Kitabı oxu: «Хозяйка Лунной улицы»

Глава 1

Таз я нашла под кроватью.

До этого пришлось пожертвовать чашкой, сложенным одеялом и остатками терпения.

Чашка наполнилась слишком быстро. Одеяло промокло насквозь. А таз, когда я вытащила его за погнутый край, оказался с трещиной.

Я сидела на холодном полу, держала его на коленях и смотрела, как с потолка капает на постель.

Кап.

Кап.

Отставив чашку, я подвинула таз к кровати и сунула под него одеяло. Пусть хотя бы пол не зальёт.

Только после этого позволила себе оглядеться.

Комната была незнакомая.

Я поняла это ещё когда проснулась, но тогда вода попала мне в глаз, а следом — за шиворот. Я вскочила, запуталась в длинной рубашке и больно ударилась коленом о кровать. Дальше всё происходило само собой: найти, подставить, отодвинуть мокрое.

Теперь срочное кончилось.

Остальное никуда не делось.

У стены стоял тёмный шкаф. Одной дверце недоставало ручки; вместо неё в отверстие продели шнурок. На стуле лежало серое платье, аккуратно сложенное вдоль. Под окном — стол с чернильницей, стопкой бумаг и огарком свечи.

Я посмотрела на свечу. Потом поискала глазами розетку, сумку.

Ни сумки, ни телефона, ни моей одежды.

Я обхватила себя руками. Рубашка холодила спину.

Надо было позвать кого-нибудь.

Я даже набрала воздуха, но не смогла решить, кого именно звать. И что говорить, когда придут.

Вместо этого поднялась с пола.

Голова закружилась. Пришлось ухватиться за кроватный столбик и постоять, пережидая слабость.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Сначала одеться.

Собственный голос звучал странно. Наверное, я простыла.

Это объяснение меня устроило ровно настолько, чтобы добраться до стула.

Платье оказалось тяжёлым, шерстяным. Я встряхнула его, и из складок пахнуло давно не проветриваемым шкафом. Спереди тянулся ряд маленьких пуговиц.

Ни молнии. Ни ярлычка у ворота.

Самодельное?

Я вывернула боковой шов.

Платье уже ушивали. Кто-то прихватил ткань крупными стежками, затянул нитку, и теперь от талии к бедру шла косая складка. Я провела по ней пальцем, невольно прикидывая, сколько придётся распороть.

Минут двадцать работы. Если есть нормальная иголка.

Я замерла.

Какая иголка?

Где я?

Я медленно опустила руки с платьем. Стояла посреди чужой комнаты и разглядывала швы, потому что со швами всё было понятно.

За окном прогрохотало что-то тяжёлое. Послышался мужской окрик, стук колёс, ещё один голос — женский, сердитый. Обычные утренние звуки. Там были люди.

Я подошла к окну, положила платье на подоконник и потянула раму.

Не открылась.

Прижала ладонью защёлку, попробовала ещё раз. Дерево разбухло от сырости, краска в углу вздулась пузырями.

Через мутное стекло виднелась крыша соседнего дома и полоска улицы внизу. Каменная мостовая блестела после дождя. У двери напротив мужчина в кожаном фартуке выставлял под навес деревянный ящик.

Дальше, за его плечом, проехала повозка.

Я подалась вперёд, стараясь рассмотреть больше.

Что-то потянуло волосы на затылке.

Я обернулась слишком резко и вскрикнула: прядь зацепилась за торчащий из рамы гвоздь.

Пришлось поднять обе руки и осторожно высвобождать волосы. Длинные. Тёмные.

Совсем не мои.

Я держала прядь между пальцами.

Наверное, несколько секунд. Может быть, дольше.

Потом разжала руку и посмотрела на ладонь.

На правой, у основания большого пальца, должен был быть шрам. Тонкий белый след. Я знала его лучше, чем собственный номер телефона: видела каждый раз, когда брала ножницы.

Я провела по коже, перевернула руку к свету. Шрама не было.

Таз у кровати звенел всё чаще.

Я не двигалась.

Больница.

Мысль появилась с таким облегчением, что я почти поверила.

После наркоза бывает всякое. После травмы тоже. Я могла не помнить, как меня привезли. Волосы могли казаться другими. И руки. Зрение, лекарства…

Нужно найти врача.

Я схватила платье, натянула через голову и принялась застёгивать.

Первая пуговица. Вторая. Третья выскользнула из пальцев. Я попробовала снова.

Петля была слишком тугая. Ноготь зацепился за нитку, и та больно впилась под кожу.

— Да что ж такое…

Я вытащила палец, прижала к губам и снова взялась за пуговицу.

С потолка капнуло на макушку.

Я отступила, наступила на мокрое одеяло и почувствовала, как холодная вода выступает между пальцами ног.

Я ухватилась за спинку стула, пытаясь сойти с мокрого одеяла. Подол зацепился за щепку. Я дёрнулась, услышала треск ткани — и толкнула стул от себя.

— Хватит!

Он проехал по полу и ударился о шкаф.

Одна ножка подломилась.

Я зажмурилась.

Ну конечно.

Теперь ещё и стул.

В наступившей тишине было слышно, как у меня дрожит дыхание.

Тишине?

Я открыла глаза.

Вода больше не капала.

Подняла голову.

Мокрое пятно осталось на месте. На самом его краю висела крупная капля. Пока я смотрела, она набухла, вытянулась…

И ушла обратно в трещину.

Я перестала дышать. Ждала, но на потолке больше ничего не происходило.

Потом за стеной негромко стукнуло, словно кто-то поставил на пол тяжёлое ведро.

— Кто здесь?

Никто не ответил.

Я попятилась к двери, не отводя глаз от потолка. Нащупала ручку, повернула.

Дверь упёрлась.

Я дёрнула сильнее.

— Откройте.

Голос получился тонким. Я сглотнула.

— Пожалуйста. Мне нужно выйти.

Ручка повернулась до конца. Дверь подалась, и я успела выставить ногу, чтобы не упасть.

За порогом был коридор. Узкий, с выцветшей дорожкой. В нескольких шагах начиналась лестница. На перилах висела тряпка.

Я ухватилась за косяк.

Здесь тоже не было ничего больничного.

Ни каталок. Ни белых стен. Ни запаха лекарств, за который я могла бы зацепиться.

На стене у лестницы висело зеркало.

Я увидела его и сразу поняла, что не хочу подходить.

Нужно было спуститься. Найти людей. Выпить воды. Сесть, в конце концов. Я почти сутки могла ничего не есть — откуда мне знать? От слабости и не такое померещится.

До лестницы я не дошла.

Остановилась перед зеркалом.

Женщина в отражении была бледной, с покрасневшими глазами. Тёмные волосы лежали на плечах спутанными прядями. Верх платья остался расстёгнут; у ключицы виднелась маленькая коричневая родинка.

Я подняла руку к своей шее.

Женщина сделала то же самое.

Я коснулась щеки.

Тёплая.

Провела пальцем по незнакомой брови. Нажала на нижнюю губу, где треснула кожа.

Стало больно.

— Нет, — сказала я.

И попробовала ещё раз:

— Нет.

Отражение смотрело на меня.

Я не знала эту женщину.

Даже сейчас, когда её лицо двигалось вместе с моим, не знала.

Мне захотелось увидеть собственную руку. Обычную. Со шрамом. С коротким ногтем на указательном пальце, который вечно ломался раньше остальных. Захотелось в свою ванную, где у зеркала отклеился угол и я всё собиралась его поправить.

Я бы сейчас его поправила.

Сразу.

Только бы оказаться там.

Я села на пол. Осторожно, придерживая подол, будто это ещё имело какое-то значение.

В памяти было пустое место.

До него — моя жизнь. Я знала, кто я. Помнила своё имя, возраст, людей, которым могла позвонить. Помнила дела, которые оставила на завтра.

После — мокрая постель.

Я пыталась соединить одно с другим, и каждый раз внутри поднимался такой страх, что приходилось останавливаться.

— Я Вера, — сказала я.

В коридоре прозвучало чужим голосом моё имя.

Я повторила его ещё раз.

Потом подтянула колени и спрятала в них лицо.

Пол под босыми ступнями был холодным.

Через некоторое время я заметила, что холод уходит.

Сначала решила, что просто перестала его чувствовать. Но тепло становилось отчётливее. Проступало сквозь дерево под пятками, добиралось до пальцев.

Я подняла голову.

Коридор был пуст.

Внизу, за лестницей, скрипнула половица.

Я вслушалась.

Ещё одна.

Будто кто-то осторожно прошёл по комнате и остановился, не решаясь войти.

— Я не понимаю, что происходит, — сказала я туда.

От этого признания задрожали губы. Я прикусила их и долго смотрела на лестницу.

Ответа не было.

Только пол под ногами оставался тёплым.

***

Я просидела на полу, пока не начала дрожать уже всем телом. Тёплые доски помогали ступням, но мокрая рубашка липла к спине.

Я вытерла лицо рукавом и поднялась. В зеркало больше не смотрела.

По лестнице спускалась боком, держась за перила. Внизу пахло холодной золой. Дверь справа вела в кухню: чугунная плита, стол с двумя стульями, шкафчик с посудой. У окна — глубокая каменная раковина, рядом кувшин.

Я понюхала воду, налила в найденную кружку и попробовала. Потом выпила всё и налила ещё.

В голове немного прояснилось. Я поставила кружку и упёрлась ладонями в край раковины.

Где сейчас моё тело?

Мысль, которую до сих пор удавалось отгонять, наконец настигла меня. Я зажмурилась. Представила свои руки, оставленную дома одежду — и оборвала себя.

Не сейчас.

На крючке за дверью висело полотенце. Чистое, жёсткое, с тщательно заштопанным углом. Мелкие стежки ложились ровной сеткой, повторяя переплетение ткани.

Я провела по ним пальцем и повесила полотенце обратно.

Под крышкой глиняного горшка нашёлся хлеб. Половина небольшой буханки, завёрнутая в ткань. Я отрезала ломоть, собрала крошки и съела их, пока искала глазами, чем ещё можно поживиться.

На полке стояли банки: немного муки, крупа, какие-то сушёные листья. Больше ничего.

Я села за стол с хлебом в руке. На противоположном краю лежала прикрытая тряпицей стопка ткани. Из-под неё торчала игла с ниткой, рядом стоял потёртый напёрсток.

Здесь кто-то жил. Берёг хлеб, чинил бельё. Оставил иголку, чтобы потом вернуться к работе.

Я положила недоеденный ломоть на ткань.

— Есть тут кто-нибудь?

За окном перекликались двое мужчин. В доме никто не ответил.

Я подождала, потом встала к плите.

Разжечь её удалось не сразу. Щепки нашлись в ящике сбоку, а в столе — маленькая коробочка с металлическим колёсиком. После нескольких попыток я получила искру, обожжённый палец и слабое пламя, которое пришлось долго раздувать.

Дым шёл в лицо.

Я закашлялась и потянула железную ручку заслонки. Та не сдвинулась. Подложила под ладонь сложенное полотенце, попробовала ещё раз.

— Ну пожалуйста…

Внутри стены глухо стукнуло. Ручка подалась, и дым втянуло в топку.

Я задержала на ней руку.

Старая печь. Что-то заело, потом поддалось. Бывает.

Поставив на плиту чайник, я сняла платье и мокрую рубашку. Отжала её над раковиной, развесила на спинке стула. Платье надела на голое тело. Застегнула все пуговицы, кроме верхней: нитка в петле разлохматилась, и я не стала с ней бороться.

У подола нашлась новая прореха. Я свела края пальцами. Несколько стежков, если подобрать нитку. Поймала себя на этом и отпустила ткань.

Во внутреннем кармане что-то звякнуло. Я достала железный ключ с обрывком синей ленты, повертела и убрала обратно.

Когда чайник зашумел, налила горячей воды в кружку и села греть руки.

Нужно выйти. Найти человека, который объяснит, где я. Спросить название города, дорогу к больнице.

А если меня узнают?

Я посмотрела на дверь.

Тогда придётся слушать.

***

Перед выходом я убрала хлеб в горшок и собрала крошки. Вспомнила о мокром одеяле наверху. И о стуле. Может быть, ножка просто выскочила из крепления — нужно посмотреть.

Я остановилась с крышкой в руке.

Нельзя же всерьёз беспокоиться о стуле сейчас. Но я беспокоилась: сломала чужую вещь. Может, здесь на другую денег не было.

У входной двери на гвоздях висели тёмная накидка и пустая плетёная сумка. Под ними стояли разношенные туфли.

Я сунула ноги внутрь. По размеру.

На секунду это оказалось почти невыносимо: даже обувь здесь знала мои ноги лучше, чем я. Я нагнулась, расправляя задник, и переждала.

Потом надела накидку.

Рядом со входом была ещё одна дверь, с занавеской на стекле. Я нажала на ручку — заперто. Достала из кармана ключ. Он подошёл; замок щёлкнул легко, будто его недавно смазывали.

За дверью находилась лавка.

Настоящая маленькая лавка, с длинным прилавком и полками вдоль стен.

Я остановилась на пороге.

Через ставни в переднем окне падали узкие полосы света. В них медленно кружилась пыль. У стены стояла лестница на колёсиках. На прилавке — весы с двумя медными чашами и раскрытая тетрадь.

Товар почти отсутствовал.

На нижней полке лежали мотки толстого шнура. Чуть выше стояли коробочки, некоторые без крышек. В одной я увидела застёжки, в другой — гладкие колечки из светлого дерева.

Со стены свисали короткие плетёные шнуры.

Я подошла ближе.

Узлы на них были необычными. Слишком сложными для обычных завязок, слишком одинаковыми для случайного плетения. На одном шнуре торчал свободный конец. Его несколько раз пытались заправить обратно: волокна распушились.

Я приподняла шнур, не снимая с крючка.

Узор повторялся через каждые три переплетения. В середине ритм сбивался.

Я проследила его пальцем.

Здесь нить должна была пройти снизу.

Или мне только казалось.

Я отпустила шнур.

На прилавке рядом с тетрадью лежали очки. Одну дужку обмотали ниткой. Под очками белел узкий листок, исписанный столбцами цифр.

Я отвела глаза.

Пока не надо.

Сначала найти кого-нибудь.

Из лавки на улицу вела отдельная дверь. На внутренней стороне висела деревянная табличка с надписью «Закрыто».

Я подошла и приподняла край занавески на стекле.

Снаружи, совсем близко, стояла женщина с корзиной на сгибе локтя.

Она смотрела прямо на меня.

Я от неожиданности выпустила ткань.

Поздно.

В дверь постучали.

— Верена? — позвала женщина. — Вы наконец встали?

Я стояла, сжав в кулаке край накидки.

Женщина подождала немного и постучала ещё раз, теперь тише.

— Милая, откройте. Я вам поесть принесла.

***

Я посмотрела на засов, потом на собственные руки.

Женщина за дверью знала, кого пришла навестить. Сейчас я открою, она увидит меня, заговорит о чём-нибудь, что я обязана помнить…

— Верена?

В её голосе появилась тревога.

Я сняла засов.

Дверь открылась не сразу: пришлось чуть приподнять её за ручку. Женщина с той стороны привычно подхватила снизу.

— Опять отсырела, — сказала она и, переступив порог, внимательно посмотрела мне в лицо.

Я отступила.

На вид ей было около шестидесяти. Невысокая, широкая в плечах, с крепкими красными руками. Из-под тёмного платка выбивались седые волосы. На рукаве у локтя белела мука.

Она перевела взгляд на мои волосы, потом на накидку, под которой виднелось расстёгнутое у ворота платье.

— Вы чего здесь стоите? Сквозняк ведь. Ступайте на кухню.

Я не двинулась.

Женщина прижала корзину к боку.

— Опять дурно?

— Немного.

Это было правдой.

Она свободной рукой придержала меня за локоть.

— Пойдёмте.

Слово «пойдёмте» оказалось неожиданно полезным. Пока нужно было только переставлять ноги и позволить другому человеку знать дорогу.

На кухне я сняла накидку и повесила её на крючок за дверью. Гостья поставила корзину на стол, развязала платок и сразу заметила рубашку на стуле.

— Крыша?

Я кивнула.

— Над кроватью?

— Да.

Она поджала губы.

Больше ничего спрашивать не стала. Сдвинула стул поближе к плите и кивнула мне:

— Садитесь.

Из корзины появились горшочек, завёрнутый в толстую ткань, небольшой хлеб и два яйца.

Я смотрела на них, не зная, куда деть руки.

— Я не уверена, что смогу заплатить.

Женщина замерла с хлебом в руках. Посмотрела на меня.

— За суп?

Мне стало жарко.

— Простите. Я…

— Ешьте сначала.

Она отвернулась к шкафчику, безошибочно достала глубокую миску и ложку. Я опустила глаза.

Всё здесь было ей знакомо.

Я же ещё недавно искала полотенце.

Женщина переложила в миску густой суп. Пар пах луком, крупой и чем-то мясным. Желудок сжался так резко, что я невольно подалась вперёд.

— Не горячитесь только.

Я взяла ложку.

Первую проглотила почти без вкуса. На второй пришлось остановиться: к горлу снова подступил ком.

Женщина сделала вид, что не заметила. Убрала яйца в маленькую миску на полке, прикрыла хлеб тканью. Потом села напротив и стала растирать ладони, согревая пальцы.

Я ела. Она молчала.

За это молчание я была благодарна ей едва ли не больше, чем за еду.

Когда дно миски стало видно, гостья положила добавки. Я заставила себя есть медленнее.

— Давно я… — начала я и остановилась.

Женщина подняла глаза.

— Что?

— Давно вы заходили?

— Позавчера. Вы через дверь ответили. Сказали, ничего не нужно.

Я провела ложкой по краю миски.

— Я плохо помню.

— После такой горячки немудрено.

Она сказала это спокойно, но тут же придвинулась ближе и коснулась тыльной стороной ладони моего лба.

Я едва удержалась, чтобы не отшатнуться.

— Вроде не горите. Лекарство пьёте?

Я растерянно посмотрела на неё. О лекарстве я слышала впервые.

Женщина вздохнула.

— Верена.

От этого имени ложка застыла у меня в руке.

У двери ещё можно было не отзываться. Здесь женщина смотрела прямо на меня и ждала ответа. Вереной была я — для неё.

— Я сейчас не очень хорошо соображаю, — сказала я.

Она вгляделась в моё лицо.

— Вижу.

Я положила ложку.

— И мне неловко, что вы всё делаете.

— А мне неловко сидеть перед человеком с полной корзиной и смотреть, как он шатается. Так что считайте, мы друг другу помогли.

Она сказала это без улыбки, подбирая со стола крошку мокрым пальцем.

Я тихо выдохнула.

— Спасибо.

— На здоровье.

***

Когда я доела, женщина поднялась забрать миску.

Я успела первой.

— Это я могу сама.

— Так я разве спорю?

Но к раковине она пошла следом. Смотрела, как я наливаю воду из кувшина, потом протянула руку к маленькому рычажку сбоку.

Я приняла его за крепление.

Рычажок повернулся. Из короткого изогнутого носика потекла вода.

Я чуть не выронила миску.

Женщина придержала её за край.

— Да вы совсем слабы. Оставьте.

— Нет, я просто…

Договорить не удалось.

В носике крана на мгновение мелькнул голубой свет. Исчез, появился снова.

Вода побежала тоньше.

Женщина нахмурилась.

— И здесь перебои.

Она закрыла кран, потом открыла снова.

Раздался негромкий свист.

Я вспомнила каплю, ушедшую обратно в потолок, и тёплые доски под ногами. Здесь тоже можно было бы поискать объяснение — какой-нибудь скрытый механизм, отражение. Но я уже устала убеждать себя, что всё вокруг обычное.

— Что с ним? — спросила я.

— С узлом, наверное. Откуда мне знать?

Она произнесла это тем же тоном, каким могла бы пожаловаться на старую трубу.

Я поставила миску в раковину.

— Лучше не трогать пока.

— Ну, вам виднее.

Женщина вернулась к столу собирать корзину.

Мне виднее.

Я посмотрела на кран, затем на свои руки.

Если хозяйка дома знала, как всё это устроено, окружающие рано или поздно заметят, что я не знаю ничего.

Нужно было выяснить хотя бы самое простое.

— Вы рядом живёте? — спросила я и сразу поняла, как это прозвучало.

Женщина медленно повернулась.

Я сжала край раковины.

Она посмотрела на меня, потом на пустой горшочек.

— Верена, вы меня узнаёте?

В кухне стало очень тихо.

Я могла сказать «конечно». Улыбнуться. Притвориться, что неудачно выразилась.

Но она ещё немного посидит, спросит о чём-нибудь другом, и придётся придумывать снова.

— Нет, — ответила я.

Женщина опустила корзину обратно на стол.

— Совсем?

Я покачала головой.

Она подошла. На этот раз я выдержала её взгляд.

— А дом?

— Я понимаю, что это дом. Вижу кухню, лавку. Но не помню, где что лежит.

Женщина некоторое время молчала.

Потом взяла меня за руку и отвела от раковины.

— Сядьте.

Я села.

Она устроилась напротив.

— Имя своё помните?

— Вера.

Слово вырвалось прежде, чем я успела подумать.

Женщина нахмурилась, беззвучно повторила его губами.

— Верена, — осторожно поправила она.

Я опустила глаза.

Она накрыла мою руку своей. Ладонь у неё была шершавая, тёплая.

— Меня зовут Марта. У меня пекарня напротив. Видели, наверное, из окна.

Я кивнула.

— Позавчера мы разговаривали. А до этого я тоже заходила. Суп приносила, как сегодня.

Марта говорила медленно, но обычным голосом, и я была благодарна, что она не стала кричать, как иногда кричат с больными.

— Вы живёте здесь. На Лунной улице. В Ровеле.

Ровель. Ничего — ни картинки, ни ощущения знакомого названия.

Я ждала, что хотя бы одно слово окажется знакомым.

Марта заметила.

— Не вспоминается?

— Нет.

Она убрала руку и потёрла подбородок.

— Лекаря надо.

Я вскинула голову.

— Не сейчас.

— Почему?

Потому что я не знала, что местный лекарь сможет увидеть.

Потому что здесь из крана мигал синий свет.

Потому что страх перед ещё одним незнакомцем оказался сильнее здравого смысла.

— Можно немного подождать? Я только встала. Может быть, после еды…

Марта недовольно посмотрела на меня.

Я знала этот взгляд. Так смотрят на человека, который просит сделать вид, будто всё в порядке.

— Немного, — сказала она наконец. — Но если голова заболит или снова начнёт знобить — сразу скажете. Я напротив. Покричите с порога, услышу.

Я кивнула.

— И дверь из лавки не запирайте на засов. Я после обеда загляну.

— Хорошо.

Марта встала, но уходить не спешила.

Проверила топку. Поправила рубашку на спинке стула, чтобы ткань не касалась горячего чугуна. Подвинула поближе ко мне хлеб.

Я сидела и смотрела.

Больше всего хотелось попросить её остаться.

Хотя бы ещё на десять минут.

Я почти решилась, когда в лавке постучали.

Марта подняла голову.

— Уже покупатели?

Стук повторился — три ровных удара.

Я невольно вцепилась в край стола.

— Вы посидите, — сказала она. — Я посмотрю.

Из кухни было слышно, как она прошла через лавку, как скрипнула наружная дверь.

Мужской голос спросил:

— Госпожа Верена дома?

— Дома, но она нездорова.

— Мне необходимо осмотреть защиту здания.

Марта ответила не сразу.

— А до обеда это никак не подождёт?

— Боюсь, что нет.

Я встала.

На столе осталась моя кружка с недопитой водой. Я зачем-то переставила её подальше от края и пошла в лавку.

Марта стояла у открытой двери, загораживая проход плечом.

За ней я увидела мужчину в тёмном пальто. В одной руке он держал кожаную папку. Другая, без перчатки, лежала на дверном косяке.

Он посмотрел на меня.

Спокойно, внимательно. Потом перевёл взгляд на Марту и отступил на полшага, освобождая ей место.

— Госпожа Верена?

Я не успела ответить.

Под его ладонью посыпалась на порог мелкая чёрная пыль.

Мужчина опустил глаза.

Провёл большим пальцем по дереву. На коже остался тёмный след.

— Марта, выйдите, пожалуйста.

— Что там?

— И вы, госпожа Верена. На улицу.

Я посмотрела на косяк.

Из маленькой трещины возле его руки тонкой струйкой тянулся дым.

Глава 2

Марта вышла первой.

Я задержалась, глядя на дым. Он почти не пах — тонкая серая нитка поднималась вдоль косяка и исчезала, не добравшись до дверной петли.

— Госпожа Верена.

Мужчина убрал руку с дерева.

Я шагнула наружу.

Марта тут же подхватила меня под локоть и отвела к стене пекарни. Здесь пахло свежим хлебом. В нескольких шагах от нас мальчишка разгружал корзины, а мужчина с метлой у соседней двери перестал подметать и уставился на лавку.

Я спрятала руки под мышки. Накидка осталась на кухне.

С улицы дом оказался выше, чем я представляла: два этажа и узкое окно под крышей. Слева от входа — широкая витрина с закрытыми ставнями. Над ней сохранились крепления от вывески, но самой вывески не было. Под водосточной трубой темнела мокрая полоса.

Я подняла глаза к верхнему окну.

Где-то там стоял таз.

Мужчина поставил папку на сухой выступ у стены и раскрыл плоскую коробочку. Выбрал короткий металлический стержень.

— К двери пока не подходите.

Приложил стержень к косяку.

По металлу пробежала бледная полоска света.

Я моргнула. Полоска осталась на месте.

Марта ничего необычного в этом не увидела. Она смотрела на дым и тёрла большим пальцем костяшку на другой руке.

Мужчина медленно повёл стержнем вверх. Дерево сухо щёлкнуло. Он остановился и придержал дверь, не давая ей захлопнуться.

— Марта, подержите, пожалуйста. За ручку, с этой стороны.

Она подошла.

Я тоже невольно сделала шаг.

— Вам лучше остаться там, — сказал он.

Не резко. Но так, что я остановилась.

Он подцепил узкую деревянную планку. Под ней обнаружилась выемка, в которую был втиснут плетёный шнур.

В лавке висели похожие.

Только этот почти весь почернел. Несколько волокон торчали наружу, а в середине плетение спеклось в жёсткую корку.

Мужчина наклонился ближе.

— Когда меняли входной узел?

Марта посмотрела на меня.

— Не знаю, — сказала я.

— Вы заказывали замену?

— Не помню.

Он перевёл взгляд с узла на моё лицо.

— Она после горячки, — вмешалась Марта. — Ей бы лежать сейчас.

— Понимаю.

Больше он пока не спрашивал.

Достал длинный пинцет с тёмными плоскими губками, подцепил свободный конец шнура.

В глубине дома глухо ударило.

Я вздрогнула.

Мужчина сразу замер.

Стекло витрины задребезжало, будто по нему провели ногтем.

— Дверь держите, — сказал он Марте.

— Держу.

Он чуть изменил положение руки. Вытянул петлю — совсем немного.

Я смотрела на его пальцы и пыталась понять, что именно мешает.

Обугленный шнур шёл слева направо, нырял под поперечную нить и возвращался к тому же узлу. Если потянуть…

Я наклонила голову.

— Там затянется.

Мужчина остановился.

— Где?

Я пожалела, что открыла рот.

Наверняка он знает, что делает. В отличие от меня, которая ещё час назад не могла разобраться с печной заслонкой.

— Нижняя петля, — всё-таки сказала я. — Под вашими пальцами. Она захватит вот этот конец.

Он посмотрел.

— Покажите отсюда. Ближе не надо.

Я подняла руку.

— Справа. Да, там.

Он повернул пинцет, и под чёрной коркой показалась светлая полоска волокна.

Мне стало легче: хотя бы не померещилось.

— Вижу.

Он убрал пинцет и взял другой инструмент — тонкий, с тупым загнутым концом. Осторожно провёл им под петлёй.

Раздался короткий свист.

Марта отпрянула, но ручку не отпустила.

Я вцепилась в собственные локти.

Свист оборвался. Что-то тихо осыпалось на порог.

Мужчина подождал, затем снова приложил стержень к дереву. Свет на этот раз был ровным.

— Отпускайте.

Марта отняла руку.

Дверь осталась открытой.

Он закрепил на шнуре небольшой металлический зажим и прикрыл выемку планкой.

— Входить можно. Лавку пока не открывайте.

— Так она и закрыта, — сказала Марта.

Мужчина посмотрел на пустые крепления над витриной.

— Хорошо.

Он сказал это тихо, скорее себе, и мне не понравилось, как внимательно он после этого осмотрел стену.

В кухне всё было по-прежнему.

Рубашка сохла на стуле. В миске лежали два яйца. У плиты на полу белела рассыпанная мной зола.

Марта сразу подошла к огню, потрогала ткань и перевернула другой стороной. Потом посмотрела на меня.

— Сядьте, ради всего святого.

Я села.

Мужчина остановился у двери.

— Адриан Вельт, инспекция магической безопасности.

— Вера.

Слово выскочило само.

Марта на мгновение закрыла глаза.

Я прикусила язык, но инспектор только кивнул.

— Можно присесть?

— Да.

Он выбрал второй стул, слегка нажал на спинку, проверяя, не шатается ли, и сел.

Я вспомнила сломанную ножку наверху.

— Этот целый.

— Хорошо.

Он положил папку на колени.

Марта налила мне воды и поставила кружку так близко, что пришлось убрать руки со стола.

— Мне надо в пекарню, — сказала она с явным сожалением. — Там мальчишка один. Вы ведь здесь побудете?

Она обращалась к инспектору.

— Пока не закончу осмотр.

— Вот и хорошо.

Марта взяла корзину. Я поднялась проводить её, но она остановила меня ладонью.

— Сидите. Дорогу знаю.

У порога обернулась:

— После обеда загляну. И суп доешьте.

Я поблагодарила её.

Дверь закрылась. Несколько секунд было слышно, как Марта разговаривает с кем-то на улице. Потом шаги удалились, и в кухне остались только мы с инспектором.

Я обхватила кружку.

Адриан раскрыл папку, но карандаш брать не торопился.

— Вы можете отвечать на вопросы?

— Смотря на какие.

— Если станет плохо, скажите.

Он перевернул лист.

— Когда лавка работала в последний раз?

— Не помню.

— Кто обслуживал защиту дома?

Я покачала головой.

— Документы на выполненные работы где могут быть?

— В лавке есть тетрадь. И бумаги наверху.

Он сделал пометку.

Без удивления. Без раздражения. Так разговаривают с человеком, от которого не ждут многого.

Я выпрямилась.

— У меня не со всей памятью плохо.

Адриан поднял глаза.

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

Он положил карандаш.

— Я подумал, что вам сейчас трудно.

Я посмотрела в кружку.

Возразить было нечего.

Пальцы начинали согреваться, и только теперь я поняла, как сильно их свело на улице.

— Что случилось у двери? — спросила я.

— Входной узел повреждён. Его придётся заменить.

— Он сгорел?

— Частично.

— Из-за старости?

— Пока не могу сказать.

Я ждала продолжения.

Он заметил.

— Чтобы понять причину, нужно снять его и осмотреть целиком. Сейчас я только отключил повреждённую часть.

— А почему вы вообще пришли?

Адриан снова посмотрел на лист в папке.

— Заявка на проверку.

— От меня?

— Подана от вашего имени.

Он повернул папку.

Внизу страницы стояла подпись.

Я наклонилась. Первую букву ещё можно было разобрать, дальше шёл крутой росчерк с длинной петлёй. Я подписывалась иначе — короче, почти без отрыва руки.

— Не узнаёте? — спросил он.

Я выпрямилась.

— Не уверена.

Адриан закрыл папку, не предложив проверить ещё что-нибудь. За это я была ему благодарна.

— Не будем сейчас разбирать бумаги. Покажите, пожалуйста, где ещё были неполадки.

— На кухне вода плохо идёт. Марта сказала — узел.

Он повернулся к раковине.

Встал, подвинул короткий рычажок. Из крана потекла тонкая струя. Голубой свет мелькнул и погас.

Инспектор закрыл воду.

— Ещё?

— Крыша текла.

— Где?

— Над кроватью.

Он взял коробочку с инструментами.

— Покажете?

Я кивнула и пошла первой.

В коридоре было прохладно.

Я остановилась у лестницы, пропуская его вперёд.

Адриан заметил зеркало, но даже не взглянул в него. Провёл ладонью по перилам, посмотрел на потолок.

— На какой ступени скрипит?

Я растерялась.

— Не помню. Я не считала.

— Тогда поднимайтесь медленно.

Первую ступень я прошла, крепко держась за перила. На второй обернулась.

Он стоял внизу и следил за лестницей.

— Вы думаете, она провалится?

— Я пока её не проверил.

Я сняла ногу с третьей ступени и поставила обратно на вторую.

Адриан поднял на меня глаза.

Я молча отодвинулась к перилам.

Он прошёл мимо, остановился выше, перенёс вес с ноги на ногу. Доски жалобно скрипнули.

Потом спустился на ступень ниже, достал металлический стержень и приложил его к стене.

Я стояла так близко, что видела маленький ожог у него на большом пальце. Старый, уже побелевший.

По стержню пробежал свет.

Адриан нахмурился.

Снизу скрипнула кухонная дверь.

Я оглянулась.

Она медленно закрывалась.

Обычная дверь. Сквозняк. Так уже было наверху.

Щёлкнула защёлка.

Адриан перестал смотреть на стену.

— Вы её закрывали?

— Нет.

Он прислушался.

У моих ног стало теплее.

Я посмотрела вниз. Тепло шло через подошвы туфель — слабое, но вполне ощутимое. В первую секунду хотелось промолчать. Подождать, пока он снова займётся своим инструментом.

Но он уже заметил мой взгляд.

— Что-то не так?

— Пол, — сказала я. — Опять нагрелся.

Адриан медленно опустился на одно колено и приложил ладонь к ступени.

Подождал.

Потом перевёл руку ближе к стене.

— Раньше тоже нагревался?

— Наверху, в коридоре.

— Когда?

— Перед тем как я спустилась на кухню.

— Что вы делали?

Я сжала перила.

— Сидела на полу.

Он поднял голову, но ничего не спросил.

Я вдруг поняла, что сейчас могу рассказать ему всё: как проснулась, как посмотрела в зеркало, как не смогла узнать собственное лицо.

Вместо этого сказала:

— Я замёрзла.

Адриан ещё несколько секунд держал ладонь на ступени. Потом встал и убрал стержень в коробочку.

— Он часто так делает?

Я не сразу поняла.

— Кто?

Инспектор посмотрел на меня, затем на стену у лестницы.

— Дом.

У меня пересохло во рту.

Из всех возможных объяснений, которые я придумывала за это утро, ни одно не звучало так просто.

— Вы хотите сказать…

Я замолчала.

Внизу скрипнула половица. Один раз.

Адриан повернул голову на звук. Я тоже.

Никого.

— Это хорошо? — спросила я.

— Само по себе — да.

Он говорил осторожно. Мне хотелось, чтобы он перестал подбирать слова и сказал уже всё сразу.

— А не само по себе?

Адриан закрыл коробочку.

— Сначала нужно осмотреть остальное.

Он начал подниматься. Я осталась стоять у стены.

Теперь, когда я знала, откуда идёт тепло, оно чувствовалось иначе. Я смотрела на потёртые перила, на серые полосы между досками и пыталась представить, что всё это меня слышит.

— Подождите, — сказала я.

Инспектор остановился.

Я опустила глаза на ступень под ногами.

— Спасибо.

Вышло почти неслышно.

Адриан не переспросил.

Он подождал, пока я поднимусь, и только потом пошёл следом.

В комнате всё ещё пахло сыростью.

Таз стоял у кровати. Вода просочилась сквозь трещину, и под одеялом на полу расползлось тёмное пятно.

Первым делом я подняла одеяло.

Тяжёлое. С него сразу потекло.

— Куда здесь можно…

Я осеклась.

Адриан огляделся, взял таз и подставил мне под руки.

Пришлось держать мокрый ком на весу, пока он сливал воду в кувшин. Потом я уложила одеяло в таз.

— Вниз отнести? — спросил он.

— Я сама.

Он посмотрел на меня, потом на тяжёлый таз.

Я отпустила край.

— Если вам не трудно.

Адриан поставил его возле двери, чтобы не мешал, и подошёл к кровати.

Я отступила в сторону.

Подушка промокла с одного края. На простыне осталась глубокая складка, где я спала. Рядом валялась тонкая прядь тёмных волос.

Мне вдруг стало неловко, будто я привела постороннего человека в собственную спальню.

Хотя спальня была чужой.

Я отвернулась и принялась поднимать стул.

Задняя ножка не сломалась — выскочила из крепления. На полу лежал деревянный штифт. Я подобрала его, сунула в карман и прислонила стул к стене.

— Ушиблись?

Адриан смотрел на отбитый угол шкафа.

— Нет. Это я утром.

— Понятно.

По его лицу нельзя было определить, что именно ему понятно.

Он поднял голову к потолку, потом отодвинул кровать от стены.

Я заметила это движение и сразу посмотрела на его пальцы.

Не приложил никакого светящегося инструмента. Просто взял и передвинул.

Обычные вещи понемногу возвращали мне уверенность.

— Воды больше нет, — сказала я.

— Вижу.

— Совсем нет. Она сама перестала.

Он посмотрел на мокрое пятно.

— Покажите, откуда текло.

Я указала.

Адриан провёл ладонью под потолком, не касаясь его, и замер.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом на штукатурке проступила тонкая светлая линия. Она огибала мокрое пятно и терялась у стены.

Я невольно подалась ближе.

— Что это?

— Проверяю, куда уходит вода.

Он переместил руку. Линия потянулась следом, стала ярче у самого угла.

— Кровать пока оставьте здесь. К стене не придвигайте.

— Снова потечёт?

— Может. Кровлю нужно чинить.

Я посмотрела на потолок.

Разумный дом, получается, всё-таки не мог починить себе крышу.

Адриан достал из папки лист и сделал несколько пометок. Я следила за карандашом, стараясь разобрать написанное, но видела только отдельные слова.

— Вы можете сказать сразу, что здесь опасно?

Он поднял глаза.

— Когда закончу осмотр.

— Хотя бы в этой комнате.

— Кровлю я бы не откладывал. И мокрое с пола нужно убрать, чтобы просохли доски.

Я кивнула.

Это было понятно. И неприятно — уже по вполне обычным причинам.

На столе лежала моя чашка, та самая, которую я сначала подставила под капли.

Я отодвинула её от бумаг.

Верхний лист оказался приклеен к столешнице высохшей водой. Я осторожно поддела угол ногтем, но бумага начала расслаиваться.

— Не тяните, — сказал Адриан. — Порвётся.

Я убрала руку.

На листе стояла красная печать. Под ней — несколько строчек, написанных крупнее остального текста.

Слова я прочитала легко.

«Повторное уведомление».

Ниже — «задолженность».

Я наклонилась.

Пени. Срок погашения. Взыскание.

От знакомых слов стало хуже, чем от светящейся линии на потолке.

Я взяла следующий лист. Он был сухой.

Те же печать и формулировки. Только дата другая.

Адриан стоял у окна и проверял раму. Я посмотрела на него, потом снова на бумаги.

— Это ваши?

Он обернулся.

Я показала печать.

— Нет. Городская казна.

Я опустилась на край кровати.

Старый дом, почти пустая лавка, заштопанное полотенце. Я ведь уже всё видела.

Почему тогда ждала, что в ящике окажутся деньги?

— Вы знали? — спросила я.

Адриан подошёл, но лист из рук не забрал.

— О долгах?

— Да.

— Моя работа — проверить защиту здания.

Я ещё раз прочитала последний абзац.

Там было написано вполне ясно. Если долг не погасить, начнётся взыскание. Только понять, сколько времени у меня осталось, я не могла: местные даты ничего мне не говорили.

— Какое сегодня число?

Адриан назвал.

Я нашла его взглядом на уведомлении.

Срок ещё не истёк.

Это было единственное хорошее.

— А если у меня нет денег на замену этого… входного узла?

Он помолчал.

Я подняла голову.

— Дом закроют?

— Повреждённый узел я временно изолировал. Но проверка ещё не закончена. Если найдутся участки, которые нельзя оставить под нагрузкой, их придётся отключить.

— Какие участки?

— Например, воду на кухне. Или часть помещений.

Я посмотрела на кувшин.

Прекрасно. Вода у меня уже была в запасе.

— А из дома придётся уйти?

— Сейчас оснований для этого я не вижу.

Я выдохнула.

Потом сложила уведомления вместе и положила на сухой край стола.

Оказалось, встать немного легче, если не держать их в руках.

Следующая дверь в коридоре не открылась.

Адриан повернул ручку, отпустил и отступил.

— Ключ есть?

Я достала найденный в платье.

— Только этот.

Он взглянул на синюю ленту.

— От лавки. Не подойдёт.

Я всё-таки попробовала. Ключ вошёл наполовину и дальше не пошёл.

Пришлось убрать.

— Что там? — спросила я.

Адриан посмотрел на меня.

Я устало потёрла лоб.

— Да. Я понимаю, как это звучит.

— Другие ключи могут быть внизу?

— Могут.

За дверью было тихо. Я приложила ухо, сама не зная, что надеюсь услышать.

Адриан не мешал.

— Пока оставим, — сказал он. — Сначала осмотрю то, куда есть доступ.

Я отняла голову от двери.

Ещё одна неизвестная комната. Позже. Сейчас я уже не хотела ничего нового.

Мы спустились. Адриан нёс таз, а я шла впереди и следила за собственными ногами.

На кухне рубашка почти высохла.

Я сняла её со стула, прислонила спинку к плите, чтобы не мешала проходу. Адриан поставил таз возле раковины.

— Мне нужно осмотреть лавку, — сказал он. — А вам лучше переодеться. И отдохнуть.

Я кивнула.

Дождалась, когда он выйдет, и закрыла дверь.

Сухая ткань показалась роскошью.

Я натянула рубашку, снова надела платье. У верхней пуговицы торчала та самая разлохмаченная нитка.

На этот раз я не стала дёргать.

Села за стол, отодвинула тряпицу и взяла иглу.

Нитка в ней была белая. Платье — серое. Для петли сойдёт.

Я расправила ткань на коленях, нашла повреждённый стежок и осторожно вытянула его остриём.

Пальцы всё ещё были непривычные. Слишком тонкие. Игла сначала легла не так, как я привыкла её держать.

Я перехватила.

Потом ещё раз.

Первый стежок вышел кривым.

Второй — лучше.

Когда из лавки донёсся скрип передвигаемого прилавка, я уже обмётывала край петли.

На несколько минут всё сузилось до ткани, иглы и натяжения нити.

Закончив, я застегнула пуговицу.

Держалась.

Я провела большим пальцем по шву и только тогда заметила, что перестала дрожать.

Адриан стоял за прилавком.

На столешнице перед ним лежали тетрадь, несколько бумаг и снятый со стены шнур. Очки он аккуратно отодвинул к весам.

— Нашли что-нибудь? — спросила я.

— Записи о товарах. Документы на ремонт пока нет.

Я подошла.

В раскрытой тетради шли столбцы цифр и короткие пометки. Некоторые строки зачеркнули. Возле других стояли маленькие галочки.

Почерк отличался от того, что я видела в заявке. Здесь писали быстрее, не стараясь, но отдельные буквы были похожи.

— Это продажи?

— Судя по записям, да.

Я присмотрелась.

Названия мало что мне говорили. Зато цены, количества и итоги были понятны.

Потом взгляд зацепился за повторяющееся слово.

Узел.

Я перевернула страницу.

Узлы для окон. Для воды. Для дверей.

Дом был ими набит, и с ними же работала лавка.

— Можно?

Адриан убрал руку с тетради.

Я подтянула её к себе.

Дальше начинались расходы. Напротив одной большой суммы стояла пометка о партии товара. Чуть ниже — несколько более мелких. Последние строки были написаны бледнее, будто в чернильницу добавили воды.

Я медленно провела пальцем вдоль столбца.

За моей спиной находился дом, который нужно было чинить. На столе наверху — уведомления, требовавшие денег. Марта принесла мне еду, а я даже не знала, смогу ли вернуть горшочек с чем-нибудь, кроме благодарности.

— Здесь только узлы продавали? — спросила я.

— Я не знаю всего вашего ассортимента.

— А это?

Я показала на деревянные кольца в открытой коробке.

— Заготовки.

— Для них же?

— Да.

Я взяла одно. Гладкое, лёгкое. На внутренней стороне виднелась неглубокая бороздка.

Адриан следил за моей рукой.

— Заготовку можно трогать?

— Можно.

Я положила кольцо обратно.

Потом посмотрела на шнур, который он снял со стены.

— А этому можно научиться?

Он не сразу ответил.

— Плетению?

— Тому, что здесь делали.

Адриан взглянул на ворот моего платья. Я машинально коснулась верхней пуговицы.

— Шить вы умеете, — сказал он. — Это поможет. Но прежде нужно разобраться, что осталось в лавке и чем можно пользоваться.

Я придвинула к себе чистый лист.

— Тогда начнём с этого.

Карандаша рядом не было.

Адриан достал свой и положил передо мной.

Глава 3

Я написала: «Что есть».

Подумала и добавила ниже: «Что можно продать».

Адриан посмотрел на лист.

— Пока ничего.

Карандаш остановился.

— Вообще?

— Пока не проверено.

Я зачеркнула вторую строчку. Слишком сильно нажала — бумага под остриём пошла складкой.

— Лист можно перевернуть, — заметил он.

— На этой стороне ещё много места.

Адриан ничего не ответил.

Я провела под заголовком черту и отодвинула тетрадь с прежними записями. Сначала нужно было увидеть, чем я располагаю. Суммы подождут.

Ближе всего стояла коробка с деревянными кольцами.

Я высыпала их на прилавок.

Одно немедленно покатилось к краю. Я прижала его локтем, задела остальные и услышала, как что-то стукнуло об пол по другую сторону.

Адриан наклонился, поднял беглеца и положил передо мной.

— Спасибо.

Я подтянула коробку ближе и стала считать.

На семнадцатом сбилась: кольца различались по размеру, и я сама не заметила, как начала раскладывать их на кучки.

Пришлось сначала разделить.

Потом пересчитать.

Потом перевернуть коробку, потому что одно застряло под отогнувшимся краем картона.

Двадцать три.

Я записала число.

На одном кольце обнаружилась трещина. На другом — скол.

Двадцать одно.

— Такие тоже используют? — спросила я, показывая треснувшее.

— Для защитных узлов — нет.

Я отложила его отдельно.

Адриан наблюдал за мной с другого конца прилавка. Перед ним лежал снятый со стены шнур; он поворачивал его, разглядывая через маленькое круглое стекло.

— А если склеить?

— Всё равно нет.

Я пометила на листе: «Два с браком».

Кольца вернулись в коробку. Повреждённые я положила рядом.

Это заняло совсем немного времени, но на полке стало одним непонятным предметом меньше.

Я потянулась за следующей коробкой.

Крышка держалась крепко. Пришлось подцепить ногтем, потом осторожно поддеть тупым краем ножниц, лежавших возле весов.

Внутри оказались застёжки.

Часть — зелёные от окиси. Несколько слиплись между собой. Я взяла одну, попробовала открыть.

Не поддалась.

Вторую.

Та открылась и осталась у меня в пальцах двумя половинками.

Я посмотрела на них.

Адриан поднял глаза.

Я молча положила обломки к двум испорченным кольцам.

К середине следующей полки я поняла, почему в тетради было столько зачёркнутого.

На первый взгляд товара оставалось прилично. Коробки, мотки, связки. Стоило открыть — обнаруживались пустоты.

В одной коробке лежала только бумага, которой когда-то переложили содержимое. В другой — три разных шнура, спутанных так, будто их долго носили в кармане. За аккуратным рядом деревянных колец пряталась горсть обрезков.

Я достала моток серой нити и провела по нему пальцами.

— Это можно проверить?

Адриан протянул руку.

Я отдала.

Он вытянул свободный конец, потёр его между пальцами, затем приложил к нити металлический стержень.

Свет не появился.

— Обычная, — сказал он.

— В смысле — плохая?

— В смысле — без подготовки для узлов. Шить можно.

Я забрала моток.

Нить была крепкой, гладкой. Для моего платья подошла бы лучше белой.

Я записала её отдельной строкой.

Следом нашёлся воск в потемневшей бумаге, несколько кожаных ремешков и мешочек с иглами. Две оказались ржавыми. Остальные я воткнула в сложенный лоскут.

На прилавке постепенно образовались три кучки.

То, что я понимала.

То, чего не понимала.

И то, что уже успела сломать или признать негодным.

Первая была самой маленькой.

Я переставила коробки, чтобы они не закрывали лист.

Адриан наблюдал за этим молча.

— Вы можете сразу говорить, если я что-нибудь опасное беру? — спросила я.

— Могу. Готовые плетения пока оставьте на месте.

Я убрала руку со связки шнуров.

— Вот эти?

— И те, что в ящике под прилавком.

Я посмотрела вниз.

Ящик действительно был. Узкий, без ручки, почти незаметный в тёмном дереве.

— Как он открывается?

Адриан показал выемку снизу.

Я потянула.

Ящик сдвинулся на палец и застрял.

Потянула ещё раз, придерживая прилавок коленом.

— Не надо силой.

Я отпустила.

Очень хотелось спросить, чем тогда. Лаской?

Вслух я этого не сказала.

Адриан обошёл прилавок, присел и посмотрел в щель.

— Там бумага попала между стенками.

— Я достану.

Он отступил, а я взяла тонкий кожаный ремешок. Просунула в щель, провела вдоль края. С первой попытки не вышло. Со второй удалось подцепить что-то мягкое.

Я медленно потянула.

Показался угол сложенного листа.

Пришлось чередовать: чуть выдвинуть ящик, освободить бумагу, снова потянуть.

Когда лист наконец оказался у меня в руках, я чувствовала себя так, будто вытащила занозу из собственного пальца.

Адриан открыл ящик.

Внутри лежали короткие плетёные шнуры, перевязанные по нескольку штук. К каждой связке крепилась узкая бирка.

Я перевернула извлечённую бумагу.

Накладная.

У этого слова хотя бы был знакомый смысл.

— Дайте посмотреть, — сказал Адриан.

Я передала лист.

Он расправил его на прилавке и прижал угол своей коробочкой.

Внизу стояла подпись. Похожая на ту, что я видела в заявке, — с длинной петлёй.

— Это на них? — Я кивнула на ящик.

— Нужно сравнить.

Он прочитал первую строку, взял одну из связок и повернул бирку к свету.

Я смотрела на бумагу.

Дата. Несколько наименований. Количество. Итог.

Большая сумма, которую я заметила в тетради, повторялась здесь.

— Значит, за это заплачено?

— По отметке — да.

Я оглядела ящик.

Самое дорогое из того, что нашлось в лавке за утро.

И пока единственное, к чему мне запретили прикасаться.

Адриан взял второй шнур. Потом третий.

— Что-то не так?

— Пока не знаю.

Я уже начинала ненавидеть этот ответ.

Он положил связку обратно и потянулся за снятым со стены узлом.

— Мне нужно забрать один из этой партии на проверку.

— Он тоже испорчен?

— Я хочу это выяснить.

Я посмотрела на ящик.

— Если вы его заберёте, как я потом докажу, что он здесь был?

Адриан отложил шнур.

Впервые за всё время у него чуть изменилось выражение лица.

— Составлю акт.

— И оставите мне копию?

— Разумеется.

Я кивнула.

Он достал из папки чистый бланк.

Я вернулась к своему списку, но несколько раз ловила себя на том, что слежу за его руками.

Адриан не торопил.

Заполнил лист, указал пометку с бирки, показал мне, какой шнур берёт. Потом положил рядом копию.

Я прочитала.

Медленно, до конца.

Он ждал.

— Здесь написано, что для проверки, — сказала я. — А вернут?

— Если его не придётся разбирать. В любом случае результат будет в заключении.

Я снова посмотрела на строчку.

Потом взяла карандаш.

Подписаться своим именем хотелось почти физически.

Я задержала руку.

Адриан спокойно стоял напротив. Из-за открытой двери доносился грохот колёс. Кто-то на улице смеялся.

Я вывела «Верена» и остановилась.

Росчерк копировать не стала.

К тому времени, когда Адриан собрал инструменты, на моём листе набралось чуть больше десятка строк.

Четыре он помог подписать.

Возле остальных я поставила вопросительные знаки.

— К готовым узлам до заключения не возвращайтесь, — сказал он. — Ящик закройте. Остальное, что мы отложили, использовать можно.

Я посмотрела на кучку возле ножниц.

Нитки. Иглы. Кожаные ремешки. Воск. Несколько целых застёжек.

Не слишком похоже на спасение от долгов.

Адриан надел пальто.

— Воду на кухне я временно отключил. Кувшин наполнен. С входом будьте осторожны: повреждённый участок изолирован, но полноценной защиты пока нет.

Я старалась запомнить.

— А наверху?

— В вашей комнате спать можно. Кровать к стене не придвигайте. Если снова потечёт — отодвиньте дальше. За закрытую дверь пока не заходите, даже если найдёте ключ.

Я посмотрела на него.

Он заметил.

— До осмотра.

— Я поняла.

Адриан взял папку.

Потом задержал взгляд на моей руке.

Я всё ещё держала его карандаш.

— Простите.

Протянула.

Он убрал его во внутренний карман.

У самой двери остановился:

— Лекаря всё-таки стоит позвать.

Я опустила глаза на прилавок.

— Марта зайдёт после обеда.

Он помолчал.

— Хорошо.

Когда дверь закрылась, в лавке стало непривычно просторно.

Я постояла, прислушиваясь к шагам за стеклом, затем задвинула ящик с узлами. Накладную положила рядом с актом, сверху поставила коробку, чтобы бумаги не унесло сквозняком.

Теперь всё лежало передо мной.

Дом требовал ремонта.

Город — денег.

Товар, за который заплатили больше всего, мог оказаться негодным.

Я взяла целую застёжку. Открыла. Закрыла.

Ещё раз.

Работает.

Положила рядом с иглами.

За дверью мелькнула тень. Я подняла голову.

Марта стояла снаружи и держала в руках плетёную корзину. Не ту, с которой приходила утром, — большую, хозяйственную. Одна ручка болталась на нескольких прутьях.

Я открыла.

— Вы что-нибудь забыли?

— Да нет. Увидела, инспектор ушёл. Хотела спросить…

Она замялась, посмотрела мне за плечо на разложенные вещи.

— Верена, вы сейчас совсем не работаете?

Я тоже посмотрела на прилавок.

На иглы, ремешки, моток серой нити.

— Смотря что нужно.

Марта подняла корзину.

— Ручку бы закрепить. Вы мне прежнюю чинили, помните?

Я покачала головой.

— Эту покажите.

Она поставила корзину на прилавок. Я придержала край, осторожно потянула ручку. Сухие прутья затрещали.

— Только узел не ставьте, — быстро сказала Марта. — Мне просто, как тогда. Чтоб до рынка донести.

Я провела пальцем по месту крепления.

Ручка оторвалась не целиком. Основание ещё держалось; нужно было снять нагрузку с треснувших прутьев.

Я поднесла кожаный ремешок, прикинула ширину.

— Сделаю, — сказала я. — Но лучше сразу обе ручки укрепить.

Марта облегчённо выдохнула.

— Вот и славно. Что я должна?

Я посмотрела на неё.

Руки сами потянулись убрать корзину поближе. Сказать: «Да ничего». За суп. За то, что пришла. За то, что не остави

Марта потёрла пальцем край корзины.

— Медяк.

Я кивнула так, будто это многое мне объясняло.

— За одну ручку?

— За одну. Но там только обмотку заменить нужно было.

Она внимательно посмотрела на меня.

— Если трудно, я потом зайду.

— Нет. Не трудно. Просто хочу понять, сколько здесь стоит работа.

Последние слова прозвучали слишком откровенно.

Марта отвела глаза к закрытому ящику под прилавком. Потом снова посмотрела на корзину.

— Сделайте, как сможете. Я не тороплю.

Она уже собиралась отойти, но я придержала край.

— Подождите. Я покажу, что хочу сделать.

Взяла ремешок, обвела вокруг основания ручки и прижала к борту.

— Здесь прутья треснули. Если просто обмотать, они всё равно будут тянуться на разрыв. Я закреплю ниже, за целую часть.

Марта наклонилась.

— Ага.

— Но много тяжёлого всё равно лучше не класть. И вторую ручку укрепить так же — она тоже начала отходить.

Марта повела ногтем по светлой трещинке.

— Картошку ношу. Удобно ведь, обе руки свободны.

Я представила эту корзину, набитую картошкой.

— Тогда дно тоже покажите.

Она перевернула.

Дно оказалось крепким.

Хоть что-то.

— За обе ручки — два медяка, — сказала я.

Марта кивнула и полезла в карман под передником.

От этой готовности мне захотелось немедленно снизить цену.

Я почти открыла рот.

Потом посмотрела на ремешок в своей руке. Его здесь немного. Нитки тоже не бесконечные.

— Когда закончите, занесу, — сказала Марта.

— Хорошо.

Она ушла в пекарню, а я осталась у прилавка с корзиной.

Первый заказ.

Я посмотрела на ножницы.

Нужно было для начала проверить, режут ли они вообще.

Они резали.

Только ткань.

Кожу лезвия жевали, оставляя белёсый лохматый край.

Я остановилась, не успев испортить весь ремешок, и поискала нож.

Он нашёлся в неглубокой коробке под весами. Короткий, с потемневшей деревянной ручкой. Остриё было сточено, зато середина лезвия оставалась острой.

Подкладывать под кожу раскрытую тетрадь я не стала. Нашла обрезок плотного картона.

Отмерила нужную длину.

Проверила ещё раз.

Отрезала.

Срез получился ровным.

Я выдохнула и взялась за нитку.

Вдеть её в иглу удалось с третьей попытки. Конец распушился. Я отрезала немного, скрутила, снова промахнулась.

Нитка касалась ушка и уходила в сторону.

Я поднесла иглу ближе к окну.

Мелкая дрожь в пальцах ещё оставалась.

— Давай, — тихо сказала я.

Наконец конец показался с другой стороны.

Я ухватила его ногтями и вытянула.

Для обычного шитья нитка была толстоватой. Здесь — в самый раз. Я провела ею по воску, сняла пальцами лишнее и приложила ремешок к корзине.

Через минуту стало понятно, что двумя руками мне не обойтись.

Нужно было удерживать ручку, натягивать кожу и одновременно шить.

Я прижала корзину бедром к прилавку.

Корзина повернулась.

Поставила на бок.

Она покатилась.

Попробовала зажать коленями — и задела ногой коробку с негодными застёжками. Та опрокинулась с таким грохотом, что я замерла, сжав иглу.

Ничего больше не упало.

Я медленно опустила корзину на пол.

Подняла коробку.

Собрала застёжки.

Одной не хватало.

Я посмотрела под прилавок, увидела её возле самой стены и решила пока там оставить.

Потом принесла с кухни стул.

Села. Устроила корзину на коленях, повернула ручкой к себе и только тогда смогла нормально взяться за работу.

Додуматься бы сразу.

Первый прокол дался тяжело.

Я провернула иглу, упёрла тупой конец в напёрсток и осторожно надавила. Кожа поддалась.

Второй шов пошёл легче.

Я стягивала ремешок вокруг целых прутьев, распределяя натяжение. Несколько раз останавливалась и поправляла: если перетянуть, корзину поведёт.

Пальцы постепенно перестали казаться чужими.

Я всё ещё замечала их — длинные, бледные, с тонкими ногтями. Но теперь они слушались.

На первой ручке ушло слишком много нитки. На второй я уже оставила конец покороче и заранее проколола кожу там, где предстояло шить внахлёст.

Получилось аккуратнее.

Я положила корзину на прилавок и отошла на шаг.

Серые стежки почти терялись на тёмной коже. Ремешки выглядели грубовато, зато держали основания ручек прочно.

Оставалось проверить.

Я взяла несколько коробок, потом передумала: если рассыплются внутри, опять всё собирать.

Положила тетрадь, моток шнура и весовые гири. Подняла корзину невысоко, обеими руками.

Подержала.

Медленно опустила.

Ни треска, ни смещения.

Проверила крепления пальцами.

Потом вынула всё обратно.

Гири вернула к весам. Тетрадь положила на прежнее место.

И впервые с того момента, как проснулась, мне захотелось, чтобы кто-нибудь посмотрел на то, что я сделала.

Марта вышла на стук почти сразу.

На этот раз с мукой не только на рукаве, но и на щеке.

— Уже?

Я протянула корзину.

Она поставила её на прилавок в пекарне, потянула за одну ручку, за другую. Провела большим пальцем по шву.

— Крепко.

— На дне всё целое. Но если снова начнёт трещать вот здесь…

Я показала.

— …лучше сразу принести, пока не оторвалось.

Марта кивнула.

За её спиной из глубины пекарни донёсся окрик. Она ответила, не оборачиваясь, потом вынула из кармана две монеты и положила на край прилавка.

Я посмотрела на них.

Небольшие, медные, с потёртым рисунком. Одна темнее другой.

Не хотелось хватать слишком быстро.

Я взяла их по очереди.

— Спасибо.

— Это вам спасибо. Мне с ней завтра на рынок.

Марта ещё раз приподняла корзину, словно прислушивалась, а потом посмотрела мне в лицо.

— Вы бы с собой что-нибудь носили.

Я не поняла.

Она коснулась пальцем моей ладони.

— Деньги. А то растеряете.

Я сжала монеты.

Карман в платье был один. В нём лежали ключ и деревянный штифт от стула.

Я представила, как буду доставать ключ, вытряхну всё остальное на мостовую, а потом начну ползать среди чужих ног.

— Сошью мешочек.

— Вот и хорошо.

Она помедлила.

— Лекарь к вечеру обещал пройти.

Я подняла глаза.

Марта смотрела прямо и виноватой не выглядела.

— Я сказала, что вы после горячки слабая. И память путается.

Я медленно вдохнула.

Часть меня хотела возмутиться. Другая — спросить, сколько это стоит.

— За визит тоже платить нужно? — спросила я.

— Спросите у него. Он вам всё объяснит.

Марта подхватила корзину.

Из глубины пекарни снова позвали.

— Мне пора. Суп доешьте, слышите?

— Слышу.

Я вышла, зажав монеты в ладони.

До лавки было несколько шагов.

Я прошла их медленно.

На улице уже подсохла мостовая. Возле соседней двери стояло ведро, через ручку перекинули мокрую тряпку. По другую сторону улицы мужчина, которого я видела утром с метлой, теперь прибивал к стене деревянную полочку.

Он кивнул мне.

Я ответила.

Кто он такой, я по-прежнему не знала.

В лавке села на принесённый стул и разжала ладонь.

Две монеты оставили на коже круглые следы.

Я положила их перед собой.

Потом подтянула лист с описью, нашла свободное место и написала:

«Ремонт корзины. Две ручки. Два медяка».

Ниже:

«Кожа. Нитки».

Рядом с расходом поставила вопрос.

Я заработала деньги. Но сколько из них действительно заработала, понятия не имела.

Сколько стоит ремешок? Моток ниток? Во сколько здесь обходится хлеб?

Я перевернула старую тетрадь на страницу с расходами и стала искать знакомые названия.

Долго листала.

Нашла запись о шнурах. О кольцах. О доставке. Снова о шнурах.

Кожа нигде не попадалась.

Я закрыла тетрадь и потёрла глаза.

За окном кто-то остановился.

Я подняла голову.

Женщина в тёмно-зелёном платке заглядывала сквозь стекло, прикрыв лицо ладонями от света.

Я сидела на виду, передо мной лежали инструменты.

Женщина заметила меня, показала на дверь.

Я посмотрела на табличку.

«Закрыто».

Потом на две монеты.

Встала и подошла.

Новая посетительница прижимала к груди свёрток. Увидев, что я открываю, заговорила ещё с порога:

— Марта сказала, вы снова за работу взялись. У меня тут…

Она развернула ткань.

Внутри лежала детская куртка с оторванной застёжкой.

— Только мне к вечеру нужно. Сделаете?

Я протянула руки.

— Давайте сначала посмотрю.

Куртка была маленькой, на ребёнка лет шести.

Плотная коричневая ткань протёрлась на локтях. Манжеты надставили полосками другого оттенка, а подкладку у ворота аккуратно подшили вручную. Одна из застёжек висела на двух нитках. На противоположной стороне, где раньше крепилась петля, осталась вытянутая дыра.

Я разложила куртку на прилавке.

Женщина не выпускала её из рук.

— Вы уж подберите что-нибудь похожее. Мне не для красоты.

— Нужно укрепить ткань. Иначе новая застёжка тоже вырвется.

— Да он опять за что-нибудь зацепится.

Она произнесла это с досадой, но тут же разгладила ладонью рукав.

Я перевернула куртку, заглянула внутрь.

Подкладка была целой. Возле бокового шва оставался достаточный запас ткани.

— Здесь можно взять кусочек для укрепления.

Женщина нахмурилась.

— Из самой куртки?

— Из припуска. На шве останется достаточно.

Я отогнула край, показала.

Она наклонилась, но смотрела скорее на моё лицо, чем на ткань.

— Вы точно сделаете сегодня?

Я посмотрела на свет в окне.

До вечера оставалось время. Сколько именно — я не знала.

— Работа займёт недолго. Если подойдёт застёжка.

Нашла среди отложенных целую. Приложила к куртке.

Новая была крупнее остальных и совсем другой формы.

Женщина заметила сразу.

Я тоже.

— А старую нельзя оставить?

Я осторожно открыла её. Металл поддался, но при закрывании половинки не сошлись.

Попробовала ещё раз.

Пружинка внутри едва держалась.

— Ненадёжно, — сказала я. — Может раскрыться на ходу.

Женщина поджала губы.

— Тогда ставьте вашу.

— Один медяк за работу и застёжку.

Сказала — и стала ждать.

Она провела ногтем по краю прилавка.

— Заберу к вечеру.

— Хорошо. Ваше имя?

Женщина подняла глаза.

Я успела пожалеть о вопросе.

— На записке отметить, чтобы не перепутать заказы, — добавила я.

Она оглядела пустой прилавок.

Потом снова посмотрела на меня.

— Нелла.

Я записала имя. Под ним — «детская куртка, застёжка».

— Ничего не потеряйте, — сказала она.

— Не потеряю.

Только после этого Нелла отпустила рукав.

Когда дверь закрылась, я ещё немного постояла над курткой.

Первый заказ принёс человек, который уже обо мне заботился. Второй — женщина, которая ждала за свои деньги вполне определённую вещь. Я это чувство знала. Приносишь любимое платье в мастерскую и потом весь день думаешь: не испортят ли?

Я аккуратно сложила куртку, освободила место от инструментов Адриана — вернее, от пустого прямоугольника, где они лежали, — и вытерла прилавок.

На ткани сразу обнаружилась светлая полоса пыли.

Я посмотрела на полки.

Потом на свёрнутую куртку.

Сначала заказ.

Подкладку распорола по шву, совсем немного. С изнанки повреждение выглядело хуже: ткань вокруг дыры истончилась, старые стежки вытянули её в мелкую гармошку.

Я взяла ножницы.

Остановилась.

Поднесла их к свету и проверила самые кончики. Режут. Для ткани сойдут.

Припуска хватило на маленькую заплату. Я подвела её с изнанки, расправила края и приметала.

Здесь нельзя было просто стянуть дыру: борт перекосится, и куртка начнёт расходиться на животе. Пришлось закреплять ткань мелкими стежками, понемногу возвращая ей форму.

Работа оказалась знакомой.

Не лёгкой — глаза уставали, а на тёмном было плохо видно нить, — но знакомой. Я знала, где нужно придержать пальцем. Где ослабить натяжение. Когда лучше распороть три стежка сейчас, чем потом переделывать всё.

Никто не спрашивал, почему я не узнаю улицу.

Никто не ждал, что я объясню устройство защитного узла.

Нужно было только пришить застёжку так, чтобы она держалась.

Я устроилась ближе к окну.

За стеклом проходили люди. Останавливались у пекарни, разговаривали. Один раз кто-то заглянул ко мне, но я не подняла головы, и человек пошёл дальше.

Я закончила укрепление, пришила застёжку и застегнула куртку.

Борта сошлись ровно.

Расстегнула.

Застегнула ещё раз, потянула в стороны.

Держит.

Новая застёжка всё равно выделялась. Нелла согласилась, но от этого мне нравилось не больше.

Я перебрала оставшиеся.

Похожих было три, но одна с зелёным налётом. Впрочем, менять все застёжки никто меня не просил. И денег на это мы не договаривались.

Я закрыла коробку.

Вернулась к подкладке.

Суп пришлось разогревать.

Я вспомнила о нём, когда, вставая со стула, задела край корзины с обрезками и вдруг поняла, что голодна так, будто с утра ничего не ела.

На кухне было тепло.

Я поставила горшочек у конфорки, принесла из лавки куртку и повесила на спинку свободного стула. Пусть не лежит в пыли.

Рубашка на другом стуле давно высохла.

Я сняла её, сложила и только потом вспомнила: на мне уже была рубашка.

Посмотрела внимательнее.

Это оказалось полотенце. То самое, которым я бралась за заслонку.

Я опустилась на стул.

Усталость накрыла сразу, стоило перестать двигаться.

До этого я всё находила себе дело. Теперь сидела перед плитой и чувствовала, как ноют плечи, как натёр напёрсток, как неприятно тянет сбоку шов чужого платья.

Из кармана я достала ключ, штифт и две монеты.

Разложила на столе.

Всё, чем я успела обзавестись.

Я долго смотрела на монеты, потом закрыла лицо ладонями.

Мне хотелось домой.

Не в комнату наверху. Не в лавку.

В свою жизнь.

Пусть там тоже были дела, которые не решались, и вещи, до которых не доходили руки. Я хотя бы знала, как купить хлеб. Кому позвонить. Что ответить человеку, который назвал меня по имени.

Я сидела, пока горшочек не начал тихо постукивать крышкой.

Пришлось встать.

Суп был густой, за время ожидания крупа разбухла ещё сильнее. Я ела прямо из горшочка, не желая пачкать вторую миску.

Слёзы мешали видеть.

Я вытирала их ладонью и продолжала есть.

Нелла пришла раньше, чем я ожидала.

Я ещё только успела помыть ложку и перенести куртку обратно в лавку, когда дверь открылась.

Рядом с ней стоял мальчик.

Худой, светловолосый, в слишком большом свитере. Одна рука крепко держалась за материнскую юбку, другая была спрятана за спиной.

— Мы мимо шли, — сказала Нелла. — Решили узнать.

Я протянула куртку.

— Готово.

Она сразу осмотрела застёжку.

Подёргала.

Развернула подкладку.

Я молча ждала.

— Вот здесь? — спросила она, касаясь пальцем укреплённого места.

— Да. С изнанки заплата. Снаружи только стежки.

Нелла провела по ним ногтем.

Потом повернулась к мальчику:

— Руки.

Он выпустил юбку и нехотя протянул одну руку. Вторую продолжал держать за спиной.

— Что там у тебя?

Мальчик посмотрел в пол.

Нелла вытянула его ладонь.

В ней лежал кусок засохшей глины.

Она вздохнула.

Я отвернулась к коробкам, чтобы не улыбаться.

Мальчику натянули куртку, застегнули. Нелла разгладила борт.

— Не тянет?

Он покачал головой.

— Руки подними.

Поднял.

Куртка села хорошо. Застёжка осталась на месте.

Я заметила, как Нелла наконец расслабила плечи.

— Спасибо.

Она положила монету на прилавок.

Я подвинула её к себе.

— Если у петли снова начнёт вытягиваться ткань, принесите сразу.

— Принесу.

Уже у двери мальчик высвободил руку и попытался открыть застёжку сам.

С первого раза не получилось.

Я присела рядом.

— Вот здесь прижми. Теперь потяни.

Он нахмурился, попробовал.

Открыл.

Потом закрыл.

И посмотрел на меня с таким удовлетворением, будто всё это время куртку чинил он.

Я не выдержала и улыбнулась.

Монет стало три.

Я записала оплату возле имени Неллы и перечеркнула пустую строку под заказом.

Потом нашла в обрезках плотный лоскут.

Мешочек получился бы крошечным. Для трёх монет достаточно.

Я сложила ткань пополам.

В дверь постучали.

На этот раз я не бросилась открывать. Положила иглу так, чтобы потом не искать, расправила плечи и подошла к стеклу.

Снаружи стоял пожилой мужчина с небольшой сумкой. Увидев меня, приподнял шляпу.

— Госпожа Верена? Марта просила зайти.

Я посмотрела на сумку.

Потом на его лицо.

Мужчина ждал.

Мне снова захотелось сказать, что уже лучше. Что я сегодня работала. Что смогла починить две вещи и ни разу не упала.

Но утром я не узнала собственного отражения.

Я открыла дверь шире.

— Проходите.

Лекарь переступил порог, снял шляпу и оглядел лавку.

— Где удобнее сесть?

— На кухне.

Я повела его через коридор. Мужчина шёл не спеша, но я всё равно несколько раз обернулась, проверяя, идёт ли он следом.

На кухне он поставил сумку возле стула.

— Меня зовут доктор Оррен. Марта сказала, вы недавно перенесли горячку.

— Наверное.

Он посмотрел на меня.

Я села.

Доктор не стал сразу открывать сумку.

— А что вы сами помните?

Я провела ладонью по столу. На дереве остался след от мокрого горшочка.

— Проснулась сегодня утром. Сильно замёрзла. Голова кружилась.

— Сейчас кружится?

— Когда резко встаю.

Он кивнул.

— Что-нибудь ели?

— Да.

— Пили?

Я показала на кувшин.

— Марта ещё сказала, что вам трудно узнавать людей.

Я опустила глаза.

Он подождал.

— Я её не узнала, — сказала я наконец. — И не знала, как её зовут.

— Дом узнали?

— Нет.

Доктор достал из сумки небольшой блокнот.

Мне захотелось встать и уйти. Хотя бы в лавку, где лежали мои нитки и можно было занять руки.

— Вы записываете?

— Чтобы ничего не упустить.

— А кто это потом прочитает?

Он положил блокнот на стол.

— Я. Если понадобится обратиться к другому лекарю, сначала поговорю с вами.

Я посмотрела на него внимательнее.

Лицо было усталое, с глубокими складками возле рта. На манжете — маленькое пятно чернил. Он сидел ровно, обе ступни поставив на пол, и, кажется, никуда не торопился.

— Хорошо, — сказала я.

Он задал ещё несколько вопросов.

Я знала, как пользоваться ложкой. Могла прочитать строчку из книги, которую он достал из сумки. Повторила три названных слова, потом вспомнила их через некоторое время.

А вот назвать месяц не смогла.

Доктор не удивился.

Проверил пульс, посмотрел мне в глаза, попросил следить за кончиком его пальца. Послушал дыхание.

Я всё ждала, что он достанет что-нибудь светящееся.

Но он только согрел руки, прежде чем коснуться моей шеи, и попросил глотнуть.

— Больно?

— Нет.

Осмотр оказался до обидного обычным.

Никакого облегчения это не принесло.

— Что со мной? — спросила я, когда доктор начал убирать вещи.

Он сел обратно.

— Вы слабы. Это я могу сказать уверенно. А вот провалы в памяти требуют наблюдения.

Я стиснула руки под столом.

— Память вернётся?

— Сейчас я этого не знаю.

Опять.

Я отвернулась к окну.

Доктор не попытался утешить меня обещанием.

— Вы сегодня работали? — спросил он.

— Немного.

— Что делали?

Я рассказала о корзине и куртке.

Он слушал, изредка кивая.

— Это хорошо, что привычные навыки сохранились. Но не нужно проверять все свои силы за один день.

Я подумала о крыше, уведомлениях и трёх монетах.

Доктор заметил мой взгляд на сумку.

— Что вас тревожит?

Я помедлила.

— Сколько стоит ваш визит?

Он назвал цену.

Один медяк.

За осмотр нужно было отдать всё, что я получила за куртку.

Я достала монеты. Положила одну на стол, остальные убрала в карман.

Доктор взял плату без суеты, словно я не пересчитывала в уме каждое движение иглы.

— Завтра зайду узнать, как вы себя чувствуете. Коротко поговорим, повторный осмотр понадобится только при необходимости.

Я кивнула.

Он записал на небольшом листке, где его найти.

— Если снова поднимется жар, станет сильно болеть голова или почувствуете себя хуже — не ждите моего прихода.

Я взяла листок.

На нём было название улицы и номер дома.

Ещё одно место, которого я не знала.

Проводив доктора, я осталась у двери.

Снаружи менялся свет. На противоположной стене вытянулась тень от вывески пекарни. Мужчина с метлой убирал внутрь ведро.

Я посмотрела на табличку.

«Закрыто».

Она висела так весь день.

Лавку я не открывала, но два заказа всё-таки выполнила.

Я вернулась к прилавку, взяла недошитый мешочек и закончила боковой шов. Продела в верхний край тонкую полоску ткани.

Две оставшиеся монеты легли на дно с коротким звоном.

Мешочек я спрятала во внутренний карман платья, отдельно от ключа и деревянного штифта.

Потом собрала иглы.

Пересчитала.

Одной не хватало.

Я неподвижно постояла над прилавком, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение.

Нашлась в лоскуте, который я сама отодвинула к коробке.

— Всё, — сказала я вслух.

Положила её к остальным и закрыла коробку.

Пора было остановиться.

На кухне я налила воды, проверила, закрыта ли топка. Взяла накидку и пошла наверх.

В спальне пришлось сначала расправить простыню. Мокрый край подушки я отвернула к стене, сухой положила сверху. Потом остановилась у кровати.

Утром я здесь проснулась.

Теперь собиралась лечь сама.

Я потрогала матрас, словно могла заранее проверить, где окажусь после сна.

Очень хотелось утром открыть глаза дома.

От этой надежды было страшнее, чем от тишины в коридоре.

Я сняла платье, аккуратно повесила его на дверцу шкафа. Мешочек с деньгами переложила под подушку. Ключ оставила рядом с чашкой — на виду.

Потом легла, натянула накидку до плеч и долго смотрела на потолок.

Пятно над кроватью подсохло по краям.

Вода больше не капала.

— Завтра посмотрим, — сказала я.

Непонятно кому. Себе, наверное.

За стеной негромко скрипнуло дерево.

Я повернулась на бок и закрыла глаза.

Глава 4

Я проснулась от запаха хлеба.

Несколько секунд лежала неподвижно, не открывая глаз.

Обычно утром сначала вспоминались дела. Что не успела вчера, куда нужно позвонить, что закончится к вечеру. Сейчас я изо всех сил старалась не вспоминать ничего.

Потом под щекой звякнула монета.

Я открыла глаза.

Пятно на потолке подсохло ещё сильнее. У шкафа стоял сломанный стул. На дверце висело серое платье с починенной петлёй.

Я провела рукой под подушкой, нащупала мешочек.

Две монеты.

Всё осталось.

Я села и опустила ноги на пол.

Доски были прохладными.

— Доброе утро, — сказала я после некоторого колебания.

Дом не ответил.

Я посидела ещё немного, затем встала одеваться.

В кувшине на кухне оставалось воды на две кружки.

Я налила половину в таз, умылась и только потом поняла, что больше брать негде. Адриан отключил кран.

Таз я оставила у раковины. Этой водой ещё можно будет что-нибудь протереть.

Хлеб за ночь подсох. Я отрезала тонкий ломоть, потом второй и завернула остальное.