Kitabı oxu: «Икотун»

Пролог. Два брата

Изба стояла на краю деревни, у самого оврага, и в тот вечер казалось, что она вросла в землю ещё глубже — так тяжело нависала над ней темнота. Окна светились тускло, неровно. Лучина, горевшая в железном светце, шипела, плевалась искрами, и от этого тени на стенах дёргались, как живые. Пахло дымом, топлёным воском, квашеной капустой и чем-то застоявшимся — запахом долгой зимы, которая никак не хотела уходить.

За длинным столом сидели семеро. В центре стола стоял горшок с кашей, уже остывшей, и жбан кваса, наполовину пустой. По простым глиняным чашкам мерно стучали потемневшие от времени деревянные ложки.

За окном ветер скрёб по брёвнам, где-то далеко, за оврагом, лаяла собака — глухо, обречённо, как будто и она устала от этой зимы.

В углу, у печи, сидел старик — сгорбленный, с седой бородой, которая казалась приклеенной к лицу. Звали его дедом Семёном. Он держал в руках глиняную чашку с водой, смотрел в неё, как в прорубь, и икал. Тихо, беспомощно. Икота вырывалась из него судорожно — короткое «Ик». Пауза. «Ик». Ещё пауза.

Плечи старика дёргались. Он конфузился, прикрывал рот ладонью. Кто-то сказал, что если пить воду, то перестанешь икать. Но ему это не помогло. Вода стекала по бороде, капала на рубаху. Он вытирался рукавом и снова икал.

Первой не выдержала молодая женщина — жена кузнеца, румяная, с яркими бусами на шее. Она хихикнула, прикрыв рот концом платка. Потом фыркнул кто-то ещё. Смех прокатился по столу, робкий, неуверенный. Люди переглядывались. Улыбались. Старик краснел всё сильнее, и от стыда и смущения икал громче и чаще. «Ик-ик». «Ик-ик-ик».

Федот сидел во главе стола. Широкоплечий, бородатый, с огромными ручищами, которые привыкли много работать и не привыкли сжиматься в кулак без нужды. Он был старшим сыном в семье, и это чувствовалось во всём — в том, как он сидел, как смотрел, как говорил. Он не смеялся вместе со всеми. Он ждал. И когда смех стал громче, когда старик совсем сник, Федот ухмыльнулся и сказал — негромко, но так, чтобы услышали все:

— Икота, икота. Нашла на кого. На деда Семёна. На старого пса. Ему уж помирать пора, а он всё икает. И нас развлекает.

Кто-то засмеялся громче. Старик опустил голову. Федот отпил кваса, вытер рот тыльной стороной ладони и добавил, кивнув в сторону брата:

— Икота, икота, перейди на Якова. Он у нас здоровый. Выдержит.

Яков сидел напротив. Худой, жилистый, с нервными пальцами, которые всё время что-то вертели — то ложку, то край скатерти, то пуговицу на рубахе. Он был младше Федота на семь лет. Он умнее Федота, это все знают. Он бы лучше справился с управлением землёй, которую Федот получил в наследство. Но отец посчитал, что Яков уже получил больше — ум. Оба брата считали, что их обделили: Федоту хотелось так же метко использовать слова и знания, как младшему.

Яков поднял голову. Медленно. Посмотрел на брата. И — улыбнулся. Нехорошо так, кривенько.

— А с Якова — на Федота, — сказал он тихо. — Он у нас мощный. Пусть тоже потерпит.

Слова повисли в воздухе. Лучина треснула, и искра от неё упала на стол, погаснув в лужице кваса. Федот посмотрел на брата.

Они играли в гляделки. Долго. Так смотрят перед тем, как ударить. Но ни один не ударил.

Федот усмехнулся. Откинулся на лавке.

— Ну, — сказал он. — Пусть попробует.

И засмеялся громко, раскатисто.

Яков смотрел на него секунду. Две. Потом тоже засмеялся. Сначала тихо, нехотя. Потом громче. Потом — взахлёб. Они смеялись друг над другом. Они смеялись вместе. Впервые за много лет. И этот смех был страшнее любой ссоры.

Но женщина с бусами прыснула в платок. Кузнец подхватил смех, хлопнув ладонью по столу. Остальные не остались в стороне. Смех покатился по избе, набирая силу.

Люди переглядывались, кивали, подмигивали. Для них это была забавная игра. Никто не думал, что это обернётся чем-то плохим.

Один только дед Семён не смеялся. Он смотрел на братьев. На их раскрасневшиеся лица. На то, как они запрокидывают головы, как хватаются за животы, как слёзы текут по щекам. Он смотрел — и что-то в нём менялось. Его глаза наполняло что-то древнее и тёмное. Что-то, что знало: так не должно быть. Нельзя играть с икотой. Нельзя называть имена. Нельзя так громко смеяться, когда кто-то рядом икает.

Федот хохотал, запрокинув голову и широко открыв рот. Он хлопал ладонью по столу, и от этого посуда звенела, создавая какофонию. Яков вторил ему — визгливо, истерично, хватаясь за живот. Слёзы текли по их лицам. Они не могли остановиться. Смех становился судорожным. Болезненным.

И тогда дед Семён встал — его колени хрустнули. Он поставил чашку на стол — тихо, но в наступившей тишине этот звук прозвучал как удар. Смех оборвался. Все посмотрели на старика. Он стоял, сгорбленный, маленький, но в нём вдруг появилось что-то такое, от чего Федот замолчал, а Яков поперхнулся и закашлялся.

Семён смотрел на них. И в его глазах была не обида — сверкала злоба. Глубокая, старая, как ночь за окном. Такая, которую копишь годами, которую прячешь за смирением, но которая никуда не уходит. Просто ждёт.

— Икота, — сказал он. Тихо. Но так, что услышали все. — Икота.

Он сделал шаг вперёд, топнул ногой. Лучина дрогнула и треснула. Тени на стенах причудливо изогнулись.

— Икота, икота. Перейди на Федота.

Голос старика был ровным. Спокойным. Страшным.

— С Федота на Якова.

Взгляд деда Семёна стрелял то в одного брата, то в другого. Казалось, его злоба способна запалить погасшую лучину.

Федот открыл рот, но не смог произнести ни слова. Яков побледнел. Пальцы, трепавшие пуговицу на вороте, замерли.

— А с него — на всякого, — и ткнул пальцем в каждого, кто сидел за столом.

Последние слова Семён произнёс почти шёпотом. Но в тишине избы они прозвучали как приговор.

Все замерли. Лучина разгорелась сильнее, и тени плясали на стенах, словно сумасшедшие. В глазах старика сверкали искры. Он раскачивался из стороны в сторону и продолжал тыкать пальцем в людей.

Жена кузнеца в испуге прижала платок ко рту. Сам же кузнец смотрел в стол, не моргая. Никто не понимал, что произошло. Но все чувствовали: что-то случилось. Что-то непоправимое.