Kitabı oxu: «Российский колокол № 4 (53) 2025»

© Российский колокол

© Интернациональный Союз писателей

Слово редактора

Этим выпуском журнала «Российский колокол» завершается 2025 год. Был он интересным, динамичным, менял приоритеты, подавал надежды, разрушал привычные представления и возвращал веру в лучшее и светлое.

Три года СВО стали для нас новой эпохой. Вы замечали, как изменились мы сами за это время? Сторонникам навязанного нам в 90-е годы благодушного пацифизма пришлось осознать, что добро, чтобы не стать злом, время от времени должно брать в руки меч. И этот меч в наших руках вернул нам те ценности, которые веками ковали из нас великий народ: благородство, милосердие, готовность к подвигу.

И с каждым годом растёт в нас потребность говорить, писать и думать об этом. Рубрика «Время героев» с каждым новым выпуском всё богаче наполняется новыми произведениями в стихах и прозе, чтобы понять эту новую реальность и своё место в ней.

В этом выпуске журнала заканчивается публикация романа Дмитрия Необходимова, посвящённого защитникам Сталинграда. Здесь же вы сможете прочитать вторую часть повести Евгения Мирмовича о судьбах людей в наши военные дни. Не оставят равнодушными рассказы о войне Владимира Пахомова и Романа Кушнера, а также стихотворения Екатерины Грушихиной, Даниила Горюнова, Олега Прусакова, Дмитрия Уханёва.

В рубрику «Проза» вошли рассказ Николая Жакобова о том, как важно сохранить в себе человечность перед лицом смерти, и маленькая добрая повесть Нины Рябовой о людях послевоенной деревни.

Также в этом выпуске мы завершаем публикацию повести Виктора Трынкина о судьбе человека, прошедшего через фашистский плен.

В рубрике «Метафора» читатель встретится с уже знакомым по прошлым выпускам писателем Александрой Разживиной. И снова загадочные образы, неожиданные сюжетные повороты на грани реальности.

Поэтические произведения Владимира Фадеева и Николая Калиниченко, опубликованные в рубрике «Поэзия», порадуют тонкой метафоричностью, глубиной мысли, неожиданным видением мира. Несомненно, заинтересуют читателей своей образностью стихотворения Маргариты Графовой.

По сложившейся традиции добрый друг нашего журнала писатель, кинодраматург и публицист поколения 60-х годов, кавалер государственных наград, лауреат многих литературных премий Ирина Ракша представит читателям новый рассказ в рубрике «Золотой фонд».

В рубрике «Фантастика» дебютирует молодой талантливый писатель Макс Баженов. Встречайте рассказ с неожиданными сюжетными поворотами.

И не обойтись литературному журналу без глубоких критических и литературоведческих работ. Представляем читателям статьи Владимира Голубева, Ольги Камарго, Александра Балтина, посвящённые классике и современности.

Новых впечатлений и радостных открытий, дорогие читатели!

Ольга Грибанова,

шеф-редактор журнала «Российский колокол»,

филолог, прозаик, поэт, публицист

Время героев

Владимир Пахомов
Будьте прокляты… ненавижу!
(Из старого блокнота)

Родился 13 апреля 1948 года. В 1971 году окончил ДВПИ г. Владивостока по специальности «геолог».

Эмигрировал в США в 1998 году. Живёт в Нью-Йорке.

Печатается с 2021 года в журналах и альманахах России, Канады, Австралии.

* * *

О войне на Западной Украине и последующей ликвидации соединений ОУН-УПА написано много, включая наряду с художественной литературой многотомные исследования, сняты разные по качеству и достоверности художественные и документальные фильмы.

Не будучи историком и не имея ни малейшего желания высказывать неправомерные и, может быть, спорные суждения о том далёком времени, мне хочется представить вам один, казалось бы, совсем незначительный, эпизод той войны.

В основу этого правдивого рассказа положены пересланные мне воспоминания отца одного из моих однокурсников.

Это были ксерокопии листков из старого блокнота с не всегда разборчивыми записями, а иногда просто каракулями.

К сожалению, автора уже не было с нами, и уточнить некоторые подробности я не мог.

То, что мне удалось разобрать, для удобства восприятия я передаю от первого лица.

Конец июня 1944 года. Окрестности города Владимира. Полевой лагерь переформирования 70-й гвардейской мотострелковой дивизии.

И вот уже на поверке сухим, надтреснутым голосом старший лейтенант с орденом Красной Звезды и двумя нашивками за ранения выкликает мою фамилию, а старшина с костистым, продублённым ветрами и солнцем лицом неустанно песочит нас, вколачивая в наше 19-летнее сознание премудрости войны.

Как мы боялись, что война закончится без нас, и вот – скоро на фронт! Нам снились лихие атаки: впереди знамя, бегущие немцы с поднятыми руками, ну и, конечно, ордена (медали на худой конец).

Моим соседом по казарме был высокий, худенький, нескладный паренёк с веснушчатым лицом. В первый же день я узнал, что зовут его Сева, а фамилия Гольдман и что на фронт он ушёл добровольцем с 3-го курса Московской консерватории по классу рояля, горячо убеждая профессоров и родителей, что его место на фронте. Мы сдружились и вскоре вместе мечтали о фронтовых подвигах.

25 июля эшелон с нашим 207-м гвардейским полком двинулся на запад и на вторые сутки прибыл на какую-то большую станцию. Здесь мы получили оружие, боекомплект, сухой паёк на два дня и в каких-то больших грузовых машинах (американские студебекер – пояснил сидящий у края кузова сержант в ладно сидящей форме) двинулись по разбитой и размокшей колее куда-то дальше.

– Не дрейфь, командиры знают куда, – подбодрил меня тот же сержант. – Впервой, что ли, на передок?

– Куда? – переспросил я.

– Да на передовую же, чудило! Ну ясно, что впервой. Западная Украина это, и ты теперь в составе Первого Украинского фронта как его боевая единица, а вместе с дружком твоим (он кивнул на Севу), я думаю, что вся надежда на вас, – рассмеялся он.

– Да не обижайся, шутка на войне – первое дело, а война без шутки – это как селёдку есть да солёным огурчиком закусывать без водки, не пробовал? И не надо: одно неудовольствие от этого. Да я вижу, что ты с дружком твоим много чего не пробовали, живую бабу-то, небось, даже за сиськи не держали. (Сева густо покраснел.) Точно ведь? Ладно, пацаны, держитесь меня – не пропадёте. Жоркой меня зовут, с сорок первого воюю, и под Сталинградом был, и под Орлом, и Днепр переплывал на бревне от плота разбитого – и ни одной царапины! Во как! Маманя образ повесила, сказала, ещё от бабушки ей достался. И ещё вот, – он достал из кармана ярко сверкнувшую малиновым лаком губную гармошку, – со Сталинграда у меня, как заиграю – на регулировщиц действует без промаха, как сорокапятка прямой наводкой. Учитесь, пацаны.

Часа через три автомашины остановились, и чей-то зычный голос дал команду выгружаться и строиться в колонны. Вот уже два часа мы месим жидкую грязь, облепившую сапоги, дружно толкаем застрявшие автомашины с боеприпасами, полевые кухни, штабные «виллисы» (пояснил нам Жорка).

А вокруг были следы войны, но не той, что мы видели в ежедневных кинохрониках во Владимире. Разбитые и сгоревшие автомашины, воронки, снарядные ящики, танк с почти сорванной башней, нелепо торчащие вверх стволы покорёженных орудий, каски и втоптанные в грязь ошмётки одежды, санитарные сумки и обрывки бинтов, полузаваленные траншеи с рядами поваленной колючей проволоки.

И ещё был запах. В пронзительную гарь от сгоревшей резины, масел, бензина и дизтоплива вплеталась незнакомая приторно-удушливая вонь.

– Война так пахнет, – тихо сказал Жорка. – Вот вернёмся и расскажем детям и внукам нашим про всё это. – Он махнул куда-то рукой. – А как про этот запах рассказать? Так и останется с нами, когда война кончится, на всю жизнь, наверное.

К вечеру мы, вымотанные до полумёртвого состояния, наконец дошли до переднего края. После ужина командир роты, в которую мы были зачислены, молодой лейтенант (после училища только, сразу определил Жорка) со всей возможной суровостью, которая так не вязалась с его безусым мальчишеским лицом, объяснил поставленную перед нами боевую задачу:

– Там, где вы прошли сегодня маршем, была передняя линия обороны немцев, а впереди нас – вторая. Прорвём и замкнём кольцо, две дивизии будут в котле. Наша задача – с ходу взять деревню, что перед нами, и с боем идти дальше, на соединение с соседями справа. Разведка донесла: мин впереди нет и в деревне до полуроты солдат противника, две пулемётные точки и траншея между ними в сто двадцать метров. Атака по красной ракете ровно в пять утра. Всем ясно? А теперь отдыхать.

Деревня чуть виднелась на небольшой горке за широким лугом, покрытым густой зелёной травой с россыпью жёлтых, голубых и розовых мелких цветов. Деревня эта была не наша – чужая, с неправдоподобно высокими островерхими крышами, крепкими заборами с воротами. Слева от нас виднелись какие-то развалины.

– Пулемёт там у них, лучше места нету, – пробормотал Жорка, – а второй, наверное, вон на той горушке. И, получается, лужок этот чёртов как на ладони у них и весь простреливается, а лейтенант-то наш от артиллерии отказался, в героя играет, но с ходу-то взять деревню не получится, так-то, пацаны.

Почти сразу после ракеты с той стороны ударили пулемёты. Пули отбрасывали людей на несколько метров, вырывали куски тел вместе с одеждой. Атака захлебнулась, на лугу осталось человек двадцать пять, были слышны крики и стоны раненых.

– На часовне у них МГ-34, а на горушке – МГ-10, судя по звуку, – шептал Жорка. – Оба, если близко, двумя пулями человека разрывают. Но вот что, пацаны, интересно: траншея-то ихняя из наших ППШ шмаляет, точно из наших, вообще-то немчура их не уважает, странно как-то…

После второй атаки на лугу осталось ещё человек пятнадцать.

Стоял безоблачный июльский день. С луга доносился медовый запах разогретых трав, стрекотали кузнечики, высоко в небе пел жаворонок, и казалось абсолютно нереальным, что в этих травах лежат бойцы, с которыми ты ещё вчера шёл по грязной дороге и даже не успел познакомиться. И никто не хотел умирать.

В третью атаку рота не поднялась, словно по молчаливому уговору. Огонь, особенно перекрёстный, был такой плотный, что, кажется, и головы поднять нельзя было. Мы лежали рядом с Севкой, вжимаясь сколько можно в пахучую мягкую землю, не глядя друг на друга.

Вместе с животным страхом нас душил стыд, выжимая закипающие на веках злые слёзы. Как же мы, комсомольцы, воспитанные в лучших традициях Страны Советов, не можем преодолеть страх? Как же так? Почему?

Лейтенант, страшный, с побелевшими глазами и наспех перевязанной левой рукой, без фуражки, метался по траншее с пистолетом в руке:

– Вперёд! В атаку! Ну подымайтесь же! Ну прошу вас, товарищи бойцы… За мной! За Сталина!

Он поднялся во весь свой скромный рост и вскарабкался на бруствер. Я увидел, как вздыбился и отлетел в сторону его погон вместе с куском плеча, а вторая пуля с жутким звуком ударила в развернувшуюся спину, сбросив лейтенанта, как тряпичную куклу, в траншею.

– Спёкся лейтенант, – как-то равнодушно проговорил Жорка. – Да ему и так трибунал: сколько народу положил, а тут «смертью храбрых» напишут, только кому его храбрость нужна.

Командование принял седоусый старший сержант: больше некому было.

– Связь давай, связь, мать твою! – кричал он на связиста. – Хоть все в гроб, вашу мать, а связь мне дай.

– Мировой мужик, – шепнул мне Жорка. – Ещё с Жуковым на Халхин-Голе начинал, а мы с сорок второго, со Сталинграда, вместе, он там майором был, отказался нашу роту в шестую атаку поднимать, ну его и разжаловали в штрафбат, а в сорок третьем под Курском мы снова встретились.

– Жорка! – позвал ротный. – Иди сюда, будешь у меня ординарцем и начальником штаба по совместительству. Что делать-то будем?

– Да нам бы хоть пару залпов артиллерии или танк на полчаса.

– Ну да, как всегда, ты один умный, без тебя знаю. Сюда смотри. – Он кивнул на разостланную на столе карту. – Да хотя ты только игральные знаешь. Тогда слушай: наши справа и слева наверняка в прорыве – я думаю, что километров тридцать уже впереди, связи нет, и рассчитывать нужно только на себя. Остаётся только один вариант, как тогда, в сорок третьем, помнишь? Собери к семи ноль-ноль всех командиров взводов ко мне и санинструкторов – тоже, не могу уже слушать, как раненые кричат там на поле, мать его!

Всё это рассказал нам с Севой Жорка, вернувшись от ротного.

– Не ели ещё? Давай по фронтовой, ничего, пацаны, и не так бывало. – Он вдруг прищурился. – Испугались сегодня, да?

Мы оба кивнули.

– В первом бою-то всегда так, кажется, что все пули в тебя летят, только дурак не боится, я, думаете, не боялся? Да чуть в штаны не наложил. Обвыкнете, а если без геройства (ну, как лейтенант наш), то оно и вовсе не страшно.

Примерно в восемь вечера Жорка вернулся необычайно серьёзный.

– Пацаны, сегодня в четыре утра атака, ну, взводный вам всё объяснит. – Вдруг расплылся в улыбке. – Там такая санинструкторша Тонька, даже я заробел, для неё таких, как ты, Музыкант, троих не хватит, даже если и Кольку (он кивнул на меня) добавить, но если меня ещё позвать, то, может быть, и справимся. Ты что, Музыкант, покраснел, как Первое мая? Погоди, война кончится, мы тебе такую бабу подберём, не чета вашим московским будет. Ты каких уважаешь-то? Я вот больше сисястых, да и Колян, я вижу, тоже.

Я сконфуженно кивнул.

Разбудил он нас часов в одиннадцать ночи. Таким мы его ещё не видели: осунулся весь, ходили ходуном скулы, руки тряслись.

– Вот так, пацаны, санинструкторы вернулись, нет больше раненых, всех ножами фрицы вырезали, всех до одного! – Он замолчал и поднял на нас глаза, полные злобы и ненависти. – Только вот, думаю я, пацаны, не немцы это. Ещё с сорок третьего всегда позволяли мы им раненых забирать, а они – нам, постреливали поверх для виду и острастки, но чтобы ножами раненых! Что-то тут не так. Завтра разберёмся, спать давайте.

Мы не знали тогда, что видим Жорку живым в последний раз.

Перед рассветом взводный приказал нам вести беспрерывный огонь по немецким траншеям.

– Чтобы головы не могли поднять. Задача – прикрыть Жорку, он с гранатами ползёт к пулемёту, впереди себя мертвяка толкает, а к горушке – трое добровольцев из третьего взвода тоже ползут – дай им бог.

– Жорка-то мертвяка ещё с ночи выбрал, полегче который.

На наш огонь зло огрызались пулемёты длинными очередями, а из траншей стреляли как-то вяло: наверное, атаки ждали, что ли…

Шли томительные минуты, и вдруг мы увидели два огненных куста разрыва на месте часовни, и пулемёт замолк! Из травы поднялась знакомая фигура и помахала рукой, только на миг поднялась всего-то. Из-за громкого «ура» почти никто, кроме взводного, не услышал сухого щелчка пистолетного выстрела, как будто ветка сломалась…

Ракета ещё не догорела, а мы уже неслись вперёд, что-то бессвязно крича, не обращая внимания на падающих рядом бойцов, в какой-то небывалой остервенелости. Всё было кончено. Деревня наша! Возле уцелевшего дома бойцы собирали пленных.

Жорки не было видно. Мы бросились к пулемётной точке – возле искорёженного пулемёта лежали… девушки в похожей на немецкую, но не немецкой форме. На рукаве у каждой был ярко-голубой шеврон с золотым львом на задних лапах.

Вокруг густым слоем лежали стреляные гильзы, вскрытые ящики из-под патронов, множество пустых бутылок, пачки сигарет, какие-то пёстрые обёртки, вскрытые консервные банки с яркими наклейками. Две из них были ещё живы. Одна, с окровавленными ногами, вдруг подняла руку с пистолетом.

Раздался пустой щелчок, потом – ещё один, она хрипло рассмеялась:

– Nienawidzic! Nienawidzic!

Вторая, с залитым кровью животом, простонала:

–Daj napoj pic…¹

Несмотря на жару, её бил озноб, лицо было покрыто бисеринками пота, тёмные волосы, выбившиеся из-под фуражки, слиплись.

– Дай фляжку ей, – сказал взводный Севе. – Всё равно недолго осталось.

Сева нагнулся над ней и бережно попробовал поднять голову. Отшвырнув фляжку левой рукой, она выхватила из-под себя нож и косым выверенным ударом располосовала Севе живот слева направо. Ещё ничего не понимающий и даже пока ничего не чувствующий Сева оцепенело вместе с нами смотрел на выползающие сизые внутренности.

Взводный полоснул по девушке короткой очередью. Вместе с пузырящейся, толчками выплескивающейся изо рта кровью она прохрипела:

–Badz przeklet…²

Жорку мы нашли в двадцати – двадцати пяти метрах от пулемёта. Он лежал на животе, и на левой стороне спины уже расплылось кровавое пятно. Улыбка ещё не сошла с его уже мёртвого лица. Что-то блеснуло, и взводный поднял из травы губную гармошку и бережно положил её на грудь Жорке.

– Это она его, сука, последним патроном, – прохрипел взводный и зашагал к часовне.

Вскоре мы услышали ещё одну короткую очередь.

– Так, бойцы, слушайте меня. Вы ничего не видели, понятно? Ничего! Забирайте, – он кивнул на Севу, – к деревне несите, Жорку пока здесь оставьте.

– А кто они? – не выдержав, спросил я.

– Дивизия СС «Галичина» из украинцев-добровольцев; передали, что их ещё неделю назад всех под Бродами расколошматили, а они вон где; знал, что девки у них есть, но не думал, что такие.

– А на каком языке они кричали?

– На польском. Немцы и то русский за войну выучили, а эти…

(От автора. Согласно архивным данным, в Ваффен-СС «Галичина» насчитывалось свыше тысячи девушек, отличавшихся крайней жестокостью по отношению к раненым и пленным.)

Возле дома в деревне стояла куча пленных немцев, а отдельно – примерно пятнадцать девушек в уже знакомой нам форме, молодые и некоторые даже красивые. Они весело переговаривались и курили.

Ротный громко сказал, почти выкрикнул:

– Это они ночью наших раненых… – Он не договорил, потом, справившись с собой, продолжил: – Пленные немцы рассказали, даже они потрясены.

В куче оружия мы увидели наши ППШ (прав был Жорка). Конвоировать девушек на сборный пункт вызвалось четверо бойцов. Немцев повели отдельно, а раненых отправили в медсанбат.

Сева был ещё жив. Возле него сидела та самая санинструктор, о которой говорил Жорка: дородная русская красавица в явно шитой на заказ форме, которая только подчёркивала её фигуру.

– Довезём, довезём дружка твоего, не переживай, – пропела она грудным чистым голосом.

– Жорку похоронцам не оставим, знаю, что наступать надо и времени нет, но не оставим, копайте могилу вот тут, у часовни, – приказал ротный.

– Ладанка у него материнская, – сказал я. – Надо матери отправить.

– Да не было у него матери, детдомовский он, так хотел, чтобы кто-то ждал его с войны. Отправим ладанку с медалями (восемь их у него) в детский дом, я лично прослежу. И гармошку – тоже. Играть-то он совсем не умел, для женщин держал: очень любил он их, а те его – за всё, что было в нём настоящего, мужского, да и за нрав его лёгкий, весёлый… Эх, и смерть-то принял от женщины, ей бы детей рожать, а она – за пулемёт.

Вместо послесловия

Это был мой первый и последний бой. В тот же день нашу колонну на марше обстреляли из миномётов, я получил три осколочных ранения и был отправлен в полевой госпиталь. В нём я узнал, что Сева умер в медсанбате от заражения крови.

Там же, в госпитале, я узнал, что девушек тех до сборного пункта не довели, расстреляли по дороге в безымянной лощинке. Солдаты как один твердили, что они пытались бежать.

Смершевец, узнав всю историю, показно кричал на конвоирующих, хватался за пистолет, а потом тихо отправил их в ту же роту.

Меня после госпиталя отправили в Ленинград, в артиллерийское училище, а там и война закончилась. Я пытался найти родителей Севы, но не нашёл. В их квартире уже жили другие люди, которые сказали, что предыдущие жильцы переехали то ли в Ленинград, то ли в Куйбышев, но адреса не оставили.

В 1964 году я пробовал найти могилу Жорки. Развалины часовни были на месте, но никаких признаков могилы не было. Под ногами что-то хрустнуло, и я из-под листвы достал горсть позеленевших гильз. А один осколок до сих пор во мне…

У каждого своя война

Третий год идёт война, как её ни назови: конфликт, СВО, противостояние, – это война, уносящая каждый день сотни жизней, с сожжёнными городами и сёлами, пустующими полями, разрушенной энергоструктурой и сломанными судьбами миллионов.

Свой взгляд на истоки войны я подробно изложил в предыдущем очерке, «Противостояние». Главным cледствием войны, независимо от её итогов, является ненависть обеих сторон друг к другу, и, что, пожалуй, самое страшное, не к тем, благодаря кому до сих пор льётся кровь, – ненависть к народам, волею вершителей мира участвующих в этой войне.

Очень показательно, на мой взгляд, что народ России в основной своей массе не испытывает ненависти к простым украинцам – только к военно-политическому её руководству, до сих пор веря в братскую дружбу между двумя народами.

На самом деле трудно поверить в то, что на протяжении тридцати (!) лет эта дружба яростно и упорно выкорчёвывалась с устойчивым созданием образа России как злобного врага.

Сколько сегодня на Украине семей, потерявших близких, кров над головой, страну, наконец. Бездумная и оголтело злобная политика властей Украины навсегда разрушила родственные связи и сделала смертельными врагами семьи Донбасса и Крыма.

К примеру, часть родственников моей жены после событий 2018 года покинула родительский дом в Луганске, дом, в котором они росли вместе, и прервала всяческие отношения с оставшимися.

А чем измерить горе российских матерей, чьи сыновья не вернулись с полей Украины? Сколько должно пройти лет, чтобы эта ненависть утихла? Пятьдесят? Сто? Я не знаю…

У каждого человека, хотя бы раз соприкоснувшегося с этой темой, неважно, в СМИ или просто в разговорах с друзьями и знакомыми, есть своё видение войны и своё отношение к ней. В силу возраста (да просто живу долго) меня уже не удивляет то, что подавляющее большинство тех, кого непосредственно это не коснулось, воспринимает войну как нечто отдалённое, происходящее где-то там, далеко, и не с нами.

Посмотрите репортажи из залитого солнцем Киева, запруженного нарядно одетой молодёжью, забитыми ресторанами, кафе и ночными клубами, – что-то непохоже на столицу, третий год ведущую войну. То же можно сказать и о российских городах.

Основной причиной этого я считаю то, что ни с той, ни с другой стороны официально война не объявлялась, и то, что большинство до сих пор не осознаёт или не хочет думать о том, что война пришла всерьёз и надолго. Введённое Украиной военное положение не объясняет отсутствия комендантского часа, неограниченного выезда за границу отдельных категорий граждан и т. д.

Ещё более поразительное явление – это уклонение от службы в армии и дезертирство. Дезертирство присуще всем войнам и во все времена, от децимации в римских легионах до заградительных отрядов.

– Главным чувством на войне является страх, – говорил мой отец, солдатом прошедший войну. – Боятся все без исключения, и только страх, даже несмотря на неотвратимость наказания, – причина дезертирства.

Сложней обстоит дело с уклонистами, где имеет место больше причин для этого. Много сотен тысяч уклонистов насчитывалось во время Второй мировой войны, среди которых наряду с другими были как скрытые враги власти, так и просто обиженные и недовольные ею, служители культа, сектанты, пацифисты.

Уклонисты сегодняшней России – это не предатели, по причине того, что они не предают Родину, у них просто нет этого понятия: не привили им его ни родители, ни школа, ни сама среда их обитания. Они считают, что могут прожить в любой стране, где им комфортнее, не задумываясь ни о чём, что выходит за привычный круг их интересов.

Сегодня некомфортно в России – поживём в другой стране, изменится к лучшему – вернёмся, какие проблемы? Винить их? За что? За то, что мы не воспитали в них другие ценности, кроме тех, что присущи обществу потребления, что слова «патриотизм» и «отечество» для них ничего не значат? Они вернутся рано или поздно и, я уверен, будут с искренним недоумением смотреть на тех, кто будет задавать неудобные вопросы.

И если я в какой-то мере могу оправдать эти в общем-то во все времена позорные явления со стороны России, тем более что число уехавших в целом не является критическим, то при всём желании не могу объяснить, почему многие сотни тысяч украинских мужчин призывного возраста попросту сбежали в Европу и ни в коей мере не собираются защищать Незалежную, о независимости и целостности которой они кричат на каждом углу, заворачиваясь в жёлто-голубые флаги.

Я хочу спросить у них, сидящих в кафе Вены и Парижа, загорающих на пляжах Испании и Италии, бесцельно шатающихся по Пикадилли: а как же Отчизна? Кто защитит ваших матерей, сестёр, ваши дома, поля и рощи? Кто, если не вы?

Но, согласно опросам, 60 процентов из вас не собирается возвращаться на Украину, а остальные – только после окончания войны. Те, кто не вернётся, с лёгкостью станут немцами, французами, американцами: мир велик.

Именно про вас с горечью писала А. А. Ахматова:

 
Ты – отступник: за остров зелёный
Отдал, отдал родную страну,
Наши песни, и наши иконы,
И над озером тихим сосну.
 

А вы, вернувшиеся после войны, как вы будете смотреть в выплаканные глаза матерей, потерявших сыновей, навсегда застывшие лица невест, не успевших стать жёнами.

Я расскажу вам несколько историй, только подтверждающих, что, несмотря на огромное горе, которое принесла, приносит и ещё принесёт война, у каждого она своя.

Вместо иконы – Путин!

Я приметил их сразу: долгая жизнь в эмиграции позволяет почти безошибочно распознавать, скажем так, неамериканцев, а услышав вместо «г» – «х», ну и, конечно, уже стандартное «у нас всё лучше», я понял, что это украинцы. Самому старшему из троих было не больше тридцати пяти.

Мы разговорились – оказалось, что все они с Западной Украины, друзья детства и, несмотря на молодость, обеспеченные люди. Самый старший и самый разговорчивый, Васыль, рассказал, что имеет солидную долю в компании по добыче янтаря на Волыни, а двое других успешно занимаются контрабандой в приграничных областях, включая лес-кругляк из Закарпатья.

– Успеть надо, пока весь не вырубили, – коротко хохотнул один из стоящих рядом.

У всех троих, по их словам, были хорошие дома, не по одной машине, дети учились в Англии. Сейчас семьи были в Германии – уехали в марте 2022-го.

Давясь смехом, они рассказали, что забрали у жён кредитки, обнулили счета, но оставили по доверенностям неброские машинёшки (не пешком же им ходить там). Живут они там на всём готовом: пособие, то да сё, в отпуск приезжают раз в два месяца.

– А сюда-то вы зачем приехали? – неуверенно спросил я.

– Как зачем?

– Дождёмся грин-карт – и домой, работать нам здесь ни к чему, деньги есть, дом мы за кэшак сняли, были уже в Калифорнии, Майами, Лас-Вегасе. У нас теперь вместо иконы – Путин! Если бы не он, мы сюда никогда не попали бы, а если бы и приехали, то только как туристы.

– А как же Родину защищать? – не удержался я.

– Пусть воюют те, кому терять нечего, да хоть какие-то деньги заработают, а нас защищать не надо, война до нас не дойдёт, это же любому ясно! Ну поменяется в Киеве власть – нам-то что? Мы при любой власти приживёмся, ну а на худой конец, – и он похлопал меня по плечу, – жди в гости, американский старичок! Вообще-то, должен тебе сказать, что никто не понимает, даже если и приедет к нам, и то не поймёт, как мы живём. У нас как бы есть нерушимый договор с властью: она ворует сколько хочет, а мы – сколько сможем, и так на всех уровнях, ну и, само собой разумеется, без взяток – шагу не ступить. Я в прошлом году отдыхал с директором завода, который выпускает гвозди и шурупы, так он со смехом рассказал мне, что ежегодно воруют шесть с половиной – семь тонн изделий, половину которых сдают на металлолом прямо в заводской таре. Так что бедные у нас – только пенсионеры, все остальные живут хорошо и боятся только, что придут русские «освободители» и поменяют правила, и как жить тогда? Всё равно приспособятся. Конечно, того, что сложилось за десятилетия, уже не изменить, но время нужно. Ты что, думаешь, наш бизнес, – он кивнул на ребят, – они прихлопнуть не могут? Да легко, только мелочь это, внимания не стоит, для них сегодня миллион – как для нас штука баксов. Как-то так, прощевай, дедок, не парься за нас, не пропадём.

(От автора. В 1995 году в Днепропетровске мне пришлось вплотную столкнуться с институтом взяток. Пришлось платить за дочь: школьный аттестат, украинский паспорт, прописка, поступление в академию – при всех сданных на отлично экзаменах.)

Пусть орки уйдут…

Дайте мне СМИ, и я за два месяца превращу народ в стадо свиней.

П. Й. Геббельс

Марк, единственный сын нашей старшей дочери, рос очень добрым, послушным мальчиком. Каждое лето он проводил в нашем доме на озере, мы вместе ловили рыбу, ходили в лес за грибами, ездили на фермы собирать вишню, сидели вечером у камина и смотрели по телевизору русские сказки. Мы учили его добру, любви к людям, окружающему миру.

Шли годы, Марк учился и приезжал к нам всё реже, но звонил часто. Наш переезд в Нью-Йорк совпал по времени с окончанием Марком школы, но, вопреки ожиданиям, чаще видеться мы не стали.

Я забыл вам рассказать, что его вторая бабушка, еврейка, родилась в Киеве, там же родился его отец, правда, покинув столицу Украины в младенческом возрасте, он переехал в Россию. Дочь наша родилась в России и часто летом ездила на родину матери, в Луганск.

Его тётка (сестра отца) родилась в России, потом, выйдя замуж, уехала в Израиль, где прожила больше двадцати лет. Проработав от какой-то израильской организации в Киеве два с половиной года, ко всеобщему удивлению, объявила себя почти украинкой.

После школы наш внук, у которого и раньше проявлялись незаурядные кулинарные способности, выдержав испытание, устроился на работу в трёхзвёздочный ресторан Michelin, и мы все вместе уже строили планы по его будущему на этом поприще.

24 февраля 2022 года – начало СВО, день, который круто изменил все наши планы и даже отношения, не только в семье, но и с ближайшими родственниками.

Скажу честно, я не ожидал такой волны русофобии от тех, кто вырос в СССР, бесплатно учился, имел бесплатные квартиры, отдыхал по профсоюзным путёвкам, но особенно от тех, кто если и имел отношение к Украине, то самое отдалённое.

Ослеплённые дикой русофобией, они, евреи, забыли Бабий Яр, гетто Львова, массовые расправы, совершённые антисемитскими националистическими батальонами, ярлык «жид» на все времена.

Родители нашего внука на второй день вывесили украинский флаг и выставили перед домом жёлто-голубую табличку: With Ukraine we stand! Как гром среди ясного неба для нас прозвучало известие, что Марк едет волонтёром в Польшу – помогать беженцам с Украины. Основную роль в этом решении сыграли отец и тётка, в одночасье ставшие «щирыми» украинцами с пафосными речами, начинавшимися: «Враг топчет мою землю».