Kitabı oxu: «Бывшая жена дракона. Приют для чудес»

Глава 1. Дама с громовиком

В тот день, когда я ушла от мужа, он больше всего расстроился из-за груш. Вернее, из-за того, что я унесла три груши из серебряной вазы, не предупредив экономку. К вечеру ожидались гости, и Дарес терпеть не мог, когда на парадном столе обнаруживалось нечётное количество чего бы то ни было.

– Ровена, положи хотя бы одну обратно, – сказал он, наблюдая, как я затягиваю тесёмки на дорожной сумке. – Ты совершенно не соображаешь, что делаешь. И зачем тебе этот ящик? Извозчик его разобьёт.

В ящике лежали мои расписные стёкла: синие ирисы, жёлтая птица, недоконченный луг. Между ними я проложила старые ночные рубашки, которые давно полагалось выбросить, но почему-то именно сегодня они оказались полезнее всего праздничного гардероба. Я подтолкнула крышку коленом и только потом посмотрела на мужа.

– Груши нужны Плюху, а стёкла нужны мне. Извозчик обещал поставить ящик рядом с собой. Он тоже не хочет ничего разбить, потому что я заплатила ему за доставку целых вещей, а не за красивый грохот.

Дарес сдержанно выдохнул. На секунду по его виску скользнула бронзовая чешуя, быстро исчезнувшая под безупречной человеческой кожей. Двадцать лет назад это движение приводило меня в восторг. Мне казалось, что рядом со мной чудо, которое милостиво притворяется обычным мужчиной. Теперь я знала, что чудо способно двадцать минут объяснять, почему зелёные шторы не подходят для южной гостиной.

Он был красив и сегодня: высокий, золотистоглазый, с тяжёлой тёмной косой, лежавшей на плече. На нём прекрасно сидел сливовый камзол. Я сама когда-то выбрала этот оттенок, и Дарес охотно говорил гостям, что у его жены безошибочный вкус. О том, что у жены иногда бывают желания помимо выбора ткани, гостям знать не требовалось.

– Сегодня ты можешь отдохнуть в приюте до обеда, – предложил он. – Я не возражаю. Но к шести будь дома. Отказаться от вечера за несколько часов невозможно, это поставит меня в глупое положение.

Я перестала бороться с крышкой. За последние два дня мы говорили об уходе трижды: в столовой, в его кабинете и возле лестницы, когда он остановил меня вопросом, можно ли заказать к ужину рыбу. Заявление о расторжении брака лежало в городской палате уже неделю. Через шесть дней нам предстояло подтвердить его перед распорядителем. Дарес подписал бумаги, потому что был уверен: до настоящего дела я не дойду.

– Меня сегодня не будет к шести, – сказала я. – И завтра тоже. Я написала Тессе, она согласилась принять меня. На встречу в палату я приеду сама, тебе не нужно присылать за мной экипаж.

Из сумки донеслось короткое ворчание, похожее на перекатывание горошины в пустом котле. Я приоткрыла клапан. Плюх высунул круглый нос, понюхал воздух и деловито принялся вытягивать грушу. Серая шерсть на его лбу стояла дыбом, а полупрозрачное крылышко прилипло к шву. Я осторожно освободила его пальцем.

– Хотя бы зверя оставь, – устало попросил Дарес. – Он стоит дороже этой телеги вместе с лошадью. В твоей лощине его опять будут кормить какой-нибудь дрянью, и мне придётся приглашать лекаря.

– Плюх ест груши, овёс и молодые листья липы. В моей лощине, между прочим, растут липы, а лекарь там уже есть. В твоей гостиной ему нельзя летать, в кабинете нельзя шуметь, а в саду нельзя пугать павлинов. Мне кажется, мы оба слишком долго старались помещаться там, где нам неудобно.

Последняя фраза прозвучала торжественнее, чем я собиралась. Я тут же ударилась подбородком о крышку ящика, и торжественность погибла. Дарес шагнул ко мне, протянул руку, но я уже выпрямилась и придерживала груз сама. В его лице мелькнуло настоящее беспокойство, от которого у меня предательски защипало глаза.

Мне хотелось, чтобы он сказал что-нибудь простое: что ему страшно, что он будет скучать, что, возможно, он тоже не знает, как мы дошли до этой лестницы. Тогда я, наверное, расплакалась бы. Но Дарес посмотрел на растрепавшуюся у моего плеча прядь и нахмурился.

– Ты хоть причешись перед выходом. Люди увидят тебя в таком виде и решат, что я выставил жену за дверь. Ровена, мне неприятно даже произносить это вслух.

Я кивнула, взяла с консоли медную заколку и собрала волосы. Длинные золотисто-каштановые пряди плохо слушались: одна всё время выскальзывала и щекотала щёку. Заколка была старая, с кривоватым листочком, зато моя. У зеркала я задержалась всего на мгновение. Сорокалетняя женщина с красивым упрямым ртом смотрела на меня так, будто ждала распоряжений и заранее с ними не соглашалась.

Извозчик вошёл без приглашения, поклонился слишком низко и сразу подхватил ящик. Я была благодарна ему за эту бесцеремонность. Экономка, стоявшая у боковой двери, положила поверх моих вещей свёрток с хлебом и сказала, что в дороге непременно захочется есть. Дарес молчал. Он не заслонил выход, не схватил меня за руку и не превратился в дракона; наверное, именно поэтому несколько шагов до крыльца показались мне ужасающе обыкновенными.

Когда телега тронулась, я не обернулась сразу. Сперва поправила ящик, потом убедилась, что Плюх дышит свободно, затем пересчитала застёжки на сумке. Всё это занимало руки, а рукам требовалось занятие. У ворот я всё-таки оглянулась. Муж стоял на верхней ступени, придерживая полу камзола, и смотрел вслед с таким выражением, словно я забыла дома важный документ, за которым непременно придётся вернуться.

Верески находились в трёх часах неспешной езды от города. Я знала эту дорогу лучше, чем Дарес предполагал: четыре года каждый второй вторник приезжала в «Тёплую лощину», помогала Тессе перебирать корм, отмывала миски и иногда оставалась до вечера. Потом вторники стали неудобными. То приезжала тётка мужа, то требовалось выбрать посуду, то мой визит в приют странным образом совпадал с очередным обедом у важных знакомых.

В последние полгода я выбралась туда всего дважды. Именно за это мне было стыдно, а вовсе не за уход из дома. Когда кто-нибудь зависит от твоего появления, слишком легко обещать себе, что приедешь на следующей неделе. Следующая неделя обычно находилась на стороне Дареса.

– Красивое сегодня утро, – заметил извозчик, когда город остался позади. – Дождь, правда, будет. Лошадь с утра на левый бок чихает, а она у меня зря не разбрасывается.

Я не стала уточнять, куда лошадь чихает при хорошей погоде. Мне понравилось, что с меня не требуют ни объяснений, ни бодрого настроения. Я вынула хлеб, поделилась с возницей и впервые за утро заметила, как сильно проголодалась. Плюх доел грушу, высунулся из сумки до пояса и подставил ветерку пушистое брюхо. По его усам пробежала крошечная синяя искра.

За одиннадцать месяцев я научилась различать его недовольство, испуг и желание немедленно получить всё съедобное в пределах видимости. Дарес подарил громовика на годовщину, потому что тот хорошо смотрелся в серебряной клетке. Через два дня клетка отправилась в кладовую, а Плюх переселился в рукав моего старого домашнего платья. Прежняя хозяйка зверька уверяла, что он ручной и не доставит хлопот. Оказалось, хлопоты способны весить меньше булки и при этом занимать весь дом.

У развилки возница остановился напоить лошадь. Я спустилась размять ноги и посадила Плюха на мокрую траву. Он сперва возмутился, расправив крылышки, потом потоптался четырьмя лапами, и шерсть у него постепенно улеглась. Я присела рядом, чувствуя влажный холод через подол. От земли пахло прелыми листьями, тёплой водой и ещё чем-то острым, незнакомым.

Между корнями старой ивы светился мох. Не отражал солнце, потому что солнце стояло с другой стороны, а будто держал под собой тонкую зелёную свечу. Я наклонилась ближе. Свет погас. Плюх чихнул, сунул нос мне в ладонь и потребовал, чтобы я перестала разглядывать несъедобные вещи.

– Осень нынче чудная, – сказал возница. – Вчера сосед уверял, что у него вода в бочке ночью пела. Я-то думаю, жена ему велела бочку помыть, вот он и выдумывает уважительную причину не трогать.

Я рассмеялась охотнее, чем следовало простой шутке. Мне было необходимо смеяться. После этого дорога пошла легче: яблоневые сады, низкие каменные ограды, тёмные полосы леса на холмах. Когда показалась деревянная вывеска приюта, у меня так стиснуло горло, что я не сразу попросила остановиться.

Надпись «Тёплая лощина» слегка облупилась, а нарисованная возле неё куница обрела лишнюю лапу. Её дорисовал кто-то очень старательный и совершенно не знакомый со строением куниц. За оградой стояли два невысоких дома, длинный сарай и открытые навесы. Дальше начинался сад, спускавшийся к речке. Здесь не было ворот, достойных появления бывшей хозяйки драконьего дома, зато на калитке сушились полосатые чулки.

Я успела расплатиться и снять сумку, прежде чем из двора выбежал гусь. Следом возник ещё один, затем сразу четыре. Возница отступил к лошади, Плюх тревожно заворчал, а я с отчаянием обнаружила, что не могу вспомнить, сколько гусей было у Тессы во время моего последнего приезда.

– Не двигайтесь, – раздался мужской голос. – Они ещё не решили, кто из вас опаснее. Если начнёте бегать, мнения сойдутся на вас, а мне придётся спорить с большинством.

Из-за сарая вышел незнакомец с ведром в одной руке и перевязанной белой птицей под другой. У него были широкие плечи, тёмные волосы с серебром у висков и лицо, на которое я посмотрела второй раз прежде, чем успела сделать вид, будто оцениваю только положение гусей. Серые глаза смеялись, хотя рот оставался совершенно серьёзным.

– Меня Тесса ждёт, – сообщила я и почувствовала себя человеком, который пытается оправдать незаконное вторжение. – Я Ровена. А это, к сожалению, уже не в сумке.

Плюх выскочил так стремительно, что я не успела схватить тесёмку. Он взлетел на высоту моего плеча, шарахнулся от гусиного отражения и приземлился незнакомцу за ворот. Мужчина застыл. Из-под льняной рубашки донеслось удовлетворённое урчание, после чего по шее лекаря прокатилась синяя искра.

– Приятно познакомиться, – сказал он сквозь зубы. – С обоими. Если это ваша обычная манера представляться, я рад, что вы приехали одна.

Я бросилась к нему и тут же остановилась, потому что гуси дружно вытянули шеи. Незнакомец поставил ведро, посадил перевязанную птицу в корзину у стены и медленно расстегнул верхнюю пуговицу. Плюх не показывался. Ему, очевидно, понравился новый вид тёплого убежища.

– Он не кусается, – торопливо заверила я. – Только если испуган. Но сейчас он не испуган, сейчас он нахален. Плюх, выходи немедленно, это чужой человек, у нас не было договорённости о переселении.

– У него со мной тоже, – заметил мужчина. – Однако жилец настроен решительно. Дайте мне ту грушу, которая торчит у вас из кармана. И не стойте так близко к гусю слева, это настоящий.

Я протянула фрукт. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, и меня совершенно неуместно удивило, что его рука тёплая. Он держал грушу возле плеча, пока Плюх не высунулся из ворота, затем осторожно переместил добычу вниз. Громовик сполз следом по рукаву и оказался на сырой дорожке. Искры исчезли. Мужчина выдохнул и наконец улыбнулся по-настоящему.

– Киран Веймар. Работаю здесь с весны. Лечу зверей, иногда ограду после зверей, но пока не научился лечить рубашки. Тесса просила встретить вас, только не уточнила, с какого конца.

Я хотела извиниться, поблагодарить и объяснить, что обычно Плюх воспитан лучше. Вместо этого рассмеялась, прикрыв ладонью рот. Киран смотрел без осуждения. Его красота не была парадной: серебряные виски, маленькая складка возле губ, сильная шея, на которой мой питомец оставил нитку серого пуха. Всё это раздражающе хорошо сочеталось с закатанными рукавами.

Тесса появилась на крыльце, вытирая руки о передник. Она обняла меня так крепко, что я едва не уронила сумку, потом отстранила на длину рук и внимательно посмотрела в лицо. В её взгляде не было ни жалости, ни восторга от чужой смелости. Она просто проверяла, цела ли я.

– Комната наверху готова, – сказала она. – В углу ведро, потому что окно подтекает. Киран обещал починить, но вчера у него оказалась коза с раздвоенной тенью, а ведро возражало недостаточно громко. Есть будешь сейчас или сперва поплачешь?

Я втянула носом воздух и покачала головой. Плакать хотелось, но ещё сильнее хотелось, чтобы день не превратился в торжественное оплакивание моей прежней жизни. Из кухни тянуло луком и горячим тестом, во дворе кто-то ругался с дверной петлёй, а Плюх уже пытался утащить грушу под ступени.

– Сперва поем, – ответила я. – Потом покажи, что нужно делать. Только не выдавай мне сразу весь приют, я сегодня могу по ошибке накормить гусей собственным приданым.

Тесса усмехнулась и повела меня к дому. Киран подхватил мой ящик, не спросив, что в нём и зачем мне столько хрупкого. Я оглянулась на него у порога и увидела, что он заметил надпись «стекло», поправил хватку и понёс груз осторожнее. Эта мелочь почему-то оказалась труднее всего, что случилось со мной за утро.

В комнате пахло сухой мятой и чистым деревом. Кровать стояла под скатом крыши, рядом помещались стол, стул и узкий комод. Из окна был виден сад, а между яблонями блестела вода. Я поставила сумку на пол, вынула медный кулон из-за ворота и сжала листочек в ладони. Мама носила его всю жизнь и говорила, что красивые вещи должны выдерживать обычные дни.

Внизу Киран что-то сказал Тессе, та засмеялась, и следом раздался гусиный крик. Я присела на край кровати. Никто не ждал, что к шести я надену правильное платье. Никто не знал, как долго я здесь останусь, включая меня саму. От этого было страшно и так легко, что я позволила себе несколько минут просто сидеть, пока Плюх устраивался в складках дорожного плаща.

Потом за окном снова вспыхнул мох. Тонкий зелёный свет пробежал под яблоней и погас прежде, чем я успела позвать кого-нибудь. Плюх поднял голову, прислушался и тихонько загудел. На этот раз груша его не заинтересовала.

Глава 2. Тёплое место

К вечеру выяснилось, что ведро в моей комнате имеет постоянное имя – Граф. Его так называли за величественный вид и полную бесполезность в сухую погоду. Тесса принесла мне второй кусок пирога, показала, где лежат полотенца, и объяснила, что ужин в приюте бывает тогда, когда все наконец перестают притворяться сытыми.

– Проще говоря, в семь, – уточнила коротко стриженная девушка, вошедшая следом с кипой простыней. – Но если Киран придёт в половине восьмого, мы сделаем вид, что только сели. Я Леда. Я здесь отвечаю за то, чтобы никто не умер от его хороших намерений, включая самого Кирана.

Тесса отобрала у неё верхнюю простыню, потому что та была дырявая, и возмутилась исключительно размером дыры. Леда нисколько не смутилась. Она сказала, что простыню пожевал козлёнок, который потом попытался изобразить невинность, а у козлёнка это получалось значительно лучше, чем у людей.

Я слушала их и потихоньку распаковывала сумку. Вещи, которые в городском доме терялись среди шкафов, здесь заняли почти весь комод. Два повседневных платья, тёплая кофта, бельё, расчёска, коробочка с красками. Шёлковое вечернее платье осталось у Дареса. Я не забыла его – просто представила, как буду стирать подол от гусиного помёта, и решила пока не испытывать судьбу.

Тесса договорилась со мной о жилье без лишних церемоний. Комната и питание в обмен на утренние смены и помощь вечером, два свободных дня каждую неделю, когда удастся согласовать замену. Если захочу остаться надолго, община обсудит другой порядок. Я не становилась ни хозяйкой приюта, ни благодетельницей, ни человеком, которому велели отрабатывать собственное спасение. От ясности этих условий у меня расправились плечи.

– А если я окажусь плохой помощницей? – спросила я, складывая кофту. Мне хотелось пошутить, но голос выдал гораздо больше тревоги, чем следовало.

– Ты четыре года отмывала миски и ни одной не съела, – ответила Тесса. – Начало обнадёживающее. Завтра разберёмся с остальным. Сегодня побудь человеком, который приехал с дороги, это тоже полезное занятие.

Оставаться в комнате я всё равно не смогла. Дом без знакомых шагов за дверью казался ненадёжным, и я спустилась посмотреть, где теперь живёт Плюх. Для него нашли широкую плетёную корзину, положили туда мой старый шарф и поставили рядом с выходом в сад. Он мог сам выбрать, сидеть в тепле или отправиться гулять. После серебряной клетки этот выбор выглядел подозрительно щедрым, поэтому громовик проверял его каждые три минуты.

Киран застал меня возле корзины с протянутой ладонью. Я согревала край шарфа, потому что привыкла так успокаивать Плюха перед сном. Лекарь прислонился к косяку и некоторое время молчал. От молчания мне захотелось немедленно оправдаться, хотя он ещё ни в чём меня не обвинил.

– Я знаю, что ему не нужна постоянная жара, – предупредила я. – Только немного тепла, пока устроится. Дарес говорил, что я балую зверя, но Дарес однажды приказал натереть клетку ароматным воском, так что его познания меня не особенно впечатляют.

– Я собирался спросить, не хотите ли вы чай, – сказал Киран. – Но теперь боюсь, что и у чая найдётся сложная семейная история. Согреваете ладонями? Покажете, сколько можете удержать?

Я убрала руку и посмотрела на него внимательнее. Он спрашивал не тем тоном, которым проверяют полезность купленной вещи. Скорее прикидывал, что обо мне нужно знать, прежде чем оставить рядом с подопечными. Это было разумно, но после разговора с Даресом всякий разумный вопрос казался мне замаскированным указанием.

– Небольшую миску или ткань. Минут десять, если не торопиться, потом руки мёрзнут. Я не умею поджигать, исцелять и подогревать целую комнату, сколько бы ни старался муж убедить меня, что полезный талант обязан приносить больше пользы.

– А вы не старайтесь за целую комнату. Здесь обычно хватает одной миски, – ответил он и кивнул на Плюха. – У него заряд в шерсти ещё держится. Перед сном лучше дать ему походить по влажному двору. Сухие доски не отводят лишнее, а ваш шарф слишком хорошо сохраняет тепло.

Я уже хотела сказать, что прекрасно это знаю. Но Плюх именно в этот момент ткнулся носом в прут корзины, и между ними проскочила искра. Пришлось признать, что знание и применение иногда гуляют по разным дорожкам. Я открыла дверь. Громовик спустился на порог, недоверчиво посмотрел на темноту и потребовал, чтобы я пошла первой.

Киран взял фонарь. Мы вышли во двор, где воздух стал прохладнее, но земля ещё отдавала дневное тепло. Я сказала о светящемся мхе, который заметила по дороге и под яблоней. Он сразу перестал улыбаться, присел возле корней и посветил между травинок. При свете фонаря всё выглядело самым обыкновенным.

– Последние недели такое бывает, – сказал он наконец. – Пелла собирает наблюдения. Она вернётся завтра с дальнего выгона, расскажем ей. Пока не трогайте этот мох голыми руками, если увидите яркое свечение. Не потому, что он ядовит, просто мы не знаем, сколько в нём лишнего тока.

Я не стала делать вид, что понимаю, какой именно ток способен прятаться в траве. Киран объяснил без наставительного удовольствия: в долине живые корни связывают воду, почву и волшебных существ. Обычно движение медленное, незаметное, но раз в несколько десятилетий оно становится сильнее. Пока он говорил, Плюх расселся в луже и принялся старательно мыть уши.

– Значит, это нормально? – уточнила я. Мне хотелось услышать простое «да», чтобы хоть одна часть дня получила спокойное завершение.

– Само по себе – да. Как дождь. Но дождь бывает и в кружке, и в реке через край. Я пока не знаю, сколько воды нам досталось, – ответил он. – Пойдёмте знакомиться с Мятой. Она сегодня снова спорит с кормушкой, а со мной разговаривает исключительно задним концом.

Старая мохолань стояла под навесом, повернув морду к саду. Её белая шерсть в свете фонаря казалась молочной, а в ветвистых рожках лежали тёмные мягкие подушечки мха. Я помнила её значительно бодрее. Несколько лет назад она ещё брала у меня яблоки с ладони и настаивала на добавке, вытягивая длинную шею.

Теперь один глаз затянула светлая плёнка, а заднюю ногу Мята ставила осторожно, словно земля могла в последний момент передумать и уйти в сторону. Я подошла не спереди, а сбоку, как когда-то учила Тесса, и назвала себя вслух. Мохолань шевельнула ухом. От её шкуры пахло сеном, мокрым деревом и чем-то горьковатым.

– Я давно не приезжала, – сказала я ей, опускаясь на низкий тюк. – Ты вполне можешь сердиться. Только не делай вид, будто не помнишь, кто привозил самые уродливые яблоки. Красивые у нас уходили гостям, а самые сладкие почему-то всегда оказывались с червоточиной.

Мята повернула голову и коснулась моего плеча холодным носом. Я не знала, узнала она меня или проверяла, нет ли в кармане угощения, но глазам снова стало жарко. Киран поставил фонарь на балку и отошёл за миской, оставив мне возможность справиться с лицом без свидетеля.

Он вернулся с размоченной смесью трав и попросил подержать миску ниже обычного. Мята съела немного, затем отвела голову. Киран не заставлял. Он провёл ладонью возле её шеи, даже не касаясь, и я почувствовала, как воздух рядом стал тише. Не звук исчез – скорее из него ушла неприятная дрожь, которой я раньше не замечала.

– Вы её усыпили? – спросила я шёпотом, хотя мохолань стояла с открытыми глазами. Мне было тревожно от того, как быстро менялось чужое живое существо под мужской рукой.

– Нет. Чуть приглушил тревогу, чтобы проверить ногу. Боль так не вылечить, и голод тоже. Если долго держать, она перестанет показывать, что ей мешает, а мне станет слишком хорошо казаться, будто всё в порядке.

Он сказал это спокойно, но убрал руку раньше, чем закончил осмотр. Мята тут же переступила и потянулась носом к влажному краю навеса. Киран нахмурился, осторожно ощупал сустав и позвал Леду. Я удерживала миску, пока они обменивались короткими замечаниями, и старалась не чувствовать себя лишней. Наконец Леда сказала, что повязка сухая и ничего нового с ногой не случилось.

На кухню мы пришли позже обещанного. Тесса поставила передо мной глубокую тарелку и представила Руфа, долговязого юношу с упрямой чёлкой, который чинил ограду и временами собственные представления о плотницком деле. Ещё за столом сидел Оден Сивер, кожевник из Вересков. Он приносил ремни для переносок, потому что старые начали расползаться, и внимательно посмотрел на мои чистые ногти.

– Если захотите сажать капусту, я объясню, как не вырастить одну гордость, – сказал он вместо приветствия. – У меня в первый год была отличная гордость. Кочанов, правда, почти не было, зато жена рассказывала соседям до самой весны.

Я ответила, что пока умею только красить капусту на стекле, и Оден заметно повеселел. Никто не спросил, почему я ушла от дракона. Я сама ждала этого вопроса так напряжённо, что едва не выдала рассказ между хлебом и солью. Но Руф опрокинул кружку, Тесса велела ему вытереть, а Леда пожаловалась на гусей, и моя трагедия не получила особого места за общим столом.

Это оказалось удивительно приятным. Я ела тушёную репу с мясом и слушала, как спорят о сухом навесе для печной куницы. Крошка, по словам Леды, признаёт только один кирпич, хотя в приюте их несколько сотен. Киран утверждал, что кирпич выбран не по красоте, а по расположению. Тесса сказала, что мужчины всегда объясняют характер инженерией, потому что с кирпичами спорить проще.

После ужина мне доверили поменять подстилку у Крошки. Рыже-коричневый зверёк лежал в деревянном коробе, свернувшись так тесно, что сначала я увидела только хвост. Кончики шерсти мягко светились, будто в них застряли последние угольки. Я убрала загрязнившуюся солому и, решив сделать как лучше, подложила чистую ткань, слегка согретую ладонями.

Крошка немедленно выскочила из короба и взлетела по моей юбке до пояса. Я ахнула и прижала руки к груди, чтобы не смахнуть её. Ткань под лапками ощутимо нагрелась. Киран, проходивший мимо с тазом, поставил его на пол так быстро, что вода плеснула на сапоги.

– Стойте спокойно. Она ищет сухое тёплое место, но не новое, – сказал он, подхватывая из короба тёмный плоский кирпич. – Видите, вы перевернули её привычный камень влажной стороной вверх. А ткань закрыла выход для лишнего жара.

Я стояла, чувствуя себя великолепной идиоткой. Крошка переместилась на предложенный кирпич, повертелась, возмущённо фыркнула и позволила вернуть себя в короб. Никаких ожогов у меня не было, только страх и явственное желание объяснить, почему моя ошибка вовсе не такая глупая. Я с трудом удержала это объяснение при себе.

– Я должна была спросить, – призналась я. – Решила, что тепло всем нужно одинаковое. Сейчас уберу ткань и положу сухую солому, если ты скажешь, куда именно.

Обращение на «ты» выскочило само собой. Киран заметил, но не превратил его в событие. Он показал, как устроено место куницы, и дал мне закончить работу, не отодвинув в сторону. За это я была благодарна сильнее, чем за любое утешение. Когда Крошка снова свернулась на кирпиче, он потёр мокрый сапог о сухую доску.

– Здесь все хотя бы раз пытались улучшить ей жизнь, – сказал он. – Руф принёс подушку. Леда поставила цветок. Я переставил короб ближе к очагу и потом полчаса доставал её из дымохода. Она терпит нас исключительно из врождённого благородства.

Я рассмеялась и почувствовала, что стыд отпускает. Киран посмотрел на мой подол, убедился, что ткань цела, и предложил чай. Чай оказался настолько горьким, что я сперва решила: лекарь проверяет, насколько честной я намерена быть в новой жизни. Он заметил моё лицо и впервые смутился.

– Леда говорит, у меня талант убивать листья уже после их смерти. Могу разбавить. Или сделать другой, но тогда появится ещё одна кастрюля, которую Тесса не простит.

Мы сидели у приоткрытой двери, разбавляли неудачный чай горячей водой и обсуждали Плюха. Киран не спрашивал о Даресе, я не спрашивала, почему человек с таким лицом и такими руками живёт среди чужих мисок. Оказалось, можно целых полчаса разговаривать, не подбирая правильную версию себя. Я рассказала, как громовик однажды уснул в праздничной шляпе моей свекрови, и лекарь смеялся беззвучно, закрыв глаза.

Когда я поднялась в комнату, Граф уже начал работу. Дождь стучал по крыше, из-под рамы падали редкие капли. Я поставила ящик со стёклами подальше от стены, переоделась и легла, не заплетая волосы. В городском доме Дарес не любил находить длинные пряди на подушке. Здесь подушка пока не предъявила ни одного требования.

Сон пришёл не сразу. Я слушала незнакомые скрипы, шаги внизу, приглушённое урчание зверей. Несколько раз мне хотелось встать и проверить, закрыла ли я дверь, но я заставила себя остаться под одеялом. Потом из сада донёсся тоненький голос, совершенно похожий на мой: «Я должна была спросить».

Я села в кровати так резко, что ударилась плечом о скат. За стеной кто-то тихо засмеялся, а затем Киран сказал, обращаясь явно не ко мне, что Соль должна оставить новенькую в покое. Серый зверёк под окном повторил: «В покое», – с таким укором, что я окончательно проснулась и сама рассмеялась в темноте.

Утром я увидела шепотницу на перилах. Она напоминала лису с широкими ушами, похожими на листья, и держала перед собой крошечную лапу с видом обиженной хозяйки. Услышав мои шаги, Соль сказала голосом Тессы: «Есть будешь сейчас?» – и выжидательно склонила голову.

– Буду, – ответила я ей. – Только ты не разноси по двору всё, что я сегодня наговорю. У меня впереди целый день, и я ещё не знаю, насколько умной окажусь.

Соль зевнула, потеряла интерес и спрыгнула в траву. У яблони стояла Мята. Она не смотрела на меня, не тянулась к миске, которую нёс Киран. Осторожно, почти бережно, старая мохолань разгребала копытом влажную землю, а под её ногой снова светился зелёный мох.

Глава 3. Гуси на рынке

Леда объяснила мне, что на рынок следует идти рано, пока Оден не закончил завтрак. После завтрака он вспоминает всё, что требуется приюту, и обычная корзина превращается в обоз. Я попросила дать мне половину покупок, но получила только маленький список, две пустые полотняные сумки и строгий запрет расплачиваться за всё самостоятельно.

– Тесса считает, ты можешь попытаться понравиться нам за свой счёт, – сообщила Леда, повязывая на шею жёлтый платок. – Я сказала, что ты умнее, но она велела всё равно предупредить. У нас есть деньги на корм. Немного, зато свои.

Я почувствовала, как вспыхнули щёки. Именно это я и собиралась сделать: купить что-нибудь нужное, тяжёлое и по возможности дорогое, чтобы никто не пожалел о моём приезде. Леда смотрела без насмешки, и возмущаться было не на что. Я спрятала кошелёк глубже в карман и ответила, что умею нравиться и более неприятными способами, например исправлением чужого произношения.

Киран проводил нас до калитки. На его рукаве сидела Соль и с большим удовольствием сообщала всем голосом Тессы, что денег немного. Плюх дремал в корзине, а Мята оставалась под яблоней: её вернули на сухую подстилку только после долгих уговоров, и даже теперь она упорно вытягивала шею к саду. Лекарь попросил купить грубой соли и спросить у речных рыбаков, не замечали ли они ночью свечения на мелководье.

– А самой любопытной что-нибудь объяснишь? – спросила я. – Вчера у нас был просто странный мох, сегодня уже целый список вопросов к рыбакам. Я не требую немедленно сообщить конец света, но начало хотелось бы не пропустить.

Он прислонился плечом к калитке и улыбнулся одним уголком рта. От этой улыбки мне снова захотелось поправить волосы, что было особенно досадно после всех обещаний самой себе жить без постоянного ожидания чужой оценки.

– Конец света в мои планы не входит. Я жду Пеллу, она знает долину дольше меня. Пока собираем то, что можно увидеть, а не то, чем удобно напугать соседей. Ты заметила мох раньше нас, поэтому я рассчитываю на твоё любопытство.

Мы вышли на дорогу вдвоём, но через несколько минут за спиной послышались торопливые шлепки. Леда закрыла глаза с таким выражением, будто давно предсказывала эту беду и теперь готовилась насладиться собственной правотой. По дорожке бежали Блеск и Бряк. Один высоко держал голову, второй постоянно оглядывался на приют, однако отставать не собирался.

Зеркальные гуси сопровождали Тессу на рынок много лет. Запереть их утром забыли, а возвращаться означало потерять полчаса и достоинство. Леда решила, что достоинство дешевле. Она сунула мне короткую палку не для ударов, а чтобы показывать направление, и предупредила: отражения появляются, когда гуси волнуются или важничают. Важничали они почти всегда.

Верески пахли свежим хлебом, мокрой шерстью и капустными листьями. Рыночные ряды стояли возле старого каменного колодца; над ними натянули полосатые полотнища от дождя. Я бывала здесь прежде, но обычно приезжала в городском экипаже и торопилась вернуться к обеду. Сегодня никто не держал лошадей ради меня, и это меняло даже скорость, с которой я рассматривала груши.

Первой нас заметила торговка крупой. Она поздоровалась с Ледой, потом округлила глаза при виде моего платья и осторожно спросила, не случилось ли чего-нибудь с господином Эльверном. За спиной у неё дочь поправила матери локоть, но поздно: вопрос уже висел между мешками.

– С ним всё в порядке, – ответила я, пересыпая овёс в ладони, чтобы проверить, нет ли сырости. – А я теперь помогаю в приюте. Нам нужно столько же, сколько в прошлый раз, только без той трухи на дне, которая, по вашим словам, придавала зерну воздушность.

Торговка рассмеялась и принялась наполнять мешочек. Я поняла, что она помнит меня не как жену дракона, а как неприятную покупательницу, однажды заставившую просеять целую мерку. Это было обнадёживающе. Леда незаметно толкнула меня плечом, и мы двинулись дальше, оставив за собой хотя бы один нормальный разговор.

У прилавка с лентами нормальность закончилась. Блеск увидел своё отражение в выставленном зеркале, решил, что чужой гусь ведёт себя вызывающе, и расправил крылья. Вокруг немедленно появились ещё три его подобия. Бряк испугался количества родственников, выдал собственную пару и бросился под стол. Торговец лентами вскочил на скамью, хотя никто даже не собирался его кусать.

Я схватила ближайшего гуся и поймала воздух. Леда громко потребовала, чтобы все перестали смотреть в зеркало. Я невольно посмотрела ещё внимательнее, а торговец заявил, что это его собственное зеркало и он имеет полное право смотреть куда хочет. За время спора настоящий Блеск успел стянуть с края прилавка синюю ленту и побежал прочь, таща её как боевое знамя.

Пришлось подхватить юбку и отправиться следом. Догонять гуся в сорок лет не сложнее, чем в двадцать, если не рассчитывать после этого произнести длинную речь. Я обошла прилавок с другой стороны, опустилась на корточки и показала зерно. Блеск остановился, задумался над предложением и выпустил ленту. Именно в этот миг рядом со мной оказались два его отражения, поэтому схватила я только с третьего раза.

Когда я вернулась, Леда уже выманила Бряка из-под стола. Толпа смеялась, торговец получил небольшую плату за испачканную ленту, а я обнаружила, что тоже смеюсь и совершенно не забочусь о том, насколько изящно выгляжу. Гусь под мышкой сердито шипел. Я прижала его крепче и велела сохранить замечания для следующего собрания.

– Ровена? Неужели ты? – раздался знакомый голос, и смех во мне оборвался так резко, будто кто-то дёрнул за нитку.

Перед нами стояла Эдра, жена одного из сослуживцев Дареса. Её светлое платье даже возле рынка выглядело так, словно пыль сама обходила подол стороной. Мы встречались на обедах, обсуждали погоду и обе делали вид, будто помним имена друг друга без подсказки. Теперь Эдра рассматривала гуся с искренним недоумением.

– Дарес вчера сказал, что тебе захотелось пожить за городом, – продолжила она. – Я подумала, он снял для вас дом у водопада. Здесь, должно быть, занятно, но как ты справляешься без своей девушки? У тебя на рукаве что-то зелёное.

Я посмотрела на рукав. Там действительно красовалось пятно, происхождение которого не хотелось выяснять при свидетелях. Внутри сразу поднялось привычное желание рассмешить Эдру, объяснить, что всё временно, и тем самым вернуть ей спокойствие. Вместо этого я поправила гуся, который упорно пытался дотянуться до её шляпы.

– Без девушки справляюсь не блестяще, зато гусь попался приличный. Эдра, мы с Даресом расходимся. Он знает об этом, просто ещё не привык говорить другим. Я живу в «Тёплой лощине», потому что сама туда поехала.

Эдра перестала улыбаться. Несколько мгновений она выглядела не злой и не любопытной, а растерянной: в привычном разговоре обнаружилась дверь, которой раньше не было. Она сказала, что ей жаль, потом сразу добавила, что не хотела меня расстроить. Я ответила, что не расстроена из-за неё, и вдруг поняла – это правда. Мне было неловко, но неловкость оказалась вполне переносимой.

Леда дождалась, пока мы отойдём к колодцу, и протянула мне влажную тряпку. Я оттёрла рукав, хотя пятно только изменило форму. Блеска посадили в пустую корзину с решетчатой крышкой. Он воспринял это как личное оскорбление и некоторое время гоготал оттуда голосом человека, которому недодали сдачу.

– Ты могла ничего ей не объяснять, – заметила Леда. – Здесь никому не нужно знать подробности, если тебе от этого хуже. Даже тем, кто очень аккуратно произносит твоё имя.

– Я объяснила для себя, – ответила я после паузы. – Если начну поддерживать версию о загородном отдыхе, к концу недели сама стану ждать, когда за мной пришлют. А я пока хочу понять, как живётся без ожидания экипажа.

Леда не стала хвалить меня за смелость. Она предложила купить горячие лепёшки и разделить одну на двоих, потому что у неё вечно не хватает терпения дожидаться обеда. Я купила две за свои деньги, и это не выглядело попыткой приобрести место среди людей. Потом мы всё-таки заглянули к рыбным лоткам.

Старик, торговавший речной мелочью, слышал о свечении. Позавчера вода возле камышей стала зелёной, но только под корнями. Рыба ушла глубже, а утром вернулась. Его племянница, чистившая лоток, сказала, что ночью слышала странное постукивание снизу, будто кто-то стучал ложкой о дно лодки. Они оба говорили об этом без особенной тревоги и не соглашались только насчёт точного часа.

Я попросила повторить, где именно стояла лодка, и запомнила большой расколотый валун возле берега. Леда записала наблюдение на обороте списка. Мы не стали обещать объяснений. По дороге обратно я несла соль, лепёшки и корзину с Блеском, а Леда вела Бряка, который после унижения на рынке обрёл редкое послушание.

У самой лощины нас встретил Оден. Он одобрил овёс, покритиковал цену соли и, увидев мою испачканную юбку, предложил показать короткую дорожку, по которой ходят только очень занятые люди и козы. Я решила, что на сегодня достаточно одного знакомства со скотскими привычками, но дорожку всё-таки запомнила.

Во дворе Киран помог снять корзину с Блеском и внимательно выслушал рассказ рыбаков. Я упомянула расколотый валун, и он сразу кивнул: место знал. Леда отправилась разбирать покупки, а я осталась у колодца, пытаясь вытащить из волос застрявшую соломинку. Киран поднял руку, замер на полпути и спросил, можно ли помочь.

– Если ты собираешься выдернуть весь клок, я сперва хочу завещать краски Тессе, – сказала я. Он осторожно освободил прядь и показал мне маленькое перо, а вовсе не солому. – Ну прекрасно. Теперь у меня доказательство, что гуси сильнее.

Его пальцы едва коснулись виска. Прикосновение было коротким, совершенно невинным, а я почему-то перестала чувствовать тяжесть сумки. Киран отступил и заметил, что гуси просто опытнее. Я была благодарна ему за этот спокойный тон и немного злилась, что он умеет быть спокойным в такие минуты.

После обеда я взялась за привычные миски, а потом нашла Мяту возле яблони. Она снова разгребла землю, несмотря на свежую подстилку под навесом. На этот раз я не позвала лекаря сразу. Села неподалёку, прижала колени к груди и стала смотреть, стараясь ничего не решать за животное.

Мохолань двигала ногой не беспорядочно. Она отодвигала сухие листья, касалась влажного грунта и замирала, слегка наклонив голову. Через некоторое время повторяла движение. Я прислушалась. Из сада доносился обычный шум речки, но под ним будто бился ещё один звук: тихий, низкий, не совпадающий с плеском воды.

Я спустилась к берегу, держась за ветки. На мелководье лежала старая деревянная ложка, потерянная кем-то из кухонных помощников. Вода толкала её к камню, и я сперва решила, что именно она стучит. Подняла ложку, подождала. Нижний звук остался. Он шёл скорее через подошвы, чем через уши, и от этого по спине пробежал холодок.

Киран нашёл меня присевшей у воды. Я показала ложку, рассказала, что слышала, и попросила постоять молча. Он так и сделал. Несколько мгновений мы смотрели на речку, потом он снял перчатку и положил ладонь на мокрый камень. Его лицо изменилось – не испугалось, а стало внимательнее и старше.

– Ты права. Второй такт, – произнёс он. – Я утром проверял выше по течению, там было тихо. Значит, нижние корни проснулись раньше. Хорошо, что ты не решила, будто тебе показалось.

Я едва не ответила, что обычно так и решаю, если остальные ничего не слышат. Вовремя прикусила язык. Мне не хотелось превращать каждое наблюдение в рассказ о неудачном браке. Мы поднялись вместе, и Киран не забрал у меня мокрую ложку, как будто даже эта смешная находка заслуживала места в общем деле.

Пелла приехала ближе к вечеру на низкой пегой кобыле. Слезала она медленно, опираясь на трость, но отказалась от помощи Руфа таким тоном, что тот немедленно вспомнил про собственные занятия. У неё было загорелое лицо, короткие чёрные с проседью волосы и взгляд человека, который замечает незастёгнутую пряжку раньше, чем красоту седла.

Она поздоровалась со мной по имени: Тесса уже рассказывала о моём переезде. Затем выслушала Кирана, спросила, когда именно я слышала второй такт, и попросила показать место. Мы снова спустились к реке. Пелла долго стояла на берегу, чуть подавшись вперёд, а потом воткнула трость в землю и выругалась негромко, но очень внятно.

– Я думала, у нас ещё полгода, – сказала она, поворачиваясь к Кирану. – Ладно, думала плохо. Завтра идём к живому ключу. Ровена, если ноги после рынка ещё при тебе, пойдёшь с нами. У тебя хороший слух на то, что остальные успели счесть привычным.

Я согласилась прежде, чем успела испугаться. Вечером, записывая наблюдения на свободном листке, я вдруг заметила, что за весь день только дважды подумала, что сейчас делает Дарес. Второй раз – потому что вспомнила о назначенной встрече. Остальное время занимали гуси, чужие руки у моего виска и тихий второй ритм под речной водой.

Глава 4. Когда просыпаются корни

Для похода к живому ключу Тесса выдала мне сапоги, которые прежде принадлежали её сестре, и заявила, что сестра была женщиной разумной, поэтому умерла, не успев их сносить. Я не знала, как отвечать на такое утешение. Пришлось просто надеть сапоги и убедиться, что они на полразмера велики, зато совершенно не собираются промокать.

Пелла проверила мою сумку с едой, убрала половину содержимого и добавила сухую ткань. Киран принёс лёгкий плащ, объяснив, что лесной дождь умеет падать даже после ясной погоды. Я чувствовала себя девушкой на первой прогулке за город, хотя давно вышла из возраста, когда такая роль могла льстить. Наконец не выдержала и спросила, позволят ли мне хотя бы самой переставлять ноги.

– Позволим, если не станешь из вежливости идти по каждому камню, – отозвалась Пелла. – Ты злишься, что мы помогаем, или что помощь нужна? С первым я могу что-то сделать, со вторым лучше договориться до подъёма.

Я честно призналась, что пока не различаю. Пелла кивнула, будто этот ответ её вполне устраивал, и зашагала первой. С тростью она двигалась увереннее, чем я в новых старых сапогах. Киран шёл позади, не торопил и время от времени предупреждал о низких ветках. Мне нравилось слышать его голос за плечом, и это раздражало сильнее, чем забота о моих ногах.

Дорога уходила в орешник, потом поднималась к пологому склону. Внизу остались крыши приюта, сад и лента речки. Я думала, что увижу заброшенный колодец или каменную чашу с древними знаками. Вместо этого мы вышли к округлой ложбине, заросшей осокой. Между двумя ольхами сочилась вода, и над ней висела тонкая белёсая дымка, хотя день был тёплым.

Пелла остановилась раньше, чем мы подошли к сырому краю. Она протянула руку, велев нам тоже замереть, потом присела на корточки и коснулась тростью земли. Несколько светлых нитей пробежали между корнями. Я невольно отступила. Киран не засмеялся, только положил ладонь мне на локоть, помогая не угодить пяткой в ямку.

– Последний большой перелив был двадцать шесть лет назад, – сказала Пелла. – Мне тогда было двадцать шесть, и я считала себя единственным взрослым человеком в округе. Очень удобное убеждение, пока не выясняется, что звери знают больше тебя. Обычно промежуток выходит от двадцати шести до двадцати восьми лет. Мы готовились к следующей весне, а долина, похоже, не читала наших записей.

Она объяснила, что корни под Вересками тянутся к воде глубже обычных деревьев. Некоторые принадлежат давно погибшим рощам, но продолжают проводить слабую природную магию. Годами ток накапливается в почве, растениях и животных, а потом ищет новый равновесный ход. Засуха закрыла часть влажных путей, последние тёплые ливни быстро открыли другие. Поэтому знакомый календарь оказался менее убедительным, чем зелёный мох у меня под окном.

– То есть земля решила как следует потянуться после сна, – предположила я. – А мы стоим у неё на одеяле и очень удивляемся, почему двигаются кровати?

Пелла усмехнулась, но предупредила, что удобные сравнения не отменяют неудобных последствий. Там, где поток зажат, животные могут терять тепло или, наоборот, становиться слишком возбуждёнными. Одним нужна сырая земля, другим сухое убежище, третьим достаточно простора. Всех согнать в один крепкий сарай – надёжный способ поссорить саму природу с хорошим намерением.

Я вспомнила Крошку на своей юбке и спросила, что происходит с мохоланями. Пелла посмотрела на Кирана, предоставляя ему ответить. Он присел возле края ложбины, но не тронул светящиеся корни. На его лице появилось то выражение, которое я уже видела у Мятиной ноги: внимание, смешанное с раздражением на собственное незнание.

– Молодые уходят к живым ключам сами. В самый сильный час они укореняются: ткани ног становятся проницаемыми для тока, словно временно продолжают корни. После спада снова встают и уходят. Это их обычная часть цикла. Но Мята стара, плохо видит и бережёт заднюю ногу. Мы не знаем, сможет ли она пройти сюда, когда придёт время.

Мне стало не по себе от слова «укореняются». Я представила белое животное, навсегда прикованное к земле, и, видимо, лицо выдало эту картину. Пелла сразу уточнила, что речь не о смерти и не о превращении в дерево. Она видела такое в прошлый перелив. Одна из мохоланей после рассвета встала и съела у неё половину сухарей, совершенно не стесняясь пережитого величия.

Киран достал из сумки три узкие деревянные дощечки, поставил их у разных краёв ложбины и подождал. На двух появилась лёгкая испарина, третья осталась сухой. Это не было сложным прибором: свежая древесина быстро отзывалась на влажность и тепло. Пелла проверила воду пальцами, потом вынула из кармана маленькие часы и долго считала тихие толчки, проходившие по земле.

Я чувствовала себя бесполезной, пока не заметила, что под одной ольхой свет бежит не к ключу, а от него. Показала это Кирану. Он подошёл ближе, переставил сухую дощечку и убедился, что дальний рукав ложбины почти не принимает воду. Там лежал плотный слой старых листьев и растрескавшаяся земля. Мы ничего не стали раскапывать: Пелла сказала, сначала нужно понять, куда уйдёт поток, если дать ему свободу.

Потом она подвела итог. По нынешнему расстоянию между импульсами до сильной фазы оставалось примерно двенадцать дней. Не обещанные небом двенадцать, а рабочий срок, который следовало проверять каждое утро. Он мог увеличиться после холодов и сократиться после нового тёплого дождя. Мне понравилось, что она говорила об этом без таинственного голоса. Страшные вещи становились чуть менее страшными, когда никто не пытался выглядеть их избранным толкователем.

Мы устроили короткий привал выше по склону. Киран достал хлеб, я – сыр, который Пелла по недосмотру не выложила из моей сумки. Лекарь разрезал яблоко, попробовал ломтик и поморщился. Я протянула ему другой плод, а кислый забрала себе: всегда любила такой вкус. Он посмотрел на меня с искренним подозрением и сказал, что теперь понимает, почему я смогла выпить его чай.

– Я не смогла, я разбавила до исчезновения надежды, – призналась я. – Но мне не хотелось начинать знакомство с оскорбления. Теперь, когда Плюх уже побывал у тебя за воротом, осторожность выглядит ненужной.

Киран засмеялся, и Пелла, жуя сыр, посмотрела куда-то мимо нас с нарочитой невинностью. Я отвернулась к долине, чувствуя тепло в щеках. Отсюда приют казался совсем маленьким, и я впервые поняла, что ни Тесса, ни лекарь не способны защитить его одним собственным усердием. Понадобятся люди, которые живут внизу, даже если им не особенно нравятся шумные волшебные постояльцы.

На обратном пути у меня натёрлась пятка. Я молчала несколько минут, пока походка не выдала всё сама. Киран заметил, остановился и предложил сесть на поваленный ствол. Я хотела отказаться, но вспомнила вопрос Пеллы и признала, что у неё на сегодня уже достаточно поводов оказаться правой. Лекарь дал мне мягкую полоску ткани, отвернулся, пока я поправляла чулок, и не произнёс ни одного победного замечания.

В село мы пришли к середине дня. Оден собрал небольшой сход возле общей пекарни: тех, кто дежурил в приюте, владельцев соседних огородов и двух рыбаков. Я боялась, что нас встретят раздражением. Однако люди сперва попросили Пеллу говорить погромче, потом дали ей табурет, потому что стоять с больной ногой было неудобно. Спор начался только после этого и оттого выглядел гораздо честнее.

Оден спросил, почему нужно тревожить всех сейчас, если перелив, может быть, придёт лишь через две недели. Рыбак возразил, что лодки лучше вытаскивать до большой воды. Хозяйка нижнего огорода тревожилась, не затопят ли её грядки, если пустить животных к ключу. Пелла не обещала ей сухой земли. Она сказала, что сначала проверит старый влажный луг за ольхами, а решение об отводе без соседей никто принимать не станет.