеру.

Она ненавидела его предложение. Ненавидела его правду. Ненавидела необходимость. Но где-то в глубине, под слоями страха и гнева, шевельнулся холодный, расчетливый ум Анны Герхард, дочери магната, умевшей выживать в золотых клетках. Королевский дворец. Знания. Сила. Возможность понять этот мир. Возможность найти настоящую свободу. Синий Плащ и его люди звучали уже совсем близко. И выбор… ветер не разбивается о скалу – он огибает ее, находит щели, играет на ее вершине.

Анна не взяла его руку. Она резко поднялась сама, отряхнулась, подхватила сумку с мертвой косой – своим доказательством решимости. Встретила взглядом глаза Ингвара, в которых впервые за разговор вдруг из болотной зелени проглянул золотистый огонёк интереса.

– Ладно, маг, – сказала она, вкладывая в слово всю возможную язвительность. – Веди. Но запомни: я не твоя принцесса. И не собираюсь играть в эти игры дольше, чем будет необходимо.

Анна сделала шаг вперед, мимо него, по направлению к звукам приближающегося отряда. Не как пленница. Как шторм, временно сменивший направление. Готовая надеть маску принцессы, чтобы однажды сорвать ее навсегда. И наблюдая, как его безупречный каменный покой мага на мгновение дрогнул, сменившись удивлением, а потом – едва уловимым уважением, Анна поняла: ее бунт только начинается. И в этой странной, опасной игре у нее появилась первая, шаткая пешка – маг, который боялся своей силы так же, как она боялась своей ярости. И который, возможно, так же ненавидел свою маску, как она ненавидела свою новую золотую клетку.

Птица, выпавшая из гнезда, либо разобьётся, либо научится летать.

Но иногда она может позволить человеку-горе помочь ей.

Если эта гора, сжимающая хрупкое сердечко в своих каменных ладонях, будет достаточно сильной, чтобы ее защищать, и достаточно осторожной, чтобы не раздавить.

Глава 15. Танец гнева и тишина льда.

Марильда Дженкс и Дайго Ао. Степь Дивинорума

Марильда не сразу поняла, что ошиблась. Только оглядевшись, она увидела, что место, в которое они попали – это ещё не берег моря.

Это была Степь. Бескрайняя, выжженная солнцем равнина, где ветер носил пыль, пахнущую полынью и древней тоской. После темных лесов и ледяных тундр эта бесконечность показалась знаком надежды, но чем дольше они шли, тем большее волнение охватывало Марильду. Здесь не находилось укрытия, не было границ. Только небо, сливающееся с землей в мареве зноя, и чувство потери себя. Ее ярость, всегда готовая вырваться наружу, как пламя из печи, теперь клокотала внутри без цели, без врага. Вся Степь была открытой раной на теле мира.

– Здесь… пусто, – пробормотала Марильда, сжимая лук. Ее пальцы дрожали не от страха, а от избытка невыпущенной силы. – Как будто мир забыл дышать.

Дайго шагал рядом, и его шаги по-прежнему были бесшумны. Но Марильда чувствовала холодное эхо его присутствия, и это позволяло ей не сойти с ума. Его лед был теперь не пугал, а спасал от жара, которым Степь дышала. Он молчал, его бледное лицо под капюшоном было обращено к горизонту, где мерцала едва уловимая синева – обещание моря.

– Пустота – тоже пространство, – наконец сказал он, и голос его был глухой, как шорох снега по камню. – Иногда в ней можно найти то, что потеряно в шуме.

Марильда хотела огрызнуться, но слова застряли. Потеряна была она. Та, что знала лес, знала цель. Здесь, в этой золотой пустыне, от неё осталась только ярость без имени, готовая уничтожить и Дайго, и её саму. Она сжала пальцами плечо лука, мысленно с ужасом спрашивая себя – что ещё приготовил им этот мир?

И степь ответила.

Сначала это был лишь шелест – сухой, как треск костей. Потом запах – дикий, терпкий, пьянящий, смесь перезрелых ягод, горячей крови и пыли. И звук. Барабаны. Низкие, вибрирующие, бьющиеся в такт ее собственному бешеному сердцу. Они входили в кровь, в кости, заставляли ноги подрагивать в такт.

Из марева возникли они. Женщины. Или духи степи? Их тела, гибкие и сильные, были окрашены охрой и золотом пыли, украшены гирляндами иссохших цветов и змеиными шкурками. Волосы, спутанные ветром, несли в себе колосья и перья. В их глазах горел дикий, нечеловеческий восторг, смешанный с безумием. Вакханки. Пляшущие сестры ярости и освобождения.

Они не напали. Они приняли Марильду. Как свою. Одна, с кожей цвета заката и глазами, как угли, схватила ее за руку. Прикосновение показалось обжигающим.

– Сестра Огня! – закричала она, и ее голос слился с рокотом барабанов. – Ты пришла к Очагу Мира! Сбрось оковы! Отдайся Гневу, что тебя рождает!

И Марильда отдалась. Потому что сопротивляться было невозможно. Потому что этот безумный танец был единственным ответом на пустоту внутри. Она сбросила плащ, лук упал на пыльную землю. Ее тело взорвалось движением. Не изящным, не контролируемым. Животным. Рывки, удары кулаками в воздух, дикие вопли, сливающиеся с криками вакханок. Она кружилась, падала, вскакивала, ее рыжие волосы метались, как пламя. Ярость, годами сжимаемая, вырывалась наружу каскадом огня. Она видела лица тех, кто называл ее "чудовищем", видела своих врагов, отца, жреца у столба – и крушила их в своем танце-битве. Это было освобождение. Экстаз разрушения собственных цепей.

Но в какой-то миг экстаз стал кошмаром. Танец ускорялся, барабаны бились все яростнее, крики вакханок превращались в звериный рев. Марильда больше не контролировала движение – оно контролировало ее. Ярость, накатывая приливной волной, превращалась во всепоглощающий ад, выжигающий разум. Она задыхалась, мышцы горели, в глазах стоял кровавый туман. Она падала, и руки сестер, сильные как корни, поднимали ее, вливая в рот терпкое, обжигающее вино. Оно не туманило разум – оно жгло её изнутри. Она была факелом, готовым сгореть дотла. Этот путь оказался не выходом – это было самоуничтожение… Она теряла себя в своей же стихии.

– Марильда!

Голос прорезал грохот барабанов, как лезвие. Тихий. Четкий. Холодный. Дайго. Он стоял на краю круга, его плащ развевался на ветру, но сам он был неподвижен, как айсберг в бушующем море. Его ледяные глаза казались прикованы к ней, но в них не было осуждения. Была тревога. И решимость.

– Марильда! – повторил он, громче. – Вспомни лес! Вспомни скалу над озером! Вспомни тишину перед выстрелом!

Его слова не доходили смыслом сквозь гул крови в ушах. Но его присутствие стало якорем. Вспышкой льда в аду пламени. Одна из вакханок, рыча, метнулась к нему, но Дайго даже не пошевелился. Воздух вокруг него сгустился, похолодел. Вакханка отпрянула с шипением, как от касания раскаленного металла. Его сила была не для атаки. Она создавала границы.

И Марильда увидела. Увидела не врага в его холоде, а спасение. Тот самый "тихий глаз бури", о котором мать говорила ей когда-то. Опору. Контроль, который не душит, а защищает.

«Принцессы так не поступают» – вдруг перестало быть кандалами, став опорой.

Она сделала невероятное. Среди бешеного вихря танца, под воющий хор вакханок, она остановилась. На мгновение. Дрожащая, залитая потом, с бешено колотящимся сердцем. Она подняла голову и взглянула на Дайго. Не в ярости. В мольбе.

Он понял. Одним стремительным движением преодолел расстояние, оттеснив (не силой, а непреклонностью своего холода) ближайших вакханок. Его рука, холодная, как зимний ручей, коснулась ее пылающего лба.

Не принуждение. Успокоение.

Холод пронзил жар, не гася пламя, а отделяя его от нее. Это показалось глотком чистейшей ледяной воды в пустыне. Марильда вдохнула полной грудью, и воздух больше не жёг. Барабаны отступили на задний план, крики вакханок стали далеким эхом. Она почувствовала землю под ногами. Свое тело – измученное, но свое. Свой гнев – все еще горячий, но теперь подчинённый ей, а не её хозяин.

Вакханки завыли от ярости, их круг сомкнулся, готовый раздавить нарушителя ритуала. Но Дайго уже обхватил Марильду за плечи, прикрывая ее своим телом. Его лед расцвел вокруг них не стеной, а сферой – прозрачной, хрустальной, отражающей безумие танца вовне. Внутри царила тишина. Только их прерывистое дыхание и стук сердец – ее бешено-горячего, его мерного и холодного.

– Держись, – прошептал он, его дыхание белым облачком коснулось ее щеки. – Дыши. Как я дышу. Вдох… Выдох… Вслед за мной.

Она повиновалась. Вдыхала его холодный выдох, выдыхала свой жар. Ритм его дыхания стал ее ритмом. Ярость не исчезла. Она улеглась, как море после шторма, все еще мощное, но контролируемое. Она нашла свою опору – не в подавлении, а в этой тишине, в этом ритме, в этом человеке изо льда, который научился гореть для нее.

Сфера дрожала под ударами вакханок, но держалась. Безумие бушевало снаружи, но внутри была лишь их двойная стихия – огонь, нашедший место во льду, и лед, согретый доверием огня.

Когда сфера наконец треснула и рассыпалась ледяной пылью, степь была пуста. Вакханки исчезли, как мираж. Остались только следы безумного танца на пыльной земле, запах вина и крови, и они – Марильда, все еще дрожащая, но стоящая на своих ногах, и Дайго, чья рука все еще лежала на ее плече, тяжелая и надежная.

Марильда посмотрела на горизонт. Синева моря теперь сияла ярче, ближе. Она сделала шаг. Потом еще один. Не убегая от ярости, но неся её в себе, успокоенную и приручённую. Она подняла свой лук с земли. Рука не дрожала.

– Спасибо, – сказала тихо, не глядя на Дайго.

– Ты же научила меня гореть, – ответил он просто. Его голос по-прежнему оставался тих, но в нем больше не было ледяной пустоты. Была надёжность. – Теперь моя очередь учить тебя… стоять в огне и не сгорать. Идем. Море ждет.

Они пошли по степи навстречу синему горизонту. Огонь и Лед. Ярость и Спокойствие. Два полюса, нашедшие в хаосе чужого мира не войну, аравновесие. Путь к морю стал путем к себе – к тому, чтобы быть целым, принимая обе свои стихии. Марильда больше не боялась своей ярости. Она знала, что внутри нее теперь есть тихий глаз бури, созданный холодной верой человека, который научился для нее гореть. А море впереди было обещанием, что даже самые яростные волны находят покой, возвращаясь в бескрайний океан гармонии.

Дайго сжал в ладони её руку, и она улыбнулась.

Этот мир показался ей чудовищным, когда она попала в него. Но теперь она знала, что любое чудовище приручают – так же, как они с этим юношей укрощали друг друга.

И тогда даже самое чудовищное чудовище может снова стать человеком.

Глава 16. Золотые клетки лунного света

Анна де Шанс и Иккинг Д’агар Арруйский. Королевский замок Арруина

Королевский замок де Шанс оказался гигантской шкатулкой из позолоты, витражей и шепота. Анна бродила по отведенным ей покоям – роскошному лабиринту из гостиных с фальшивыми лесными полянами, спальни с нарисованным небом и ванной, стилизованной под озеро. Всё было искусно, дорого, мёртво. Как папин пентхаус в Праге. Как башня Готель. Новая клетка, просто прутья её дороже.

"Принцесса Анна де Шанс". Имя висело на ней тяжелее отрезанной косы. Распорядители, фрейлины, сам король с королевой – все смотрели с ожиданием. Ждали куклу, которая должна улыбаться, кивать, произносить заученные фразы. Анна ловила себя на автоматической улыбке, на покорном наклоне головы – старые навыки выживания в клетке включались сами. Но внутри клокотало. Она сбежала, чтобы снова играть роль?

Единственным якорем в этом море фальши стал Ингвар Торесен. Вернее, "Мосье Д'агар", придворный маг и ее официальный опекун-советник. Он оставался таким же чужим здесь, как и она. Его безупречная маска мага, холодная вежливость, склоненная в нужный момент голова – всё это было броней. Но Анна видела трещины. Как его пальцы чуть сжимались, когда придворные льстецы заговаривали о его "великой силе". Как взгляд становился рассеянным, почти тоскливым, когда он смотрел в окна, выходящие на север – туда, где чернели осенние горы. Он выглядел каменной глыбой, но Анна чувствовала – внутри бушуют оползни. И это заставляло её тянуться к нему.

Ночь в очередной раз выдалась душной, несмотря на прохладу каменных стен. Воздух в роскошной спальне с "небесным" потолком казался спертым, пропитанным запахом воска, духов и притворства. Анна не могла спать. Ее тянуло вверх. На крышу. К настоящему небу, пусть даже чужому.

Она нашла узкую служебную лестницу, скрытую гобеленом. Каменные ступени холодили босые ступни – Анна не хотела сковывать себя одеждой принцессы, а всё в её комнатах, кроме тонкой ночной рубашки, даже тапочки, выглядело слишком роскошным и вычурным. И давило на неё, как очередные шедевры от лучших домов моды, в которые её заковывали ради фотосессий и рекламы.

Анна шла по ступеням, затаив дыхание. Башня. Снова. Но, скользнув на плоскую часть крыши за зубцами, она впервые вдохнула полной грудью: здесь воздух был чистым, острым, пахнущим далекими лесами и свободой. Над головой висела огромная луна Дивинорума – не серебряная, а бледно-пурпурная, с легким медным отливом, заливающая замок и окрестности призрачным светом.

Руки Анны сжали тонкую ткань ночной рубашки, и она шагнула вперёд, позволяя свету облить её, как золотой глазури.

– Не советую подходить к краю, ваше высочество, – раздался спокойный голос из тени. – Камни скользкие от росы.

Анна не вздрогнула. Она знала, что он придет. Ингвар отделился от тени массивного дымохода. Без своего парадного камзола, в простой темной рубахе и штанах, он выглядел моложе и… уязвимее.

– Я не собиралась прыгать, – отозвалась она, садясь на выступ, подтянув колени к груди. – Просто… не могу дышать там, внизу. Слишком много золота и зеркал. Напоминает… – она запнулась.

– Тюрьму? – он закончил за нее, подходя ближе, но не садясь. Его профиль в лунном свете казался высеченным из камня. – Да. Знакомое чувство. Академия Высших Тайн – та же клетка. Только вместо улыбок требуют совершенства в рунах.

Анна посмотрела на него, на его сжатые руки. Они впервые с тех пор, как встретились, заговорили друг с другом о том, что их по-настоящему волновало.

– Почему вы привезли меня сюда, Ингвар? – спросила она тихо, опуская титул. – Настоящий Ингвар. Не Д'агар. Вы же знали, я не принцесса. Почему не бросили там, в пустоши?

Он долго молчал, глядя на луну. Когда заговорил, голос его звучал непривычно глухо, без магических обертонов, как у уставшего мальчишки, едва ли старше самой Анны:

– Потому что увидел себя. Ты была напугана так же, как я, когда попал сюда, – Он обернулся к ней. – И потому что ты тоже искала выход. Прежде я сам думал, что найду… Но вместо этого оказался здесь. "Маг-драконоборец". Смешно, правда? – Горькая усмешка тронула его губы. – Я никогда не убивал драконов. Я… их создавал. Создал. Одного. Того, с которого всё началось.

Каменная стена между ними дрогнула. Анна почувствовала, как что-то сжимается у нее в груди. Не страх. Сочувствие? Понимание?

– Создавал? – переспросила она.

Он кивнул, и слова полились, как вода из прорванной плотины. О приюте "Солнечный берег". О Микаэле. О падении с моста Аструпа в ледяную воду фьорда. О Лесе-Между, где мысли становились реальностью. О том, как его тоска по силе, по защите, по другу – рыжему коту Беззубику – вылилась в чудовищного дракона. О стыде. О страхе перед собственной мощью, которая могла только разрушать. Он больше не был тем тринадцатилетним мальчиком, каким попал сюда, но одновременно всё ещё был им, и Анна оказалась первой, кто его поняла.

– Я хотел, чтобы меня боялись, – прошептал он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. – Чтобы никто не смел тронуть. А теперь… теперь я боюсь самого себя. Каждого заклинания. Каждой вспышки силы. Вдруг опять… сломаю что-то? Кого-то? Как тогда…

Тишина повисла между ними, наполненная лишь шелестом ночного ветра в башенных флюгерах. Луна освещала лицо Ингвара, и Анна увидела не безупречного мага, а потерянного, израненного мальчика, запертого в крепости собственных страхов. Как она сама.

– Мой отец, – начала она тихо, глядя не на него, а на далекие огоньки города, – купил мне жизнь. Буквально. Пентхаус, лучшие школы, платья… Все, что можно купить. Кроме свободы. Кроме… любви. Я была его "удачным вложением". Лицом бренда. Потом другая тюрьма – башня. И "матушка", которая любила только мои волосы. – Анна машинально провела рукой по золотым прядям. – Я сбежала. Оборвала их. Думала – вот он, выход! Свобода! А теперь… я здесь. И снова кукла. Только роль другая. И я… – голос ее дрогнул, – я снова смирилась, потому что тоже боюсь. Боюсь этой пустоты за стенами замка. Не знаю, как быть… просто Анной. Без титулов, без клетки. Как дышать этим воздухом свободы и не задохнуться? У тебя он хотя бы был.

Она рискнула посмотреть на него. В его глазах, обычно таких скрытных, не было осуждения. Было понимание. Глубокая, тихая волна узнавания.

– Мы оба заблудились, – сказал он просто. – Так получается. Ты – в свободе, а я… Я – в желании сбежать из неё. Но в конце концов мы оба – в одинаковых клетках, хотя моя каменная, а твоя золотая.

Лунный свет лился на крышу, окутывая их рубиново-медным покрывалом. Шум замка – скрип дозорных, далекие голоса ночной смены слуг – казался приглушенным, нереальным. Здесь, на высоте, над миром притворства, было тихо и по-настоящему.

– Я не хочу больше притворяться, – заявила Анна внезапно, выпрямляясь. Голос ее прозвучал тверже, почти звеня. – Принцессой. Куклой. Если мне положено носить эту корону… я научусь носить ее по-настоящему. Командовать. Выбирать. Отвечать за выбор. Я научусь драться. – Она посмотрела на Ингвара. – Ты ведь поможешь мне стать… Свободной? – она сделала глубокий вдох, – Я верю, что твоя сила нужна не для разрушения. Она нужна, чтобы защищать. Например меня. Пока я учусь быть принцессой, которая не сломается.

Ингвар замер. Слова Анны ударили в самую сердцевину его страхов и сомнений. Защищать. Не запугивать. Не контролировать через страх. Защищать. Как он хотел защитить Беззубика. Как он не смог защитить себя в приюте. В его глазах что-то дрогнуло, будто зелёное болото расступилось, и на поверхности вновь показалось золото, которое Анна уже видела, когда они впервые встретились.

– Защищать… – он повторил слово, будто пробуя его на вкус. Это звучало непривычно, но… правильно. Он мечтал о том, чтобы стать сильнее, но забыл о том, для чего – и поэтому мечта превратилась в кошмар. Анна заставила его вспомнить.

Он посмотрел на неё – не принцессу, а девушку с золотыми волосами и глазами, полными страха и решимости одновременно. На ту, которая назвала его страх по имени и предложила мост через пропасть.

– Да. Я… помогу. Если ты поможешь мне справиться с этой силой. – Он сделал шаг к краю крыши, ища не опасности, но вид на спящий мир под луной. – Завтра мы пойдём к Храму Первого Дыхания. К месту, где я встретил рождение мира. Где… началось все. И где, возможно, есть выход. – он обернулся к ней, и в его взгляде впервые горела не растерянность, а твёрдость, – Но теперь я иду туда не только за ответами. Я иду, чтобы защищать тебя, Анна. От всего, что бы ни могло нас там ждать. Как рыцарь, у которого есть Прекрасная Дама.

Анна встала, подошла к нему, к самому краю. Ветер трепал ее короткие волосы. Внизу раскинулся замок – золотая клетка, сады – тщательно подстриженные загоны, весь мир ожиданий и ролей. Но здесь, на высоте, под медной луной, они были просто Ингвар и Анна. Двое потерянных, напуганных подростка, нашедших в друг друге опору, чтобы сделать первый шаг из своих клеток. Она протянула руку. Не как принцесса советнику или незнакомка незнакомцу. Как подруга.

– Хорошо, – сказала она, и голос её был спокоен. Впервые за долгое время в нем не звучало дрожи. Только решимость. – Хорошо, пойдём туда. Я прикажу страже сопроводить нас, как положено знатной даме. А пока… – она слабо улыбнулась, – покажи мне созвездия этого мира, маг. Может, среди них есть то, что указывает путь?

Ингвар кивнул. Он поднял руку, почти касаясь неба, и начал рассказывать – не сухим тоном ученого, а тихим голосом человека, который нашел того, с кем можно разделить тишину и звезды. И пока он говорил о Небесном Охотнике и Прядущей Деве, Анна слушала, чувствуя, как ледяная скорлупа вокруг ее сердца и страх перед свободой понемногу тают, согретые доверием и странной, хрупкой надеждой, родившейся этой ночью на крыше золотой тюрьмы. Они еще не знали, что ждет их у Храма Первого Дыхания. Но они знали, что пойдут туда вместе.

Анна взяла его за руку, и пульс на его запястье стучал так же, как пульсировали звёзды этого странного мира, смотревшие на них с высоты.

Глава 17. Имя, данное страху

Анна Герхард и Ингвар Торесен. Горы Дивинорума

Храм Первого Дыхания был расположен на пустоши Весны. Но вместо буйства зелени и тепла, которых Анна ожидала, его окружал пейзаж, будто застывший в предрассветном часе: лиловые клоки тумана, плывущие над травой, мертвенная тишина, воздух, обжигающе чистый и холодный. Лишь вдалеке, на фоне гор цвета застывшей меди, угольно-чёрное плато. Цель их пути.

По словам Ингвара, именно там, среди руин древнего святилища, забытого даже местными легендами, он когда-то "проснулся" в Дивиноруме. Возможно, там же они смогут найти и выход?

Анна шла медленно, кутаясь в грубый дорожный плащ. Короткие волосы, теперь лишь чуть прикрывающие уши, кололись инеем. Королевская свита (два стражника в синих плащах и учёный-картограф) топали позади, их дыхание клубилось белым паром. Ингвар – нет, Иккинг Д'агар Арруйский, как он теперь настаивал – шагал впереди, прямой и незыблемый, как одна из здешних гор. Его тёмный камзол сливался с тенями скал, и только медальон мага на груди тускло поблёскивал в скупом свете. Он вновь стал воплощением контроля, каменной глыбой в этом хрупком мире.

Анна ненавидела эту его упрямую привычку притворяться, как ненавидела себя за то, что играла роль коронованной куклы. Снова.

– Долго ещё? – её голос, хриплый от холода, гулко отдался в тишине. – Или ваше "место силы" решило нас заморозить насмерть для вящей торжественности?

Ингвар не обернулся.

– Святилище Аморэ. Его также называют Храмом Первого Дыхания. По легенде оно стоит на границе миров… И отвечает на желания, идущие от сердца. – Пауза. Его шаг чуть замедлился. – Говорят, там живут драконы.

Картограф испуганно крякнул. Стражники покрепче сжали алебарды. Анна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха перед драконами. От тона Ингвара. В нём мелькнуло что-то неуловимое. Сожаление? Тоска?

– А вы верите в драконов, маг? – спросила она, догоняя его.

Он наконец посмотрел на неё. Его болотно-зелёные глаза, обычно такие холодные и безразличные, теперь казались глубже, темнее. Анна вспомнила их разговор на крыше.

– Я знаю о драконах, принцесса. И меня научили их убивать.

Его ладонь в кожаной перчатке сжалась, и Анна, воровато оглянувшись, положила кончики пальцев на его пальцы – она знала, что никто из них не забыл о звёздах. И о драконах.

Они поднялись на плато как раз в тот момент, когда первый луч восходящего солнца тронул вершины осенних гор. Святилище предстало во всём своём заброшенном величии. Не греческий Парфенон, а нечто ещё более древнее и грубое, дышащее сакральным величием: гигантские, покрытые лишайником камни, сложенные в подобие круга, как челюсти каменного зверя. В центре – не поляна, а чаша, заполненная не водой, но… светом. Мерцающей, почти жидкой субстанцией цвета утреннего неба, над которой повис лёгкий туман. От неё исходил тот самый запах, что остаётся после гроз – свежести, озона и чего-то невыразимо прекрасного.

Первое Дыхание.

– Вот, – прошептал Ингвар. Его лицо побледнело. – Здесь… здесь я пришёл в себя. Уже без кота. И без книги.

Анна увидела, как жилка на его виске бьётся, выступив из-под белоснежной кожи, подобно узору на мраморе. Кот. Беззубик. Тот самый, которого он потерял, создав вместо него монстра. Которого сломал.

– Что за книга? – спросила она, подходя к самому краю светящейся чаши. Туман ласково коснулся её лица. Внутри что-то ёкнуло – память о зеркале, о башне, о падении.

– Госпожа, теория пространственных швов… Здесь не самое безопасное место… – начал картограф, но его перебил громкий, вибрирующий скрежет камня о камень.

Один из огромных менгиров по краю круга содрогнулся, накренился. Из-под него, из чёрной щели в земле, повалил густой, удушливый дым, пахнущий серой и горелой шерстью. Земля задрожала.

– Назад! – рявкнул Ингвар, отталкивая Анну от чаши. Его рука уже светилась знакомым зелёным светом магии, руны вспыхивали в воздухе. – Это дракон! Я знал, что мы встретим здесь дракона!

Дымную завесу прорвали порывы ветра, и в этих прорехах Анна увидела Его. Чудовище.

Оно было огромным, как дом. Чешуя чёрная, как ночь в беззвёздной пустыне, переливалась маслянисто-лиловыми отсветами. Крылья, похожие на паруса фрегата, взметнули тучи пыли. Пасть, усеянная кинжалами-зубами, наполнилась изнутри белым, самым жарким пламенем…

Но его глаза горели тем же зелёно-золотым огнём, что Анна видела у Ингвара.

– Дракон! – завопил один из стражников, падая на колени. – Порождение Хаоса!

Животное взревело, и пламя ринулось из пасти раскалённой молнией прямо к ним. Ингвар вскинул руки – перед группой взметнулась полупрозрачная стена медового цвета, по которой огонь растёкся полосой и стёк в землю. Вторая молния последовала за первой. Стена дрогнула, затрещала… Ингвар вскрикнул от боли – Анна увидела, как на его запястьях облезает кожа, будто обваренная кипятком.

Он не мог удержать этого дракона, потому что всё драконье в нём было частью самого Ингвара.

– Убей его! – орал картограф, спрятавшись за камнем. – Ты же драконоборец! Убей чудовище!

Анна молчала. Её рыцари встали перед ней со щитами в руках, но она коснулась их рук, и они отступили, позволив ей встать за плечом Ингвара. Его ладони дрожали. Губы шептали заклятья вперемешку с ругательствами.

– Он не просто зверь, – шепнула Анна, кладя руки ему на плечи. – Он боится тебя так же, как ты боишься его. Победить страх сложно, но ты ведь знаешь его имя…

Ингвар вздрогнул, она почувствовала мурашки на его спине, когда прижалась к нему всем телом. У его страха было имя. Имя. А ещё – они знали это имя. И второе, то, которое когда-то давно Ингвар дал рыжему бездомному коту, то, которое связало их, как всякое имя связывает того, кто даёт его, с тем, кому его дали.

Когда у страха есть имя – он перестаёт быть страхом.

Анна закрыла глаза и закричала – щит, защищавший их, треснул, рассыпаясь изумрудной пылью. Пламенная молния вновь зарождалась в драконьей пасти. Стражники вскинули щиты, звеня латами. Картограф закрыл лицо руками.

Но Ингвар не поднял меч драконоборца, что висел у его пояса. Он сделал шаг навстречу огню, отбросив привычки мага, выпрямившись во весь рост. Его голос, обычно такой ровный и холодный, сорвался на крик, полный отчаяния и невероятной нежности:

– БЕЗЗУБИК! СТОЙ!

Огненный шквал замер в сантиметре от его поднятой руки. Будто ударился о невидимую стену. Дракон замер, огромная голова склонилась, ядовито-зелёные глаза, полные горя, уставились на маленькую фигурку человека. Из его пасти капала слюна, смешанная с огнём и копотью, шипя на камнях.

Тишина. Только тяжёлое, хриплое дыхание чудовища.

Ингвар опустил руку. Он дышал прерывисто, его трясло. Он не знал, что будет дальше. Он знал только, что не может убить. Не этого.

Потому что страх не нужно убивать.

– Беззубик… – повторил он тише, и его голос дрожал, срываясь. – Старик… Это же я. Тот, кто… кто сидел с тобой тогда. На мосту. Помнишь? Холодную воду? Рыбу? Ты же вылизывал мне щёку… Радовался, что я выжил. Опять.

Дракон издал странный звук. Не рык. Не шипение. Что-то вроде низкого, скрипучего ворчания. Пламя в его пасти погасло, остался лишь тлеющий уголёк глубоко в глотке. Он сделал неуклюжий шаг вперёд, огромная морда приблизилась к Ингвару. Анна замерла, готовая броситься… куда? Что она могла сделать?

Ингвар не отступил. Он поднял дрожащую руку. Не для щита. Для прикосновения.

– Прости, – прошептал он, и его голос наконец сорвался, став голосом не мага, а тринадцатилетнего Ингвара из приюта. – Я не хотел… чтобы ты стал оружием. Я… я просто хотел, чтобы тебя не тронули. Чтобы нас не тронули. Я хотел… быть замеченным. Просто быть.

Его пальцы коснулись чешуи у основания гигантской драконьей морды. Чешуя оказалась не гладкой и твёрдой, а шершавой, почти… теплой. Дракон замер. Его горящее дыхание овевало Ингвара, но не обжигало. А потом… из огромного ядовито-зелёного глаза, прямо по чёрной чешуе, скатилась гигантская, густая слеза. Она упала на камень с глухим шлепком.

И там, где слеза коснулась чешуи, чёрный лак треснул. Потрескался и осыпался, как скорлупа. Под ним показалась… рыжая шерсть. Пятнышко, потом ещё одно. Яркое, огненное, знакомое.

– Беззубик… – ахнула Анна.

Дракон издал новый звук. На этот раз – низкое, вибрирующее мурлыканье, которое потрясло воздух сильнее, чем его рёв. Он опустил голову ниже, коснувшись огромным, шершавым лбом груди Ингвара. Тот обхватил морду руками, прижался лбом к теплой шерсти, пробивающейся сквозь треснувшую чешую. Его плечи тряслись от беззвучных рыданий. Он не убил страх. Он назвал его по имени. Он признал его частью себя – и ту боль, что стояла за желанием силы, и ту любовь, что стояла за страхом потери.

Анна наблюдала, и в её груди что-то сжалось. Не зависть. Не обида. Глубокое, щемящее понимание. Она видела, как каменная маска "мага Д'агара" разбилась вдребезги, обнажив израненного, но живого Ингвара Торесена. И в этом обнажении была сила, куда большая, чем все его заклинания. Сила быть собой. Со всем своим страхом, своей болью, своей несовершенной, но настоящей сутью.

Она подошла к ним, осторожно, как к спящему зверю. Положила руку на плечо Ингвару. Тот вздрогнул, но не отстранился.

– Он помнит, – прошептал Ингвар, голос которого был глухим от слёз, но твёрдым. – Он… он все помнит. Просто он тоже боялся навредить мне. Как и я – ему.

Беззубик (уже не Чудовище, а Дракон, его Дракон) мурлыкал, как гигантский кот. Его ядовито-зелёный глаз теперь смотрел на Анну без злости. С любопытством. И с глубиной, в которой отражалась не только она, но и далёкие звёзды, и мерцающая чаша Света позади.

– Значит, выход… – начала Анна, глядя на чашу.

Ингвар последовал за её взглядом. Потом посмотрел на Беззубика, на рыжую шерсть, пробивающуюся сквозь чёрную глину чешуи. На Анну, стоящую рядом.

– Возможно, выход – не место, – сказал он тихо. – Возможно, это… наше решение? Состояние? Как тогда, когда мы провалились сюда. Только наоборот. – Он сделал шаг к чаше, потянув Анну за собой. Его рука больше не была рукой безупречного мага. Она была тёплой, живой, и принадлежала человеку, который достаточно силён, чтобы назвать свой страх по имени. – Может быть, выход – это сделать то, для чего мы попали сюда. И стать… Собой?

Он не смотрел на чашу. Только на Анну. И она больше не чувствовала себя вещью под его взглядом – она стала человеком, который принимает решение. Он был первым, кто спросил у неё о её мнении.

Анна глубоко вдохнула запах инея, серы и теплой драконьей шерсти. Сжала руку в ответ и кивнула:

– Да. Думаю, ты можешь быть прав. Но тогда я… Разве я сделала то, для чего я сюда пришла?

Уголки губ Ингвара дрогнули. Впервые за их знакомство это была настоящая, не каменная, а живая, пусть и немного неуверенная улыбка.

– Ты сбежала из башни. Ты отказалась играть принцессу. И ты сама решила отправиться сюда. Разве тогда, на крыше, ты не назвала свой страх?

Они шагнули к мерцающей чаше Света вместе, оставив позади стражников, картографа и дракона, который терпеливо ждал, мурлыча на всю Пустошь Вечной Весны. Выход, если он и был здесь, не принадлежал всем – он принадлежал только двоим, потому что только двое искали его.

Ничего в них внешне не изменилось. Но птица… Птица больше не хотела улетать, потому что человек-гора не держал её в клетке.

Они оба всё ещё боялись, но теперь, назвав свои страхи, они были по-настоящему свободны.

Глава 18. Покорение Зари

Марильда Дженкс и Дайго Ао. Пляж Дивинорума

Золотой песок пляжа ощущался нестерпимо горячим под босыми ступнями Марильды, контрастируя с прохладой соленого бриза. Но она шла по нему. Шла, потому что после ледяной тундры и безумного танца в степи этот простор стал настоящим глотком свободы. Бескрайнее море Дивинорума, не синее, а цвета расплавленного серебра с аквамариновыми бликами, мерцало под странным двойным солнцем. Волны накатывали с ленивым рокотом, оставляя на песке кружева пены и… обломки.

Сначала Марильда приняла их за причудливые ракушки или коряги. Но, присмотревшись, замерла. Пластиковая бутылка "Coca-Cola", истерзанная волнами, но узнаваемая. Обрывок газеты с кириллическими буквами. Осколок фары с характерным диодным узором. И… маленький, синий пластиковый ингалятор, наполовину засыпанный песком. На нём взгляд Марильды задержался.

Дайго подошел молча. Его ледяные глаза скользнули по находкам, остановившись на синем пятне ингалятора. Он не произнес ни слова, но Марильда почувствовала, как холодный комок сжался в его груди. Он наклонился, поднял ингалятор. Пальцы, обычно такие точные и спокойные, дрогнули. Пластик выглядел чужим, но знакомая форма, логотип фармацевтической компании… Они нашли мостик. Хрупкий, как ледяной кристалл, но мостик в родной мир.

– Они здесь, – прошептала Марильда, оглядывая пляж. Ее звериное чутье улавливало не только запах соли и водорослей, но и тонкие, почти неуловимые нотки бензина, асфальта, чего-то химически-городского, что принесли волны. – Части моего мира. Море… оно граница? Или дверь? Забитая мусором, но дверь.

Дайго кивнул, сжимая ингалятор в кулаке. Его взгляд был устремлен на горизонт, где серебро и аквамарин моря сливались с бирюзой неба. Надежда? Или новая бездна? Он не знал. Он знал только, что этот ингалятор означал: Юки все еще там. Ждет. Борется. И это придавало его ледяной решимости жгучее пламя.

Марильда скинула тяжелый плащ, оставшийся от тундры, и опустилась на песок. Усталость, накопившаяся за дни бегства, битв и метаморфоз, навалилась внезапно, как прилив. Не физическая – душевная. Нужна была точка опоры. Не оружие, не ярость – напоминание о другом мире, о том, что было до хаоса.

Она расстегнула свою потрепанную дорожную сумку и осторожно достала то, что берегла как зеницу ока, несмотря на все превратности пути: потрепанный том «Хроники Нарнии». Книгу отца. Пропуск в мир, «где деревья помнят твое имя». Иронично, что именно в этом чужом, диком мире она наконец открыла ее не как бегство, а как… карту? Напоминание?

Пальцы сами нашли нужное место. «Покоритель Зари, или Плавание на край света». Она открыла книгу, и запах старой бумаги, знакомый с детства, смешался с соленым воздухом Дивинорума. Ее глаза пробежали по строчкам, где Люси, Эдмунд, Юстэс и мыш Рипичип плывут на чудесном корабле «Покоритель Зари» к краю мира, к стране Аслана… Эта часть всегда была её любимой.

– Слушай, – сказала Марильда, не отрывая глаз от страницы, и голос ее звучал негромко, задумчиво. – Ты когда-нибудь читал эту книгу?

Дайго сел на песок рядом и осторожно коснулся её руки.

– Не на английском.

Марильда кивнула, вспомнив, что его имя сразу прозвучало для неё чужим. Но она чувствовала, что они похожи, поэтому пошла за ним…

– Ты… Расскажешь? – они не говорили о прошлом. Не было нужды. Или не успевали, а может, им обоим просто было не важно. Но сейчас Марильде показалось необходимым убедиться, что Дайго такой же, как она. – Я из Америки. Штат Огайо. Мы… Жили с дедом и мамой в маленьком городе, а потом… Потом мама умерла. И я оказалась здесь.

Дайго вздрогнул, Марильда почувствовала это через его пальцы. Замер, будто не решаясь на ответ…

– Япония. Токио. У меня есть сестра. Запущенная астма в тяжёлой форме, как мне сказали. Я нашёл работу, но… Этого не хватало. И я оказался здесь.

– А ваши родители? – Марильда обернулась к нему всем телом, заглядывая в глаза, и книга с её колен едва не отправилась на песок – Дайго удержал. – Прости.

– Я сирота, – он вымученно улыбнулся, и эта улыбка выглядела трещиной на стене льда. – Отец… Бросил нас. А мать умерла два года назад. Когда я только поступил в колледж…

– Мне жаль, – Марильда накрыла ладонью его пальцы, сжимающие книгу. – Правда жаль, Дайго.

– Ао.

– Что?

Он посмотрел на неё и в этот раз улыбка у него вышла настоящей, хотя немного грустной.

– Меня зовут Ао. Дайго – фамилия. Я знаю, что у вас по-другому, Марильда. Но у нас друзья зовут друг друга по именам… И ты можешь звать меня Ао.

– Хорошо, Ао, – Марильда улыбнулась в ответ, отчего её лицо как будто осветил солнечный луч. – Спасибо. Я рада, что мы теперь друзья.

На его бледных щеках красными пятнами выступил румянец, и, будто пытаясь скрыть это, он кивком указал на книгу в её руках и на всё так же зажатый бледными пальцами ингалятор:

– Так ты думаешь, что в ней есть о том, как найти выход?

– Может быть. Вспомни путешествие Каспиана. Они отправились на восток, в сторону края света, туда, где восходит солнце. И нашли… дверь. В свой мир. Или в следующий. – Она подняла взгляд на Ао, и бескрайнее серебряное море за его плечами. – Наше море… Оно тоже похоже на край света. И оно выбрасывает вещи из дома. Как знаки.

Ао молча смотрел на море, потом на книгу в ее руках, потом на ингалятор в своей. Мысли складывались в холодную, пронзительно точную цепочку, будто завиток инея, расцветающий на окне.

– Лодка, – произнес он тихо. – Нам нужна лодка. Чтобы плыть на восток. И искать дверь.

Марильда кивнула, но в её голосе вместе с надеждой прозвучала неуверенность:

– Корабль из чего? Из этих обломков? – Она кивнула на пластиковый хлам на песке.

Ао покачал головой. Его бледные глаза встретились с ее карими. В них вспыхнула искра той самой силы, что возводила стены льда и рождала хрустальные цветы.

– Изо льда. Я могу… попробовать. Создать не щит. Не стену. Корабль. Хрупкий. Временный. Но корабль.

Эта идея определённо была безумной. Ледяной корабль в теплом море? Но в мире, где деревья светятся, а люди становятся животными и магами льда, она казалась почти логичной. И звучала как вызов. Им. Ей. Их общей силе.

– Я знаю, как строят корабли, – Марильда встала. – Я помогу.

И работа закипела. Ао сосредоточился, как никогда. Ему предстояло не просто формирование льда. Ему нужна была кристаллизация воли. Он шел вдоль кромки прибоя, касаясь мокрого песка. Под его пальцами вода не просто замерзала – она вытягивалась, формируя изящные, обтекаемые шпангоуты, похожие на ребра гигантского хрустального зверя. Лед рос не мутным, а прозрачным, как горный хрусталь, с легким внутренним синим свечением. Он струился, взмывал вверх, принимая форму не грубой лодчонки, а миниатюрного, острогрудого кораблика с высоким изгибом носа и намеком на мачту. «Покоритель Зари» в ледяном воплощении.

Марильда помогала как могла: таскала выброшенные морем прочные волокна (похожие на нейлоновые тросы) для креплений, пыталась вырезать из куска пластика подобие паруса. Ее ярость трансформировалась в деятельную энергию, направленную на созидание. Она видела, как Ао бледнеет, как на его лбу выступает испарина, несмотря на прохладу, исходящую от растущего судна. Поддерживать такую сложную форму, да еще в тепле, стоило ему огромных усилий.

Когда последний сияющий шпангоут был соединен с килем, а хрупкая мачта гордо взметнулась в небо, они отступили, любуясь творением. Корабль сверкал на солнце, как драгоценность, брошенная на золотой песок. Красивый. Невероятный. И смертельно хрупкий.

– Он не выдержит, – прошептала Марильда, глядя, как первые капли талой воды уже стекают по прозрачным бортам в песок. – В открытом море… под солнцем… волны… Он растает, Ао. Ты не сможешь вечно его держать. Прости меня.

Ао молчал. Он знал это. Чувствовал ледяную дрожь в руках, истощение, подтачивающее его силу. Даже просто стоя здесь, на берегу, корабль требовал постоянного, изматывающего внимания. В море, на воле волн, он продержится минуты. Ао сжал кулак с ингалятором внутри. Надежда таяла быстрее льда.

Отчаяние, холодное и тяжелое, накрыло пляж удушливым одеялом. Они стояли у края мира, у своего хрустального ковчега, понимая, что их сил, их двоих, недостаточно. Что их путь к дому заканчивается здесь, на этом прекрасном, но предательском берегу. Ярость Марильды бессильно клокотала внутри, холод Дайго грозил обратиться внутрь, в ледяное оцепенение.

И тогда тень легла на них.

Огромная, стремительная, скользящая по песку и воде. Они инстинктивно вскинули головы к небу, ожидая новой угрозы, нового испытания или чудовища…

Но то, что они увидели, заставило их замереть от изумления.

Над бирюзовым небом, плавно взмахивая исполинскими, чёрными, как сама ночь, крыльями, летел Дракон. Не кошмар из дурного сна, а величественное, сильное существо. На его широкой спине, крепко держась за что-то похожее на седло из переплетенных корней и света, сидели двое. Она – в грубом дорожном плаще, с короткими, развевающимися на ветру светлыми волосами. И он – в темном камзоле, с лицом, обращенным к земле, но поза которого излучала не каменную уверенность, а сосредоточенное внимание.

– Дракон… – выдохнул Ао, завороженно глядя вверх, задирая голову.

– И на нём люди, – прошептала Марильда, щурясь. – Люди! Они похожи на нас!

Дракон сделал широкий круг, снижаясь. Его тень накрыла хрустальный корабль и двух стоящих в немом изумлении людей. Девушка, сидящая на нём, помахала рукой, её лицо светилось незнакомой Марильде смесью восхищения и ужаса. Юноша, обнимавший её за пояс, тоже посмотрел вниз, и на его лице Ао прочитал чистый восторг.

Огромный зверь плавно приземлился на мягкий песок в нескольких шагах от них, подняв облачко золотистой пыли. Он мягко урчал, как огромный довольный кот. Незнакомка спрыгнула первой, ее глаза сияли.

– Вы тоже нашли край света? – крикнула она, смеясь, и ее голос, чистый и сильный, разнесся по пляжу. – Похоже, нас здесь много! И у вас уже есть корабль?..– Она окинула восхищенным взглядом ледяной «Покоритель Зари». – …а у нас дракон! Как думаете, этого хватит, чтобы вернуться?

Второй незнакомец неторопливо слез со спины дракона. Его взгляд встретился с взглядом Ао. В глазах мага льда он прочел ту же усталость, ту же тоску по дому, ту же готовность к последнему прыжку. Он кивнул, почти неуловимо. Потом его взгляд перешел на Марильду, на книгу в ее руке, на ее острые уши и глаза, полные немого вопроса. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

– Кажется, – сказал он, и его голос звучал твердо и взросло, – что команда «Покорителя Зари» в сборе. Вы готовы отправиться туда, где всё ещё утро мира?

Надежда, хрупкая, как лед, и одновременно сильная, как крылья дракона, снова зажглась на краю серебряного моря. Это долгое, изматывающее путешествие подходило к концу…

Но впереди всех ожидало самое главное плавание.

Плавание на Край Света.

Глава 19. Крылья над бездной

Анна Герхард и Ингвар Торесен. Храм Первого Дыхания

Мерцающая чаша Света пульсировала перед ними, как гигантское жидкое сердце мира. Запах озона и первозданной свежести витал в воздухе, смешиваясь с теплым звериным дыханием Беззубика, который терпеливо ждал позади, свернув свой исполинский хвост вокруг камней. Анна стояла на самом краю каменного обрамления чаши, ее короткие волосы трепал странный, невесомый ветерок, исходящий от светящейся субстанции. Внутри нее все еще бушевала буря после откровений Ингвара и чуда примирения с драконом. Выход? Свобода? Или снова иллюзия, просто чуть красивее башни Готель?

Ингвар стоял рядом, и его лицо, обычно такое замкнутое, было обращено к свету с редкой открытостью. Сильные пальцы бессознательно сжимались и разжимались, будто пытаясь уловить невидимые нити магии, пляшущие над чашей.

– Что мы должны сделать? – прошептала Анна, не отрывая взгляда от переливов аквамарина и серебра в глубине. – Просто шагнуть? Пожелать? Как тогда… Когда оказались здесь?

– Я… не знаю, – честно признался Ингвар. Его голос звучал глухо, но без привычной каменной отстранённости. – Тогда я просто… хотел быть сильным. И мир ответил кошмаром. Теперь… – он посмотрел на Анну, потом на Беззубика, чей огромный зеленый глаз наблюдал за ними с тихим пониманием, – теперь я хочу понять. И найти путь назад. Для нас обоих.

Он осторожно протянул руку к светящейся поверхности. Не касаясь. Просто позволяя энергии омывать пальцы. Анна последовала его примеру. Холод? Тепло? Ни то, ни другое. Это было ощущение… чистой возможности. Как первый вдох новорожденного. Как первый мазок кисти на чистом холсте. Как воздух, который промыло грозой.

И чаша ответила.

Мерцание внутри усилилось, закружилось вихрем. Свет сгустился, сформировав образ. Не их прошлое. Не абстракцию. Море. Бескрайнее, серебристо-аквамариновое, каким Анна видела его лишь в мечтах о свободе. И на контрастно золотистом берегу – силуэты. Двое. Она – высокая, с вздыбленной гривой рыжих волос, порывистой грацией в движениях. Он – стройный, бледный, словно выточенный из льда. И между ними… Корабль. Но не деревянный, не железный. Хрустальный, сияющий внутренним голубым светом, изящный и хрупкий, как сосулька под солнцем. Ледяной ковчег на краю мира.

– Они… – ахнула Анна. – Они такие, как мы?! И они… построили… это!

Образ был ясным, как картина за стеклом. Она видела, как девушка с острыми ушами лихорадочно собирает выброшенные морем веревки, как юноша изо льда концентрируется, его бледное лицо напряжено до предела, а под его руками растут, кристаллизуясь, обводы фантастического судна. Видела надежду и отчаяние в их глазах, когда корабль был готов, но таял под теплыми лучами.

– Корабль изо льда… – прошептал Ингвар, пораженный. Его ум, закалённый годами учёбы в магической академии, мгновенно оценил невероятность этой обречённой затеи. – Он не выдержит. Солнце, соленая вода… Он растает через час. Меньше.

Образ в чаше дрогнул, начал расплываться. Видение гасло. Анна инстинктивно рванулась вперед, словно пытаясь удержать его руками.

– Нет! Подожди! Мы должны помочь им! Мы должны добраться туда!

Ее крик, полный отчаяния и новой, жгучей решимости, эхом отозвался под древними сводами. Чаша содрогнулась. Свет вспыхнул в последний раз, показав лишь общий абрис побережья – далекий, недостижимый с этой каменной пустоши. Потом образ погас, оставив лишь мерцающую гладь Первого Дыхания.

Тишина опустилась, тяжелая и безнадежная. Расстояние казалось непреодолимым. Пешие недели? Месяцы? У них не было столько времени. У ледяного корабля на пляже – тем более.

И тут в голове Ингвара, как вспышка, возникло воспоминание. Не о магии, которую он черпал из древних пропыленных фолиантов. О книге. Той самой, потрепанной библиотечной копии «Как приручить дракона», которую он тайком читал в «Солнечном берегу» под одеялом, мечтая о небе. О драконьих всадниках с далекого, ветреного острова Олух. О мальчишке Иккинге и его Ночной Фурии. О полете.

Он резко обернулся к Беззубику. Дракон встретил его взгляд. В зеленых глазах не было сомнений – была глубокая, спокойная уверенность хищника, для которого небо – дом.

– Мы можем… – голос Ингвара сорвался, прозвучав непривычно громко, почти мальчишеским от волнения. – Анна, мы можем долететь!

Анна замерла, ее глаза расширились. Полет? На драконе? Мысль одновременно восхитительная и леденяще-ужасная. Высота. Скорость. Полная зависимость от огромного зверя и… от Ингвара. Старые страхи – падения и невозможности выжить без контроля – кольнули под ложечкой. Но образ ледяного корабля, тающего на солнце, и двух отчаявшихся фигур на пляже оказался сильнее.

– Лететь? Туда… К морю? – она неуверенно посмотрела на Беззубика. Дракон тихо урчал, склонив голову, будто предлагая себя.

– Беззубик силен. Он вынесет нас обоих. – Ингвар подошел к дракону, положил руку на теплую, шершавую кожу у его шеи. – Но нам нужно седло. Что-то, чтобы держаться. И… – он колебался, – моя магия земли… она тяжела. Для полета нужно… легкость.

Понимание мелькнуло в глазах Анны. Легкость. Воздух. Ветер. То, что всегда звало ее из башни. То, что она чувствовала кожей, когда пела, когда падала по своим волосам. Ее стихия.

– Я могу помочь, – сказала она твердо, шагнув вперед. Страх отступил перед необходимостью, перед шансом спасти других и себя. – Ветер… он слушает меня. Иногда. Я могу… попросить его помочь? Сделать седло легким? Помочь Беззубику? Указать направление?

Ингвар кивнул, его глаза загорелись редким энтузиазмом. Они работали быстро, почти без слов, понимая друг друга с полужеста. Ингвар сосредоточился. Из земли под ногами, из обломков камней вокруг, потянулись толстые, гибкие корни. Они переплетались по его воле, формируя основу седла – прочную, надежную, как сама скала. Но она была тяжелой, громоздкой.

– Теперь твоя очередь, – прошептал он, шагнув в сторону. Его лицо побледнело от усилия.

Анна закрыла глаза. Вспомнила падение с башни. Ветер, свистящий в ушах, дерзкий, свободный, подхватывающий, а не убивающий. Вспомнила песню, которая была ее бунтом. Она протянула руки к грубому плетеному каркасу. Не приказывая. Прося.

– Помоги… – ее голос был тихим, но наполненным силой искренней мольбы. – Сделай его легким… как перо. Как твой поцелуй на щеке…

Она вспомнила слова, которые пела, чтобы высвободить силу, заключённую в ней:

– Солнца яркий луч… Путь найди во мгле… Я прошу, верни, что так желанно мне!

Сперва неуверенный, в конце её голос прозвучал как приказ.

И ветер отозвался. Не яростный порыв, но нежный вихрь, закружившийся вокруг седла. Он вплетался в корни, не ломая их, а обволакивая, наполняя пустоты между прутьями воздушной субстанцией, похожей на застывший туман. Тяжелая земляная конструкция вдруг словно вздохнула, став невесомой, почти эфирной, сохраняя при этом прочность камня. На поверхности заиграли золотистые завитки – знаки ветра.

Беззубик фыркнул, ткнувшись носом в готовое седло. Его урчание стало громче, одобрительным.

– Теперь… Нам нужно уговорить его, – проговорил Ингвар, глядя на Анну. В его взгляде застыла просьба. Он знал язык дракона, язык сердца, но нежный уговор, просьба о доверии – это было к Анне. Она умела говорить с теми, кто боялся, кто был в клетке. Как когда-то с Паскалем. Как с собой самой.

Анна подошла к дракону, заглянула в его огромный, мудрый глаз.

– Беззубик… – ее голос был ласковым, как тогда, когда она успокаивала испуганного хамелеона в башне. – Нам нужно лететь. Туда, к морю. К тем людям. Они ждут. Они… как мы. Потерянные. Помоги нам добраться до них? Пожалуйста? Мы будем осторожны. Ингвар… твой Иккинг… он будет с тобой. Все время.

Она осторожно коснулась его морды. Дракон закрыл глаза, наслаждаясь прикосновением. Потом медленно кивнул огромной головой. Он был согласен.

Подъем в небо оказался для Анны одновременно самым страшным и самым восхитительным моментом ее жизни. Огромные крылья Беззубика взметнули тучи пыли, мощные мышцы напряглись – и земля ушла из-под ног. Анна вскрикнула, вцепившись в руки Ингвара, сидевшего позади и сжимавшего её за пояс. Сердце бешено колотилось, Анна дрожала, глотая холодный разреженный воздух. Страх падения, страх высоты сжимал горло. Но потом… Потом она открыла глаза.

Мир раскинулся под ними. Каменная пустошь Весны, похожая на выцветший ковер, сменилась изумрудными лесами, серебристыми лентами рек, потом – холмами цвета старой меди. Они летели! Выше облаков, где двойное солнце Дивинорума сияло ярче, а ветер пел в ушах песню чистой, неукротимой свободы. Восторг, острый и головокружительный, вытеснил страх. Она засмеялась, и смех ее подхватил ветер.

Ингвар сидел напряженно, его спина казалась прямой, как палка, пальцы впились в край седла. Для него, ребенка каменных коридоров приюта, мага земли, полет над бездной стал вызовом всему его естеству. Он дышал глубоко и ровно, сосредоточившись на связи с Беззубиком, на ощущении мощных мышц под собой, на доверии существа, которое он когда-то создал из страха, а теперь оно везло его к надежде.

– Куда? – его голос, перекрывая шум ветра, донесся до Анны.

Анна закрыла глаза, откинув голову. Она отпустила страх, отпустила контроль. Отдалась ветру. Тому самому, что звал ее из башни, что играл в ее коротких волосах сейчас. Она слушала его шепот, его напев. Он рассказывал о прохладе, о соленой влаге, о бескрайней синеве… и о двух сердцах, полных решимости и тоски по дому, что ждали у кромки воды. Она протянула руку, указывая направление не по солнцу или звездам, а по зову стихии в своей крови.

– Туда! – крикнула она, открыв глаза и указывая на едва различимую бирюзовую полоску на горизонте. – Ветер зовет! Он ведет к ним!

Беззубик, почуяв волю всадников и направление, мощно взмахнул крыльями, взяв курс по направлению ветра туда, откуда долетал до них зов Моря…

Приземление на золотистом пляже вышло плавным, но впечатляющим. Крылья Беззубика подняли тучи искрящегося песка, когда его могучие лапы коснулись земли. Анна, всё еще дрожа от восторга и адреналина, чуть не свалилась с седла, но Ингвар успел ее поддержать. Они спрыгнули на теплый песок, их глаза встретились с глазами двух фигур, замерших у сияющего ледяного корабля.

Рыжеволосая девушка с острыми ушами и бледный юноша смотрели на них, на дракона, с немым изумлением, смешанным с настороженностью и… узнаванием. В их глазах горел тот же огонь тоски по чему-то утраченному, та же усталость от чуждого мира, что и у Анны с Ингваром. Они были разными – дикарка и ледяной маг, беглая принцесса и драконий всадник – но в этом мгновении они ощутили себя одной стаей, заброшенной в чужие земли.

– Вы… – начала девушка с ушами (Марильда, вспомнила Анна из видения), ее голос был хрипловатым, но сильным. – Вы тоже не отсюда? Из… настоящего мира?

– Да, – Анна кивнула. – Меня зовут Анна, я провалилась сюда несколько дней назад.

– А я… наверное, отчасти создал этот мир, – признался Ингвар, и в его голосе сквозила неуверенность. – И уже три года тут. Просто… Не думал, что можно уйти.

– Мы нашли выход, – просто сказал бледный юноша (Дайго Ао, мелькнуло в голове Ингвара), его ледяные глаза скользнули по ледяному же кораблю, уже заметно подтаявшему под лучами солнца. – Этот корабль… Мы знаем, куда нужно двигаться, но он не доплывет.

– Может быть, ваш дракон? – спросила Марильда, с надеждой глядя на Беззубика. – Может, он сумеет туда долететь?

Ингвар подошел к своему другу, положил руку на его шею. Беззубик издал низкий, вибрирующий звук и потянулся мордой к воде, но тут же отпрянул, шипя. Море, огромное и незнакомое, пугало его. Бескрайняя соленая бездна была не его стихией.

А ещё он не хотел возвращаться, потому что ему больше не было места в прошлом мире.

– Нет, – тихо сказал Ингвар, и в его голосе не было разочарования, только понимание. – Он не полетит над морем. Это слишком далеко. И слишком… чуждо для него. Его дом – суша, небо над землей. – Он посмотрел на ледяной корабль. – Но ваш корабль… он может быть крепче.

Он подошел к хрустальному судну. Лед подтаивал, вода стекала по прозрачным бортам. Дайго наблюдал за ним, настороженный.

– Вы тоже маг… льда? – спросил он. – Магия сильна. Но солнце и соленая вода сильнее.

– Моя магия – земли, – поправил его Ингвар. Он приложил ладони к корпусу корабля рядом с руками Дайго. Его пальцы коснулись холодной поверхности. – Камень. Твердь. Основа. – Он закрыл глаза. Из его ладоней, как корни могучего дерева, потянулись тонкие, но невероятно прочные жилки темного камня. Они не ломали лед, не подавляли его. Они оплетали хрустальные шпангоуты, как кружевной панцирь, усиливая конструкцию, создавая ребра жесткости, основу для мачт. Каменные узоры легли поверх и внутри льда, не утяжеляя его чрезмерно, но придавая невероятную прочность. Ледяной корабль перестал таять на глазах, превратившись в гибрид хрусталя и черного обсидиана, сияющий и незыблемый. «Покоритель Зари» обрел каменный скелет.

– А ветер… – Анна подошла к носовой части корабля, положив ладонь на недавно укрепленный форштевень. Она снова закрыла глаза, слушая. Ветер с моря играл в ее коротких волосах, напевал о течениях, о пути сквозь туман, о месте, где начинается утро. – …ветер будет нашим компасом. Я услышу его. Я почувствую, куда плыть. И я попрошу его всегда наполнять паруса.

Марильда посмотрела на Дайго. На Анну. На Ингвара. На дракона, который тихо урчал, наблюдая за ними. На корабль, который из отчаянной авантюры превратился в реальный шанс. В ее карих глазах с золотыми искорками вспыхнула решимость, знакомая Дайго – но теперь без слепой ярости, с холодной ясностью цели.

– Тогда что мы ждем? – сказала она, ее голос прозвучал низко и сильно, как тетива лука перед выстрелом. Она шагнула к кораблю, легко вскочила на его укрепленный борт и протянула руку Анне. – Рулевой нужен? Я не знаю, как слушать ветер, но вести корабль… это моя часть. Если ты скажешь, куда – я смогу заставить его плыть.

Анна взяла ее руку, чувствуя шероховатую кожу и скрытую силу. Дайго и Ингвар переглянулись. Никаких слов не было нужно. Они поднялись на борт хрустально-каменного судна, которое уже казалось не просто средством спасения, а символом их странного союза.

Беззубик издал прощальный рев, мощный и немного грустный. Ингвар помахал ему рукой. Дракон взмахнул крыльями, поднялся в воздух и сделал прощальный круг над пляжем, над кораблем, над четверкой, стоящей на его палубе. Потом развернулся и полетел прочь, к знакомым горам, к своему небу.

Корабль, окрещенный по тихому согласию "Утренний Странник", дрогнул. Ледяные и каменные элементы сияли в лучах солнца. Анна стояла на носу, лицом к ветру, ее руки легли на холодный обсидиан форштевня. Она слушала. Марильда встала у штурвала, ее взгляд был устремлен в бескрайнюю серебристо-аквамариновую даль. Дайго сосредоточился, поддерживая лед, не давая соленой воде разъедать его творение. Ингвар стоял рядом, и его земляная магия была основой, опорой, готовой ответить на любой вызов моря.

"Утренний Странник" дрогнул еще раз и, подхваченный невидимым течением и шепотом ветра в ушах Анны, плавно тронулся с места, скользя по гладкой воде в сторону горизонта. Навстречу месту, где живет Утро. Навстречу последней тайне Дивинорума. Навстречу дому.

Глава 20. Око Шторма

Марильда Дженкс, Дайго Ао, Анна Герхард, Ингвар Торесен. Море Бурь Дивинорума

Волшебный корабль плыл по серебристо-аквамариновой глади, оставляя за собой лишь легкую рябь на воде, которая мгновенно сглаживалась. Поначалу путешествие напоминало ласковый сон: солнце Дивинорума, теплое и двойное, ласкало палубу, ветер, послушный тихим просьбам Анны, мягко наполнял хрупкие ледяные паруса, толкая корабль на восток. Марильда стояла у штурвала – массивного ледяного штыря, обвитого каменными жилами Ингвара – ее руки крепко сжимали его, взгляд был устремлен в бесконечную синеву, куда Анна вела их, указывая направление. Дайго сидел на корме, его пальцы касались обшивки, поддерживая лед, не давая соленой влаге разъедать их творение. Ингвар стоял рядом с Анной на носу, а его земляная магия чувствовалась тихим фундаментом, ощущением надежности под ногами.

Они почти не разговаривали. Связь между ними пока оставалась новой, хрупкой, сотканной из общего отчаяния и внезапно обретенной надежды. Но в тишине росло что-то важное: доверие. Доверие к Анне, чей слух ловил зов ветра; к Марильде, чья решимость держала курс; к Дайго, чей холод сохранял их корабль; к Ингвару, чья твердая воля не позволяла им рассыпаться. Они были четырьмя стихиями в хрупком равновесии, плывущими к краю света.

Однако этого было недостаточно. И когда они позволили себе слишком много надежды – Край Мира показал им своё истинное лицо.

Сначала небо на востоке потемнело, но наполнилось не тучами, а густой, маслянистой фиолетовой мглой. Воздух стал тяжелым, вязким, пропитанным запахом озона и чего-то древнего, металлического. Ветер, еще недавно послушный, завыл, превратившись в яростный вихрь. Море вскипело. Серебристая гладь вздыбилась чудовищными волнами цвета мокрого свинца, увенчанными пенистыми гребнями. "Утренний Странник" взмыл на первый водяной склон, как скорлупка, и рухнул вниз, в темную бездну между волнами. Ледяные шпангоуты застонали под натиском.

– Шторм! – крикнула Марильда, вцепившись в штурвал до побеления костяшек. Ее звериный инстинкт кричал об опасности, но бежать было некуда. – Держитесь!

Волна, высотой с башню Готель, обрушилась на палубу. Ледяная вода, тяжелая и соленая, сбила их с ног. Анна вскрикнула, потеряв связь с ветром – его голос заглушил рев стихии. Дайго почувствовал, как его контроль надо льдом дрогнул; соленая вода жгла его связь с кораблем, как кислота. Ингвар упал на колени, его земная магия боролась с качкой, пытаясь удержать корабль от переворота, но море оказывалось сильнее.

– Мы не пройдем! – закричал Ингвар сквозь вой ветра. – Это не просто шторм! Это граница, и мы не сможем пересечь её! Корабль развалится!

И все чувствовали, что он был прав. Шторм, накрывший их столь внезапно, не являлся просто погодным явлением… Он был испытанием. Последним барьером перед местом зари мира. И это испытание требовало не силы магии, а силы духа…

Внезапно рев ветра и грохот волн стихли. Так же мгновенно, как начались. "Утренний Странник" вошел в странную зону абсолютного штиля – Око Шторма. Кругом, как гигантские стены, бушевали фиолетово-черные волны и вихри, но здесь, в центре, вода была гладкой, как нефрит, а воздух – тяжелым и мертвым. Над ними висело небо, усыпанное неестественно яркими, пульсирующими звездами-сердцами… Но такое спокойствие всегда обманчиво.

Именно здесь их настигли кошмары.

Анна первой упала в него. Нет, она видела не Готель и не отца… Она упала в золотую клетку. Огромную, роскошную, из переплетенных ветвей, усыпанных драгоценными камнями и цветами. Над ней, упавшей, застыло ее отражение – Анна де Шанс, в короне и парчовом платье, с пустыми глазами и сладкой, мертвой улыбкой на лице… Клетка манила остаться в ней. Заворожила тишиной, безопасностью, отсутствием нужды делать выбор… Голос Готель, шептал: "Вернись, сокровище. Здесь тебя любят. Здесь ты в безопасности. Не нужно бороться…" Анне показалось, что её воля тает, что она придавлена каменной плитой и больше никогда не сможет не то, что встать – пошевелиться, если её не передвинут, как фарфоровую куклу.

Отражение протянуло ей руку, и Анна закричала, потому что эта рука была рукой игрушки. Покрытый трещинами фарфор – вот, что ждало её, если она примет протянутую руку.

Ингваракошмар поглотил вторым. Он словно провалился в трюм корабля – и увидел самое страшное чудовище в своей жизни… Вот только перед ним стоял не дракон. Он сам. Версия из Академии – Маг Д'агар Арруйский, в безупречном камзоле, с холодными глазами и мечом драконоборца в руке. А за его спиной лежали руины. Разрушенный замок Весны, павший дракон Беззубик (рыжая шерсть в крови и потухшие зелёные глаза, теперь навсегда пустые), и… Анна, лежащая без движения среди обломков. "Ты сломал их, Иккинг," – произнес его двойник ледяным тоном. "Как всегда. Твоя сила – разрушение. Вернись в свою башню знаний. Одиночество – твоя единственная безопасность. Или убей их и прими ответственность за то, чего так желал." Ингвар чувствовал, как знакомый страх – страх собственной силы – парализует его. Камень… Камень – вот во что превращался Ингвар, не способный справиться с леденящим кровь ужасом, и именно такая судьба ждала его, если он не найдёт правильного ответа своему отражению.

Марильда никуда не падала. Она осталась на палубе, только вот вместо новых друзей перед ней теперь стоял совсем другой человек… Стояла ее мать. Нежная, утонченная, в вечернем платье, с тем же холодным, разочарованным взглядом. "Марильда, дикарка," – сказала она, и голос ее звучал, как скрежет ножа по стеклу. "Посмотри, во что ты превратилась? Чудовище с когтями и яростью в глазах. Ты опозорила меня. Ты никогда не станешь принцессой. Ты – позор. Уйди. Или прими этот нож и наконец избавь себя от этой дикости! Вырежи её, уничтожь, ты ведь обещала мне стать хорошей дочерью!" В руке матери дрожал изящный серебряный кинжал. Марильда ощущала, как ярость, ее щит и проклятие, вскипает внутри, требуя уничтожить этот образ, но вместе с ней поднимался и старый, горький стыд… Ее пальцы потянулись к метательному ножу на поясе.

Марильда снова хотела, чтобы её мать умерла. Только вот это не было выходом из кошмара.

Дайго успел отпрыгнуть, когда волна кошмара перевалила через борт и рванулась к нему, вот только сбежать ему не позволили. Вода разлилась вокруг, а затем покрылась тонким, хрупким льдом. На нем стояла Юки. Его сестра… Не больная, не хрупкая. Здоровая, улыбающаяся, протягивающая к нему руки. "Дайго-сан! Ты пришел! Я так ждала! Ты спас меня?" Но уже в следующую секунду её лицо исказилось страданием. Она начала задыхаться. "Ты… бросишь меня… Деньги… лекарства… Ты сбегаешь! Снова! Я умираю… потому что ты СЛАБАК! Ты – предатель!" Юки рухнула на лед, хватая ртом воздух. Дайго показалось, что лед в его жилах закипает от ужаса и вины – он бросился к ней, но лед под ногами треснул, угрожая отправить его в морскую бездну…

Контроля больше не было достаточно. Воля, которая прежде держала его и сестру, надломилась, треснула, как хрупкая ледышка, и Дайго больше не мог врать всем вокруг, не мог изображать силу, которой у него не было, потому что притворства было не достаточно.

Каждый из четверых с головой окунулся в море собственной боли. Шансов выплыть у них имелось столько же, сколько у их корабля против бури – можно ли победить демонов, вырвавшихся из глубин души, в одиночку?

– НЕТ!

Этот крик сорвался одновременно у всех. Но не от страха, потому что именно в этот момент они оттолкнулись от дна безнадёжности. От осознания. Они больше не были одни, и падать им уже было некуда, а значит осталось лишь устремиться вверх и наконец вынырнуть, выбраться, вернуть себя и своих товарищей к свету – ведь именно в Дивиноруме, встретившись друг с другом, они все поверили, что это возможно.

Анна, уже протянувшая ладонь к своей копии, вспомнила Ингвара. Вспомнила страх в его глазах – тот страх, что видела, когда он пришёл в ее башню. Страх потерять себя.

И она поняла: они не должны бороться со своими страхами, они должны принять их так же, как принимают собственную силу. Ведь именно страх и помогает им – она не боится свободы и выбора, она боится ответственности, как боится её Ингвар.

Они оба боялись быть взрослыми и строить свою жизнь самостоятельно.

Но они могут принять этот страх и пойти вперёд вместе с ним.

– Я не хочу безопасности и покоя, – Анна встала, хотя ей казалось, что от этого её тело рассыпается, как треснутая ваза на осколки. – Я хочу быть частью бури! Я хочу жить!

Она рванулась вперёд, толкнула дверцу клетки, и та неожиданно поддалась под её руками, выпуская её обратно на палубу. Где-то внутри задрожало желание петь, и Анна схватилась руками за борт, а потом закричала, может быть не совсем мелодично, но так искренне, как не пела прежде никогда:

«Шторм — да, он суров,

Но от оков

Освобождает сынов

И дочерей,

Делая только сильней!»

Ее слова будто золотой луч прорвали тьму чужих проклятий, ударили в двойника Ингвара. Он вздрогнул, его образ поплыл… Ингвар, увидев солнце, вспомнил о волосах Анны, и его страх вдруг перестал быть страхом, а злость – ушла, как вода в песок. С хрустом ломая каменную корку, уже поднявшуюся почти до колен, он сделал шаг вперёд, взглянул в глаза своему двойнику и твёрдо сказал:

– Мне не нужно бояться своей силы или убивать, чтобы доказать её. Я хотел быть сильным для того, чтобы защищать.

Тёплая рука Анны нашла его пальцы, и проклятье взорвалось мириадом искр, чтобы окончательно исчезнуть. Ингвар улыбнулся ей и подхватил песню, слова которой будто рождались сами собой из их сердец:

«Шторм – пусть не готов,

Но ты не тот,

Кто всё бросает, когда

Ты и другим,

И самому всех нужней»

Солнечный зайчик лёг на лицо Юки и Дайго закусил губу, увидев в этом ярком отблеске напоминание об огне Марильды. Больно… Ему показалось, что его сердце сейчас разорвётся, но в этот миг камень палубы ударил его в пятки, подарив опору. Это больше не был рассыпающийся лёд, твёрдый и уверенный звук знакомого голоса будто вернул на несколько секунд в реальность.

– Я не бросаю тебя, Юко, – голос Дайго звучал надтреснуто, но с каждой секундой набирал силу. – Нет слабости в том, чтобы попросить и принять помощь. Я вернусь к тебе, и всё изменится.

Пелена кошмара дрогнула. Лёд, который до этого грозил разрушиться, вспыхнул серебром, затем вспух, и из него ввысь рванули ледяные цветы – такие же, как те, что Дайго создал тогда, на пустоши, для Марильды. Для огня, который его спас.

На лице Юко на секунду мелькнул страх, а потом и она, и весь лёд, что пытался сковать Дайго, рассыпались искрами, взорвались, точно конфетти в новогодней хлопушке. И упав на палубу знакомого корабля, где уже стояли, держась за руки, Анна с Ингваром, Дайго засмеялся, а затем вплёл свой голос в общую песню, придумав ещё один куплет, который теперь звучал для Марильды:

«Пусть тьма впереди,

Не отпусти

Руки и продолжай грести,

Верь или нет

Будет просвет»

Ладонь Марильды на рукояти ножа разжалась. Этот солнечный луч, этот звук, который ледяной стрелой ударил в неё даже сквозь пелену кошмара… Ей вспомнился Дайго, их разговор на пляже, его ледяные пальцы и то, как они встретились взглядами тогда. В его ледяных глазах она не видела осуждения её ярости. Там было понимание ее боли. А его холод показал ей, что ярость, которую она испытывает, вовсе не всегда должна разрушать. Только благодаря ему она прошла испытание Дивинорума.

Эта ярость не должна быть уничтожена и не нуждается в том, чтобы её прятать. Марильда может показывать эту часть себя, потому что есть те, кто её примут… И есть способы, чтобы эта ярость никому не вредила, а огонь, бушующий внутри, стал согревающим костром вместо лесного пожара.

– Я люблю тебя, мама, – Марильда шагнула вперёд и нож выпал из её руки, звонко прозвенев по палубе. – Слишком сильно люблю, поэтому мне было так больно, когда ты не хотела слышать меня, и поэтому я так пыталась донести до тебя то, что чувствую. Я не смогу быть идеальной дочерью, но я смогу быть твоей дочкой.

Именно так власть кошмара была окончательно сломлена. Не магией льда, земли, ветра или ярости. Доверием. Тем, что родилось между четырьмя чужими, казалось, людьми, которые увидели страх друг друга и протянули руку, вместо того чтобы погрузиться в свой собственный. Так четыре стихии – огонь Марильды, лед Дайго, земля Ингвара, ветер Анны – сплелись не в борьбе, а в гармонии поддержки.

И тогда прозвучала последняя часть песни, которую придумала Марильда, но пропели все четверо, подхватывая друг друга:

«Так покажи мне

Гордый свой нрав,

Непокорный,

Море скажет, кто прав

Волей шторма»

А затем обняли друг друга и рассмеялись, пряча в чужих плечах слёзы, потому что теперь они были друзьями, и не просто друзьями, а теми, кто готов вернуться домой. По-настоящему готов.

Шторм исчез так же быстро, как появился, и, в последний раз взлетев на волнах, «Утренний странник», словно и впрямь пересекший какую-то границу, заскользил ещё быстрее, чем прежде, в сторону огромного солнечного круга, поднимавшегося над горизонтом. В сторону Утра мира…

Туда было больно смотреть, и потому никто из друзей не стал долго делать этого. Тем более, что следить за дорогой больше не требовалось, как и управлять кораблём – его влекла вперёд новая сила, куда более уверенная, чем ветер, который призывала Анна.

Через какое-то время корабль замер. Всё ближе и ближе подплывавший к солнцу, он оказался теперь в каком-то очень странном месте – никто не заметил, в какой момент, но солнце исчезло, будто растворилось, заполнив собой всё небо, и теперь повсюду, докуда хватало глаз, мир был залит нежным рассветным сиянием… А на воде колыхались белые цветы, похожие на кувшинки.

– Мы не сможем плыть на корабле дальше, – сказал Дайго, когда они устали сидеть и поняли, что происходить само собой не собирается ровным счётом ничего. – Но я могу сделать из него шлюпку. Мы с Ингваром.

–Думаю, дальше мы можем пойти пешком, – негромко сказала Анна, и её волосы согласно пошевелил ветер. – Только…

– Для каждого свой путь, да? – на лице Марильды застыло по-детски обиженное выражение, но голос, вопреки ему, не дрожал. – Вы тоже чувствуете это?

– Да.

Тишина повисла тяжелым, но светлым грузом. Они смотрели друг на друга. Марильда, Ингвар, Дайго, Анна. Чужие, ставшие опорой в самые темные минуты. Ставшие командой. Ставшие, на краткий миг, семьей поневоле…

– Мы… не увидимся снова? – спросила Марильда, и в этот раз неуверенность всё-таки прозвучала в её голосе.

– Может быть, кто знает? – сказал Дайго. Его ледяные глаза смягчились. – Время… пространство… Что они для тех, кто хочет найти тех, с кем связан.

– Мы прошли через Дивинорум вместе, – сказал Ингвар. Он смотрел на Анну, но затем перевёл взгляд на других. – Это… останется. Всегда. – Он не умел говорить о чувствах, однако его каменная уверенность в этих словах звучала сильнее любой клятвы.

– Имена, – вдруг сказала Анна. Она улыбнулась, и в ее глазах сверкнули слезы, но это были слезы света, а не печали. – Мы знаем имена. Марильда. Ао. Ингвар. Анна. Этого достаточно. Чтобы помнить. Чтобы знать, что где-то… вы есть. И чтобы узнать друг друга, если это понадобится.

Они обменялись последними взглядами. Кивками. Улыбками, в которых смешались грусть прощания, и радость освобождения, и благодарность.

Первой шагнула на свой собственный путь Анна. Спрыгнула с корабля с громким взвизгом, подняла кучу брызг – и растворилась в них, потому что больше никто её не увидел, только мелькнула золотая вспышка.

Следом – Ингвар. Он посмотрел на небо, полное солнца, не щуря глаз, улыбнулся, махнул остающимся на палубе друзьям и тоже прыгнул. Большой лист кувшинки поймал его, точно надувной матрас, а затем зелёная вспышка поглотила его фигуру.

Марильда потрогала рукоять ножа, потом расправила плечи. Шагнула к Дайго, чтобы обнять его, прижалась щекой к щеке… "Ты сильнее всех, кого я знала, Ао. Но я благодарна, что ты позволил помочь тебе." И исчезла в рыжем сиянии – с разбегу бросившись в объятия солнца.

Дайго Ао остался последним. Он посмотрел на "Утренний Странник" – их хрустально-каменное чудо, на небо, залитое солнечным светом и на белые цветы, рассыпанные по серебряно-лазурной водной глади. Вдохнул полной грудью соленый воздух Дивинорума в последний раз и закрыл глаза, чтобы исчезнуть во вспышке белоснежно-голубого света.

Корабль, сделанный изо льда и веры, остался единственным напоминанием о том, что ещё недавно здесь что-то происходило. Море Дивинорума всё так же было спокойным и бескрайним… Как будто ничего и не случилось.

Только далеко-далеко, на краю мира, где начиналось утро, долго еще светилась крошечная, теплая точка. Память о четырех сердцах, нашедших путь домой через бурю, потому что нашли друг друга. И память о том, что даже самое чудовищное чудовище может стать человеком, если ему протянут руку. Не вопреки его чудовищности. Вместе с ней.

Эпилог. Четыре заметки из утренней газеты

ArtVibe Magazine

Дата: 16 октября

ВОЗВРАЩЕНИЕ «РАПУНЦЕЛЬ»: АННА ГЕРХАРД РАСКРЫВАЕТ ТАЙНУ

В пражской галерее «Клаус» открылась сенсационная выставка «Ветер в золотых песках». Ее автор – Анна Герхард, наследница финансовой империи, пропавшая без вести почти год назад. Все это время она жила под псевдонимом Рапунцель – именем, которое стало знаком для ценителей стрит-арта благодаря ее граффити с изображением летящих девушек и обрезанных золотых кос.

Выставка шокирует откровенностью. Это не портреты отца-магната и не гламурные пейзажи. На полотнах – бушующие шторма, хрустальные корабли, летящие драконы и люди, стоящие на краю света. Картины полны света и невероятной, дикой свободы.

«Я не пряталась. Я искала свой голос», – заявила Герхард на открытии. Коротко остриженная, в джинсах и футболке, она выглядит не наследницей миллионного состояния, а мятежной художницей. – «Мое искусство больше не маска. Это – я. Со всеми моими бурями и затишьями». По слухам, узнав о смерти отца, она отказалась от большей части наследства, основав фонд поддержки молодых художников из неблагополучных семей. Ее история – готовый сценарий для фильма, но сама Анна считает, что главный сюжет только начинается.

The Green Chronicle

Дата: 17 октября

МАРИЛЬДА ДЖЕНКС: ГОЛОС ДИКОЙ ПРИРОДЫ

В штате Огайо подписано постановление о создании нового национального заповедника «Серебряные Леса». Это личная победа эко-активистки Марильды Дженкс. 16-летняя девушка, которую всего год назад исключали из школы за «неуправляемое поведение», провела беспрецедентную кампанию: ее петицию подписали десятки тысяч человек, а ее выступления в суде, страстные и аргументированные, заставляли притихнуть даже опытных юристов.

«Раньше моя ярость была слепой. Она разрушала все вокруг, включая меня саму», – говорит Дженкс, поправляя ремень с эмблемой заповедника. Ее рыжие волосы развеваются на ветру, а в карих глазах горят знакомые многим золотые искры. – «Теперь я направила ее на защиту тех, кто не может защитить себя. На защиту того, что по-настоящему важно».

Она не пользуется косметикой, носит практичную одежду и говорит прямо, что считает нужным. Местные фермеры, сначала встретившие ее в штыки, теперь уважительно кивают: «Эта девчонка – настоящая гроза для корпораций, но с ней можно договориться. Она слушает». Марильда не отрицает, что ее методы могут быть резкими. «Иногда нужен громкий голос, чтобы разбудить спящих», – улыбается она. – «И даже принцессы могут рычать по-медвежьи».

Global Innovations Weekly

Дата: 18 октября

ИНГВАР ТОРЕСЕН: ГЕНИЙ, СЛЕДУЮЩИЙ ИДЕЯМ ПАЦИФИЗМА

13-летний вундеркинд Ингвар Торесен, чья система стабилизации для гражданских летательных аппаратов произвела революцию в авиастроении, дал свое первое большое интервью. Система, названная «Око Шторма», позволяет самолётам сохранять устойчивость в самых экстремальных условиях. Парадокс в том, что ее создатель ещё в прошлом году был всего лишь тихим, замкнутым подростком из приюта «Солнечный берег», с трудом идущим на контакт и не знающим ничего об авиастроении.

«Я долго боялся, что мои идеи могут быть использованы для разрушения», – признается Торесен. Он говорит спокойно, с достоинством, не по годам взросло. – «Но однажды понял: сила будет такой, какой я решу сделать её. А я хочу, чтобы она приносила пользу людям. И доверять тем, кто рядом».

Сейчас Ингвар возглавляет небольшую, но перспективную исследовательскую лабораторию. Его коллеги говорят о нем не только как о гении, но и как о неожиданно чутком лидере. На вопрос о будущем он смотрит в окно, за которым виден аэродром: «Я хочу, чтобы технологии помогали людям находить общий язык. Даже если эти люди говорят на разных языках и приходят из разных миров. Иногда самые прочные мосты строятся из хрупких материалов, а самое лучшее применение разрушительных сил – в созидании».

The Future Tech Review

Дата: 19 октября

«ДИВИНОРУМ»: КАК ИНДИ-ИГРА О ПРЕОДОЛЕНИИ СТРАХА ПОКОРИЛА МИР

Всего шесть месяцев назад никому не известный молодой японец Дайго Ао работал в круглосуточном кафе, учился на прикладном программировании и с трудом сводил концы с концами. Сегодня его имя знает весь игровой мир. Созданная им в одиночку игра «Дивинорум» стала глобальным феноменом. Это не стрелялка и не ролевая игра в привычном понимании, о нет… Здесь игроку предлагается пройти через сюрреалистичные ландшафты, где главные враги – персонифицированные страхи и травмы самого игрока. Алгоритм уникален – он анализирует реакцию пользователя, подстраивая испытания.

«Я хотел создать пространство, где встреча со своим страхом не уничтожает, а делает сильнее», – говорит Ао на пресс-конференции в Токио. Его речь тиха, но уверенна. – «Страх – это не слабость. Это часть нас. И только приняв его, можно найти настоящую опору».

Игроки отмечают необычный психологический эффект после прохождения. Ао отказывается раскрывать секрет алгоритма, лишь улыбается: «Всё, что мне понадобилось, это немного опыта и любовь к программированию». Все доходы от первых месяцев продаж он, по слухам, направил на финансирование исследований в области лечения тяжелой астмы. На вопрос, не боится ли он, что игра – это его единственный грандиозный успех, он пожимает плечами: «Раньше боялся. Теперь знаю, что главное – не контроль, а умение принимать проигрыш».

Где-то в мире четверо людей, не знающих адресов друг друга, читают утренние газеты. Они видят эти заметки. И почему-то улыбаются. Они не помнят, почему. Но им становится спокойно на душе. Как будто где-то далеко, на краю света, буря окончательно утихла, и наступило ясное, теплое утро. Как будто их плеча коснулась рука близкого друга.

И, может быть, именно так и было.