Kitabı oxu: «Сад твоей лжи»

Liz Nugent

LYING IN WAIT

Copyright © 2016 by Liz Nugent This edition is published by arrangement with Marianne Gunn O’Connor Literary, Film & TV Agency and The Van Lear Agency LLC

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

© Масленникова Т. А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Для Ричарда, со всей любовью

Холодное небо сверкало над нами;

Объята морозом, дремала земля.

Кругом и луга, и леса, и поля,

Окованы льдом и покрыты снегами,

Как шепотом смерти, какими-то

                  звуками были полны,

Облиты лучами

Холодной луны.

Перси Биши Шелли¹

Часть I. 1980

1. Лидия

Мой муж не хотел убивать Энни Дойл, но лживая оборванка заслужила. Когда мы оправились от первого шока, я постаралась убедить его больше не говорить о ней. Запретила любые упоминания до тех пор, пока мы не подтвердим свои алиби и не скроем возможные улики. Все это его ужасно расстроило, и я решила, что надо продолжать жить как ни в чем не бывало. И хотя мы не говорили об этом, я не переставая прокручивала в голове события той ночи, каждый раз мечтая изменить какой-нибудь один элемент, одну деталь; но факты есть факты, и надо с ними мириться.

Это произошло 14 ноября 1980 года. Мы обо всем условились заранее. Не об убийстве, а о встрече, во время которой мы сможем проверить ее и в случае проблем затребовать свои деньги назад. Я минут двадцать гуляла по берегу, высматривая, не попадется ли мне кто-то из людей, но беспокоиться было не о чем. В эту особенно промозглую ночь пляж был пуст. Удостоверившись, что я одна, я села на скамейку и стала ждать. Суровый ветер гнал за собой волны, и я плотнее укуталась в кашемировое пальто и приподняла воротник. Вскоре подъехал Эндрю и припарковался неподалеку от моего наблюдательного пункта согласно моим инструкциям. Я следила за ними примерно с тридцати ярдов². Я велела ему побеседовать с ней. Но и сама хотела на нее поглядеть, чтобы оценить ее пригодность. Они должны были выйти из машины и пройти мимо меня. Но этого не произошло. Прождав десять минут, я поднялась и пошла к машине проверить, что происходит. Подойдя поближе, я услышала громкие голоса. А потом увидела, что они дерутся. Пассажирская дверь распахнулась, и Энни попыталась вырваться. Но он втащил ее обратно внутрь. Я увидела его руки, сомкнутые на ее горле. Я смотрела, как она сопротивляется, и на секунду погрузилась в подобие транса, усомнившись, не плод ли это моего воображения. Но быстро пришла в себя, поборола растерянность и побежала к машине.

– Хватит! Эндрю! Что ты делаешь?!

Мой голос звенел в моих собственных ушах, а глаза Энни в ужасе и шоке метнулись ко мне, прежде чем закатиться.

Он сразу же ее отпустил, и она с булькающими хрипами откинулась назад. Энни была почти мертва, но не до конца, так что я схватила здоровый противоугонный замок, валявшийся у ее ног, и ударила по черепу – всего один раз. Полилась кровь, Энни слегка дернулась, а потом – тишина.

Не знаю, почему я это сделала. Инстинкт?

Она выглядела младше своих двадцати двух. Я разглядела ее за вульгарным макияжем и крашеными, почти иссиня-черными волосами. От деформированной верхней губы к ложбинке под носом шел неровный белый шрам. Я удивилась, что Эндрю никогда о нем не упоминал. Во время борьбы с одного ее плеча слезла куртка, и я заметила кровавые болячки на сгибе локтя. На лице девушки осталось саркастичное выражение: ухмылка, которую не смогла стереть смерть. Мне нравится думать, что я сделала этой девочке одолжение, как будто освободила раненую птицу от страданий. Но она не заслуживала такой доброты.

Эндрю всегда был вспыльчивым – взрывался из-за мелких, незначительных вещей, а потом почти сразу чувствовал раскаяние и успокаивался. Но в этот раз он впал в настоящую истерику: его вой и крики мертвого могли разбудить.

– Ох, господи! Ох, боже мой! – продолжал повторять он, как будто Иисус Христос мог что-то изменить. – Что мы наделали?

– Мы? – возмущенно переспросила я. – Ты сам ее убил!

– Она смеялась надо мной! Ты была права по поводу нее. Она сказала, что я просто чурбан, и угрожала пойти в прессу. Она собиралась меня шантажировать. Я вышел из себя. Но ты… Ты завершила дело, а с ней все еще могло быть в порядке.

– Даже не… Не смей такого говорить! Идиот, кретин!

На его лице изобразилось жалкое страдальческое выражение. Во мне проснулось сочувствие. Я сказала ему взять себя в руки. Надо было вернуться домой до Лоуренса. Я велела Эндрю помочь мне затащить труп в багажник. Он сквозь слезы выполнил мои указания. Я взбесилась, увидев внутри клюшки для гольфа, которыми уже год никто не пользовался; они занимали бо́льшую часть пространства, но, к счастью, тело было ожидаемо стройное, легкое и по-прежнему гибкое, так что мы смогли запихнуть ее внутрь.

– Что мы будем с ней делать?

– Не знаю. Надо успокоиться. Решим все завтра. А сейчас надо ехать домой. Что ты о ней знаешь? У нее есть семья? Кто-нибудь будет ее искать?

– Я не знаю… Она… Она вроде как упоминала сестру?

– Прямо сейчас никто не знает, что она мертва. Никто не знает, что она пропала. Нужно, чтобы так все и оставалось.

Когда в четверть первого ночи мы вернулись домой в Авалон, по теням в окне я поняла, что в комнате Лоуренса горит прикроватная лампа. Мне правда хотелось успеть домой до его возвращения, послушать, как прошел его вечер. Я сказала Эндрю налить нам бренди и пошла проведать сына. Он раскинулся на кровати и не пошевелился, когда я взъерошила ему волосы и поцеловала в лоб. «Спокойной ночи, Лоуренс», – прошептала я, но он крепко спал. Я выключила лампу, закрыла дверь его спальни и пошла в ванную за валиумом, прежде чем спуститься вниз. Нужно было сохранять спокойствие.

Эндрю дрожал с головы до ног.

– Господи боже, Лидия, у нас ужасные проблемы. Может, позвонить в полицию?

Я наполнила его бокал и долила себе остатки из бутылки. Он был в шоке.

– И навсегда сломать Лоуренсу жизнь? Завтра новый день. Потом мы со всем разберемся, но, что бы ни случилось, мы должны прежде всего думать о Лоуренсе. Он не должен ничего знать.

– О Лоуренсе? При чем тут он? Что насчет Энни? О господи, мы убили ее, своими руками! Нас посадят в тюрьму!

Я не собиралась в тюрьму. Кто тогда позаботится о Лоуренсе? Я похлопала Эндрю по руке, стараясь успокоить.

– Мы все решим завтра. Никто нас не видел. Никто не сможет связать нас с девчонкой. Она бы постыдилась кому-то рассказывать, что собирается сделать. Нам просто нужно решить, куда деть тело.

– Ты уверена, что никто нас не видел?

– На берегу не было ни души. Я специально прошлась, чтобы удостовериться. Иди в постель, милый. Завтра все наладится.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую. Я выдержала его взгляд.

– Это не я ее задушила.

По его щекам потекли слезы.

– Но, может, если бы ты ее не ударила…

– То что? Она бы умерла медленнее? Или получила поражение мозга на всю жизнь?

– Мы могли бы сказать, что так ее и нашли!

– То есть ты сейчас хочешь поехать обратно, выбросить ее, позвонить в скорую из телефонной будки, а потом объяснять, что ты делал на набережной в первом часу ночи?

Эндрю посмотрел на дно стакана.

– Но что нам делать?

– Иди спать.

Пока мы спускались по лестнице, я услышала шум стиральной машинки. Я удивилась: с чего это Лоуренс решил устроить стирку в пятницу вечером? Это было совсем на него не похоже. Но это напомнило мне, что наши с Эндрю вещи тоже неплохо бы постирать. Мы оба разделись, и я отложила стопку вещей на утро. Почистила нашу обувь от песка и подмела полы, где мы ходили. Песок из совка я вытряхнула в сад, на выступающий участок травы под кухонными окнами. На секунду мой взгляд остановился на куске земли. Я всегда хотела разбить здесь клумбу.

Когда чуть позже я скользнула в постель, то приобняла дрожащую фигуру Эндрю, он повернулся ко мне, и мы занялись любовью, прижимаясь и впиваясь друг в друга, как двое выживших после чудовищной катастрофы.

Вплоть до прошлого года Эндрю был очень хорошим мужем. Наш брак оставался крепким на протяжении двадцати одного года. В свое время он очень впечатлил моего папу. На смертном одре папа признался, что с легким сердцем оставляет меня в таких хороших руках. Эндрю был его стажером в «Хайленд энд Голдблатт». Папа взял Эндрю под крыло и сделал его своим протеже. Однажды, когда мне было двадцать шесть, папа позвонил домой и сообщил, что к нам на ужин придет особый гость и мне стоит приготовить что-нибудь вкусненькое и сделать прическу. «Никакой помады», – сказал он тогда. У папы был пунктик на макияж. «Не выношу этих разукрашенных лахудр!» – говорил он об американских кинозвездах. Папины взгляды бывали очень радикальны. «Ты моя прекрасная дочь. Не стоит покрывать позолотой лилию».

Мне стало любопытно, что это за гость, ради которого мне надо приодеться. Конечно, стоило догадаться, что папа запланировал нас свести. Но ему не пришлось особо утруждаться. Эндрю воспылал ко мне с первого взгляда. И приложил все усилия, чтобы очаровать. Он говорил, что готов ради меня на все. «Я не могу отвести от тебя глаз», – говорил он. И действительно, его взгляд следовал за мной повсюду. Он постоянно называл меня своей наградой, своим бесценным сокровищем. Я тоже его полюбила. Папа всегда знал, что́ для меня лучше всего.

Период ухаживаний был короткий и очень милый. Эндрю был из хорошей семьи. Его покойный отец раньше вел педиатрическую практику, а мать, хоть и показалась мне немного своеобразной, ничего не имела против наших отношений. В конце концов, в случае женитьбы Эндрю достался бы Авалон – георгианский особняк с шестью спальнями на акре³ собственной земли в Кэбинтили, на юге графства Дублин. Эндрю хотел, чтобы после свадьбы мы купили собственный дом, но отец был непреклонен: «Вы переедете сюда. Это дом Лидии. Дареному коню в зубы не смотрят».

Так что Эндрю переехал к нам, папа освободил хозяйскую спальню, а сам переместился в огромную комнату в противоположном конце коридора. Энди слегка ворчал на меня: «Но, милая, ты разве не понимаешь, насколько это неудобно? Я живу со своим боссом!» Признаюсь, папа действительно часто раздавал Эндрю указания, но тот быстро к этому привык. Думаю, он понимал, насколько ему повезло.

Эндрю ничего не имел против моего нежелания организовывать вечеринки или заводить дружбу с другими парами. Говорил, что вполне счастлив держать меня при себе. Он был добр, щедр и внимателен. Обычно он избегал любых конфликтов, так что мы почти не ссорились. В пылу спора он мог швырнуться каким-нибудь неодушевленным предметом, но, мне кажется, все так делают время от времени. И после такого он всегда ужасно сокрушался.

Эндрю усердно взбирался по карьерной лестнице, и наконец время на курсах по гольфу окупилось. Три года назад его назначили судьей в криминальный суд. Он стал уважаемым членом общества. Люди прислушивались к его словам, его цитировали в газетах. Он получил широкое признание как воплощение голоса разума и в юридических, и в судейский вопросах.

Но в прошлом году Падди Кери, его старый приятель, бухгалтер и партнер по гольфу, бежал из страны со всеми нашими деньгами. Я рассчитывала, что, по крайней мере, с нашими финансами Эндрю будет осторожен. Это была его работа как мужа – обеспечивать семью и следить за экономическим благополучием. Но он во всем доверился Падди Кери, и тот облапошил нас всех. Нам остались лишь долги и платежи по обязательствам, а щедрая зарплата Эндрю едва покрывала расходы.

Неужели я все же неудачно вышла замуж? Моя роль состояла в том, чтобы всегда оставаться ухоженной, красивой, очаровательной: идеальная домохозяйка, подруга, кухарка, любовница и мать. Мать.

Эндрю предложил продать часть земли девелоперам, чтобы сколотить капитал. Это предложение привело меня в ужас. Никто из людей нашего статуса не пошел бы на подобное. Я провела в Авалоне всю свою жизнь. Мой отец унаследовал его от своего отца, и я родилась в этом доме. А моя сестра в этом доме умерла. Я не собиралась даже размышлять над продажей хотя бы части Авалона. Как и не собиралась размышлять над суммой, которую мы должны заплатить девчонке.

Но нам пришлось забрать Лоуренса из чудовищно дорогой «Кармайкл Эбби» и перевести в «Сент-Мартин». Это разбило мне сердце. Я видела, что он там несчастен. Видела, что над ним издеваются из-за происхождения и выговора, но денег просто не было. Эндрю тихо продал что-то из семейного серебра, чтобы покрыть долги, и нам удалось удержать ситуацию под контролем. Ему больше не угрожало банкротство, ведь тогда он лишился бы судейского кресла. Мы никогда не жили роскошно, но некоторые излишества, к которым привыкли, начали исчезать. Он отказался от членства в гольф-клубе, чтобы продолжать оплачивать мои счета в «Свицерс» и «Браун Томас»⁴. Ему ужасно не нравилось меня разочаровывать.

А теперь это? Мертвая девчонка в багажнике в гараже. Мне было жаль, что она мертва, но я бы вряд ли не решилась или не отважилась придушить ее сама, с учетом обстоятельств. Мы просто хотели вернуть свои деньги. Я все думала про шрамы на ее руках. Я видела документалку про героиновых наркоманов по Би-би-си, а новости про новую героиновую эпидемию были во всех газетах. Мне казалось очевидным, куда она пустила наши деньги, как будто наши потребности и желания не имели никакого значения.

И пока Эндрю беспокойно засыпал, периодически вскрикивая и постанывая, я строила планы.

Следующее утро было воскресным, так что Лоуренс проспал допоздна. Я попросила Эндрю говорить как можно меньше. Он с готовностью согласился. В его глазах была жуткая пустота, а дрожь со вчерашней ночи не уходила из голоса. У них с Лоуренсом всегда были напряженные отношения, так что они вряд ли решили бы поболтать. Я планировала отослать Лоуренса из дома на весь день – по какому-нибудь поручению или по другому поводу, пока Эндрю закапывает девчонку в саду. Эндрю был шокирован, что мы собираемся похоронить ее здесь, но я объяснила, что так ее не найдут. Наша собственность – под нашим контролем. Никто не может сюда попасть без нашего разрешения. Наш большой сад ниоткуда не просматривался. И я точно определила место, где надо ее похоронить. Во времена моего детства, за кухонным окном, под платаном, был декоративный пруд. Папа засыпал его, когда умерла сестра. Его каменная кромка, за сорок без малого лет осевшая в почве, очень уместно напоминала могилу.

Закопав тело, Эндрю вычистил и пропылесосил автомобиль, чтобы не осталось следов ткани или отпечатков. Я была намерена соблюсти все предосторожности. По работе Эндрю знал, из-за чего человек может попасть под подозрение. На побережье нас никто не видел, но ни в чем нельзя быть слишком уверенным.

Когда Лоуренс спустился за стол к завтраку, он заметно хромал. Я старалась казаться веселой:

– Как у тебя дела, милый?

Эндрю прятался за «Айриш Таймс», но я видела, как крепко он вцепился в нее пальцами, чтобы не тряслись руки.

– Лодыжка болит. Споткнулся, когда вчера поднимался по лестнице.

Я быстро осмотрела его лодыжку. Она сильно опухла и, видимо, была вывихнута. Это ставило крест на моих планах отослать его в город. Но я все равно могла ограничить его передвижения – удержать моего мальчика в стойле, так сказать. Я перевязала ему лодыжку и велела весь день не вставать с дивана. Так я могла присматривать за ним и держать подальше от заднего двора, где должно было произойти захоронение. Лоуренс не был активным мальчиком, так что валяться весь день на диване, смотреть телевизор и ждать, пока ему принесут еду на подносе, не было для него тяжким испытанием.

Когда спустились сумерки и дело было сделано, Эндрю разжег костер. Не знаю, что именно он сжигал, но я вложила в его голову мысль, что необходимо избавиться от всех улик: «Думай об этом как об одном из своих дел. Как обычно разоблачают обман? Будь внимателен!» Нужно отдать ему должное, он был очень внимателен.

Но Лоуренс – умный мальчик. Он интуит, как и я, и заметил мрачное настроение отца. Эндрю вспылил, когда заявил о желании посмотреть новости, – видимо, он с ужасом ждал того, что исчезновение девчонки всплывет. Но этого не произошло. Он заявил, что схватил простуду, и рано ушел спать. Когда чуть позже я поднялась в спальню, он закидывал вещи в чемодан.

– Что ты делаешь?

– Я не могу этого выносить. Мне нужно уехать.

– Куда? Куда ты собрался ехать? Теперь мы уже ничего не можем изменить. Слишком поздно.

Тогда он впервые оглянулся на меня, брызжа слюной от злости.

– Это ты во всем виновата! Я бы вообще не встретился с ней – все ради тебя! Мне вообще не надо было в это ввязываться. Это с самого начала была безумная идея! Но ты не могла остановиться, ты была как помешанная! Ты на меня слишком надавила. Я не из тех людей, кто… – Он осекся, ведь выходило, что он именно из тех людей, кто может задушить девушку. Просто раньше он этого не знал. К тому же мой план был идеален. Это он его испортил.

– Я сказала тебе выбрать здоровую девушку. Ты не видел отметины у нее на руках. Она была героиновой наркоманкой. Ты не помнишь ту документалку? Ты должен был заметить вены.

Эндрю разразился рыданиями и рухнул на кровать, а я взяла его голову в руки, чтобы заглушить всхлипывания. Лоуренс не должен был услышать. Когда его плечи стали вздрагивать не так судорожно, я вывалила содержимое его чемодана на пол и сложила на комод.

– Убери свои вещи. Мы никуда не едем. Мы будем продолжать жить, будто все в порядке. Это наш дом, и мы семья. Лоуренс, ты и я.

2. Карен

Последний раз я видела Энни в ее съемной квартире на Ханбери-стрит в четверг, 13 ноября 1980 года. Я помню, что у нее, как всегда, было безупречно чисто. Не важно, в каком раздрае находилась ее жизнь, Энни всегда была безумно опрятна – со времен Сент-Джозефа. Одеяла были аккуратно сложены на краю кровати, а окно широко открыто: из него в комнату задувал ледяной ветер.

– Ты не закроешь окно, Энни?

– Когда докурю.

Она легла на кровать и затянулась коротенькой сигареткой без фильтра, а я стала заваривать чай. Кружки аккуратно стояли на полочке вверх ногами, ручками вперед. Я обдала чайник кипятком, закинула туда две ложки заварки из баночки с крышкой и залила горячей водой. Энни взглянула на часы:

– Две минуты. Нужно оставить на две минуты.

– Я умею заваривать чай.

– Никто не знает, как делать это правильно.

Именно такие вещи всегда бесили меня в Энни. Она была ужасно упрямая. Было только ее мнение и неправильное.

– Как же холодно. – Она крепко укуталась в свой длинный кардиган, рукава которого свисали ниже кистей. Когда две минуты прошло, мне было позволено налить чай. Я протянула ей кружку, а она вытряхнула свою пепельницу в пластиковый пакет, который аккуратно сложила перед тем, как отправить в мусорку.

– Надежно упаковала? – с сарказмом спросила я.

– Надежно, – серьезно ответила Энни.

Она протянула руку, закрыла окно, а потом распылила в комнате один из тех мерзких освежителей воздуха, от которых можно задохнуться.

– Как мама? – спросила Энни.

– Она за тебя волнуется. Как и папа.

– Ага, ну да, – сказала она, и уголки ее губ поползли вниз.

– В субботу ты почти не побыла. Постоянно куда-то спешишь. Он правда за тебя волнуется.

– Понятно.

Мы с сестрой всегда были очень разные. Мне нравится думать, что я была послушным ребенком, но, возможно, только в сравнении с Энни. В школе я успевала, но мне все давалось легче. Когда мы приходили в магазин, консультанты полностью игнорировали ее и обслуживали меня. Люди хотели что-то для меня сделать, помочь. Энни всегда говорила, что это потому, что я симпатичная, но в этом никогда не было зависти. Мы были до определенной степени похожи. В детстве нас называли «двумя морковками» из-за наших огненно-рыжих волос, но в одном мы, очевидно, различались. Энни родилась с заячьей губой. Ей криво сделали операцию, так что губа осталась растянута и немного сплющена спереди. И от носа ко рту у нее тянулся шрам. Уголки моего рта приподняты, поэтому я кажусь улыбчивой. Думаю, поэтому все и говорят, что я симпатичная. На самом деле нет. Я смотрю в зеркало и вижу лишь морковку Карен.

Когда мы были совсем маленькими, Энни постоянно пропадала. Мы играли с соседскими детьми перед домом, и мама выходила и спрашивала: «Где Энни?», и тогда нас всех посылали ее искать. Она оказывалась на улице дальше от того места, где нам разрешали играть, а однажды Энни запрыгнула в автобус до города, но ее заметила миссис Келли из 42-го дома и вернула домой. Думаю, Энни просто было любопытно. Она хотела заглянуть за каждый угол. Тогда они с папой были близки. Она залезала ему на плечи, и он катал ее на спине по всему дому; я была меньше и боялась такой высоты. Но не успела Энни стать подростком, как у них с папой развязалась война.

У моей сестры была определенная репутация. Мама говорила, что она вышла из ее утробы с ноги и с тех пор не перестает буянить. В средней школе Энни постоянно попадала в неприятности из-за перепалок с учителями, воровства, вандализма, прогулов, драк с другими девочками. Она была умная, это я точно знаю, но для учебы ей не хватало усидчивости. Она медленно читала и еще медленнее писала. Я на три года младше, но когда мне было семь, мои навыки чтения и письма были лучше. Я правда старалась помочь Энни, но она говорила, что не всегда видит смысл в буквах. Даже если я записывала предложение и просила ее скопировать, слова сбивались в кучу. Она сменила две разные школы, прежде чем бросила учебу в четырнадцать. Энни едва умела писать, но на тот момент ее двумя главными хобби были курение и выпивка. Мама пыталась взывать к разуму, говорила с ней, торговалась, но когда это не сработало, папа прибег к насилию. Он бил ее и запирал в нашей комнате, и я видела, насколько это его убивает. «Господи, Энни, посмотри, что ты вынуждаешь меня делать!» – говорил он, а потом затихал и мог не разговаривать по несколько дней. Но это тоже не сработало, и вскоре случилось худшее, что в то время могло случиться в семье. Мы были в неведении четыре месяца.

Перед нами разверзся ад. Ей было всего шестнадцать. Отцом был парень ее возраста, который, естественно, не хотел никакой ответственности и говорил, что ребенок может быть от кого угодно. Они с его семьей вскоре переехали. Папа позвонил нашему приходскому священнику, и они с полицейским увезли Энни в Сент-Джозеф на черной машине. После этого я не видела ее почти два года.

Вернулась Энни полностью изменившейся. Именно тогда у нее появились тики и помешанность на чистоте. Она никогда раньше такой не была. Ее густые рыжие волосы исчезли, потому что ее обрили. Она была болезненно худой. В первую ночь после ее возвращения, когда мы остались в нашей общей комнате, я спросила, как ей жилось в стенах Дома матери и ребенка⁵. Она сказала, что это был ад на земле, о котором она хочет забыть. Она рассказала мне о том дне, когда родился ребенок. Это было 1 августа. Она назвала ее Марни. «Она была идеальна, – сказала Энни, – даже ее рот был идеальный». Когда я спросила, что случилось с ребенком, она отвернулась к стене и заплакала. Первые два месяца после возвращения она прятала еду под кровать. Подскакивала от малейшего шума. Ни Энни, ни родители не упоминали о ребенке. Мы пытались вести себя нормально, а Энни пыталась освоиться. Папа устроил ее уборщицей в пекарню, где работал. Ее волосы снова отросли, но теперь она красила их в черный. Очень глубокий иссиня-черный. Это была демонстрация протеста.

Через несколько месяцев, 1 августа, я купила Энни подарок в «Данделион Маркете»: браслет с металлической пластиной. Я попросила выгравировать на ней «Марни». Я долго на него копила, но на самом деле он был не серебряный, так что быстро потускнел. Но с тех пор она ни разу его не снимала. Однажды папа спросил:

– Что это за штуку ты носишь?

Она ткнула ему запястьем под нос, но он не смог разобрать буквы гравировки.

– На нем написано «Марни», – сказала она. – Имя твоей внучки, если тебе интересно.

Постепенно Энни взялась за старое. Начальник папы уволил ее из пекарни за паршивую работу. После этого холод между ней и папой стал настолько невыносимым, что она уехала из дома. Признаюсь, я была рада, когда она ушла.

Хотя сама Энни всегда была бунтаркой, но когда дело касалось моей учебы, она упорно настаивала, чтобы я делала всю домашнюю работу и держалась подальше от неприятностей.

– У тебя есть мозги и внешность, Карен, – говорила она. – Тебе нужно пользоваться и тем и другим.

Наверное, я и правда была достаточно умной, и мне нравилось учиться, но очень много сил я тратила на то, чтобы стереть позор, которым нас обеих покрыла Энни. Мои учителя это замечали. «Да вы с сестрой совсем из разного теста!» – как-то сказала мисс Доннелли, поставив мне четверку за тест по английскому. Когда в пятнадцать лет я собралась уйти из школы, чтобы пойти на фабрику «Лемонс», мисс Доннелли поговорила с мамой и папой и сказала, что я могла бы остаться и получить аттестат. Родители были в восторге, а Энни – просто на седьмом небе. «Ты смоешь с меня клеймо!» – говорила она.

Я не была гением по природе, но усердно занималась, чтобы гордость мамы с папой оправдалась. Потом, когда я получила достаточно неплохие оценки, зашел разговор об университете. Я знала, что мое обучение в школе обременяло родителей, ведь в это время я должна была работать. На колледж я вполне могла заработать сама, но была не уверена, чем хочу заниматься. Моими профильными предметами были литература и искусство, но если бы я пошла изучать в колледж английский, то потратила бы три года на получение степени бакалавра и еще один – на диплом, только чтобы потом стать учительницей. А если бы выбрала искусство, то пришлось бы идти в художественный колледж, а мама говорила, что для художников никогда не будет работы. К тому же для университета у меня был неподходящий акцент.

Мама решила, что мне нужно пойти на курсы секретарш. Кое-где все еще требовались машинистки, хотя мест было ничтожно мало. Эта идея мне понравилась гораздо больше, и Центр занятости предлагал шестинедельные курсы для девушек с хорошим аттестатом. Энни была во мне разочарована: «Ты могла бы пойти в колледж, могла бы получить грант!» Она не понимала моих сомнений. Во мне не было ее любопытства. Она была рада, что я осталась в школе, но при этом, когда напивалась, дразнила меня за длинные слова, которые не понимала.

Периодически Энни подрабатывала уборщицей тут и там, но в основном сидела на пособии и ютилась в небольшой комнатке недалеко от нас. Иногда мама тайком подкидывала ей денег. Во время ее воскресных визитов папа делал вид, что рад дочери, но мне кажется, он стыдился ее, хотя и отрицал это. Он не понимал, почему она так отличается от всех нас. Папа, мама и я упорно работали, чтобы себя прокормить. Мы были тихими людьми и старались избегать проблем. Энни же их искала.

Закончив курсы, я получила должность в химчистке: печатала счет-фактуры и еще немного вела бухгалтерию. Не могу сказать, что была в восторге, но там я встретила Десси Фенлона. Многие мужчины, с которыми я сталкивалась, были ужасными пошляками, отпускали комментарии насчет моей фигуры и делали грязные намеки. Но Десси был другим. Учтивым, что ли. Однажды я видела, как он дал одному из парней затрещину за то, как тот разговаривал со мной. Десси был одним из водителей. Он был жутко застенчивым, и прошло шесть месяцев, прежде чем он набрался храбрости и пригласил меня на свидание. Мне кажется, он считал, что у нас слишком большая разница в возрасте. Ему было двадцать шесть – на несколько лет больше, чем мне. Лучшими моментами в работе было, когда он приезжал забрать или скинуть заказ, и мы болтали и флиртовали как сумасшедшие. И потом мы начали встречаться по-настоящему. Он говорил, что не мог поверить своему счастью, когда я согласилась на свидание. Когда всем в конторе стало понятно, что мы с Десси Фенлоном пара, комментарии прекратились. Десси был тихим, но мог взбеситься, если его разозлить. У него была репутация драчуна, и в свое время он раздал много тумаков.

Работа была нудная, и бо́льшую часть времени я скучала, но зарабатывала достаточно, чтобы тоже съехать из дома. Я сказала Энни, что мы могли бы снимать квартиру вместе, но ее не очень воодушевила эта идея. Я была разочарована. Я рассказала маме, а та – папе. Он сказал: «Не съезжайся с Энни. Она утянет тебя на свой уровень». Теперь я думаю: если б мы тогда съехались, может, все было бы по-другому? Интересно, помнит ли папа об этих словах? Гнетет ли его это? Я не хочу ему напоминать. Он и так страдает. Как и все мы.

В последний день, когда я видела Энни, она нервничала, но была явно взбудоражена. Говорила, что хочет купить мне настоящий набор для рисования, ведь, как она знала, мне по-прежнему нравилось писать и рисовать. Мне стоило обрадоваться обещанию такого подарка, но я слишком хорошо знала Энни. Ее раздражало, что я не прыгаю от восторга, но сестра постоянно обещала мне что-то купить или чем-нибудь вместе заняться, и в итоге это очень редко случалось.

– Настоящий набор. Я видела его в витрине «Кларкс» – краски в тюбиках в большой деревянной коробке и всякие разные кисти. Только акварель и чернила, никакого масла. Видишь? Я все помню, что ты мне говорила про свои рисовальные штуки – я знаю, что ты не любишь масло. Он роскошный! Коробка выглядит старомодно, но набор совершенно новый, и там куча всего! Куплю его тебе в субботу утром. Правда. Обещаю. Заходи в субботу, только днем.

– И откуда у тебя деньги на него?

– Это не важно, у меня будут деньги.

– Ага.

– Будут. Ты мне не веришь, Карен?

Было легче подыграть, но я знала, что этого никогда не случится. Как в тот раз, когда мы должны были пойти на ужин в «Шерис» на Эбби-стрит несколько недель назад и я прождала ее полчаса у дверей на холоде, а она так и не появилась. А когда я позвонила ей, сестра сказала, что была занята и мы сходим в следующий раз.

Несмотря на все это, я любила Энни. Она хотела для меня самого лучшего, хотела, чтобы я училась на ее ошибках. Она предостерегала меня от мужчин, говорила, что я слишком хороша для парней вокруг, и уверяла, что я должна сберечь себя для кого-то особенного. Я не всегда ее слушалась. Никто не мог так меня рассмешить, как Энни, и хотя жизнь в Доме матери и ребенка лишила ее былой жизнерадостности, но старые искорки снова начали проступать перед ее бесследным исчезновением.

– Обещаешь, что позвонишь в субботу? Около трех, ладно? Не терпится увидеть твое лицо, когда ты его откроешь.

Так что я пообещала, не смея надеяться, что сестра сдержит свое слово, но даже не предполагая, что больше никогда ее не увижу.

– Конечно, – сказала я. – Мы придем с Десси.

Ее лицо помрачнело. Сначала они поладили довольно неплохо, хоть он и посчитал ее немного диковатой. Ему не нравилось, как сильно Энни напивалась, и он, как и отец, не любил, когда я проводила с ней слишком много времени. Когда я рассказала ему о беременности Энни и ее жизни в Сент-Джозефе, его отношение к ней ухудшилось. «Она одна из тех потаскух? – сказал он. – И кто отец? Или она даже не знает?»

Это было просто отвратительно. После такой реакции я еще несколько недель его игнорировала и избегала общения на работе, но он не сдавался и в итоге сломил меня с помощью охапки цветов и письменного извинения. Он сказал, что не должен был обзывать мою сестру. Но если Десси, который, в общем-то, был хорошим и добрым, так о ней думал, значит, так думали и остальные. С тех пор он всегда чувствовал себя некомфортно в ее компании, а Энни не была идиоткой.

– Что не так с твоим приятелем? – как-то спросила она, когда мы были в «Викинге». – Он все время так торопится уйти.

– Ему просто не очень нравится этот паб.

И это было правдой. «Викинг» был довольно суровым местечком и располагался в полузаброшенной части города. Тут и там сновали юные нюхальщики клея. Десси однажды возмутился тем, что мы должны встречаться с ней здесь, но Энни была человеком привычки. «Там полно алкашей!» – сказал он, но я резонно указала, что то же самое можно сказать почти про все бары в Ирландии. Энни, очевидно, была там популярным персонажем и одной из самых молодых постоянных посетительниц. Поздним вечером начиналась музыка, и Энни, уже в очень помятом виде, начинала громким голосом петь Do Ya Think I’m Sexy или I Will Survive. Десси этого не переносил. «Она делает из себя посмешище», – говорил он, и хоть иногда я с ним соглашалась, она хотя бы попадала в ноты и помнила все слова. Я не собиралась мешать Энни веселиться.

Когда я позвонила ей в квартиру в субботу, Десси со мной не было – я решила его не брать. Я не сильно удивилась, когда сестры не оказалось дома. Я позвонила ей вечером, и девушка, которая отвечала на телефон в холле, сказала, что передаст сообщение.

В воскресенье у мамы и папы Энни тоже не появилась. Обед после дневной службы был единственным семейным ритуалом, которого мы все еще придерживались, и в большинстве случаев Энни все-таки объявлялась.

– Ма, она звонила тебе, говорила, что не придет?

– Не звонила, вертихвостка, – сказал папа, который воспринимал легкомысленное поведение Энни как личное оскорбление.

Я попыталась сгладить:

– Может, она простудилась – в квартире была холодрыга, когда я приходила к ней в четверг.

– Она не включает огонь на плите?

– Включает, но вы же знаете, она всегда открывает окна, когда курит.

– Курить она у тебя научилась, – сказала мама папе.

– Только этому она у меня и научилась, Полин. Вот что я тебе скажу.

Я сменила тему и спросила папу, не собирается ли он на собачьи бега в четверг.

На следующий день, в понедельник, я еще раз зашла к ней вместе с Десси, и снова никто не открыл, но зато мы поймали другую девушку, выходившую из квартиры. Всего в двухэтажном доме было три комнаты плюс общая ванная. Я спросила, видела ли она Энни.

– Нет, еще с четверга или пятницы – теперь, когда вы спросили, я вспомнила. Я подумала, она уехала. Меня обычно будит ее радио.

Тут я впервые немного забеспокоилась. Энни не уехала бы, не предупредив меня. К тому же куда ей было ехать?

– Может, она с каким-то парнем? – предположил Десси, но сразу захлопнулся, когда я сердито на него взглянула.

Обычно мы связывались два или три раза в неделю, но до самой среды от нее не было вестей. Я позвонила маме, но с ней Энни тоже не разговаривала.

– Она что-нибудь говорила про то, что хочет уехать?

– Ни слова. Это странно.

Я была еще у них, когда из пекарни вернулся папа.

– Наверное, где-нибудь валяется пьяная. Объявится.

– Она никогда раньше не исчезала так надолго. Прошла почти неделя.

– Когда ты последний раз ее видела?

– В прошлый четверг. Она сказала мне зайти в субботу. Обещала, что будет дома.

Я не стала говорить про набор для рисования. Какой смысл?

– Обещала, правда? – с сарказмом проговорил папа.

К пятнице мы так и не смогли связаться с Энни, и уже все поняли, что что-то не так. Мы с папой пошли к ней в квартиру, пока мама обзванивала друзей и нескольких девочек, с которыми она работала. В квартире Энни один из жильцов сказал, что ее не было всю неделю. Мы позвонили ее хозяину по телефону в холле, и он приехал: огромный потный мужчина с большим носом, жалующийся, что его побеспокоили после шести вечера. Он впустил нас в ее комнату, позвякивая увесистой связкой ключей. Внутри все, как всегда, было с иголочки, но вся одежда, что у нее была, висела на своем месте в шкафу, не считая пальто в елочку, шерстяного платья без рукавов, которое мама подарила ей на день рождения, и фиолетовых сапог до колена. Мне не хотелось рыться в ее вещах, но даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: ни в какую поездку Энни не собиралась. Ее продолговатая спортивная сумка по-прежнему лежала под шкафом. В раковине стояла единственная кружка с пятном плесени на дне.

– Она бы никогда ее так не оставила, пап, если бы куда-то собиралась. Может, на несколько часов, но она тут уже много дней.

Хозяин заявил:

– Срок ее аренды заканчивается на следующей неделе, знаете ли. Я не собираюсь оставаться с пустыми карманами.

– А не заткнулся бы ты! – рявкнул папа, и внутри я восторжествовала, потому что он заступился за Энни, а я не слышала такого уже очень давно. Хозяин выпроводил нас и сказал, что если не получит арендную плату на следующей неделе, то выставит вещи Энни на лестницу.

Когда мы вернулись домой с новостями, маме уже поплохело от волнения. Никто из друзей Энни не видел ее больше недели, а еще она не пришла ни на одну из двух подработок в центре города. Из-за одного этого еще не стоило бить тревогу, но моя робкая мама отважно отправилась в «Викинг» на ночь глядя. Завсегдатаи знали Энни, но сказали, что она не заходила уже с неделю.

– Думаете, она снова залетела и вернулась обратно в Сент-Джозеф? – сказал папа с нарастающей тревогой в голосе.

– Она бы никогда туда не вернулась, па, даже через тысячу лет. Я это точно знаю. – Мама со мной согласилась. – И даже если бы она забеременела, зачем ей было уходить без одежды и сумки?

– Я звоню в полицию, – сказал папа в пятницу, 21 ноября 1980 года.

3. Лоуренс

Я очень отчетливо услышал, как он это сказал.

– Выходные после 14 ноября? Дайте подумать… Погодите… Сейчас… Ах да. Я был здесь вместе с женой. А почему вы спрашиваете, гарда?⁶

– Все выходные? И вы не выходили из дома?

– Ну да, я пришел с работы в пятницу около шести и больше никуда не ходил.

Это была ложь.

– И здесь были только вы и ваша жена? Больше никого?

– Мой сын гулял в пятницу вечером. Но, думаю, он вернулся до полуночи. А в чем дело?

– Дело в том, сэр, что… В последние месяцы рядом с домом пропавшей женщины видели машину, сэр… Похожую на вашу, сэр. Старый «Ягуар».

Тон у полицейского был нервный, заискивающий. Слишком много «сэров». Было ясно, что он вытянул короткую спичку, когда его послали допрашивать моего отца. Или судью Фитцсимонса, как он был известен в последнее время.

– А могу я узнать ваше имя? – спросил отец. Хоть я не мог его видеть, я уловил в его голосе нотки высокомерия и еще странную дрожь, которой раньше не было. Дверь кухни за моей спиной была лишь слегка приоткрыта, и приходилось напрягать слух, чтобы услышать, что происходит на пороге.

– Муни, сэр. Простите, что я вынужден об этом спрашивать, но…

– И какое конкретно у вас звание, Муни? – Он задержался на «у-у» в «Муни».

– Я детектив, сэр.

– Понятно. То есть не сержант и не инспектор?

Я знал этот тон. Отец мог быть груб и презрителен с незнакомцами и иногда будто с цепи срывался. Порой он меня пугал. Не уверен, что специально. Он просто таким был.

Моя мать, сидевшая на противоположном конце стола, насмешливо на меня взглянула.

– Это твоя пятая картошка, Лоуренс? Давай быстрее, пока отец не смотрит.

Я не считал.

Мать поднялась, пробормотав что-то про сквозняк. Закрыла дверь за моей спиной, включила радио и начала невпопад мычать под заигравшую песню. Я ничего не сказал, но теперь никак не мог услышать то, что обсуждали у входной двери.

Отец только что сознательно солгал полиции. Признаюсь, меня поразила его ложь. Его спрашивали о том, где он был почти две недели назад. Я очень хорошо помнил этот пятничный вечер, потому что у меня было собственное приключение. Я тоже солгал о том, где был. Я сказал родителям, что пойду в кино с друзьями из школы, хотя на самом деле терял девственность с Хелен Д’Арси, которая жила в Фоксфорд-парке всего в двадцати минутах ходьбы от нас.

Я не собирался терять девственность с Хелен на нашем первом настоящем свидании. Я не находил ее физически привлекательной. У нее были очень красивые шелковистые светлые волосы, но ее телосложение было одновременно и массивным, и слишком худощавым. Ее лицо, казавшееся неестественно широким, сидело на цыплячьей шее. Моя кожа по сравнению с ее была безупречна, но, наверное, потому что растянулась.

Я пошел к Хелен домой просто потому, что она меня пригласила. Я получал не так много приглашений.

Она нагнала меня по дороге домой из школы несколько недель назад. Шел дождь, как обычно. В школе был кошмар. Я начал учиться в школе для мальчиков «Сент-Мартин» только в прошлом январе. Все из-за Чертова Падди Кери. Я очень старался, чтобы родители не узнали, насколько сильно меня травят в новой школе. Там была отдельная группка из четырех-пяти парней – сила есть, ума не надо. После первого месяца они особо не нападали на меня физически, зато крали учебники, уродовали их мерзкими надписями, а иногда стягивали у меня ланч и заменяли его на такие гадости, что и говорить не хочется.

Хелен была из платной школы поближе к городу, но жила рядом с нашей. Я слышал истории о ней от других мальчиков в нашем классе. Я сразу почувствовал с ней родство, потому что хулиганы из моего класса, похоже, испытывали к ней такое же презрение, как и ко мне.

Я услышал ее раньше, чем увидел.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Я обернулся. Юбка ее зеленой униформы из какой-то шерстистой ткани местами была протерта до блеска, а с одной стороны подола свисала нитка. Я заметил, что с внутренней стороны ее воротничок тоже истончился и истрепался.

– Лоуренс. Фитцсимонс.

– А, да, я слышала про тебя. Почему они называют тебя Бегемот? По мне, ты выглядишь нормальным.

Я сразу к ней потеплел.

– Я и есть нормальный. Я просто им не нравлюсь.

– Ну, кому не насрать, что им нравится? Ты живешь на Бреннанстаун-роуд? Я тебя видела.

Я жил в Авалоне, огромном особняке с ухоженным садом в конце улицы, но сомневался, стоит ли ей об этом говорить. Кажется, ее не волновало, отвечаю я на ее вопросы или нет. Мы по-приятельски зашагали дальше. Когда мы проходили мимо «Кафе у Триши», она предложила мне купить ей колы. Я засомневался.

– Ладно, тогда давай я тебе куплю, – сказала она, толкнув стеклянную дверь. Было бы грубо не пойти с ней. К сожалению, хулиганы тоже были тут – сидели рядом со стойкой.

– Хрю-хрю! – крикнул один из них в нашу сторону.

– Сраные придурки, – сказала Хелен, – не обращай внимания.

В Авалоне у нас очень редко звучало сквернословие, но сейчас, в течение всего пяти минут, я услышал «сраные» и «насрать». От девочки. Я тоже иногда сквернословил, но вслух – никогда.

Хелен хладнокровно направилась к стойке и вернулась с двумя колами.

Я пихнул ей два десятипенсовика.

– Ты не обязан. Ты не должен звать меня на свидание только потому, что я заплатила.

На свидание?

– Я хочу заплатить. Это честно.

– Ладно, – сказала она. Затем в разговоре возник перерыв, пока мы потягивали колу через тонкие трубочки. А потом она сказала: – Ты был бы очень симпатичный, если бы не был толстым.

Для меня не было новостью, что я толстый. Мама говорила, что это детский жирок и он скоро рассосется. Но мне было семнадцать. Отец говорил, что я слишком много ем. А весы говорили – сто килограмм. Я не всегда был таким большим, но в последнее время, со сменой школы, мои пищевые привычки совершенно вышли из-под контроля. Чем напряженнее и несчастнее я себя чувствовал, тем голоднее становился. Я люблю еду, а особенно ту, от которой толстеют. Но это был первый раз, когда кто-то помимо родителей сказал, что я толстый, без отвращения.

– У тебя красивые волосы, – сделал я ответный комплимент. Вид у нее был очень довольный.

– Я тоже люблю поесть, наверное, я ем даже больше тебя, – сказала она. Очевидно, Хелен не имела никакого представления, сколько еды я могу уничтожить. – Если поделишься со мной кило двадцатью, мы оба будем идеальны.

После этого мы с Хелен встречались еще несколько раз. Покупали колу по очереди. Однажды Хелен сказала:

– Не хочешь зайти ко мне домой завтра вечером?

– Зачем?

– Пообщаться? Отметить начало выходных? – ответила она, будто приглашение в дом к девушке было чем-то абсолютно нормальным. – Моя мама сделала просто потрясающий торт, который выбросят, если не доедим.

Мы знали друг друга всего несколько недель, но она уже понимала, на какие нужно жать рычаги. Встреча была назначена после школы, адрес я записал на обложке тетради.

Дома тем вечером я пытался вести себя легко и непринужденно.

– Завтра я не приду на ужин, собираюсь в кино с парой ребят, – соврал я настолько натурально, насколько мог. С ожесточенной сосредоточенностью я уперся в тетрадь. Папа встрепенулся: он был в восторге.

– Ну что же, это здорово, просто здорово! Идешь погулять с приятелями, да? Что будете смотреть? Вроде бы выходят новые «Звездные войны», нет?

Мы ходили на «Звездные войны» вместе, всей семьей. Нам с папой понравилось, но мама зажимала уши во время взрывов и подскакивала при каждом ударе светового меча. После этого она поклялась никогда больше не ходить в кино.

– «Герби сходит с ума»⁷, – уверенно сказал я, стараясь игнорировать заливающую меня от самой шеи краску.

– Понятно, – сказал отец, несколько скиснув и растерявшись. – Но это же будет весело, да, сходить куда-нибудь с друзьями?

Он многозначительно посмотрел на маму, явно довольный, что я наконец-то завел друзей. Но она была слишком сосредоточена на нарезании чизкейка. Я попытался подергать ее за рукав, чтобы она отрезала мне кусочек побольше, что она со вздохом и сделала, покачав головой.

– Я возьму этот, – сказал папа. – Дай парню поменьше.

От него ничего не ускользало.

– Только будь дома к полуночи.

– К полуночи? Но мы даже не знаем этих людей…

– Это не обсуждается, Лидия, – закрыл тему отец.

Полночь. Я был поражен! Я никогда никуда не отпрашивался – мне это было и не нужно, – но полночь выглядело щедро. Спасибо, папа. Но теперь мне предстояло свидание с Хелен. Я был полностью уверен, что это настоящее свидание. Меньше чем через двадцать четыре часа. Отчасти я ждал его с нетерпением, отчасти – с ужасом.

Подготовка к первому свиданию – дело непростое. Это я выяснил благодаря обложке журнала «Джеки», которую увидел в газетном киоске. Оказалось, что есть десять шагов. Два из них я угадать смог – свежее дыхание и цветы.

Немного поразмыслив, я решил, что если для девушек шагов было десять, то для парней могло быть только два. В плане свежего дыхания я был на высоте. Когда мы вышли из кафетерия, я купил себе новую зубную щетку и пасту с ментолом и эвкалиптом, хотя в итоге она чуть не выжгла мне рот. Я подумал, что если это настолько больно, значит, должно быть эффективно.

Цветы. Был ноябрь. Но в оранжерее отца выросли очень красивые розово-белые гвоздики, набег на которые я совершил, пока родители смотрели девятичасовые новости. Я упаковал свою добычу в фольгу и аккуратно положил на учебники в своем портфеле.

В эту судьбоносную пятницу отец дал мне два фунта после завтрака и сказал как следует повеселиться. В то время деньги в нашем доме были чувствительной темой. Папин бухгалтер, Чертов Падди Кери (это было единственное ругательство, которое я слышал от отца), год назад присвоил наши деньги. Отец был вне себя. Нам было запрещено кому-то об этом рассказывать. Бухгалтер был близким другом – во всяком случае, так думал папа. Несколько больших клиентов Кери серьезно прогорели, и эти истории постоянно мелькали в СМИ. Но пока что имя моего отца публично не упоминалось. Он чудовищно из-за этого переживал; его приводило в ужас, что Падди Кери его обдурил и что он больше не сможет обеспечивать моей матери стиль жизни, к которому она привыкла. У нас целый год стояли крики, хлопанья дверьми и разговоры о затягивании поясов. Так что получить от отца два фунта, даже не спрашивая, было максимально неожиданно. Я подумал, что теперь мог бы купить магазинных цветов, но поскольку у меня уже были свои, это была бы бесполезная трата. Я сомневался, на что стоит потратить эти деньги.

К тому времени, как в школе прозвенел последний звонок, я уже умирал от предвкушения. Сама мысль об альтернативе обычному пятничному ритуалу – домашняя работа, ужин, просмотр «Бонанзы» и «Придурков из Хаззарда»⁸ по телевизору в одиночестве, потом девятичасовых новостей и ток-шоу с мамой, перекус и сон – невероятно будоражила. Папа по пятницам обычно ужинал и выпивал с коллегами. Маме не нравилось выходить в свет, и она постоянно была дома. Но этим утром папа особенно упирал на то, что раз уж я иду гулять, то он вечером останется дома с мамой. Значение этих заявлений станет понятным гораздо позже, когда в нашу дверь постучит полиция. А в тот момент для меня это значило только то, что я уже не смогу отвертеться от встречи с Хелен. Потребуется слишком много объяснений, и будет невыносимо видеть разочарование отца.

Наконец я стоял на пороге дома Хелен. Он располагался в жилом квартале с общественной зеленой лужайкой перед домами. Мне стало интересно, каково это – почти каждый день видеть соседей, снующих туда-сюда. Деревянная калитка вяло висела на одной петле, белая краска облупилась. Отец бы никогда не допустил, чтобы Авалон пришел в такой упадок: все сломанное или поврежденное сразу заменялось или латалось, вне зависимости от наших меняющихся обстоятельств. Для него внешний вид имел значение. Я решил, что родители Хелен более безалаберные. У них не было длинной подъездной дорожки и большой территории, как у нас, только небольшой садик перед домом и засыпанная гравием площадка для автомобиля. Которого на ней не было.

Я очень удивился, когда Хелен открыла дверь. Мы оба только вернулись из школы, но она нашла время переодеться, завить волосы (ее прямые шелковистые волосы были единственным, что мне на самом деле в ней нравилось) и нанести макияж. Помада была темно-бордового цвета и отпечаталась на зубах. Черные, похожие на кожаные джинсы недостаточно облегали ее тощие ноги, чтобы достичь, как я предполагал, желаемого эффекта (Сэнди из «Бриолина»). Хелен выглядела как настоящая взрослая. Я сразу оказался в уязвимой позиции. В своем тесном форменном блейзере я, как ни печально, по-прежнему оставался школьником.

– И-извини, – промямлил я, – я не успел переодеться…

Но Хелен была ужасно рада меня видеть.

– Заходи!

Она встретила меня даже слишком восторженно. Боялась, что я не приду?

Дом провонял сигаретным дымом и был перегружен цветочными узорами. Половики, занавески, обивка, скатерти, ковры, подушки, обои… Я как будто попал в ботанический сад. А еще повсюду были нацарапаны слова – на стенах, на зеркалах. На всех горизонтальных поверхностях лежали стопки бумаг и книги самых разных размеров и видов.

– А, да, моя мама поэтесса, – сказала Хелен в качестве объяснения. – Она уехала на ночь, а мои младшие братья у тети Грейси, так что дом в нашем распоряжении.

Эта информация была озвучена равнодушно, но многозначительно. Никто не мог помешать тому, что должно было произойти. Судя по настрою Хелен, как минимум поцелуй точно должен был произойти.

– А твой папа на работе? – спросил я не без некоторой надежды.

– Папа? Я много лет его не видела.

Я ждал, когда же начнется Поцелуй.

– Можно поужинать – у меня есть пиццы, которые просто надо закинуть в духовку. Но они совсем маленькие. Сколько ты хочешь?

Она извлекла пакет с замороженными дисками из морозилки. Я хотел четыре. Нет, пять.

– Две, пожалуйста, – сказал я. Я был в курсе, что некоторых мой аппетит очень веселит, и все еще помнил об обещанном торте ее мамы, хотя меня слегка беспокоило, что его нигде не видно.

– Съешь три, – сказала Хелен, – они совсем маленькие.

Я сразу к ней потеплел, а она разорвала целлофан зубами.

– Тебе нравится джин?

– А что, мама разрешает тебе пить?

– Она не расстроится, если не узнает.

Хелен налила нам выпить. Я вспомнил про гвоздики в своем ранце, который оставил у дверей. Я собирался подарить их сразу. А теперь было похоже, что момент упущен. Раз уж мы пили джин, Поцелуй был неминуем, значит, потребность в цветах отпадала.

Я заглотил джин с тоником, который она мне налила. Поморщился от резкого вкуса. Теперь я понимал, почему родители так потягивали алкогольные напитки. Тем не менее я быстро расправился еще с двумя джинами с тоником подряд.

Ужин, как мне показалось, прошел достаточно мило, хотя я понимал, что съел четыре пиццы, оставив Хелен всего одну. Помню, как уточнил по поводу торта ее мамы, и с трудом скрыл разочарование, увидев перед собой лишь тонкий ломтик обычного бисквита на тарелке в цветочек. Хелен налила нам еще джина. Когда начался Поцелуй, это было очень приятно. Мы вроде как придвинулись друг к другу на диване в гостиной. Она погладила мое бедро. Я не уверен, кто именно начал, но были и зубы, и язык, и сосущие и чавкающие звуки.

Признаюсь, я быстро возбудился. От Хелен это не ускользнуло, и она предложила пойти в спальню. Я замешкался. Я не планировал СЕКС. Разумеется, нижнее белье у меня было свежее (у мамы на этот счет было строго), но я был уверен, что секс предполагает обнажение, а даже в пьяном состоянии не был готов демонстрировать свои жировые отложения. В школе я никогда этого не делал. Я регулярно подделывал записки физкультурнику от мамы, что у меня болят колени. Мои колени так бы не болели, не носи они такой тяжелый груз.

После еще одного быстрого коктейля мы пошли наверх. По лестнице я шел спотыкаясь, а потом решил, что будет забавно перепрыгнуть последние несколько ступенек. На этом этапе мы уже помирали со смеху, и было просто уморительно, когда я грохнулся и подвернул левую ногу. Было немного больно, и на лодыжке осталась внушительная ссадина, но меня это не сильно волновало. Я задумался, как Хелен объяснит кровь на лестнице маме, но она дала понять, что ее мама может и не заметить. Мне стало жутко интересно, что у нее за мама.

Потом мы оказались в комнате Хелен.

– Я сменила простыни сегодня утром, – сказала она, расстегивая свою рубашку с воротничком.

Я отвернулся, чтобы ее не смущать, но потом понял, насколько это глупо, и снова повернулся лицом к ней. Она стояла передо мной в одних трусах с рисунком теннисной ракетки на бедре. Я не знал, что она играет в теннис. Я не отваживался стиснуть ей грудь и хотя понимал, что она худая и нужно быть готовым к суровой реальности, но ожидал хоть каких-то грудей. У нее определенно была грудь в одежде. Куда она подевалась? Мои груди были значительно больше, и я мгновенно почувствовал, как физически сникаю. Мне стало дурно и жарко.

– Давай, залезай!

Она лежала под одеялом, закинув руки за голову.

– Там не очень много места, – честно сказал я.

– Ну, ты будешь сверху, так что ничего страшного. – Она была очень напориста. – Надо будет раздеться. – Пауза. – Я правда не против, что ты толстый, клянусь.

Теперь мне и самому было все равно. Мне просто нужно было отстреляться и покончить с этим. Моя школьная униформа постепенно слетела на пол, но, взяв пример с Хелен, я остался в трусах, пока не залез в кровать. За этим последовал промежуток нашего общего непотребного кряхтенья и визга и моего личного обильного потоотделения, пока мы избавлялись от наших трусов, а я пытался отыскать верный путь. Хелен, так сказать, взяла дело в свои руки, и я попал в нужный коридор. Первые три минуты все было великолепно, но потом я с трудом сдерживал тошноту. Я пытался думать о Фэрре Фосетт⁹, но ничего не вышло. Я не хочу вдаваться в дальнейшие детали по поводу Секса – достаточно сказать, что мне не понравилось. Это было некомфортно, беспорядочно, а для меня еще и унизительно, и я был рад, когда Хелен сказала, что с нее достаточно. О беременности нам беспокоиться не стоило.

– Значит, ты никогда не делал этого раньше?

– Нет.

– Я тоже.

Я был удивлен. Ее признание принесло некоторое утешение.

Расстались мы на неловкой ноте.

– Ты же никому не расскажешь, правда? – встревоженно спросила она, когда мы лежали в постели после Секса. Она четко сформулировала мои собственные опасения.

Я обшаривал край кровати в поисках трусов, навалившись на Хелен и случайно защемив то небольшое количество плоти, которое имелось на ее скелете. Она поморщилась от боли.

– Никогда, – чересчур решительно сказал я и выкарабкался из кровати, по ходу заметив, как чудовищно у меня болит нога.

– Тебе лучше идти. Мама скоро вернется.

Было понятно, что нам обоим хочется подвести черту под этой встречей.

– У меня лодыжка опухла, – сказал я, надевая эластичное белье и отчаянно пытаясь втянуть живот.

– Как ты это определил?

Я подумал, что это уж слишком. Особенно со стороны девушки, которая потенциально могла стать моей подружкой.

Меня стошнило в зеленую изгородь по пути домой. Когда я плелся по подъездной дорожке Авалона, мои часы показывали пять минут двенадцатого, и я знал, что дома меня ждет некий допрос. Ложь, которую я приготовил по поводу «Герби сходит с ума» и своих «друзей», теперь выглядела жалко. Я не ожидал, что придется объяснять рвоту на брюках и вывихнутую лодыжку.

К моему удивлению, двери гаража были широко распахнуты и машины на подъездной дорожке не было, а это значило, что отец все-таки решил сегодня остаться в городе.

Когда я ввалился в дверь, в доме было темно и тихо. Видимо, мама пошла спать. Я с облегчением стянул с себя одежду в подвале и закинул ее в стиральную машинку вместе с остальной кучей белья из корзины. Потом я задержался на кухне и залпом выпил стакан воды. Я поднялся по лестнице так тихо, как только мог, прокрался мимо спальни родителей и заполз в постель.

Улегшись, я подумал, так ли должен себя чувствовать теперь, после первого полового акта. Я рассчитывал, что почувствую себя сильным, опытным и зрелым. А на самом деле мне было стыдно, тошно и хотелось плакать. Может, это из-за джина. Его я тоже никогда не пил.

Во всяком случае, вот что я делал в пятницу, 14 ноября 1980 года, ночью, когда мой отец убил Энни Дойл.

4. Лидия

Первые одиннадцать дней после смерти девчонки прошли тревожнее всего – в ожидании удара. Мы покупали все газеты и слушали все выпуски новостей, дожидаясь сообщения о ее пропаже, но ничего не происходило. Эндрю ходил на работу, а я делала свои упражнения, ходила по магазинам, готовила ужины, следила за нашим сыном и домом. Время от времени запиралась в своей спальне и красилась алой помадой матери. Прошли десятилетия с тех пор, как я ей действительно пользовалась, и она полностью высохла, но пигмент был по-прежнему ярок, и я пользовалась жирным кремом, чтобы наносить ее на губы, а потом смотрела в зеркало и видела, как моя мать щурится на меня оттуда.

Иногда я просыпалась и думала, не была ли смерть Энни всего лишь ужасным кошмаром, но каждый вечер, когда Эндрю возвращался домой, одного взгляда на его все более сереющее лицо хватало, чтобы напомнить: это был не сон и мы никогда не проснемся. Из кухонного окна мне было видно свежевырытую могилу. Я попросила Эндрю купить какие-нибудь растения, чтобы прикрыть ее, и теперь, в конце холодного ноября, там разыгралось неприличное буйство красок.

Однако я сохраняла надежду.

– Никто ее не ищет, – говорила я. – Может, никто и не сообщит о ее исчезновении. Ну правда, если бы Лоуренс пропал, мы бы позвонили в полицию уже через несколько часов, правда?

– Ты бы позвонила, – отвечал Эндрю. – Я бы скорее дал ему возможность спокойно выдохнуть.

– Но… эта девчонка. Очевидно, никому нет до нее дела.

– Это просто вопрос времени, когда поднимут тревогу. И ты сама себя обманываешь, если думаешь иначе.

В четверг, 25 ноября, во время ужина в нашу дверь позвонили. Лоуренс пошел открывать, пока я нарезала буженину. Я услышала начало разговора и поняла, что это полиция. Я видела, что Лоуренс внимательно прислушивается, так что закрыла дверь и включила радио, заставляя себя сохранять спокойствие.

Когда Эндрю вернулся за стол, его лицо было мертвецки бледным. При Лоуренсе я не решилась спрашивать его, что случилось, а вместо этого завела разговор по поводу нагревателя для сушилки, который надо изолировать. Он коротко кивнул и скрылся за «Ивнинг Геральд». Лоуренс смотрел на руки своего отца. Огромные руки, более грубые, чем можно было ожидать у представителя правосудия. Эндрю встряхнул газету, чтобы расправить листы, и я подпрыгнула от неожиданности. Он опустил газету.

– Во сколько ты вернулся домой той ночью, когда ходил в кино со своими друзьями? – спросил он Лоуренса.

– Ну, эм… Точно до двенадцати. Ты сказал, что я могу гулять до полуночи?.. – сказал Лоуренс, и я заметила, как у него вспыхнули щеки.

– Хорошо, хорошо, мы не слышали, как ты пришел. Мы уже крепко спали, да, Лидия?

Я не знала, что сказать. Что узнала полиция? Нас все-таки видели на побережье? Очевидно, Эндрю заручался Лоуренсом как алиби. Это был умный ход, но он делал это слишком неприкрыто.

– Кажется… – сказала я.

– Очень крепко, – повторил Эндрю.

Лоуренс выглядел озадаченно. Я подмигнула, чтобы убедить его, что все нормально.

Он не выглядел убежденным.

– Что хотел полицейский, который к нам приходил? – спросил он.

– О, эта была полиция? – сказала я как можно более непринужденно. – Что-то не так, Эндрю? Что-то связанное с делом?

Как судья в Специальном криминальном суде, два года назад Эндрю председательствовал на процессе над несколькими членами ИРА¹⁰. Он даже получал смертельные угрозы, но без конкретики. Были разговоры о том, чтобы установить у нашей подъездной дорожки сторожевую будку для полицейской охраны, но Эндрю этого не одобрил. «Я отказываюсь жить в крепости», – сказал он, и я согласилась. Начальники полиции время от времени навещали нас, чтобы обсудить его защиту и безопасность, но обычно их приглашали в библиотеку, чтобы поговорить о делах тет-а-тет. Эндрю редко упоминал при нас о работе.

Он помолчал, прежде чем ответить.

– Это никак не касается ни одного из моих дел. Пропала молодая девушка. Полицейский просто опрашивает жителей по протоколу. Я сказал ему, что две недели назад был дома все выходные.

Я наблюдала за лицом Лоуренса и заметила в нем искорки недоумения.

– О, какой кошмар! Где ее последний раз видели? Здесь? Почему он опрашивает жителей здесь? – Пришлось изобразить озабоченность, но мне нужно было знать. Почему они пришли к нашей двери?

Эндрю снова взялся за газету и, прикрыв лицо, ответил:

– Они думают, что у дома пропавшей девушки видели машину, похожую на мою.

Эта машина. Винтажный темно-синий «Ягуар», радость и гордость Эндрю – он настаивал на том, чтобы делать весь мелкий ремонт самостоятельно, – который жрал кучу бензина, а содержать его стоило целое состояние. Он пытался продать его, когда Падди Кери нас кинул, но не нашел покупателя. Но почему ему не хватило осторожности припарковаться подальше от ее дома?

– Но это же какая-то нелепость! Им хватило наглости допрашивать тебя? Тебе стоит с кем-нибудь об этом поговорить, Эндрю. Просто наглость!

– Ну, это необычная машина, Лидия. Они просто делают свою работу. – В его тоне прозвучала сталь.

Лоуренс переводил взгляд с Эндрю на меня. Муж извинился и вышел из-за стола.

– Мам… А папа… Он разве был не в городе в пятницу вечером? Его машины не было на подъездной дорожке, когда я вернулся домой.

Меня удивило, что Лоуренс так хорошо помнил события двухнедельной давности, но он был прав. Мне не хотелось с ним спорить. Мой бедный мальчик совсем запутался.

– Нет, милый, она там была. – Но себя мне тоже надо было прикрыть. – У меня в пятницу разыгралась мигрень, и я пошла спать очень рано, а твой отец, наверное, пошел ко мне до того, как ты вернулся. Ты сам его только что слышал – он был дома, как и машина.

– Но ты не спала, когда он пришел к…

– Лоуренс! – Теперь я засмеялась. – К чему все эти вопросы? Хочешь еще кусок кекса? – Я знала, как отвлечь своего сына.

В прихожей зазвонил телефон. Я была рада вырваться с кухни, и мне отчаянно хотелось выяснить у Эндрю, насколько много знает полиция. Я взяла трубку, и девочка на том конце провода попросила позвать Лоуренса. Я была удивлена. Лоуренсу месяцами никто не звонил, и уж точно не девочки.

– Это тебя, – сказала я ему. – Девушка по имени Хелен. – Он покраснел до корней волос и пошел отвечать.

Я обнаружила Эндрю наверху; он мерил шагами спальню.

– Нас арестуют. Полиция знает. Они знают!

– Что они знают? Что именно ты им сказал? Говори.

– Ее семья заявила о пропаже в пятницу. Полиция опросила тех, кто жил в ее доме, и одна соседка сообщила, что к ней приезжал мужчина на машине, похожей на мою.

– На какой именно машине? Она уточнила? Почему ты парковался у ее двери? Дурак!

– Они знают, что это винтажный автомобиль темного цвета. Он сказал, что, по словам соседки, это был или «Ягуар», или «Даймлер». О господи.

– А тебя она описала? Она тебя видела?

– Нет, не могла. Я думал, что был очень осторожен. Я всегда надевал фетровую шляпу твоего отца и наматывал шарф до подбородка. Никто там ни разу не видел моего лица. Я не хотел, чтобы меня запомнили, знаешь ли.

– Где эта шляпа?

– Что?

– Где эта шляпа? Сейчас?

– В прихожей… О боже. Они могут вернуться с ордером на обыск. – Его начало трясти.

– Прекрати. Не расклеивайся, я этого не выношу. Сколько таких старых машин в Дублине? Десять… Пятнадцать, может? Полиция просто вычеркнет тебя из списка. Никто не видел твоего лица. Я – твое алиби. Ты был здесь, дома, со мной.

– Но мне кажется, Лоуренс знает…

– Ничего он не знает. Мы можем убедить его в этом. Не давай ему поводов для подозрений. Плесни себе воды в лицо и спускайся к нам в гостиную.

Я побежала вниз, в прихожую, и обнаружила там Лоуренса, который до сих пор болтал по телефону, сидя на деревянном табурете прямо под старой фетровой шляпой. Мне казалось, что она лежала на этой полке лет тридцать. Я помню, как ее носил папа. Я не хотела ее выкидывать. Но теперь она должна была исчезнуть.

– Чего ты хотела, мам?

– Ничего. Все нормально.

Надо было зайти за шляпой позже.

Лоуренс присоединился к нам в гостиной. Я попыталась развеять обстановку, чтобы отвлечь его от лихорадочного состояния отца.

– Так кто эта Хелен? – спросила его я, но Эндрю зашипел на меня и сделал телевизор громче. Шли новости. Это уже были не самые важные сообщения, а третий или четвертый сюжет.

«Все больше беспокойства вызывает судьба 22-летней жительницы Дублина, пропавшей одиннадцать дней назад. Энни Дойл не появлялась у себя дома в старом районе Дублина на Ханбери-стрит с пятницы, 14 ноября».

На экране появилась зернистая фотография девушки. Темненькая, худая, ярко накрашенная, в тяжелой кожаной куртке: она стояла с бокалом пива в руках и улыбалась кому-то за спиной фотографа. Похоже, ее застали врасплох: деформированная верхняя губа обнажала сломанный передний зуб. Я глянула на Эндрю. Он смотрел в телевизор не отрываясь.

– Это, видимо, женщина, о которой тебя сегодня спрашивали, пап.

– Ш-ш-ш! – грозно шикнул Эндрю.

Говорил сержант О’Тул, который вел расследование: «…неподалеку от дома женщины в течение последних нескольких недель видели темный автомобиль класса люкс. Мы полагаем, что водитель-мужчина часто посещал дом мисс Дойл. Мы просим всех, кто заметит что-то подозрительное, сообщить в полицию немедленно».

Потом они перешли к другому сообщению про топливный кризис. Лоуренс смотрел на Эндрю, явно пытаясь понять, почему он такой напряженный. Нужно было срочно разрядить атмосферу.

– Надеюсь, они поймают того, кто это сделал. Бедная девочка, – сказала я.

Ни Лоуренс, ни Эндрю никак не отреагировали.

– Кто-нибудь хочет чашку чая?

Лоуренс покачал головой, но Эндрю продолжал сжимать ручки кресел. Мне нужно было вывести его из этого транса.

– Дорогой? – слегка резко окликнула его я.

– Что? Нет! – рявкнул он. Эндрю был очень бледен. Он заметил, что Лоуренс смотрит на него. Его слегка передернуло, а потом он спросил: – Так кто такая Хелен?

– Это… моя девушка.

– Девушка! – ахнула я, обрадовавшись поводу снять повисшее в комнате напряжение. – Ты познакомился с ней в кино тем вечером? Когда вы ходили смотреть «Герби» с друзьями?

Из-за случившегося я толком не расспросила его о той ночи, но надо было сразу догадаться, насколько подозрительна эта его прогулка с «друзьями». Обман давался Лоуренсу тяжело, как и его отцу, и теперь правда вышла наружу.

– Я не ходил в кино с друзьями. Я был у Хелен дома. Она меня позвала. Мы ели пиццу и смотрели «Придурков из Хаззарда», и это все, что я могу вам сказать. – Он посмотрел на Эндрю в ожидании ответа. – Пап?

– Это прекрасно, Лоуренс, прекрасно.

Очевидно, на этом свидании произошло нечто большее, чем сын был готов нам рассказать, и меня это встревожило. Я вспомнила, что в ту ночь работала стиральная машина. У нас с Лоуренсом было правило не хранить друг от друга секретов. До этого момента. Но мне нужно было вернуть ситуацию под контроль после того, как Эндрю вышел из комнаты, не сказав ни слова. Я взяла руки Лоуренса в свои.

– Милый, а теперь не перебивай меня. Я не знаю, что у вас там происходит с этой Хелен, и не хочу знать, но ты соврал своему отцу и мне. Ты вернулся домой с вывихнутой лодыжкой и скормил нам выдуманную историю о том, куда ты идешь, и я не знаю, что́ ты стирал в машинке той ночью, и даже не собираюсь спрашивать. Твой отец дал тебе два фунта, чтобы ты повеселился в кино, и теперь я хочу получить их обратно, спасибо. Мы честная семья, и мы не лжем друг другу. Ты это понимаешь?

Хотя дома больше никто не упоминал о мертвой девушке, в первые два дня после выпуска новостей от ее имени – Энни Дойл – никуда нельзя было скрыться. На следующий день ее фотография оказалась на второй странице «Айриш Таймс» – тот же самый снимок с кривозубой, деформированной улыбкой. Последний раз ее видели днем в ту пятницу, она заходила домой. По неподтвержденным сообщениям, утром ее видели в центре города, и полиция искала тех, кто мог контактировать с ней в тот день.

Фотография и интервью с ее родителями появились в газете на следующий день. Детектив стоял за спинами последних трех оставшихся членов семьи. С первого взгляда было понятно, что они бедны. Лицо отца Энни было искажено болью, глаза остекленели от усталости. Он был неотесанный, небритый, кряжистый. Жена была ничем не примечательна. С ними на фото была еще одна дочь – она опустила лицо, и оно было скрыто под гривой волос. Приводилась цитата матери, где она говорила, что на самом деле Энни была хорошей девочкой, очень умной, заводной и популярной в детстве. Они обращались к общественности с просьбой помочь в ее поисках. Они просто хотели, чтобы Энни вернулась домой. Читая это, я не могла прочувствовать горе матери. Я пыталась, но не могла себе его представить. Интересно, что бы сказал отец Энни, если бы узнал, на что подписалась его дорогая дочь. Может, для него стало бы облегчением, что она мертва. И тем не менее я больше сочувствовала ему, чем его жене. Пресса также сообщила подробности о том, как Энни была одета в последний раз: пальто в елочку, фиолетовые сапоги и серебряный браслет с гравировкой. Непримечательная, дешевая побрякушка, которую могла носить половина молодых девчонок в стране. Они отметили, что ее рыжие волосы были выкрашены в черный.

После этого я успокоилась. Спустя неделю более сальные статьи про Энни Дойл приоткрыли завесу над печальной историей ее содержания в исправительных учреждениях и случаях краж. Об этом нигде не говорилось напрямую, но подразумевалось, что она была проституткой. Это было отвратительно. Эндрю клялся, что понятия не имел, но признал, что она согласилась на их план быстрее, чем он ожидал.

– Надо было понять, надо было догадаться, – повторял он.

И все же, к счастью для нас, она была из тех девушек, которые постоянно впутываются в неприятности, и последним человеком, кого можно было бы связать с семьей типа нашей. Полиции не за что было зацепиться, кроме отдаленно похожей машины. Они так и не вернулись с ордером на обыск. Фетровую шляпу папы я при первой представившейся возможности сожгла в камине. Они бы не нашли ничего, только если бы в буквальном смысле не начали копать, а мы не давали для этого повода.

Сначала от новой клумбы в саду за домом мне было не по себе. Разумеется, она воскрешала воспоминания о сестре. Но оказалось, что рано или поздно привыкаешь ко всему.

Вскоре после Рождества мы с Эндрю пошли вместе поужинать. Я очень редко ходила в рестораны, тем более они стали нам менее доступны после Падди Кери, но я решила, что нужно немного побаловать мужа. Мы через многое прошли. К тому же мне хотелось поговорить с Эндрю в общественном месте, где он не сможет слишком бурно реагировать. Я позаботилась о том, чтобы главный официант нашел нам столик в углу и никто не мог нас подслушать.

Я дождалась основного блюда, чтобы перейти к делу.

– Ты же любишь меня и Лоуренса, правда, дорогой?

– Что?.. Да… Почему ты спрашиваешь? Конечно, люблю.

– Просто… Если что-нибудь случится… Если что-то обнаружат…

– Господи, Лидия… – Он уронил свои приборы.

– То есть все хорошо, я уверена, что мы уже в безопасности. Шумиха улеглась. Никто больше ее не ищет, но все-таки, если…

– Что?

– Ну, я надеюсь, что ты подумаешь о Лоуренсе.

– О чем ты говоришь?

– Если они тебя поймают, если по какой-то причине они найдут доказательства и смогут арестовать тебя и выпутаться будет уже нельзя, то, может, ты мог бы сказать, что сделал все в одиночку?

Эндрю смотрел на меня с открытым ртом, и я была рада, что выбрала этот тихий ресторан, потому что знала: будь мы дома, он бы начал кричать и швыряться предметами. Я всегда знала, как обуздать темперамент своего мужа.

– Понимаешь, дорогой, если Лоуренс потеряет нас обоих при таких ужасных обстоятельствах, его жизнь будет разрушена. Но если они схватят тебя, ты можешь сказать, что это просто пошедшее не по плану свидание. Размолвка любовников. Можешь сказать, что она пыталась тебя шантажировать, и это будет правда! А я могу сказать, что ничего об этом не знала, и мы с Лоуренсом сможем двигаться дальше и выстраивать жизнь заново. Ты бы разве не этого для нас хотел, дорогой?

Его нижняя челюсть задрожала, а потом по иронии судьбы Эндрю заговорил таким голосом, словно его душили:

– Я был дураком, что согласился на твой безумный план. Я сделал это потому, что люблю тебя. Я сделаю все, что ты захочешь. Ты все делаешь по-своему – снова. Как и всегда. Но только не притворяйся, что это ради Лоуренса.

Эндрю никогда не понимал силу материнской любви.

5. Лоуренс

Меня раздражало, как они говорили «исчезла», как будто Энни Дойл просто растворилась в воздухе, хотя было понятно, что с ней что-то случилось: что-то плохое. До того дня мысль, что мой отец мог иметь какое-то отношение к «исчезновению» женщины, казалась совершенно нелепой. Он был респектабельным человеком, а она, если читать между строк «Сандей Ворлд», была наркоманкой и проституткой. У него никогда не было романов на стороне – во всяком случае, насколько я знал. Но отец что-то об этом знал. Я был уверен.

Во-первых, он соврал полиции, что был дома той ночью, а потом пытался убедить меня, что уже спал, хотя дома его явно не было, ведь когда я пришел, на дорожке его машины не увидел. Мама рано легла спать с очередной своей мигренью, а он, должно быть, выскользнул потом. Это уже было достаточно подозрительно, но когда я прочел в газете про серебряный браслет с гравировкой, я по-настоящему испугался. В заметке сообщалось, что́ было на Энни Дойл в день ее исчезновения.

За два дня до этого мама попросила меня поменять мешок для пылесоса. Она ненавидела грязную работу, и обычно подобными делами занимались отец или я. Достав мешок, я увидел, что его проткнуло что-то маленькое и блестящее. Я потянул за кончик и вытащил что-то грязное, пыльное и длинное. Я сдул пыль и различил тонкую серебряную цепочку, скрепленную с металлической пластинкой. На пластине было выгравировано имя «Марни». Застежка была заляпана чем-то темно-красным. С другой стороны пластины цепочки не было – я догадался, что это половина браслета. Я слегка удивился, кто такая Марни, и положил браслет в кухонный ящик, предположив, что он принадлежит моей матери. Я решил, что его засосало в пылесос случайно, но забыл сказать об этом маме.

А теперь, прочтя последние новости об Энни Дойл, я понял его значение и подумал, что мама никогда не надела бы такой браслет. Мама носила только золотые старинные украшения. Серебряный браслетик – это для нее слишком современно и дешево. Когда я застал папу одного на кухне, я показал найденный браслет ему.

– Я нашел это в пылесосе. Это же не мамин, да?

– Отдай мне. – Это был приказ. – Это просто какой-то мусор.

Он выбросил его в помойное ведро и поспешно вышел из комнаты без всяких объяснений. Я отрыл его из-под очистков картошки и жира, срезанного со вчерашнего мяса, помыл под краном, обернул в салфетку и сунул в карман. Я не знал, что буду делать с браслетом, но понимал, что он что-то доказывает. Мне было страшно подумать, что именно, но он казался важным, и я решил попридержать браслет у себя.

А потом, через несколько дней, я возвращался домой из школы и заметил патрульную машину, припаркованную у наших ворот. Я чуть не задохнулся от страха. Они приехали арестовать папу или это просто штатный визит? Как только я свернул на подъездную дорожку, из машины вышел крупный мужчина. Я видел его в новостях по телевизору. Он руководил расследованием исчезновения. Другой мужчина остался на заднем сиденье, а за рулем был полицейский в форме.

– Как дела, сынок? Я сержант Деклан О’Тул, а это, – он кивнул в сторону заднего сиденья, – детектив Джеймс Муни. Ты здесь живешь? – Он показал на наш дом.

– Да.

Детектив Муни вышел из машины и встал за спиной у О’Тула.

– И как тебя зовут?

– Лоуренс Фитцсимонс.

– А твой отец дома?

– Не думаю. Обычно он возвращается домой не раньше шести.

Детектив Муни кивнул и пошел обратно к машине, но О’Тул сказал ему задержаться. На его лице была хитрая улыбка. Он мне не нравился.

– Значит, ты сын судьи Фитцсимонса, да?

– Да. – Мне хотелось убежать по подъездной дорожке, но полицейский положил мне руку на плечо и удерживал на месте.

– Ну ты и здоровяк, приятель! – Он пытался со мной подружиться. Я ничего не сказал. – Скажи-ка мне вот что, Лоуренс, помнишь ли ты пятницу, 14 ноября, две недели назад?

– Да, а что?

– Ты сам в тот день был дома?

Я подумал, не стоит ли потребовать присутствия адвоката, но детектив вел себя абсолютно неформально. Он ничего не записывал. Но я был в ужасе.

– В ту пятницу вечером я был дома у своей девушки. Можете спросить ее.

– Да ладно, не надо вставать в стойку, сынок. Я тебя ни в чем не обвиняю, просто делаю свою обычную работу, понимаешь? – Он был гораздо увереннее Муни, который допрашивал отца в тот раз, когда я их подслушал. Он был… веселым.

– Почему вы спрашиваете меня про ту пятницу?

Он проигнорировал мой вопрос.

– А теперь скажи, это было поздно вечером? Когда ты вернулся домой, в собственную спальню? Или не вернулся? – Он стукнул меня в плечо и подмигнул, как будто мы были комическим дуэтом.

– Мне велели возвращаться до двенадцати. Но я был дома сразу после одиннадцати.

– Велели, да? И твои мама с папой дожидались тебя с исчерпывающим отчетом? – Он снова подмигнул.

– Да, – сказал я.

– Уверен? Оба?

– Да. – Я старался говорить предельно ровным тоном, но ничего не мог поделать с румянцем на щеках. Но ложь вылетела с такой легкостью, что это удивило даже меня.

– И твой папа вообще не уходил на выходных?

– Нет. Мы были дома все вместе.

– Отличная же у тебя память.

– Я помню, потому что растянул лодыжку, и папа с мамой постоянно были со мной, приносили мне всякое.

– Отлично, это все, что я хотел узнать, сынок. Я просто вычеркиваю людей по списку. Грязная работенка, но ведь кто-то должен ее делать, да? – Он снова подмигнул и пошел к машине.

– Вы не пойдете в дом? – спросил я, кивая на Авалон.

– Это ни к чему, совершенно ни к чему.

Детектив Муни, который все это время стоял молча, что-то настойчиво зашептал на ухо О’Тулу. Тот раздраженно отмахнулся, но спросил:

– О, и еще одно, твой отец когда-нибудь носит шляпы? – О’Тул достал из кармана фотографию шляпы. – Вот такие, – ткнул он пальцем в фото. Я глубоко вздохнул от облегчения.

– Нет. Никогда. У него нет шляпы. – О’Тул взглянул на Муни с самодовольной ухмылкой на лице.

– Хорошо, отлично, тогда все, мы поехали.

– Но почему вы спрашиваете про пятницу, и про моего отца, и про шляпу?

Он постучал себя по носу.

– Текущее расследование, но тебе не о чем волноваться, а теперь беги! – Детектив громко посигналил и уехал.

Они искали другого мужчину – который носил шляпу. Мне вообще необязательно было врать. Но папа все равно был в чем-то виноват – может, он уехал ночью по другой причине. Я практически почувствовал облегчение, решив, что у него мог быть роман, а браслет принадлежал его любовнице Марни. Ни в одном сообщении о той женщине не упоминалось имя на браслете, и логично было предположить, что на нем было ее собственное имя, Энни. Так что Марни – это наверняка его краля. Это уж точно лучше, чем… что бы там ни случилось с пропавшей проституткой. Внутри меня будто ослабили тугой узел.

Когда я вошел, мама нарезала кусок ткани на кухонном столе.

– Мам, – жизнерадостно крикнул я, войдя в дверь, – папа больше не на крючке! Они ищут парня в шляпе!

Она не подняла глаз.

– О чем ты говоришь, милый?

– Только что на улице были детективы, и один из них спросил меня о той ночи, по поводу которой они допрашивали папу, но им нужен мужчина в шляпе!

Она очаровательно улыбнулась:

– Боже мой, тебя расспрашивала полиция? И что ты им сказал?

– Сказал, что вы с папой были дома, когда я вернулся домой вечером, и что у папы даже нет шляпы.

Она рассмеялась:

– Какая глупость, допрашивать школьника!

– Надеюсь, они поймают его.

– Кого?

– Парня в шляпе! – Я порылся в холодильнике и нашел сыр, а потом отрезал себе два толстых куска хлеба.

– Оставь место для ужина, – сказала мама. Можно подумать!

Для меня стало облегчением, что больше не надо думать об этой девчонке. Когда газеты выбрасывали, я доставал их из корзины и вырезал все статьи о пропавшей женщине. Странно, но папа в последнее время покупал все газеты, включая те, что, по собственным же словам, презирал. В нашем доме обычно не читали «Сандей Ворлд». Сначала там была только информация о том, где в последний раз видели ту проститутку, во что она могла быть одета, а потом в статьях начали рассказывать про ее постыдный образ жизни. Каждую ночь я штудировал их, вглядывался в ее ухмылку со сломанным зубом, в ее изуродованный рот, отчаянно убеждая себя в невозможности причастности отца. Я обшарил стол в его кабинете в поисках доказательства его романа на стороне, но на самом деле пытался найти какую-то связь между ним и Энни Дойл. Не знаю, что я рассчитывал найти – фотографию? Материалы дела с ее именем? Это было нелепо, и я знал это. Проститутки не выдают чеки и не оставляют визиток.

Мне снились кошмары, в которых я занимался разным с Энни в искривленном подобии спальни Хелен, и другие – в которых я жестоко закалывал ее отцовским ножом для писем, а потом видел лицо матери и тогда просыпался, обливаясь по́том и мучаясь от чувства вины. А теперь я был свободен от всего этого.

До тех пор, пока еще через два дня не увидел пустоту на той полке, где, сколько себя помню, лежала дедовская фетровая шляпа. Я спросил маму, куда она делась.

– О, похоже, твой отец наконец-то ее выкинул, – беззаботно бросила она, и все тревоги и страхи вновь заползли в мое сердце. Нервничая, я спросил папу, не выкидывал ли он шляпу.

– Почему тебя это интересует? – был его первый вопрос, прежде чем он заявил, что не знает, что с ней случилось; его голос в этот момент дрожал.

Я понял. Я точно понял, что он врет.

Но я ничего не делал с этим знанием. Я боялся, что это может значить. К тому же я соврал полиции, так что тоже мог пойти в тюрьму. Что его связывало с этой женщиной? Я знал, что мы на мели, но если бы он решил кого-то похитить, разве не логичнее выбрать кого-нибудь богатого? Он точно был не в таком отчаянии. И почему не было требований выкупа? ИРА недавно похитили человека, но все знали, что это ИРА, и они похитили богатого парня, иностранного промышленника. Мой отец был неглупым человеком. Это привело меня к мысли, что у Энни Дойл могли быть проблемы с ИРА или какой-нибудь криминальной бандой и папа дал ей денег, чтобы она могла сбежать за границу под чужим именем. Папа помогал молодой женщине в беде. Разве это не было более правдоподобно? Но если дело в этом, почему не вмешалась полиция? Может, им не сообщили, потому что дело было слишком деликатным и могло быть доверено только судье. Я пытался поверить в эту версию событий, ведь, какой бы невероятной она ни была, представить альтернативу было слишком страшно.

В последующие недели я по мере сил избегал встреч с Хелен, но она регулярно звонила, якобы чтобы проверить, не рассказал ли я кому-нибудь про секс.

– Я не хочу, чтобы они посчитали меня доступной.

Я не говорил ей, что парни из моего класса так и называли ее, еще до нашего сексуального контакта.

Она продолжала:

– Мне просто хотелось, чтобы это больше не давило на мозги, понимаешь? Хотелось понять, вокруг чего столько шума.

Я чувствовал ее разочарование. Я догадывался, что если она ставила целью избавиться от девственности, то вряд ли я был ее первым кандидатом. Это стало болезненным озарением, но я задался вопросом, не отвергли ли ее другие парни, прежде чем она выбрала меня? А какова вообще была вероятность, что парень из моего класса откажется от секса с девчонкой? И ей пришлось выбрать меня. Бедная Хелен.

– Извини, – сказал я, когда мы впервые говорили по телефону после той ночи.

– Господи, нет, это ты извини, я не должна была… Просто… Давай больше никогда об этом не вспоминать.

– Конечно.

Повисла пауза, а потом пришлось спросить, потому что мне надо было знать:

– Ты теперь моя девушка или как?

– А ты этого хочешь? – несколько недоверчиво спросила она. И как мне было на это отвечать?!

– Ну, наверное…

– Отлично, просто супер! – Ее голос стал веселее. Я не знал, что сказать.

– Ты еще здесь?

– Да.

– Тогда это о’кей? Называть тебя своим парнем? И нам не надо… ну… ты знаешь?

– Что? Никогда?

– Ну, может быть… когда-нибудь, но не очень скоро. Ладно?

– Ладно… Ну, спокойной ночи.

– Увидимся завтра?

– Да, наверное.

– Спокойной ночи.

Я должен был торжествовать, что у меня теперь есть девушка, даже если это была просто Хелен, но я боялся кому-то довериться. Если бы я озвучил свои опасения вслух, они бы обрели реальность. Хелен стала хмурой и прилипчивой. У нее началась паранойя, и она заявляла, что я, очевидно, использовал ее только ради секса. Она клялась, что, если я кому-нибудь скажу о наших делах, она всем расскажет, какой у меня мелкий пенис и что даже если бы он был огромным, его бы все равно скрывал жир на пузе. Да, с первой девушкой я попал прямо в яблочко.

Хелен приходила в Авалон, часто без приглашения. «Господи! Одуреть какого размера у тебя дом!» – прокомментировала она, когда оказалась там впервые. Я шикнул на нее и попросил быть потактичнее в присутствии моих родителей. Она немного обуздала свою речь, но я видел, что ей наплевать на мнение окружающих. Я знал, что маму и папу она не впечатлила. Мама в ее присутствии становилась холодной и скованной, заводила короткую вежливую беседу и выходила из комнаты. Папа однажды поймал Хелен за тем, что она сливала водку в бутылку из-под лимонада в баре. Я взял вину на себя и сказал, что это была моя идея. В нормальных обстоятельствах он бы вскипел от чего-то подобного, но в тот раз просто со злобным бормотанием ретировался. Уверен, он считал Хелен нахальной девицей, но, наверное, просто успокоился, что у меня есть подружка. Насколько я понял, маме он про водку не сказал. Хелен было все равно.

Наконец, 19 декабря, начались рождественские праздники. У меня были смешанные чувства по поводу долгожданных каникул. С одной стороны, больше не приходилось терпеть травлю, но с другой – все суды были закрыты, и папа бывал дома гораздо чаще. Я нервничал из-за него. К тому же у меня была небольшая проблема с успеваемостью. С тех пор как у нас на пороге объявилась полиция, я забросил домашнюю работу и повторение. Я никак не мог сконцентрироваться на учебе, занятый мыслями о том, что живу в одном доме со лжецом и, возможно, убийцей.

Я подумывал подделать табель об успеваемости. У меня это хорошо получалось. В старой школе я делал это для друзей, но в «Сент-Мартин» стал использовать свой талант, чтобы спасаться от побоев. Я подделывал записки от родителей, табели, железнодорожные билеты. Была одна попытка заставить меня подделать десятифунтовую банкноту, но когда она закончилась неудачей, как я и предупреждал, меня побили. Я решил не врать насчет табеля, но боялся реакции отца.

Я уже разочаровал его тем, что был неспортивен и не любил регби или гольф. Однажды он заставил меня пройти девятнадцать лунок вместе. Я никогда не умел с ним общаться, да и мяч не мог отбить дальше, чем на три ярда. Во время этой самой поездки я заставил его краснеть перед другом. Это был выезд «отцов с сыновьями», который, конечно же, предложил его приятель, состоявший в более престижном гольф-клубе. Второй сын был гораздо младше меня, но я опозорился, грохнувшись в обморок на четвертой стартовой зоне, так что меня пришлось укладывать на гольф-кар и вести обратно в клуб. Когда Чертов Падди Кери сделал свое черное дело, папа отказался от членства в гольф-клубе, заявив, что у него нет на это времени. Нет худа без добра.

Но мне всегда удавалось приносить хорошие оценки. А теперь ничего не мешало ему на меня сорваться. И я не был уверен, что смогу проконтролировать собственную реакцию, если он слетит с катушек. Конечно, мама попытается все уладить и скажет, что четверки и тройки – это тоже неплохо.

Я отдал голубой конверт отцу в первый же день каникул, чтобы быстро отстреляться и покончить с этим. Он равнодушно его открыл, и я следил за ним в тревожном ожидании, но, когда отец пробежался по табелю глазами, мне не показалось, что он хоть сколько-нибудь разозлился.

– Где все пятерки? Ты скатился, – сказал отец.

После него табель взяла мама.

– Господи, Лоуренс! – сказала она, дочитав до конца. – Это не катастрофа, милый, но что с тобой случилось? – И, прежде чем я успел ответить, продолжила: – Все из-за этой девочки. Она тебя отвлекает. Когда ты с ней, об уроках и речи нет.

– Ее зовут Хелен, – пробормотал я.

– Не огрызайся на мать, – прорычал вероятный убийца/похититель, но потом вышел из комнаты и больше про это не упоминал.

Мама прочла мне лекцию: теперь она будет за мной присматривать, и я смогу нагнать и вернуться к пятеркам за рождественские праздники.

– Конечно, это моя вина. Я знала, что от этой девочки будут неприятности, как только услышала о ней. Надо было положить этому конец еще тогда.

Я собрался с силами, позвонил Хелен и сказал, что нам с ней нужно немного притормозить.

– Ну и срань, – сказала она. – Ты мужчина или сопля?

Я не ответил на этот вопрос.

Маму волновало, что папа выглядит все более больным и постаревшим. Я пытался не думать об этом, но успокоиться не мог. Мама сказала, что мы должны быть с ним поласковее и ничего от него не требовать. Она призналась, что у нас есть серьезные финансовые проблемы, но отец отказывается их с ней обсуждать. Я не опровергал мамины опасения и даже настаивал, что мой слишком маленький школьный блейзер еще вполне ничего и вовсе не обязательно покупать мне новый на оставшуюся половину учебного года. Она признавала, что мы просто не можем позволить себе все необходимое.

Я никогда не видел, чтобы у отца расстраивались нервы. Нервы и депрессия скорее были слабостями мамы. Он все сильнее изводился с каждым днем, а я понимал, что, возможно, был единственным, кто знал истинную причину его страданий.

На Рождество мне исполнялось восемнадцать. Мы с Хелен обменялись подарками накануне, когда она зашла в Авалон. Хелен сказала, что со мной дешево встречаться, ведь нужно покупать только один подарок на день рождения и на Рождество. Это была футболка со «Звездными войнами» (мы тогда уже посмотрели «Империя наносит ответный удар»), но я не отважился мерить ее при ней. Сказал, что она отлично подойдет на лето. Как я и подозревал, она оказалась мне мала. Я подарил Хелен пару серег из цветного стекла. Она сказала, что они очень симпатичные и она уже давно собиралась проколоть уши.

Я подбивал клинья к Хелен, чтобы снова заняться сексом, но она назвала меня мерзким. Она столько раз била меня по руке, что та покраснела. Такие у меня и остались воспоминания о том кануне Рождества: я пресмыкаюсь, она отбивается.

Большой день начался как обычное семейное торжество. Мы ели в столовой, а не на кухне. На столе, устланном белоснежной льняной скатертью, стоял хрусталь, а папа впервые с… скажем так, определенного времени пытался быть на коне. Он натужно изображал оживление и веселость и зачитывал все те же унылые шутки из рождественских хлопушек, что мы слышали каждый год. Он похвалил еду и, хотя его это сильно покоробило, проигнорировал наваленную у меня на тарелке гору. Я решил воспользоваться преимуществом Рождества, совмещенного с днем рождения, и съел целую коробку конфет. Они оба удержались от комментариев.

Мы открыли наши подарки. Помимо прочего, я получил сборник лучших песен Рода Стюарта, который действительно очень хотел. Маме я купил подвеску для браслета. Я дарил ей по одной каждый год. Это была крошечная фигурка балерины. Мама в детстве занималась балетом и подростком могла бы поехать учиться в Лондон, но отказалась, потому что слишком боялась заскучать по дому. Мама никогда никуда не ездила. Для нее невыносимо было покинуть Авалон дольше чем на день. Когда ей было двенадцать, во время занятий у станка один художник написал ее в манере Дега, и теперь эта огромная картина в розоватой деревянной раме висела над камином. Она все еще практиковала па и делала упражнения на растяжку каждое утро перед зеркалом в бальной комнате наверху. Ей понравилась новая подвеска, но я знал, что так и будет. Папе я подарил книгу про судью Рампола¹¹. Ему нравился сериал, нравилось критиковать его нереалистичность, и он никогда его не пропускал.

– Спасибо, сын, очень приятный подарок.

Казалось, что он был искренне тронут, и во мне начали просыпаться зачатки какого-то чувства к нему и надежды, что все еще может быть хорошо. Но потом я подумал о Рождестве в доме Энни Дойл, как ее мама, папа и сестра сидят за рождественским столом и смотрят на пустующее место. Я знал, что у них этот день проходит невесело.

Папа хотел уделить особое внимание моему восемнадцатилетию и произнес прекрасную речь о том, что я теперь стал мужчиной, и скоро выйду в большой мир, и буду сам брать ответственность за все решения, и они с мамой наверняка смогут мной гордиться. Мама цокнула языком на словах о моем пребывании в большом мире, но налила мне бокал вина – первый легальный бокал алкоголя, – а потом вручила еще один подарок, персонально от нее, как она сказала. Предмет был похож на футляр для украшений, но когда я открыл крышку на петлях, внутри оказалась золотая опасная бритва, утопленная на бархатной подушке. Это была фамильная ценность, принадлежавшая ее отцу.

Я знал, что для нее это знаменательный момент и она хотела, чтобы он был таким же и для меня, но отец не смог сдержаться.

– Господи, Лидия, это смешно! Лоуренс еще даже не бреется, – язвительно сказал он. – Он у нас с запоздалым развитием, да, сынок?

Действительно, мне еще не нужна была бритва, но в остальном я уже полностью развился и ощутил жгучий соблазн сообщить ему, что уже занимался сексом. Мама поспешно попыталась все уладить. Ее дипломатические таланты не имели себе равных.

– Может, пока она ему не нужна, но скоро будет! – жизнерадостно сказала она, твердо накрыв руку отца своей.

Его немного покорежило, но в итоге он ехидно выдавил:

– Да, да, конечно, будет. – Отец игриво ударил меня в плечо, «как мужчина мужчину». Я чуть не поморщился – не от боли, а от его неискренности.

– Ура! С днем рождения! – сказала мама, подняв бокал, и мы все вместе чокнулись.

Наши с отцом взгляды встретились, и я увидел, что на долю секунды он попытался по-настоящему приглядеться ко мне, рассмотреть, кто я на самом деле. Я выдержал его взгляд. На мгновение между нами установилось взаимопонимание, когда я увидел в отце остатки порядочности, а он во мне – собственного сына за слоями плоти. Момент улетучился, когда зазвонил телефон. Мама пошла ответить.

– Звонит эта девочка! – крикнула она из коридора. Я расслышал тяжелый вздох в ее голосе.

Папа в отчаянии воздел глаза к небу:

– Это же Рождество!

Как будто существовал закон, запрещающий пользоваться телефоном на Рождество.

– У меня день рождения, – напомнил я ему. Он вспомнил и снисходительно улыбнулся. Я снова почувствовал, как у меня внутри стягивается тугой узел. Отец выглядел таким чертовски благодушным, но я знал правду.

Телефонный разговор с Хелен вышел короткий.

– С днем рождения! И с Рождеством! Что тебе подарили?

Я перечислил список полученных подарков.

– И все? Я думала, будет гораздо больше. – Хелен считала, что большой дом равнялся богатству и роскоши. На самом деле такое бывает редко.

Я слышал крики ее братьев и громкую поп-музыку на фоне.

– Мама тут отколола номер и подарила Джею и Стево барабанную установку. Сумасшедшая сука! – Джею и Стево было шесть и восемь лет соответственно. Потом я слышал только оглушающий гром цимбал и синхронный ор Хелен и еще двух голосов: – Тихо!!!

Мама просунула голову из-за угла прихожей и изобразила выражение: «Хватит болтать по телефону!» Со стороны Хелен разговор все равно был более или менее невозможен, так что я с ней попрощался. Подойдя к кухне, я услышал звон посуды, которую прибирали родители. Папа сказал:

– Какой идиот будет звонить в Рождество?

– Эндрю, мне она нравится не больше твоего, но, ради бога, ты не мог бы просто постараться вести себя с ним по-доброму хотя бы один день? Это его день рождения!

– И что она вообще в нем нашла? Это же туша. Она, конечно, сама не писаная красавица…

– Он твой сын! Не мог бы ты, пожалуйста…

Я кашлянул. Мне хотелось дать им понять, что я их слышал. Им обоим стало неловко, а моему отцу даже хватило такта смутиться. Я никогда раньше не слышал, чтобы он настолько прямолинейно высказывал свое мнение обо мне. А теперь во мне вспыхнул мятеж. Передо мной слишком откровенно предстало это презрительное, злобное, высокомерное существо, которое стояло у раковины, смотрело в окно и делало вид, что Энни Дойл никогда не существовало, и мечтало о том, чтобы не существовало и меня. Я ненавидел его. Лучше бы он был мертв.

6. Карен

Когда папа сообщил об исчезновении Энни в полицию, мы надеялись получить новости через день или два, но все получилось совсем не так. Мы пошли на станцию в ту самую пятницу, 21 ноября. Казалось, что детектив Муни отнесся к нашей проблеме серьезно. Мы описали ему одежду, которой недоставало в шкафу.

– Какие-нибудь отличительные черты? – спросил он. Я указала на ее рот на фотографии.

– А еще она носит браслет с гравировкой, который никогда не снимает.

– И на нем выгравировано ее имя?

– Нет, на нем написано «Марни».

– Марни – это друг?

Папа сурово на меня взглянул.

– Это не важно. Она раньше знала человека по имени Марни. Это не важно.

Я знала, что на следующий день они опросили девочек, которые жили в одном доме с Энни. Я отправилась в художественный магазин «Кларкс» и спросила, не покупала ли у них моя сестра набор в прошлую субботу. Я показала девушке за кассой фотографию Энни. Она на ней была довольно пьяная, но ничего лучше у нас не было. Фото сделали год назад, на пятидесятилетии нашего дяди. На всех остальных фотографиях она прикрывала рот рукой – а это ее самая яркая черта. В полиции ни одну из них не приняли, но Энни пришла бы в ярость, если б узнала, что мы распространяем фото, которое она пыталась порвать. «Я выгляжу как чертов мутант!» – говорила она.

Девушка из магазина для художников вспомнила, что Энни приходила на прошлой неделе, рассматривала набор для рисования и сказала, что вернется купить его. Она сказала, что предложила оставить депозит, но Энни ответила, что вернется со всей суммой. Неудивительно, что она так и не объявилась. Я злилась на себя за глупую надежду, что это все-таки случится.

Я подумала, что Энни могла отправиться в Лондон. Если бы она забеременела, она бы ни за что на свете не стала рисковать вновь оказаться в «Сент-Джозефе». Но если бы она поехала на аборт, то собрала бы сумку и уже точно вернулась. В отчаянии я все утро обзванивала больницы Дублина. Ни в одной из них не нашли записей об Энни или о ком-то, подходившем под ее описание. Детектив Муни сказал, что проделал ту же процедуру с тем же самым результатом.

Мама проводила все свободное время в церкви, молясь о ее возвращении, но мы с Десси взяли отгулы на работе, чтобы ее искать. Мы пообщались с местными в «Викинге». Я решила, что они скорее поговорят с нами, чем с мамой. Некоторых из них мы узнали. Все они знали Энни и улыбались, говоря о ней. «У нее какой-то пунктик на “Джемесоне”», – сказал бармен, который, могу поспорить, никогда не отказывался от ее наличных. Они сами удивлялись, где она. Я спросила, была ли Энни когда-нибудь здесь с парнем. Одна из ее «подружек» тут же слегка напряглась. «С парочкой», – сказала она, и на лице Десси изобразился такой смертный ужас, что он вышел из паба.

К ее боссу в клининговое агентство мы тоже ходили. Полиция уже поговорила с ним, прежде чем мы до него добрались, так что с нами он общаться отказался, сказав, что уже сообщил полиции все, что знает. «Она та еще заноза, – только и бросил он. – Я все равно собирался ее уволить».

Через три дня после сообщения об исчезновении Энни полиция связалась с хозяином квартиры прямо перед тем, как он собрался ее освободить. Очевидно, он был в ярости и сильно ругался по поводу потерянных денег за аренду. Они обшарили квартиру вдоль и поперек. Полагаю, именно в этот момент Энни начала представлять для них новый, особый интерес.

В среду, 26 ноября, нам позвонил сержант О’Тул и попросил явиться в участок: маму, папу и меня. Мы все вздохнули с облегчением. Мы убедили себя, что Энни нашли.

В участке детектив Муни отвел нас в маленькую комнату без окон. В ней было всего два стула, так что кто-то сходил и принес еще три, чтобы мы с папой тоже могли сесть. Детективы хотели, чтобы мы все уселись, прежде чем они начнут что-то говорить. Мама занервничала и сказала, сжимая в руках свои четки:

– К чему все это представление? Может, просто скажете нам, где она?

Именно с сержантом О’Тулом мы поддерживали связь по телефону последние несколько дней, но никто из нас его не видел. Ему было слегка за тридцать, телосложение плотное; у него были порезы от бритвы на подбородке и один – прямо под левым ухом. Я подмечала все эти незначительные детали, чтобы отвлечь себя от мыслей о плохих новостях, которые нас наверняка ждали. Я понимала, что если бы об Энни появились хорошие вести, нам бы сообщили по телефону. Муни сидел рядом с О’Тулом с одной стороны стола, а мы трое – с другой. Стол был старый, видавший виды, размером с учительский. Казалось, что его ковыряли перочинным ножиком, а еще он весь был изрисован маркерами и разными ручками: каракулями, голыми женщинами и надписями типа «к черту копов».

Перед детективом лежала открытая папка. Я не видела, что там написано, но заметила фотографию Энни. Мы вешали ее везде, где только можно, – на фонарных столбах и в магазинах, в пабах и на дверях церквей.

Сержант О’Тул представился Декланом и узнал наши имена. Он надолго задержал на мне взгляд, и мне стало некомфортно.

– Вы видели меня по телевизору вчера вечером? Мы относимся к этому делу очень серьезно.

Мама видела его интервью и смотрела на детектива как на знаменитость. Мы с папой его пропустили, потому что искали Энни.

– Что ж, если честно, мы ожидали большего отклика, но я должен сразу вам сообщить: Энни мы не нашли. – У мамы вырвался всхлип. Это напряжение нас всех сводило с ума. Игнорируя ее состояние, О’Тул продолжил: – Но мы сделали несколько открытий, о которых вы, возможно, не в курсе. – Он взглянул на меня и сказал: – Вы знали, что ваша сестра употребляет тяжелые вещества?

– Это неправда. Действительно, она любит выпить, но к такому она бы и близко не подошла.

– О господи, – произнес папа.

– Когда мы обыскивали ее квартиру, мы обнаружили ряд предметов, которые привели нас к выводу, что она регулярно употребляет.

– Какие это? – спросила мама.

– Шприцы, куски фольги, резинки для перетягивания вен.

Я была шокирована. Я слышала о зависимых людях. Иногда они попадались и в нашем районе. Это были безнадежные случаи: они жили на улицах и умоляли об очередной подачке. Я видела это собственными глазами. Энни не была одной из них. Мама ничего не сказала, только тихо заплакала.

– Она не такая, – сказал папа. – Она, конечно, может влипнуть в неприятности, но слишком умна для подобной дряни.

– Джерри, – сказал О’Тул, продолжая игнорировать слезы мамы, еще и очень неприятным снисходительным тоном, – вы знали, что за прошлый год Энни три раза задерживали за воровство в магазинах? Она была в суде. Последний раз судья сказал, что упрячет ее за решетку, если она окажется перед ним еще раз. Она жила не самой лучшей жизнью.

Папа снова затих, но я была в шоке и ярости.

– Зачем вы это говорите? Энни не воровка! И у нее не было денег на такую дрянь! Это неправда, а даже если и так, то где она? Вы что-нибудь сделали, чтобы найти ее?

Муни посмотрел в потолок, видимо смутившись, а О’Тул тем временем продолжал:

– Деньги она получала с того, что крала и перепродавала добычу в третьи руки. И… – он откашлялся, но это был фальшивый, театральный кашель, – из других источников.

Он подался вперед, положил ладонь на стол и обратился к маме:

– Полин, нам всем надо успокоиться. Я признаю, что мы пока не знаем, где Энни, но, кажется, у нее последние несколько месяцев регулярно бывали джентльмены… клиенты… которые тоже могли спонсировать ее зависимость.

Прошло несколько секунд, прежде чем до нас дошел весь глубинный смысл его слов. Мама все еще была в ступоре, когда отец вскочил с места, с грохотом опрокинув стул.

– Хочешь сказать, моя Энни – проститутка? Ты это хочешь сказать? Потому что я тебе лицо разобью, если ты на это намекаешь.

Я потянула папу за рукав, а О’Тул отпрыгнул от стола и толкнул вперед Муни. Тот подошел к отцу, успокаивающе положил руку ему на плечо и тихо заговорил:

– Прошу вас, сэр, мы тут просто пытаемся разобраться с фактами, которые помогут нам найти вашу дочь.

Папа тяжело дышал, стиснув руки в кулаки, а потом вцепился себе в волосы.

– Па, пожалуйста, хватит! Сядь.

Он плюхнулся обратно на стул. О’Тул кивнул Муни, который остался караулить папу и встал рядом с нами. Он подался вперед и тихо заговорил:

– Я понимаю, что вам неприятно это слышать, но мы изучили прошлое Энни. Мы знаем, что она провела два года в «Сент-Джозефе». Вы сами туда ее послали, Джерри.

Папа уронил лицо в ладони.

– А теперь я задам вам вопрос и хочу, чтобы вы хорошенько подумали, прежде чем на него ответить. Как вам кажется, существует ли возможность, что Энни сама лишила себя жизни?

Я не задумалась ни на секунду:

– Нет, совершенно точно нет.

Мне эта мысль тоже приходила в голову, но в четверг, когда я в последний раз ее видела, Энни была полна оптимизма. Она была на подъеме и верила, что скоро у нее откуда-то появятся деньги. Она не оставила записки. Тела не нашли. Энни бы с нами такого не сделала. Несмотря на постоянные ссоры с папой, между ними всегда существовала какая-то особая связь. Она бы даже с ним такого не сделала. Мама и папа безоговорочно со мной согласились.

– Только не наша Энни, – сказала мама.

– Ну, исключать эту возможность мы не можем, но я рад продолжить расследование. Однако, как вы могли догадаться, освещение дела в СМИ оказалось не очень… результативным. Но я знаю несколько представителей прессы, которым было бы интересно взглянуть на него с человеческой точки зрения. Вы были бы готовы поговорить с ними сегодня, если мне удастся доставить их сюда, в участок? – О’Тула эта перспектива очень возбуждала, я это видела.

– Только я? – спросил папа.

– Все вы. – Он кивнул в мою сторону. – Уж точно не будет лишним показать людям такое симпатичное личико. – О’Тул подмигнул. Это было отвратительно.

– И рассказать всем, что моя Энни была проституткой и наркоманкой?

– Ну, разумеется, совсем необязательно раскрывать все… неприглядные детали. Я скорее предлагаю напрямую обратиться к вашей дочери с просьбой вернуться домой. У нас нет никаких доказательств, что с ней случилась какая-то беда, но она может находиться в компании не совсем, скажем так, благонадежных личностей. Вы втроем просто немного пообщаетесь с парой репортеров, ничего такого. Никакой другой… информации мы им не раскроем.

Детектив Муни серьезно посмотрел на отца:

– Я думаю, это хороший шанс найти ее, Джерри.

Мы немного поспорили. Мама хотела согласиться, но отец упорствовал. Они начали громко скандалить прямо на глазах у О’Тула, а я оказалась между молотом и наковальней.

– Ты всегда ее стыдился! – говорила мама отцу.

– А меня можно упрекнуть, Полин? Мне нужно было радостно хвастаться своей проституткой и наркоманкой дочерью, да?

– То есть ты был бы рад, если бы она сейчас валялась мертвая в подворотне? Был бы рад никогда больше ее не увидеть?

– Нет! Я этого не говорю. Я просто боюсь, что́ будет в следующий раз, когда она опять уйдет в загул. До смерти боюсь, если хочешь знать!

– Она твоя плоть и кровь. Мы должны найти ее.

– Я согласна с мамой. Что, если она попала в неприятности? Она не ушла в загул. Но если люди, с которыми она сейчас находится, узнают, что ее ищет полиция, они могут отправить ее домой.

– Мы даже не уверены, что она просто куда-нибудь не укатила.

– Мы уверены, па. Все ее вещи до сих пор здесь. Она бы никуда не укатила, оставив дома все свои вещи.

Ближе к вечеру мы вернулись в участок. Десси пришел с нами, хотя всю дорогу сидел в углу. Я рассказала ему все. Он был искренне шокирован.

– Господи боже, – сказал он. – Я и не знал, что с ней все настолько плохо. – Он крепко пожал руку отцу, как будто мы были на похоронах. – Сочувствую вашему горю.

Папа лишь мрачно на него взглянул. Он по-прежнему был не в восторге от встречи с журналистами, а мама жутко нервничала. О’Тул сказал:

– Не бойтесь сорваться и расплакаться, когда будете говорить об Энни.

Мне показалось, что достаточно странно такое говорить; он как будто намекал, что ей нужно расплакаться. Детектив Муни добавил:

– Просто будьте честны, скажите Энни, что вы ждете ее дома.

Папа огрызнулся:

– Я жду ее дома.

Как будто полицейский на него нападал.

– Все хорошо, па, – сказала я.

Нас провели в комнату побольше с длинным столом для совещаний и посадили рядом с О’Тулом. У меня не получалось называть его Декланом. Я заметила, что он подстригся после сегодняшнего утра. Я поняла, что ему абсолютно наплевать на Энни и он просто хочет оказаться в газетах. Он так невероятно гордился тем, что попал в телик! Когда фотограф попросил сделать общий снимок, О’Тул подскочил с места, встал между нами и развел руки, как Иисус на изображениях Тайной вечери. Несколько человек царапали в своих блокнотах и щелкали камерами, пока мама и папа рассказывали про Энни. О’Тул выразительно на меня глядел, подначивая что-нибудь сказать, но я только молча сидела, опустив голову. Мне не хотелось плакать на глазах у незнакомцев.

А еще у меня была информация, которой я не поделилась даже с родителями; это бы слишком их ранило. Чуть раньше, еще до начала пресс-конференции, О’Тул отвел меня в сторону. Он приобнял меня за плечо, как будто пытаясь приободрить, но меня чуть не стошнило от зубодробительного запаха его крема после бритья.

– Карен, – сказал он, – если бы я только мог что-нибудь для тебя сделать? Мне невыносимо видеть, как ты страдаешь.

– У вас нет никаких зацепок, куда она могла деться? Каких-нибудь догадок, что могло с ней случиться?

– Боюсь, что нет, но мы выследили ее сутенера. Он думает, что последние несколько месяцев она встречалась с парнями сама по себе. Энни больше не было видно на улицах, как раньше, но у нее как будто водились деньги. Знаешь, иногда девочкам лучше с сутенером, ведь он предлагает хоть какую-то защиту.

– И вы арестовали его?

О’Тул казался искренне озадаченным.

– За что?

– За то, что он сутенер? Это разве не незаконно?

Он буквально рассмеялся надо мной:

– Ой, только не надо расстраиваться, милая мордашка. Сутенеры во многих отношениях полезны для нас.

Я вспыхнула от возмущения:

– Не сомневаюсь.

После этого он меня отпустил.

– Знаешь, я ведь на твоей стороне. На твоем месте я бы не кусал руку, которая тебя кормит.

Меня потрясло, насколько это похоже на угрозу. Мне нужно было подыгрывать ему, или он нам не поможет.

– Простите, я просто… Я так волнуюсь… Мы с Энни очень близки.

– Наверное, очень больно, что она столько от тебя скрывала. – О’Тул порылся в своем столе и достал записную книжку, похожую на старую школьную тетрадь. – Мы нашли это вместе с разной мерзостью под матрасом. Для нас она бесполезна, но, может, ты хочешь забрать ее себе?

Я потянулась, чтобы забрать тетрадь, но он отдернул руку.

– Что нужно сказать?

– Спасибо, сержант, – мило улыбнулась я.

– Деклан.

– Деклан.

– А с правописанием у нее не очень, да? Она вообще в школе училась?

Я едва удержалась от испепеляющего взгляда.

– Здесь упоминаются очень крупные денежные суммы. Мы не поняли, к чему они относятся. Если сможешь пролить на это свет, поделись с нами, хорошо? Проститутка никак не может столько заработать. Текущая средняя цена за полноценный секс – десять фунтов, – сказал О’Тул. А потом предположил, что Энни могла оказывать «очень нестандартные услуги» за те суммы, которые указаны в тетради.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять, к чему он ведет. Я подумала о своей сестре, с которой делила спальню все детство. У меня по-прежнему не укладывалось в голове, что она могла быть проституткой. Он заверил меня, что все телефонные номера и адреса в тетради были проверены, но ничего не дали.

Детектив написал на бумажке свой номер телефона.

– Звони в любое время, когда захочешь поговорить.

– Об Энни?

– О чем угодно.

Я сразу узнала каракули Энни. Это было что-то типа дневника. Почерк и грамотность у нее были ужасные. Но это было настолько… в ее духе, что мне стало плохо, когда я его прочла. Было противно читать всякие личные вещи, а от некоторых подробностей сердце обливалось кровью. Первой записью оказалось письмо, написанное через несколько дней после ее возвращения из «Сент-Джозефа» четыре года назад.

Дорогая Марни

Они точно дадут тибе другое имя, но для меня ты всегда будишь Марни изза того фильма. Она была такой шыкарной в этом фильме, и я думаю что ты будешь такой же шыкарной когда вырастишь. Ты самое прикрасное что я видела в своей жизни. Надеюсь в новой семье с табой обращяются хорошо. Они не сказали куда тибя отправили и я не хотела бросать тибя но они сказали что запрут меня там на всегда если я не подпишу бумаги. Я хотела бы остатся и забрать тибя дамой но папа взбисился бы. Он говорит что я пазор семьи. Я нихочу пазорить тибя. Я скоро найду тибя и приеду. Вот бы узнать где ты, мне так хочится тибя обнять и прилоскать. Сестра спрашивает миня про тибя но я нимагу ничего расказать потомучто я плохая и бросила тибя а типерь думаю что лучше бы осталась и они бы тибя не забирали. Мне искрено жаль и я обищаю я найду тибя.

К одной из страниц прозрачным скотчем была приклеена прядь мягких, пушистых, почти желтых волос.

Помимо записей, в тетради были штуки типа билетов в кино, прикрепленных к страницам, как в альбоме для вырезок, а еще разные телефонные номера, денежные суммы и коряво записанные названия гостиниц. На одной из последних страниц с одной стороны было написано «300 фунтов», а на другой – буква С. Но мне это мало о чем говорило, как и О’Тулу.

После публикации нашего интервью в газетах на нас обрушился ливень информации. Энни видели в пяти разных пабах и двух ресторанах в Дублине, на работе в кафе в Голуэе, в отеле в Грейстонсе, в конторе в Белфасте¹². Вариантов была масса. Детектив Муни держал нас в курсе, но даже он признавал, что у них нет ресурсов, чтобы проверять каждое сообщение. Тем более тщательно. На многие из них мы с Десси реагировали сами. Садились на автобус, доезжали до отеля, или паба, или магазина и показывали ее фото. Но результаты только раздражали. Похоже, некоторые из тех, кто «замечал» Энни, просто хотели поучаствовать в увлекательном поиске пропавшего человека. Они путались в собственных показаниях, или им противоречили их же друзья. Обычно это были люди со своими проблемами, которым просто хотелось немного внимания. Каждая новая зацепка ненадолго нас приободряла, но ни одна из них не подтвердилась.

Через неделю после нашего интервью прессе полилась всякая грязь. Появлялись новые заголовки: «Зависимость пропавшей Энни», «Тайна беременности Энни Дойл». Также туманно упоминались некие «покровители», и любой человек с мозгами мог понять, о чем идет речь.

Мама с папой были опустошены. Мы с отцом сразу отправились к О’Тулу.

– Откуда они узнали? Вы сказали, что не будете рассказывать им о личном!

О’Тул изобразил оскорбленную невинность.

– Мы заведем полноценное расследование по поводу того, как эта информация могла просочиться, Джерри! Уверяю вас, мы расстроены не меньше вашего.

Детектив Муни был в ярости, я ясно это видела. Он смотрел на О’Тула с пылающим гневом. Я знала, что именно О’Тул устроил утечку. После пресс-конференции я видела, как он с парой журналистов вместе шутили и смеялись. О’Тул позировал им для фотографий. Я была уверена, что он без колебаний поделился с ними всеми сальными подробностями, которые им нужны. Наверное, попросил у них выждать неделю, чтобы статьи нельзя было напрямую связать с ним.

Мне казалось, что тон тех статей подразумевал, что Энни заслужила всего, что бы с ней ни случилось, и если сейчас она лежала мертвая в канаве, то винить могла только себя. Даже Десси оскорбила такая подача.

– Она как будто пустое место, – сказал он.

Через три недели все прекратилось. Ни зацепок, ни продвижения в расследовании. Постепенно имя Энни Дойл начало исчезать из заголовков. Видимо, никто не был настолько заинтересован, чтобы реально вкладываться в расследование исчезновения такой девушки, как Энни. Если бы она была богатой девчонкой из элиты без «проблемной» биографии, никто бы так быстро не сдался.

Мне не давала покоя первая запись в тетради Энни. Она была сделана четыре года назад, но боль в письме была очевидной. А что, если она поехала в Корк¹³, в «Сент-Джозеф», чтобы узнать, куда делся ее ребенок? Что, если там с ней что-нибудь стряслось?

Я позвонила О’Тулу.

– Вы спрашивали в «Сент-Джозефе»?

– Что? – Кажется, он не понимал, о чем я говорю.

– «Сент-Джозеф», в Корке, где Энни заставили отказаться от ребенка.

– А, да, спрашивал, конечно.

– И что они сказали?

– Ничего, что могло бы быть нам полезно.

– Но они не говорили, что она у них была? Она не приезжала туда выяснить, где ее ребенок?

– Карен, такой красивой девушке все эти беспокойства только вредят. Ты должна оставить расследование нам. Мы делаем все возможное.