Kitabı oxu: «Развод в 55. Измена спустя столько лет?»

Глава 1. После гостей

– Лен, ты присядь, пожалуйста. Я хотел дождаться твоего дня рождения, чтобы не портить праздник, но дальше откладывать уже не могу, – сказал Виктор, подвинув стул так, чтобы между ним и столом осталось побольше места.

Елена остановилась с блюдом в руках. На нём лежали два подсохших ломтика сыра и виноградина, которую Соня весь вечер пыталась наколоть на вилку, пока Даша не рассердилась и не велела ей взять руками. Скатерть возле детского места была залита соком. Хорошо бы замочить сейчас, иначе утром пятно уже не отойдёт.

– Ты так говоришь, будто машину разбил, а признаться решил, когда я подобрею после поздравлений, – отозвалась она с усталой улыбкой. – Дай хоть со стола уберу, тут осталось-то всего ничего.

– У меня есть другая женщина, Лен, и я решил уйти к ней, – произнёс он, глядя на ворот её блузки; губы у него были плотно сжаты, как перед неприятным разговором на работе.

Блюдо оказалось тяжёлым, хотя ещё секунду назад Елена совсем не чувствовала его веса. Она поставила его на стол, прямо на мокрое пятно, и некоторое время смотрела на собственную руку. Под обручальным кольцом оставалась влага: она мыла посуду и опять забыла его снять.

Виктор ждал, не улыбаясь и не пытаясь объяснить, что она его неправильно поняла.

Из кухни доносилось ровное гудение посудомойки. Елена включила её минут десять назад, сразу после ухода Даши. Дочь ещё вернулась с крыльца за Сониной варежкой, поцеловала мать возле уха и попросила не вставать завтра слишком рано: после такого вечера нужно отдохнуть.

– Подожди, я, наверное, сейчас чего-то не понимаю, – сказала Елена и зачем-то отодвинула блюдо от края. – Ты про какую женщину говоришь? У тебя что, с кем-то что-то случилось?

– Это не случайная история. Я давно собирался с тобой поговорить, только подходящего времени всё не было, – ответил он, потирая большим пальцем сустав указательного; эту привычку она знала ещё с тех пор, когда он сдавал экзамены и прятал от неё своё волнение.

Она села, потому что стоять стало неудобно. Стул упирался ножкой в складку ковра, и Елена машинально поправила его, прежде чем поднять на мужа глаза.

На Викторе была светло-серая рубашка, которую она гладила днём. У левой манжеты осталась крошечная складка: она заметила её уже за столом и тогда подумала, что никто, кроме неё, всё равно не увидит. Теперь почему-то смотрела именно туда.

– А сегодня, значит, время подходящее нашлось? – спросила она, нахмурившись. – Я ещё свечи с торта убрать не успела, Витя.

Он оглянулся на буфет, где стояла открытая коробка. Даша заказала торт с ягодами, а Соня настояла на пяти розовых свечах и пяти белых, потому что две одинаковые пятёрки ей не понравились.

– Я не хотел при гостях и не хотел с утра. Ты бы весь день переживала, – объяснил Виктор с такой осторожностью, будто от правильного выбора слов сейчас зависело, удастся ли избежать неприятной сцены.

Елена почувствовала, как у неё начинает гореть лицо.

– То есть ты весь день смотрел, как я готовлю, потом сидел рядом, поднимал бокал, желал мне здоровья… Ты ведь сам сегодня сказал, что мы ещё поживём для себя, – напомнила она; голос пока оставался негромким, но улыбка окончательно исчезла.

Виктор опустил глаза. Она помнила его тост почти целиком, хотя обычно забывала такие вещи сразу. Он сказал, что Леночка у них человек незаменимый, что без неё этот дом давно развалился бы и что теперь, когда дети выросли, пора наконец немного пожить для себя. Даша тогда торопливо потянулась за бокалом, а Елена подумала про море.

Они обсуждали поездку в мае. Вернее, она обсуждала, а Виктор говорил, что нужно посмотреть по работе. Но ведь он не отказался и даже спросил, почему она выбрала именно тот отель, и она объяснила, что там тихо, нормальный пляж и вечером можно гулять по набережной, а не слушать музыку из ресторана до двух ночи.

– Я говорил искренне. Ты действительно очень много для нас сделала, – ответил он наконец, поднимая на неё тяжёлый, недовольный взгляд.

– Не надо сейчас так говорить, пожалуйста, – попросила Елена, проведя ладонью по щеке. – У меня от этого ощущение, что мне грамоту вручают перед тем, как уволить. Ты лучше объясни, что происходит, потому что я пока вообще ничего не понимаю.

Он вздохнул и посмотрел на стоявший перед ним пустой стакан. Елена чуть не потянулась за бутылкой воды, но остановила руку на полпути.

– Её зовут Марина. Мы вместе, и я больше не хочу жить вот так, постоянно врать тебе и ей, – проговорил Виктор; на последних словах он выпрямился, словно наконец добрался до той части объяснения, в которой был уверен.

У женщины оказалось имя, и от этого всё стало гораздо неприятнее. До сих пор Елена слышала какие-то слова, которые ещё можно было переспросить, исправить, вернуть обратно. Теперь где-то существовала Марина, и Виктор явно знал, где она сейчас и что делает.

– А она знает, что ты женат? Ты ей вообще про меня говорил? – спросила Елена, глядя на него так внимательно, что у неё начали болеть глаза.

– Конечно, знает. Лен, я никого не обманывал насчёт семьи.

Она коротко втянула воздух, но засмеяться не получилось.

– Кроме меня, получается, никого не обманывал. Хотя я, по-моему, тоже к этой семье отношусь, – сказала она, и Виктор поморщился, будто она нарочно передёрнула его слова.

Он потянулся к ней через стол, однако между ними стояла салатница. Пришлось сначала отодвинуть её, и за это время Елена успела убрать руки на колени.

– Сколько ей лет, этой твоей Марине? – спросила она, опустив взгляд на свои пальцы.

Ей сразу стало стыдно за вопрос. Не хотелось выглядеть женщиной, которая первым делом сравнивает возраст, лицо, фигуру, пытается угадать, где именно оказалась хуже. Но она уже представила себе кого-то молодого, с гладкой шеей и лёгким смехом, кому не нужно просыпаться ночью от чужого кашля.

– Ей сорок семь. Она взрослый самостоятельный человек, у неё работа, дочь, своя квартира, – ответил Виктор чуть быстрее, чем до этого; лицо у него стало спокойнее, словно он наконец мог сообщить нечто, способное её утешить.

Елена посмотрела на него.

– А ты зачем мне сейчас её квартиру перечисляешь? Чтобы я обрадовалась, что она тебя не ради денег подобрала? – спросила она; в голосе появилась злость, и от неё хотя бы перестали так сильно дрожать губы.

– Я просто не хочу, чтобы ты себе придумывала неизвестно что. Это не девочка, которой от меня что-то нужно, у нас серьёзные отношения.

Слова «серьёзные отношения» он произнёс почти с достоинством. Елена почувствовала себя лишней в разговоре о чём-то важном, что происходило у него в жизни.

– И давно они у вас такие серьёзные? Ты можешь мне сказать нормально, без этого своего «давно собирался»? – потребовала она, наклонившись вперёд.

Он сначала потёр переносицу, потом убрал руку и ответил:

– Шесть лет уже, Лен. Я понимаю, как это сейчас звучит, только давай ты сначала меня выслушаешь.

Елена откинулась на спинку стула. Ей показалось, что она ослышалась, но переспросить не удалось: рот пересох так сильно, что язык прилип к нёбу.

Шесть лет назад ей ещё не было пятидесяти. Нина Петровна сама ходила в магазин и ругалась на Лену за то, что та покупает слишком дорогой творог. Они только собирались менять крышу, Паша ещё учился, а Даша только осваивалась с маленькой Соней.

Елена попыталась вспомнить Виктора в то время и увидела его совершенно обычным: стоял во дворе с телефоном, сердился на кровельщиков, вечером просил разогреть ужин. Никакого другого человека рядом с ним в её памяти не было.

– Ты сейчас хочешь сказать, что все эти годы приходил домой от неё? – спросила она наконец, и собственный голос показался ей чужим, хриплым. – Мы с тобой жили, спали вместе, ездили к детям, а у тебя всё это время была ещё одна жизнь?

– Не надо говорить так, будто здесь для меня ничего не было, – возразил Виктор, нахмурившись. – Я семью не бросал, занимался домом, работал. Ты же не можешь сказать, что я совсем ни в чём не участвовал.

Она смотрела на него и не понимала, зачем он перечисляет это именно сейчас.

– Витя, я не спрашиваю, участвовал ты или нет. Я спрашиваю, как ты мог ко мне возвращаться и ничего не говорить, – произнесла она медленно, стараясь, чтобы он услышал. – Я тебе рассказывала, как день прошёл, что мама ела, что врач сказал. Ты ведь слушал меня, отвечал что-то, ложился рядом. Тебе совсем ничего не мешало?

Он отвернулся к окну. За стеклом было темно, только снег возле крыльца светился под фонарём.

– Мне тоже было непросто, хотя ты сейчас, конечно, не поверишь. Я много раз хотел всё закончить и пытался, только не получилось, – сказал он, не поворачивая головы.

– А что именно ты хотел закончить, у тебя это как-то менялось по обстоятельствам? – спросила Елена, и он резко посмотрел на неё.

Она сама испугалась того, как прозвучал её голос. Обычно даже в серьёзных ссорах она старалась не говорить обидного, после чего трудно мириться. Сейчас обидные слова лезли в голову одно за другим, и ей приходилось удерживать их, чтобы ещё хоть что-нибудь выяснить.

Виктор открыл рот, но она заговорила раньше:

– Когда мама заболела, ты уже был с ней? Когда я тебе звонила и говорила, что одна не справляюсь, ты мог в это время у неё сидеть?

– Лен, не надо сейчас смешивать всё подряд. Ты прекрасно знаешь, что я не мог бросить работу и постоянно находиться дома, – ответил он с раздражением, которое тут же попытался скрыть. – Мы делали то, что могли, и мама до конца была с нами.

Елена прижала ладонь ко рту. Вспомнила ночник в комнате свекрови, чашку с носиком, влажные от постоянного мытья руки. Четыре года болезни постепенно лишили свекровь почти всей самостоятельности. Последние месяцы Нина Петровна боялась оставаться одна и звала её даже тогда, когда Лена уходила на кухню поставить чайник.

После похорон она ещё долго просыпалась от уверенности, что её позвали. Виктор говорил, что это пройдёт, нужно только выспаться.

– Я не про работу тебя спрашиваю, – сказала она, опустив руку. – Господи, ну почему ты мне отвечаешь так, будто я дурочка и не понимаю, о чём речь?

Он снова потянулся к стакану, увидел, что тот пуст, и поставил обратно. На этот раз Елена даже не подумала налить ему воды.

– Я понимаю, что ты злишься, и имеешь право. Но мы прожили тридцать три года, у нас дети, внучка. Неужели теперь всё хорошее тоже нужно вычеркнуть? – спросил Виктор, стараясь поймать её взгляд.

– Я пока даже не знаю, что у нас было хорошим по-настоящему, а что ты для приличия делал, – ответила она, и слёзы наконец покатились по щекам. – Вот сегодня ты меня обнимал, когда все поздравляли. Ты зачем это делал, если уже собирался уходить?

Он смотрел на неё с мучительным выражением, и ещё час назад она обязательно спросила бы, что у него болит.

– Потому что ты мне не чужая, Лен. И никогда чужой не будешь, сколько бы ты сейчас ни говорила страшных вещей, – произнёс он тихо.

Елена вытерла лицо ладонями. На коже остались влажные следы туши. Она видела их на пальцах и почему-то думала, что тушь Даша подарила хорошую, дорогую, обещала, что та совсем не осыпается.

– А ты её любишь? Только не начинай опять про то, что я тебе не чужая, я сейчас про другую женщину спрашиваю, – сказала она, подняв на него опухавшие глаза.

Виктор помолчал, потом кивнул.

– Да, я её люблю и хочу с ней жить. Мне очень жаль, что тебе приходится это слышать, но дальше обманывать тебя было бы ещё хуже.

Елена отвернулась. Несколько секунд она смотрела на буфет, где рядом с тортом стояли цветы от Даши – дочь заказала букет через знакомую и весь вечер переживала, чтобы розы не поникли.

Гости ещё недавно сидели здесь и говорили, что Лена прекрасно выглядит, что пятьдесят пять – совсем не возраст, что теперь можно заняться собой. Она смеялась вместе со всеми, поправляла на Викторе воротник, подливала ему чай. Паша поздравлял по видеосвязи: вырваться с работы в другом городе к самому юбилею у него не получилось.

– А когда ты решил, что дальше уже хуже? – спросила она, не глядя на мужа. – После похорон или сегодня, пока я горячее в духовку ставила?

– Я хотел дать тебе прийти в себя после мамы. Потом приближался юбилей, ты готовилась, радовалась, и я не мог всё испортить заранее, – ответил он, устало опуская плечи.

Она медленно повернулась к нему.

– Ты ведь сейчас серьёзно считаешь, что меня пожалел, да? – спросила Елена; у неё дрожал подбородок, и она стиснула зубы, чтобы справиться с этим. – Я тебе утром говорила, что наконец начинаю чувствовать себя человеком. Ты же слышал, Витя, я прямо так и сказала.

Он провёл ладонью по лицу.

– Лен, я не собираюсь исчезать и оставлять тебя разбираться со всем одной. Дети знают, мы всё обсудили. Тебя никто не бросит, ты в любом случае останешься нашей семьёй.

Елена перестала вытирать слёзы. Рука так и осталась возле щеки.

– Подожди, какие дети знают? Ты сейчас про наших детей говоришь? – переспросила она, хотя других у них не было.

Виктор отвёл глаза, и этого движения оказалось достаточно, чтобы ей стало по-настоящему холодно.

– И Даша, и Паша в курсе. Они очень за тебя переживают, поэтому мы заранее поговорили, как всё сделать спокойнее.

Елена посмотрела на свой телефон. Он лежал рядом с вазой, экраном вверх. На нём всё ещё светилось сообщение из семейной группы: Даша прислала фотографию, на которой Соня сидела у бабушки на коленях и пыталась задуть свечи раньше неё.

– А со мной почему заранее не поговорили? – спросила она; голос стал неожиданно громким, и Виктор вздрогнул. – Вы там втроём сидели и решали, как мне будет спокойнее, а меня позвать не догадались?

– Мы не против тебя разговаривали, не надо это так воспринимать, – поспешил он, подаваясь вперёд. – Я объяснил детям ситуацию. Они взрослые люди и понимают, что в жизни всякое бывает.

Она взяла телефон, но пальцы не слушались. Елена дважды нажала не туда, открыла фотографию, увеличила собственное лицо и сразу закрыла.

Даша всё знала и утром, когда звонила уточнить, купили ли они хлеб, и вечером, когда поправляла матери волосы перед снимком. Когда сказала: «Мам, ты только завтра отоспись», – уже представляла, какой у неё будет завтрашний день.

– Что именно они понимают, Витя? Что ты шесть лет спал с другой женщиной, пока я здесь… – Елена не договорила, потому что голос сорвался, и с силой положила телефон на стол. – Какого чёрта вы вообще обсуждали меня без меня?

– Не кричи, пожалуйста, я же с тобой нормально разговариваю, – попросил он, и на лице у него появилось то выражение терпеливой усталости, от которого она разозлилась ещё сильнее.

– А я сейчас не могу нормально, представляешь? Не умею так, чтобы муж сообщил, что уходит, а я ещё подумала, как бы ему своим криком вечер не испортить, – ответила она, уже не пытаясь говорить тише.

Виктор откинулся на спинку стула и замолчал. Елена слышала собственное дыхание, слишком частое и шумное. Ей хотелось позвонить дочери, но она не знала, что спросит первым, и боялась, что вместо слов снова начнёт кричать.

– Не звони им сейчас, уже поздно, – сказал Виктор, посмотрев на телефон. – Даша, наверное, только Соню уложила, а Паше завтра рано вставать. Утром спокойно поговорите.

Елена подняла на него глаза.

– Ты даже сейчас мне объясняешь, кому когда удобно? А мне, Витя, когда должно было быть удобно всё это узнать?

Он сжал губы и больше ничего не сказал.

Елена встала, прошла на кухню и открыла шкафчик с чашками, хотя не собиралась пить чай. Потом закрыла его и упёрлась ладонями в край столешницы. На подоконнике лежал хлеб, который она купила утром специально для Виктора. В ближайшем магазине его не было, пришлось зайти ещё в один. Она торопилась домой, сердясь на очередь, потому что нужно было успеть накрыть стол.

Муж появился в дверях, но близко не подошёл.

– Я понимаю, что ты сейчас меня ненавидишь. Только я всё равно буду помогать, и детям ничего за меня объяснять не нужно: они знают, что я не собираюсь оставлять тебя без поддержки, – произнёс он негромко.

Елена обернулась. От этих спокойных обещаний ей становилось хуже, чем от признания в любви к Марине.

– Ты сейчас сам слышишь, что говоришь? Уходишь к другой бабе и тут же объясняешь, что меня никто не бросит, – сказала она, глядя ему прямо в лицо. – Мне что с этой твоей помощью делать сегодня ночью, Витя?

Он шагнул к ней и положил руку на плечо. Жест был такой знакомый, что Елена на мгновение почти повернулась к нему всем телом. Хотелось уткнуться в рубашку, почувствовать его ладонь на затылке, услышать, что случилась какая-то нелепая ошибка и сейчас всё закончится.

Она отстранилась, но не резко, а как человек, у которого болит место, до которого нечаянно дотронулись.

– Не надо меня сейчас трогать, пожалуйста. Я от этого вообще перестаю понимать, что происходит, – попросила она, и он убрал руку.

Несколько секунд они стояли рядом. Елена смотрела на его шею, на светлую полоску кожи над воротником и никак не могла соединить этого человека с тем, что только что узнала.

– Ты сегодня собираешься к ней ехать? Она тебя сейчас ждёт? – спросила она наконец.

Виктор помедлил.

– Мы договорились, что я сегодня с тобой поговорю. Но я могу остаться, переночевать внизу, если тебе так будет легче.

Елена кивнула, будто услышала что-то вполне разумное.

– А вещи ты уже собрал или мне сейчас ещё нужно будет смотреть, как ты по шкафам ходишь?

Он потёр лоб и ответил не сразу:

– Основное я забрал днём, сумка в машине. Остальное потом, тут же ничего срочного нет.

Елена отвернулась к окну. Днём она отправляла его за льдом и минеральной водой. Он задержался, а она потом ещё попросила прощения за то, что позвонила и поторопила.

– Пока я стол накрывала, значит, ты уже сумку уносил, – сказала она, прижимая пальцы к холодному подоконнику. – И всё равно пришёл, сел рядом, ел, слушал поздравления. Ты хоть раз за весь вечер подумал, как я себя потом почувствую?

– Я думал об этом постоянно, Лен. Именно поэтому мне было так трудно начать разговор.

Она посмотрела на него и поняла, что больше не может слушать. Любой его ответ требовал от неё чего-то невозможного: понять, учесть, пожалеть, признать, что и ему тоже было тяжело.

– Ты езжай, пожалуйста. Не надо оставаться внизу и делать вид, что просто поссорились, потому что я тебя ночью всё равно услышу и опять приду разговаривать, – сказала она; слёзы снова потекли, но вытирать их уже не хотелось.

Виктор постоял ещё немного, потом вышел в прихожую. Она слышала, как он достал из шкафа куртку, как звякнули ключи на полочке. Всё происходило с мучительной неторопливостью, будто он специально оставлял ей время передумать.

Елена вышла следом и остановилась в дверях гостиной.

Он сидел на скамье и завязывал ботинки. Один шнурок перекрутился, Виктор сердито выдернул его из-под другого. Елена знала, что если сейчас не поправить, узел потом будет давить на подъём. Она столько раз говорила ему не затягивать сразу слишком сильно.

– Я завтра позвоню, ладно? Не будем сейчас пытаться решить всё за один вечер, – сказал он, поднимаясь.

– Ты только детям больше не объясняй, что со мной нужно делать. Я сама с ними поговорю, когда смогу, – попросила Елена; она смотрела ему в лицо, стараясь запомнить, как он выглядит в эту минуту, но слёзы всё время мешали.

Виктор кивнул. Потом зачем-то проверил карман куртки, хотя телефон уже держал в руке.

– С днём рождения, Лен. Я правда не хотел, чтобы всё вот так получилось, – произнёс он тихо, и уголки его рта дрогнули.

Она закрыла глаза, потому что отвечать на это было нечем.

Входная дверь захлопнулась негромко. Через несколько секунд включился свет у ворот, зашуршали по снегу колёса. Елена стояла в прихожей, пока не перестала слышать машину, а потом ещё немного, вслушиваясь в дорогу.

Ей казалось, он может вернуться. Не потому, что передумает, а потому, что забудет что-нибудь: зарядку, папку с документами, очки для чтения. Тогда придётся снова открывать дверь, смотреть ему в лицо и разговаривать, как будто они теперь умеют разговаривать иначе.

Она провернула внутреннюю защёлку и пошла на кухню.

Посудомойка уже закончила работать. На дисплее светился ноль, а Елена не помнила, когда стихло гудение.

Нужно было убрать еду. Не потому, что ей хотелось порядка, а потому, что больше она не знала, чем занять руки. Она достала контейнеры, переложила салат, накрыла плёнкой оставшееся мясо. Несколько раз останавливалась посреди движения, забыв, за чем потянулась, потом продолжала.

От торта остался большой кусок с ягодами и ещё один, поменьше, почти без крема. Виктор всегда просил срезать ему крем: говорил, что любит только коржи и начинку, а потом всё равно доедал с её тарелки.

Елена положила маленький кусок в стеклянный контейнер, которым пользовалась для его завтраков. Закрыла крышку, поставила на среднюю полку холодильника и только тогда поняла, что делает.

Она так и осталась стоять перед открытой дверцей.

Утром он не придёт на кухню, не спросит, где кофе, не возьмёт вилку, чтобы есть торт прямо из контейнера. Сейчас он, наверное, уже приехал. Марина открыла ему дверь, увидела сумку, спросила, как всё прошло.

Елена попыталась не представлять, что он ответил, но мысли не слушались. Он мог сказать, что она плакала и кричала, что разговор получился тяжёлым, хотя сам он старался объяснить всё спокойно.

Она закрыла холодильник, села на ближайший стул и заплакала так, что заболело под рёбрами. Прижимала ладонь ко рту, по привычке стараясь не шуметь, потом вспомнила, что разбудить некого, и от этого стало ещё хуже.

Ей хотелось, чтобы кто-нибудь пришёл и просто побыл рядом. Не рассказывал, что всё наладится, не объяснял, какие они с Виктором взрослые люди, а посидел на кухне, пока она не сможет нормально дышать.

Первой она подумала о Даше.

Елена всё-таки сходила в гостиную за телефоном, но номер дочери не набрала. Даша знала, и теперь даже желание позвонить ей причиняло боль.

На экране несколько раз загорался свет. Приходили поздние поздравления, кто-то присылал цветы в блёстках, кто-то желал долгих счастливых лет рядом с любимыми. Елена перевернула телефон и вытерла лицо краем кухонного полотенца.

В спальню она поднялась далеко за полночь. На комоде лежала коробочка от серёг, которые Виктор подарил утром. Ей тогда понравилось, что он запомнил: в магазине она долго рассматривала именно эти, небольшие, с тёплыми светлыми камнями.

Теперь серьги мешали, тянули мочки. Елена сняла их перед зеркалом, не поднимая глаз на своё отражение, и положила рядом с коробочкой.

С его стороны кровати одеяло было отогнуто так, как осталось утром. На тумбочке лежала книга с чеком вместо закладки. Елена посмотрела на неё и вдруг вспомнила, что ещё вчера ругалась на крошки в постели. Он ел печенье, она велела хотя бы подставить ладонь, и Виктор смеялся, говорил, что она всё видит.

Елена легла поверх покрывала, не раздеваясь. Через некоторое время замёрзла, стянула с себя праздничную блузку, переоделась в ночную рубашку и забралась под одеяло, не заходя в ванную. Остатки туши стягивали кожу возле глаз, но сил смывать её не было.

Она несколько раз проваливалась в сон и сразу просыпалась, не понимая, что именно случилось. В первые секунды всё казалось обычным: темнота, окно, шкаф напротив кровати. Потом она поворачивала голову и вспоминала.

Один раз даже села, уверенная, что услышала шаги внизу. Прислушалась, узнала привычный щелчок остывающей трубы и легла обратно.

Под утро ей приснилось, что они собираются ехать к морю, а Виктор никак не может найти паспорт. Она ходила за ним по дому, открывала ящики и сердилась, потому что такси уже ждало. Когда проснулась, несколько секунд ещё пыталась вспомнить, не положила ли документы в верхний ящик комода.

На часах было без двух минут шесть. Обычно она просыпалась примерно в это время, чуть раньше его будильника, и лежала тихо, чтобы не разбудить мужа раньше положенного.

Елена посмотрела на пустую половину кровати и больше не стала закрывать глаза.

На кухне пахло вчерашней едой и цветами. Вода в вазе помутнела, одна роза опустила голову. Елена собралась подрезать стебли, но не смогла найти ножницы, хотя они лежали прямо перед ней.

Она поставила чайник и достала две чашки. Заметила это сразу, без вчерашнего запоздалого удивления, но вторую убирать не стала.

Телефон зазвонил, когда вода начала закипать.

На экране появилась фотография Даши с Соней: дочь щурилась от солнца, внучка держала перед собой мороженое и смеялась. Елена несколько секунд смотрела на них, потом ответила.

– Мам, привет. Ты уже встала? Я подумала, что ты всё равно, наверное, не спишь, – заговорила Даша осторожно, и по этой осторожности стало ясно, что спрашивать про самочувствие после праздника она не собирается.

Елена села за стол.

– Я уже встала, Даш. Ты что хотела мне сказать? – спросила она, прижимая телефон к уху обеими руками.

Дочь помолчала. На заднем плане тихо работал телевизор, потом звук исчез.

– Папа написал, что вы вчера поговорили. Мам, ты только, пожалуйста, не думай, что я против тебя или что мы тебя не любим, – произнесла Даша торопливо; к концу фразы голос у неё стал выше, как бывало всякий раз, когда она боялась расплакаться.

Елена посмотрела на вторую чашку. На её ручке оставался маленький скол, о который Виктор иногда царапал палец, но выбрасывать чашку не разрешал.

До этого звонка она ещё оставляла дочери возможность не знать. Виктор мог преувеличить, мог поговорить с детьми только вчера, мог сказать им что-то совсем другое. Ночью Елена несколько раз возвращалась к этой мысли, потому что без неё становилось совсем невыносимо.

– Дашенька, ты мне сейчас только правду скажи, хорошо? – попросила она, и от собственного ласкового голоса у неё снова защипало глаза. – Ты знала ещё вчера, когда приехала меня поздравлять?

В трубке стало тихо. Елена слышала, как дочь дышит, и ждала, хотя ответ уже был понятен.

– Мам, он очень просил ничего тебе не говорить. Я всё время думала, что он сам раньше решится, – выговорила Даша, и последние слова у неё потонули в плаче.

Елена прижала свободную ладонь к губам. Ей хотелось, как всегда, успокоить дочь, попросить не плакать, сказать, что они во всём разберутся. Она уже набрала воздуха, чтобы произнести привычное «ну что ты, Дашенька», но так и не смогла заставить себя это сказать.

Глава 2. Кто ещё знал

– Даш, я не могу сейчас по телефону всё это обсуждать. Ты можешь приехать ко мне сегодня, только без Сони? – попросила Елена, дождавшись, когда дочь перестанет всхлипывать. – Я не хочу, чтобы она слушала, как мы с тобой разговариваем.

– Конечно, мам, я сейчас соберусь. Соню муж в садик отвезёт, а на работу я позвоню, скажу, что задержусь, – быстро ответила Даша; в её голосе появилось облегчение, и Елене стало больно оттого, что даже сейчас дочь ждала от неё какого-то разрешения не бояться.

Хотелось сразу предупредить, что она ничего не простила и пока вообще не понимает, как будет смотреть на собственных детей. Но это прозвучало бы как угроза, а угрожать Даше она не собиралась.

– Тогда приезжай, я буду дома. И Паше напиши, чтобы нашёл время со мной поговорить, – сказала Елена и положила телефон возле чашки.

Чайник давно выключился. Она налила себе кипятка, забыв положить заварку, и несколько секунд смотрела в чашку, не понимая, почему вода остаётся прозрачной. Потом достала чайный пакетик и опустила его в чашку.

До приезда дочери нужно было умыться. Елена поднялась в ванную, посмотрела в зеркало и не сразу узнала своё лицо: опухшие веки, серые разводы под глазами, примятые на одной стороне волосы. Вчера перед праздником она долго укладывала их круглой щёткой, злилась, что справа никак не получается нужный изгиб. Виктор стоял за дверью и спрашивал, скоро ли она освободится.

Теперь ванная была полностью в её распоряжении.

Она долго держала ладони под тёплой водой, потом смыла остатки косметики и расчесалась. На полочке рядом с её кремом стоял Викторов флакон после бритья. Елена взяла его, собираясь убрать в шкафчик, но передумала и поставила обратно. От того, что флакон исчезнет с полки, легче не станет.

Телефон завибрировал уже в спальне. Написал Паша.

«Мам, я на работе. Через пару часов смогу выйти и нормально поговорить. Ты как?»

Елена перечитала последние два слова. Ей хотелось спросить, на какой ответ он рассчитывает, но она стёрла начатое сообщение и написала только, что Даша скоро приедет и они будут ждать его звонка.

Потом всё-таки добавила:

«Я очень плохо, Паш».

Ответ появился почти сразу.

«Я понимаю. Постараюсь освободиться раньше».

Елена положила телефон на комод. Ей казалось, что все вокруг понимают происходящее гораздо лучше неё. Они знали, как давно это началось, кто чего хочет и чего нужно опасаться. Она одна со вчерашнего вечера не могла даже решить, куда деть оставленную для мужа чашку.

Даша приехала меньше чем через час. Елена увидела из окна, как дочь вышла из машины, достала с заднего сиденья два пакета и остановилась у калитки, прижимая их к себе. Обычно она заходила быстро, ещё со двора начинала звать мать или говорить по телефону. Сегодня долго возилась с защёлкой.

Елена открыла входную дверь раньше звонка.

– Я тебе кое-что привезла, там творог, йогурты, фрукты. Подумала, что ты сегодня никуда не пойдёшь, – заговорила Даша, переступая порог; глаза у неё были красные, а на щеке осталась полоска от шарфа.

– У меня полный холодильник после вчерашнего, Даш. Мы же ещё тебе половину еды с собой собирали, – ответила Елена и отступила, пропуская её в прихожую.

Дочь поставила пакеты на скамью и потянулась обнять мать. Елена не отстранилась, но руки подняла не сразу. От Даши пахло холодным воздухом и знакомыми духами, которые они вместе выбирали перед Новым годом.

– Мамочка, я так боялась к тебе ехать, ты не представляешь, – прошептала дочь, уткнувшись ей в плечо.

Елена осторожно освободилась.

– Я тоже не представляю, как мы сейчас будем разговаривать, но всё равно надо. Раздевайся, только шарф сними, он у тебя мокрый от снега.

Даша послушно размотала шарф. Елена взяла его, расправила на спинке стула возле батареи и сразу рассердилась на себя: она всё ещё могла заметить мокрый шарф и позаботиться о нём раньше, чем справиться с тем, зачем дочь приехала.

На кухне Даша принялась доставать продукты. Поставила на стол бананы, два стаканчика йогурта, пакет творога, потом открыла холодильник и замерла перед плотно заставленными полками.

– Оставь пока здесь, потом разберём, – попросила Елена, садясь за стол. – Ты лучше сядь и расскажи, когда узнала про отца.

Дочь закрыла холодильник и потянулась к стулу, но садилась медленно, будто ещё надеялась, что разговор начнётся с чего-нибудь другого.

– Это было весной, мам, в мае. Я тогда в обед вышла из офиса, нужно было в банк зайти, и увидела папу возле кафе, – сказала она, теребя молнию на сумке. – Он был с женщиной. Я сначала даже обрадовалась, хотела подойти, а потом он её поцеловал.

Елена посмотрела на календарь, висевший возле окна. На январской странице Соня обвела розовым фломастером день её рождения.

– В мае ты его увидела, а сейчас уже январь заканчивается. Больше восьми месяцев, Даша, ты столько времени ничего мне не говорила? – спросила она, чувствуя, как снова начинает дрожать подбородок.

– Я не собиралась столько молчать. Он сказал, что сам тебе расскажет, и попросил не вмешиваться, потому что это его разговор, – ответила Даша торопливо, не поднимая глаз. – Я ему сразу позвонила, как только он уехал. Спросила, что это вообще такое.

– И что он тебе ответил? Что случайно поцеловал чужую женщину, а ты неправильно поняла? – Елена попыталась говорить ровно, но последние слова всё равно прозвучали зло.

Даша вздрогнула и наконец посмотрела на неё.

– Нет, мам, он сразу сказал, что у них отношения. Я на него орала, если тебе это важно. Прямо там, на улице, стояла и орала в телефон, потому что тоже ничего не понимала, – проговорила она; губы у неё задрожали, и она прижала к ним пальцы.

Елена молчала. Она представляла эту улицу, дочь возле банка, Виктора в машине. Они разговаривали о том, что происходило в её браке, пока она, скорее всего, была дома с Ниной Петровной.

В мае свекрови уже почти постоянно требовалась помощь. Иногда она не могла сама удержать чашку, а потом вдруг начинала сердиться на Елену за то, что чай слишком горячий или подушка лежит не так. В хорошие дни просила посадить её у окна и рассказывала про свой старый двор, называя по именам людей, которых Лена никогда не видела.

– Потом папа приехал ко мне после работы, – продолжила Даша, приняв молчание матери за разрешение объяснять дальше. – Мы сидели в машине, он говорил, что сам не знает, как теперь быть. Что любит тебя, что ты для него родной человек, но всё получилось сложнее, чем он думал.

Елена опустила взгляд на стол. Край скатерти ещё был влажным: утром она пыталась отмыть пятно от Сониного сока, не снимая её целиком.

– А про бабушку он говорил? Наверняка объяснил, что мне и без того тяжело, – спросила она, проводя пальцем по влажной ткани.

Даша кивнула.

– Он сказал, что ты совсем не спишь, что у тебя давление скачет и что, если я сейчас приду с этим разговором, тебе станет ещё хуже. Мам, я же видела, в каком ты состоянии. Ты иногда по телефону засыпала, пока мы разговаривали, – произнесла она с отчаянием. – Я правда испугалась за тебя.

Елена помнила эти разговоры. Устраивалась на диване с телефоном, спрашивала, как Соня, слушала про садик, про Дашину работу и в какой-то момент переставала понимать слова. Дочь звала её, она вздрагивала, извинялась и объясняла, что просто прилегла на минутку.

Тогда ей казалось, Даша звонит, потому что скучает.

– А потом бабушки не стало, – сказала Елена, подняв глаза. – Три месяца назад, Даш. Что вам мешало сказать мне после похорон?

Дочь отвела взгляд к окну.

– Ты первые недели вообще как будто не здесь была. Я приезжала, а ты всё ходила в её комнату, проверяла что-то. Потом только немного успокоилась, начала про отпуск говорить, про юбилей, – ответила она тише. – Я каждый раз думала, что сейчас нельзя. А папа обещал, что поговорит.

– Он обещал, а ты просто ждала, пока у меня найдётся подходящий день для такого известия? – спросила Елена; голос поднялся сам собой, и Даша вжала голову в плечи. – Ты со мной свитер ему выбирала на Новый год, помнишь? Мы два магазина обошли, потому что я боялась, что ему цвет не понравится. Ты ведь тогда всё знала.

Даша вытерла нос тыльной стороной ладони, совсем как в детстве, когда сердилась и не хотела искать платок.

– Мам, ну что я должна была сделать посреди магазина? Сказать тебе, чтобы ты ничего ему не покупала, потому что у него другая женщина? – воскликнула она, и на лице у неё проступило уже не только горе, но и раздражение. – Ты сейчас так со мной разговариваешь, будто это я тебе изменяла.

Елена отодвинула стул и встала. Сидеть стало невозможно: хотелось куда-то деть руки, пройтись, сделать хоть что-нибудь, кроме этого разговора, в котором дочь уже защищалась от неё.

– Нет, Даша, изменял мне твой отец. Я это прекрасно понимаю, – сказала она, повернувшись к дочери. – Но ты знала, что он меня обманывает, и продолжала со мной разговаривать так, будто ничего не происходит. Я тебе жаловалась, что он опять уезжает на выходные, а ты отвечала, что у него работа.

– Я не знала, где он бывает каждый раз! Он мне не отчитывался, с кем и куда поехал, – возразила Даша, покраснев. – Я один раз узнала, и всё. Дальше я тоже жила как могла, растила ребёнка, работала, пыталась понять, что с этим делать.

– Ты могла хотя бы не объяснять мне, какой он занятой, когда сама не знала, на работе он или у неё, – ответила Елена; теперь она говорила тише, но Даша от этого заплакала сильнее.

На краю стола лежала пачка бумажных салфеток. Елена подвинула её к дочери и тут же отвернулась, потому что смотреть на её мокрое лицо было тяжело.

Она знала, что Даша любит её. Помнила, как та ещё прошлой зимой приезжала с Соней и оставалась до вечера, чтобы мать могла поспать. Как мыла Нине Петровне голову, пока Елена держала таз, как потом сидела рядом с ней на кухне и ела холодные сырники.

От этого молчание дочери казалось ещё непонятнее.

– Я не прошу тебя отвечать за отца, – сказала Елена, снова садясь. – Но ты хотя бы не говори, что ничего не могла сделать. Ты могла со мной поговорить, Даш. Я бы, может, сначала тоже на тебя накричала, не поверила, стала бы его защищать. Не знаю. Только это была бы моя жизнь, и я хотя бы знала, что в ней происходит.

Дочь скомкала салфетку и долго вертела её в пальцах.

– Мне казалось, что, если всё скажу я, ты потом будешь вспоминать именно меня. Что это я пришла и всё разрушила, – призналась она почти шёпотом, глядя куда-то мимо матери.

Елена закрыла глаза. В этих словах было больше правды, чем во всех предыдущих объяснениях про её давление и усталость.

– А сейчас как мне на тебя смотреть, ты думала? – спросила она, открыв глаза. – Я вчера сидела между вами и ничего не знала. Мне сегодня страшно вспомнить любую мелочь с того вечера, потому что я не понимаю, кто ещё был в курсе.

– Никто из гостей, мам, я никому не рассказывала, – быстро сказала Даша. – И Паша узнал совсем недавно, папа ему сам позвонил.

Елена потянулась за телефоном. Ей хотелось, чтобы сын уже ответил, чтобы не сидеть ещё два часа, придумывая, что именно означает это «совсем недавно».

Но звонок пришёл сам, пока она держала телефон в руке.

Паша звонил по видеосвязи. Елена поставила аппарат возле сахарницы, оперев его о вазу, и немного отодвинулась, чтобы в кадр попала Даша.

На экране появился сын в знакомом тёмном свитере. За его спиной была светлая стена и закрытая дверь. Он посмотрел на мать, и лицо у него сразу изменилось: исчезла напряжённая улыбка, с которой он, видимо, собирался начать разговор.

– Мам, я переговорную нашёл, тут никто не помешает. Извини, что не сразу позвонил, у нас с утра встреча была, – сказал он, наклоняясь ближе к экрану.

– Я понимаю, что ты работаешь, Паш. Ты мне только скажи, когда отец с тобой поговорил, – попросила Елена, стараясь смотреть ему в глаза, хотя они всё время оказывались чуть ниже камеры.

Сын потёр шею под воротом свитера.

– Около двух недель назад, в воскресенье. Сначала спросил, как у меня дела, а потом сказал, что собирается от тебя уходить, – ответил он. – Я думал, вы уже это обсуждали. Он так говорил, будто ты догадываешься, просто пока не хочешь ничего решать.

Елена невольно подалась к телефону.

– Что именно я не хотела решать, он тебе объяснил? Я с ним к морю собиралась, Паша. Отель выбирала, фотографии ему показывала, спрашивала, когда отпуск возьмёт.

Сын опустил глаза. На несколько секунд в кадре осталась только его макушка.

– Он сказал, что сам с тобой поговорит и что это должно быть между вами. Я решил не лезть, потому что не знал, как вообще начинать такой разговор, – произнёс Паша, снова посмотрев на мать. – Мне теперь ясно, что это было по-дурацки, но тогда я правда не понимал, что делать.

– А между собой вы с Дашей поговорили? Отец вчера сказал, что вы всё обсудили, – спросила Елена; она чувствовала, как у неё снова пересыхает во рту.

Паша посмотрел в сторону сестры.

– Мы созвонились на прошлой неделе. Думали, как тебе помочь, чтобы ты не оставалась одна. Даша здесь, рядом, я могу приезжать чаще, по деньгам тоже…

– Пашенька, подожди, пожалуйста, – перебила его Елена, подняв ладонь. – Я сейчас не про деньги спрашиваю. Вы решили, что папа уйдёт, я поплачу, а потом вы будете ко мне по очереди приезжать, и так всё как-нибудь устроится?

– Мам, ну не так мы это обсуждали, зачем ты всё выворачиваешь? – вмешалась Даша, с обидой глядя на неё. – Мы переживали, как ты будешь здесь одна.

Елена повернулась к дочери.

– Я не знаю, как вы это обсуждали, меня же с вами не было. Мне только вчера рассказали, что за меня уже все переживают.

Даша отвернулась и вытерла глаза новой салфеткой. Паша молчал, сжав губы. Елена смотрела на них обоих и вдруг почувствовала, что ещё немного – и начнёт извиняться за собственный голос, за то, что не может спокойно принять их заботу.

Ей захотелось, чтобы они сказали что-нибудь другое. Не про то, как собираются помогать, а про тот момент, когда решили, что мать можно оставить в неведении ещё на день, на неделю, до какого-нибудь более удобного времени.

– Я не хотел выбирать между вами, – произнёс Паша наконец, нахмурившись. – Он мой отец, ты моя мама. Я понимаю, что он сделал, но я не знал, как поступить, чтобы не стало ещё хуже.

– Я не прошу тебя перестать его любить, – ответила Елена. – Только не надо было вместе с ним делать вид, что у нас всё хорошо. Ты вчера меня поздравлял, говорил, чтобы мы с папой отдыхали побольше. Как ты это говорил, Паш?

Он провёл ладонью по лицу.

– Не знаю, мам. Нормально объяснить не могу, потому что сам сейчас слушаю и понимаю, как это звучит, – сказал он глухо. – Я хотел обычного разговора, как всегда. Думал, что папа потом всё скажет, а мне не придётся…

Он не закончил, и Елена не стала помогать.

За окном проехала машина. Даша подняла голову на звук и снова опустила её, разглядывая свои руки.

– Я в выходные приеду, – сказал Паша после паузы. – Не с папой, сам. И не для того, чтобы вас мирить. Просто приеду к тебе.

Елена кивнула, хотя не была уверена, видно ли это на экране.

– Приезжай, конечно. Я же не перестала быть твоей матерью, – ответила она, и голос всё-таки сорвался.

Сын тоже заметно растерялся. Он что-то начал говорить, потом остановился и только смотрел на неё, пока Елена пыталась вытереть лицо так, чтобы не заслонить камеру.

Разговор закончился неловко. Паша ещё раз извинился, пообещал вечером написать про билеты и отключился. Елена некоторое время держала телефон в руке, хотя экран уже погас.

Даша встала и начала собирать со стола салфетки. Потом нашла место в холодильнике для привезённых продуктов, вымыла две чашки и протёрла стол возле раковины.

Елена наблюдала за ней, узнавая собственные движения.

– Мам, мне надо на работу всё-таки заехать. Я могу потом вернуться, ужин привезти или остаться у тебя, – предложила Даша, не оборачиваясь; по напряжённой спине было видно, как она ждёт ответа.

– Не надо пока, Даш. Я сегодня хочу немного одна побыть, – сказала Елена, а когда дочь повернулась к ней с испуганным лицом, добавила: – Я не говорю, чтобы ты больше не приезжала. Просто сегодня я больше не могу.

В прихожей Даша долго застёгивала куртку. Елена сняла со спинки стула возле батареи её шарф и протянула, стараясь не смотреть, как у дочери снова кривится рот.

– Ты очень на меня теперь злишься, да? – спросила Даша, наматывая шарф неровными витками. – Я понимаю, что сама виновата, только мне страшно, что ты больше ничего не будешь мне рассказывать.

Елена поправила выбившийся край, прежде чем успела остановить руку.

– Я пока не знаю, как будет, Дашенька. Сегодня я и злюсь, и скучаю по тебе, хотя ты стоишь рядом. Не проси меня сейчас сказать, что всё хорошо.

Дочь обняла её снова. На этот раз Елена обняла в ответ, но легче от этого не стало ни одной из них.

После её ухода в доме ещё некоторое время пахло духами. Елена убрала со скамьи пустой пакет, подошла к окну и посмотрела, как Даша заводит машину. Та не сразу тронулась с места, сидела, склонившись над рулём, потом вытерла лицо и включила поворотник.

Елена отошла от окна, потому что уже собиралась выбежать следом.

Нужно было хоть что-нибудь съесть. Она достала из холодильника тарелку с мясом, посмотрела на неё и поставила обратно. Банан из Дашиного пакета оказался слишком сладким, но половину она всё-таки заставила себя проглотить.

Потом снова взяла телефон.

Она не собиралась ничего искать. Просто открыла переписку с Виктором и долго смотрела на последнее сообщение, присланное вчера днём.

«Лёд купил. Минералку тоже. Скоро буду».

Елена помнила, как обрадовалась этому короткому сообщению. Значит, успевает, значит, не придётся самой никуда бежать. В это время его вещи уже лежали в машине.

Она пролистала переписку выше. Покупки, фотографии счётчиков, напоминание забрать заказ, снимок Сони с утренника. Иногда попадались её длинные сообщения про Нину Петровну, врача, лекарства, которые нужно было привезти. Виктор отвечал коротко: «Хорошо», «Посмотрю», «Позже наберу».

Елена открыла общие фотографии. Среди снимков коробок, документов и ценников попадались снимки мужа: то за чужим столом, то возле гостиницы, то в машине. Она всегда была рада, когда он присылал фотографию из поездки. Казалось, он помнит о ней, хочет показать, где находится.

На одном снимке Виктор стоял перед входом в гостиницу, придерживая рукой край расстёгнутого пальто. За стеклянными дверями горели жёлтые лампы, на ступенях лежал мокрый снег. Он улыбался человеку, который его фотографировал, слегка наклонив голову.

Елена увеличила снимок и посмотрела на дату.

Это была ноябрьская поездка, больше года назад. Он тогда уехал на выставку, говорил, что отказаться нельзя, потому что всё уже согласовано и на него рассчитывают.

В тот вечер Нина Петровна упала.

Елена помнила, как услышала глухой стук из её комнаты. Побежала, увидела свекровь на полу возле кровати и сначала испугалась, что та потеряла сознание. Но Нина Петровна повернула к ней лицо и заплакала от стыда: хотела сама дотянуться до стакана, не стала звать.

Лена пыталась её приподнять, подложила под спину сложенное одеяло, потом поняла, что одна не справится. У самой дрожали руки, Нина Петровна жаловалась на боль и всё повторяла, чтобы Лена только не надорвалась.

Она звонила Виктору.

Елена вернулась из фотографий в переписку и нашла тот день. Снимок был прислан минут за двадцать до её первого сообщения.

«Вить, позвони, пожалуйста. Мама упала, я не могу её поднять».

Ниже были отмечены два звонка, на которые он не ответил.

Потом ещё одно сообщение:

«Я вызвала скорую. Сосед пришёл, помог. Перезвони, как сможешь».

Виктор ответил почти через час:

«Я сейчас с людьми, не могу выйти. Что говорят?»

Елена провела пальцем по экрану, словно текст мог измениться от прикосновения.

Тогда она не рассердилась. Подумала, что действительно сидит с кем-то важным, что ему неудобно выйти, что она сама уже всё сделала и нечего его дёргать. Даже написала потом, чтобы не волновался.

Она помнила, как долго после отъезда врачей сидела на краю кровати Нины Петровны. Свекровь держала её за рукав и не отпускала, хотя сама уже начинала засыпать. Елена осталась рядом, потому что боялась снова услышать падение.

Виктор позвонил поздно. Спросил, всё ли обошлось, выслушал её сбивчивый рассказ и сказал, что завтра будет дома.

На фотографии он выглядел совершенно счастливым.

Елена отложила телефон, потом снова взяла. Она не знала, была ли Марина с ним в той поездке. Не знала, кто стоял по другую сторону камеры. Пока это было только страшное предположение, но после вчерашнего оно казалось вероятнее любых деловых встреч.

Она нашла в той же переписке сообщения за другой день, когда просила мужа вернуться пораньше, потому что сама заболела. Помнила, как сидела на кухне, завернувшись в одеяло, и ждала, пока закипит вода для свекрови.

«Вить, у меня почти тридцать девять. Ты можешь сегодня без задержек? Мне тяжело одной».

Он ответил, что у него ужин с заказчиком, уже договорились, перенести невозможно.

Раньше Елена читала это как объяснение. Теперь не могла понять, было ли там хоть одно правдивое слово.

Она положила телефон экраном вниз и прижала ладони к глазам. Не хотелось проживать заново каждый вечер, в котором ей было плохо, и выяснять, чем в это время занимался муж. Но оставить всё как есть тоже не получалось. Слова «шесть лет» были слишком большими и непонятными. В них помещались все эти отдельные дни, когда она ему верила.

Виктор позвонил ближе к четырём.

– Лен, привет. Я хотел узнать, как ты, с детьми удалось поговорить? – спросил он осторожно, и Елена услышала на заднем плане знакомый шум его рабочего кабинета.

– Удалось, Витя. Ты можешь после работы приехать? Мне нужно тебя кое о чём спросить, – ответила она, глядя на лежавшие перед ней салфетки.

Он согласился сразу. Спросил, привезти ли что-нибудь из магазина, и Елена неожиданно для себя рассердилась.

– Не нужно мне ничего везти. У меня дома еды столько, что я не знаю, куда её девать, – сказала она резче, чем собиралась, и отключилась, не дожидаясь ответа.

Пока ждала его, она наконец сняла со стола скатерть. Пятно от сока так и не отмылось, но сейчас это уже не имело значения. Елена отнесла её в ванную, положила в корзину и вернулась на кухню.

Виктор приехал, когда за окнами начало темнеть. Позвонил от калитки, хотя у него были ключи, и Елена сама вышла открыть.

Он выглядел усталым. Под глазами залегли тени, на подбородке был маленький порез от бритья. Елена заметила его сразу и с досадой подумала, что даже теперь смотрит на мужа слишком внимательно.

– Ты хоть ела сегодня? – спросил он, снимая куртку. – У тебя такой вид, будто ты вообще не ложилась.

– Я почти и не спала, Витя. Проходи на кухню, пожалуйста, я не хочу здесь стоять.

Он пошёл впереди и сел на своё обычное место. Елена поставила перед ним телефон с открытой фотографией.

– Ты помнишь эту поездку? Ноябрь, выставка, ты на три дня уезжал, – сказала она, садясь напротив. – Меня интересует, кто тебя здесь фотографировал.

Виктор взял телефон, приблизил к глазам, потом вернул на стол.

– Марина была со мной, если ты об этом спрашиваешь. Но я действительно ездил по работе, там были встречи, выставка, всё как я говорил, – ответил он, проведя большим пальцем по краю телефона.

Елена смотрела на его руку. Совсем недавно она могла взять её в свою, погладить костяшки, спросить, почему кожа опять обветрилась.

– В тот вечер твоя мама упала, – напомнила она. – Я тебе звонила, а ты написал, что сидишь с людьми и выйти не можешь. Ты с ней в это время был?

Виктор поднял глаза и снова посмотрел на фотографию, словно дата могла ему помочь.

– Лен, я сейчас не помню по минутам, что происходило больше года назад. Мы могли ужинать с коллегами, Марина иногда ходила со мной, – сказал он, нахмурившись. – Но я же перезвонил потом. Ты сказала, что всё обошлось.

Елена почувствовала, как у неё похолодели пальцы.

– Потому что к тому времени всё уже сделали без тебя. Сосед пришёл, врачи приехали, я ей постель перестелила, переодела её, рядом сидела, – проговорила она, всё сильнее сжимая ладони. – Ты даже не спросил, как я её с пола поднимала. Я тогда решила, что ты устал, что у тебя работа, что мне не надо ещё и этим тебя грузить.

Он отодвинул телефон.

– Я в другом городе был, Лен. Даже если бы сразу взял трубку, приехать всё равно не смог бы.

– Позвонить ты мог, Витя! – выкрикнула она и сама вздрогнула от своего голоса. – Спросить мог, как мы там, не через час, не ночью, а когда я тебе звонила. Или хотя бы потом сказать правду, что ты не один туда поехал.

Виктор сжал губы и отвернулся. Елена видела, как он старается не раздражаться, и от этого становилось почти невыносимо. Она не хотела быть человеком, чью истерику нужно терпеливо переждать.

– Я не собираюсь тебя допрашивать за каждый день, – сказала она, заставив себя говорить тише. – Но я теперь не понимаю, где ты вообще был все эти годы. В тот вечер, когда у меня температура была и ты на ужин с заказчиком пошёл, ты тоже с ней встречался?

– Возможно, с ней. Я не могу сейчас всё восстановить, – ответил Виктор, устало потирая лицо. – Да, я врал, и это было плохо. Ты хочешь, чтобы я это сказал? Я говорю. Только зачем нам теперь вытаскивать каждый случай и снова друг друга мучить?

Елена долго смотрела на него.

– А ты вчера меня мучил или просто рассказал, как дальше решил жить? – спросила она; глаза у неё наполнились слезами, но вытирать их не хотелось. – Для тебя это давно всё происходит, а я со вчерашнего вечера только и делаю, что вспоминаю. Мне кажется, я половину своей жизни теперь не узнаю.

Виктор опустил голову. На столе между ними лежал телефон, и на экране всё ещё был снимок улыбающегося Виктора.

Елена вспомнила, как однажды Нина Петровна попросила её не жаловаться сыну. Не со зла, даже ласково сказала: у него на работе и так хватает неприятностей, не нужно ещё домашним загружать. Лена тогда обиделась, потом решила, что со старого больного человека спрос невелик.

Теперь оказалось, что Виктор и без материнских просьб прекрасно умел не замечать то, что ему мешало.

– Почему ты раньше не ушёл? – спросила она наконец. – Я не про вчера и не про день рождения. Если ты её столько лет любишь и хочешь с ней жить, зачем было всё это продолжать?

Он выпрямился, и на лице у него появилось выражение человека, который наконец услышал вопрос, на который у него есть ответ.

– Сначала я сам не понимал, насколько это серьёзно. Потом мама заболела, всё на нас навалилось, – объяснил он, глядя на Елену почти с надеждой. – Как бы я ушёл в такой момент? Как бы я оставил тебя одну с мамой?

Елена медленно провела ладонью по мокрой щеке.

Ей вспомнилось, как он возвращался из поездок. Ставил сумку в прихожей, спрашивал, что у них нового, шёл мыть руки. Иногда заглядывал к матери, садился на несколько минут возле кровати. Потом звал Лену на кухню, просил разогреть еду и рассказывал, как устал.

Она слушала, пока накрывала на стол. Если Нина Петровна звала из комнаты, вставала и шла к ней. Виктор продолжал ужинать.

– Ты не меня не мог оставить, Витя. Ты маму не мог оставить без меня, – сказала Елена, не отводя от него глаз. Голос дрожал, и ей пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить: – Если бы ты ушёл, тебе пришлось бы решать, кто будет за ней смотреть, кто ночью к ней встанет, кто с врачами поговорит. А так ты знал, что я никуда не денусь. Она же твоя мать, как я могла её бросить?

Виктор открыл рот, но ничего не сказал. Елена ждала, всё ещё надеясь услышать возражение, какое-нибудь объяснение, которое ей самой не пришло в голову.

Он посмотрел на её руки, потом на телефон и наконец опустил глаза. Ответа у него не было, а Елена впервые за этот разговор не стала задавать следующий вопрос, чтобы избавить его от необходимости отвечать на предыдущий.

Глава 3. Они уже всё решили

Виктор ещё некоторое время смотрел на стол, потом придвинул к Елене её телефон и отвёл взгляд от фотографии.

– Я не могу сейчас сказать ничего такого, от чего тебе станет легче, – произнёс он наконец, потерев ладонью щёку. – Но я ведь не отказываюсь ни от чего, Лен. Ни от помощи, ни от того, что мы столько лет вместе прожили. Нам всё равно придётся как-то дальше договариваться.

Елена устало посмотрела на него. Он уже говорил о том, что будет дальше, а она всё ещё видела его мать на полу и собственные руки, которыми пыталась удержать тяжёлое, непослушное тело.

– Ты сегодня больше ничего не объясняй, пожалуйста. Я уже не понимаю, что ты говоришь, – попросила она, отодвигая телефон к себе.

Он кивнул, но из-за стола поднялся не сразу.

– Паша в субботу приезжает, да? Может, в воскресенье все соберёмся, спокойно поговорим о доме, о деньгах. Чтобы ты не сидела здесь и не думала, что всё теперь на тебя свалится, – предложил Виктор, стараясь заглянуть ей в лицо.

Елена хотела спросить, почему для разговора о деньгах снова нужны дети, но сил на ещё одну ссору не осталось. Она только сказала, что сначала хочет увидеть сына, а там решат.

Виктор воспринял это как согласие.

В прихожей он долго искал перчатки, потом обнаружил их в кармане. Елена наблюдала из дверей кухни и ждала, когда наконец закроется входная дверь. Ей хотелось остаться одной, хотя она уже знала, как будет тяжело после его ухода.

На следующий день он прислал сообщение, что сможет подъехать в воскресенье к часу, а Даша освободится примерно в это же время. Елена перечитала его несколько раз. Получалось, они опять успели договориться между собой, пока она только собиралась решить, готова ли вообще кого-нибудь видеть.

Она набрала: «Я ещё не соглашалась».

Потом долго смотрела на эти четыре слова, добавила, что не хочет никаких окончательных решений в воскресенье, и отправила всё вместе.

Виктор ответил, что никто на неё не давит и они просто поговорят.

* * *

Паша приехал в субботу после обеда. Елена увидела его из окна, когда он расплачивался с таксистом, и вышла на крыльцо без куртки.

Сын поднял голову, торопливо перекинул сумку на другое плечо и пошёл к ней по дорожке. Он был такой знакомый – чуть сутулился, щурился от снега, неловко держал в руке пакет, – что Елена расплакалась ещё до того, как он дошёл до ступеней.

– Мам, ты чего на мороз вышла, давай зайдём сначала, – сказал он, обнимая её одной рукой; второй всё ещё держал сумку, которая ударилась о перила.

Она прижалась к его плечу и почувствовала, как он осторожно гладит её по спине. Паша вырос выше отца, давно жил отдельно, работал, сам решал свои дела, но Елена вдруг вспомнила, как в детстве он боялся её слёз и начинал приносить всё подряд: воду, платок, свои любимые конфеты.

– Я сейчас успокоюсь, ты не пугайся, – проговорила она, отстраняясь и вытирая щёки. – Просто соскучилась по тебе, а тут ещё всё это.

Паша не стал говорить, что всё наладится. Занёс вещи в дом, снял куртку и спросил, где лежат ложки. Елена не сразу поняла зачем, пока он не достал из пакета суп, купленный по дороге.

– Я подумал, ты опять скажешь, что не голодная. А так мне одному есть неудобно будет, придётся составить компанию, – объяснил он, неловко улыбнувшись.

Елена тоже попыталась улыбнуться. Суп действительно оказался кстати: весь день она пила чай и ела печенье, не чувствуя ни вкуса, ни сытости.

Они сидели на кухне, и сначала Паша рассказывал о дороге, о работе, о том, что в его квартире опять барахлит отопление. Елена слушала внимательно, благодарная за возможность хотя бы полчаса думать не только о Викторе.

Потом сын отодвинул пустую тарелку.

– Мам, я не знаю, как ещё извиниться за то, что промолчал. По телефону всё как-то криво получилось, я потом весь день вспоминал, что наговорил, и злился на себя, – признался он, глядя на свои руки. – Я не думал, что вы там уже всё решили. Просто очень хотел, чтобы папа сам разобрался, а меня это как будто не касалось.

– Я понимаю, Паш, – ответила Елена, и он сразу поднял голову. – Только от того, что понимаю, у меня пока меньше не болит. Ты не жди, что я сегодня скажу: ничего страшного, забыли.

Он кивнул и потянулся за чашкой, хотя в ней уже ничего не осталось.

Вечером они смотрели старый фильм, который Паша когда-то любил. Елена почти не следила за происходящим, но ей было спокойно от того, что рядом кто-то сидит. Сын несколько раз поглядывал на неё и делал вид, что просто ищет пульт.

Перед сном он спросил, не нужно ли починить что-нибудь по дому. Елена уже открыла рот, чтобы перечислить мелочи, о которых месяцами напоминала Виктору, но остановилась.

– Завтра посмотрим. Ты приехал, и мне уже хорошо, не надо сразу зарабатывать право здесь посидеть, – сказала она с усталой улыбкой.

Паша тоже улыбнулся, только глаза у него остались печальными.

* * *

В воскресенье Даша приехала первой. Без Сони, как и просила мать, с папкой под мышкой и таким сосредоточенным лицом, будто шла на неприятное собрание.

Елена сразу заметила папку, но ничего не спросила. Дочь поцеловала её, поздоровалась с братом и стала расставлять чашки. Делала это слишком старательно, несколько раз передвигала сахарницу, пока Елена не попросила оставить всё как есть.

Виктор появился через четверть часа. Принёс пакет мандаринов и две шоколадки, положил на кухонный стол и начал снимать куртку, одновременно рассказывая Паше, что на выезде из города опять перекрыли полосу.

Сын ответил коротко и ушёл в гостиную.

Елена смотрела, как муж привычно повесил куртку на свой крючок. Он двигался по дому свободно, не оглядываясь, знал, куда поставить ботинки и где взять салфетку. Ей почему-то казалось, что после случившегося даже знакомые вещи должны были заставлять его останавливаться.

В гостиной за столом Виктор сел напротив неё. Даша устроилась сбоку, ближе к матери, а Паша остался на краю дивана.

– Я сразу хочу сказать, что никаких скандалов из-за имущества у нас не будет, – начал Виктор, положив ладони на стол. – Мы взрослые люди, можем развестись цивилизованно, без того, чтобы потом дети с нами по очереди общались и боялись лишнее слово сказать.

Елена подняла глаза.

– Дети и сейчас могут общаться с тобой сколько хотят. Я никому ничего не запрещала, Витя, – ответила она; от его подготовленного тона у неё неприятно сжалось под ложечкой.

– Я не говорю, что запрещала. Просто хочу, чтобы мы с самого начала понимали, к чему идём, – пояснил он и подвинул к себе Дашину папку. – Дом для тебя одной большой, расходы немаленькие, участок, отопление, постоянный ремонт. Мы можем его продать, деньги разделить, а ты спокойно выберешь себе нормальное жильё.

Ипотеку они выплатили вместе, и Елена понимала, что дом придётся либо делить, либо продавать. Только говорить об этом через несколько дней после признания мужа она ещё не была готова.

Виктор достал несколько распечатанных листов и разложил перед ней.

Елена увидела фотографии чужих кухонь, белые двери, застеклённый балкон с пластиковым стулом. На одном снимке в углу стояла высокая напольная ваза, на другом с дивана свисал плед.

– Это что такое? – спросила она, не прикасаясь к бумагам.

– Просто варианты, мам, никто ничего ещё не покупает, – поспешно объяснила Даша, придвигаясь ближе. – Я посмотрела наш район, там сейчас несколько хороших квартир продаются. Вот эта совсем рядом с нами, минут семь пешком, даже дорогу большую переходить не надо.

Елена перевела взгляд с дочери на Виктора.

– Вы уже и квартиру мне присмотрели?

– Мам, ну не присмотрели, а посмотрели, что вообще есть. Это же не значит, что ты должна завтра туда переезжать, – ответила Даша, нахмурившись. – Я хотела, чтобы ты увидела, что есть хорошие варианты, а не думала, будто придётся неизвестно куда ехать.

Виктор повернул к Елене другой лист.

– Здесь две комнаты, нормальная кухня, лифт. Дом не новый, но крепкий, двор тихий. И у тебя после покупки ещё деньги останутся, не будешь переживать из-за каждой лишней траты.

Елена посмотрела на фотографию спальни. Между кроватью и шкафом оставался узкий проход, возле окна стояла гладильная доска. Она попыталась представить там себя и не смогла.

Не потому, что квартира была плохой. Просто ещё несколько дней назад она думала, какие розы пересадить весной ближе к дорожке, а теперь должна была обсуждать, хватит ли ей места между чужой кроватью и чужим шкафом.

– А почему именно возле Даши? – спросила она, медленно перелистывая распечатки.

Дочь удивлённо посмотрела на неё.

– Потому что мы рядом будем. Ты же сама говорила, что нам неудобно каждый раз через весь город друг к другу ездить. Сможешь зайти, когда захочешь, Соня к тебе после садика будет приходить.

– Там до садика тоже недалеко, – добавил Виктор, показывая что-то на маленькой карте. – Пять минут, наверное, если через двор.

Елена отодвинула лист.

– То есть из этого дома мне надо переехать туда, откуда удобнее Соню забирать? – спросила она; голос прозвучал резче, чем ей хотелось, и Даша сразу выпрямилась.

– Ну почему ты так говоришь, будто я тебя ради этого рядом поселить хочу? – обиделась дочь, краснея. – Я о тебе думаю, мам. Ты же не останешься совсем одна, у тебя есть мы. Можно будет вместе ужинать, гулять, на выходных куда-нибудь ездить.

– И летом проще будет, – подхватил Виктор. – Соня подрастает, ей с бабушкой хорошо. Ты всё равно не любишь без дела сидеть.

Елена подняла на него глаза. Он говорил это почти ласково, с лёгкой улыбкой, как будто напоминал о приятном свойстве её характера.

– А ты уже знаешь, чем я летом собираюсь заниматься? – спросила она, чувствуя, как начинает гореть лицо.

– Лен, я ничего за тебя не решаю. Просто рассуждаю, что тебе будет удобно, – ответил Виктор, убирая улыбку.

Паша потянулся за одной из распечаток.

– Здесь планировка вроде ничего, только мебели много. Если убрать этот шкаф и поставить диван поменьше, места будет больше, – сказал он, разглядывая фотографию, и тут же поднял голову, встретившись с материнским взглядом.

Елена смотрела на него молча. Сын медленно положил лист обратно.

– Я не про то, что тебе надо сюда ехать, мам. Просто посмотрел, – добавил он уже тише.

Она почувствовала, что ещё немного – и расплачется. Не хотелось снова плакать при них, потому что тогда кто-нибудь обязательно принесёт воды, погладит по плечу и попросит не волноваться. А ей нужно было не успокоиться, а договорить.

– Даша, я понимаю, что тебе было бы удобно, если бы я жила через два дома от вас, – начала Елена, осторожно разглаживая край рукава. – И я не говорю, что никогда этого не захочу. Только сейчас я вообще не знаю, где хочу жить. Давайте вы хотя бы квартиру мне без меня выбирать не будете.

Дочь открыла рот, собираясь возразить, но Паша слегка коснулся её руки.

– Мам, а что тебе сейчас нужно? Не в смысле купить или перевезти, а чтобы мы не лезли туда, куда не надо, – спросил он, наклонившись вперёд.

Елена растерялась. Она так долго готовилась защищаться от их предложений, что на прямой вопрос ответила не сразу.

– Время мне нужно. И чтобы я понимала, сколько у меня будет денег, какие документы надо смотреть, что вообще мы собираемся делать, – сказала она наконец. – Я не хочу сидеть и кивать только потому, что вы уже всё посчитали.

Виктор потёр переносицу.

– Мы ничего окончательно не считали. Я просто посмотрел, сколько похожие дома стоят, чтобы понимать порядок. Деньги делим поровну, тут даже разговора нет, – произнёс он с заметным усилием. – Я же не собираюсь тебя обманывать.

Елена посмотрела на него, и он отвёл глаза раньше, чем она успела что-нибудь сказать.

Паша кашлянул.

– У нас на работе есть юрист, она такими делами не занимается, но может дать контакт человека, который объяснит маме всё отдельно. Я спрошу завтра, – предложил он, осторожно переводя взгляд с отца на мать.

– А зачем сразу юристы? Мы же нормально разговариваем, – возразил Виктор, нахмурившись.

– Потому что я не понимаю, Витя, – ответила Елена. – Не потому, что хочу с тобой воевать. Мне нужен человек, которому я смогу задать вопросы и не думать, что опять мешаю вашим планам.

Виктор откинулся на спинку стула. Даша принялась складывать листы, хотя разговор ещё не закончился.

– Хорошо, пусть будет юрист, – сказал он после паузы. – Только не надо превращать всё в такую историю, будто мы теперь чужие люди. Можно разойтись и всё равно остаться семьёй. По праздникам встречаться, к детям вместе приезжать, помогать друг другу.

Елена вдруг увидела, как он это представляет. Небольшая квартира рядом с Дашей, Соня после садика, семейные обеды, на которых он будет сидеть напротив и спрашивать, почему она такая тихая. Возможно, однажды придёт не один, и все начнут заранее объяснять ей, что нельзя жить прошлым.

– Я сейчас не могу обещать тебе праздники, – сказала она, сцепив пальцы под столом. – Я ещё за обычным столом с тобой сидеть не научилась. Давай хотя бы это пока оставим.

Даша кивнула, не поднимая головы. Виктор посмотрел на неё, потом на Пашу, словно ждал, что кто-нибудь объяснит Елене его добрые намерения понятнее.

Никто не заговорил.

Тогда он сообщил, что знакомая Даши, которая занимается недвижимостью, может в четверг подъехать посмотреть дом. Просто оценить, без обязательств.

Елена медленно повернулась к дочери.

– Ты уже человека позвала?

– Я только спросила, когда она свободна. Ольга сказала, что в четверг к двенадцати может, я не подтверждала, – ответила Даша с усталым раздражением. – Мам, ну посмотреть-то можно, никто у тебя дом не отбирает.

– Я не согласилась его продавать, Даш. Я сказала, что мне надо подумать, – произнесла Елена, и на последнем слове голос дрогнул.

– Хорошо, не будем сейчас об этом, – вмешался Паша, собирая оставшиеся листы в папку. – Пусть мама сначала с человеком поговорит и поймёт, что ей делать.

Елена благодарно посмотрела на сына, но благодарность была смешана с обидой. Даже её просьбе остановиться понадобилось чьё-то подтверждение.

Позже, когда Виктор ушёл, а Даша собиралась домой, Елена задержала Пашу возле лестницы.

– Контакт ты мне пришли, хорошо? Только мне. Не надо сначала с папой обсуждать, что я буду спрашивать, – попросила она, поправляя на нём ворот свитера.

Сын перехватил её руку и ненадолго сжал.

– Я понял, мам. Больше так не буду, – ответил он без прежних объяснений.

Елена хотела поверить ему сразу, но пока только кивнула.

* * *

Паша уехал вечером. Елена проводила его до такси, потом долго собирала по дому чашки. На столе остался один лист, который не заметили, убирая папку. Та самая спальня с узким проходом и гладильной доской возле окна.

Она перевернула лист фотографией вниз и положила под стопку старых квитанций.

Через два дня Виктор попросил разрешения заехать за вещами. Написал заранее, приехал в назначенное время, и Елена даже почувствовала облегчение: возможно, можно будет хотя бы об этом договариваться без ссор.

Он поднялся в спальню, достал из шкафа костюм, несколько рубашек, потом вернулся на первый этаж с небольшой стопкой одежды. В прихожей возле его ботинок стоял пакет, который он принёс с собой.

Елена решила, что там что-то для дома, и взяла его, чтобы убрать с прохода. Пакет оказался мягким. Внутри лежали тёмная рубашка, футболка и носки.

Она вытащила край рукава, узнав рубашку, в которой он ездил на работу по пятницам.

– Это ты зачем сюда привёз? – спросила она, поворачиваясь к мужу.

Виктор застёгивал чехол с костюмом и ответил не сразу.

– Да в машине лежало, всё забывал занести. Там тёмное, я подумал, ты будешь стирать, заодно закинешь, – сказал он рассеянно, возясь с заевшей молнией.

Елена посмотрела на рубашку. У нижней пуговицы немного разошлась нитка; она машинально отметила, что надо бы пришить покрепче, иначе потеряется.

Потом положила рубашку обратно.

– Витя, забери это с собой, пожалуйста. Я не буду стирать твои вещи, – сказала она, поставив пакет рядом с чехлом.

Он поднял голову.

– Да я не специально привёз тебе работу. Просто по привычке занёс, чего ты сразу так? – спросил Виктор, хмуря брови. – Там всего несколько вещей, я бы и сам постирал, только у Марины ещё толком не разобрался, где что лежит.

Елена почувствовала, как по лицу разливается жар. Он произнёс имя другой женщины совершенно спокойно, будто говорил о новой квартире, в которой не нашёл нужный выключатель.

– Тогда у неё и спроси, где что лежит. Или вместе разберитесь, я не знаю, – ответила она, стараясь не повышать голос. – Я раньше стирала твою одежду, потому что мы вместе жили. Сейчас мне больно даже в руках её держать, а ты говоришь, что там всего несколько вещей.

Виктор опустил взгляд на пакет. Некоторое время он выглядел по-настоящему растерянным.

– Хорошо, я заберу. Не думал, что ты это так воспримешь, – произнёс он, поднимая пакет двумя пальцами за ручки.

Елена едва не сказала, чтобы оставил: машинка всё равно была наполовину заполнена тёмным бельём, места хватало. Она уже представляла, как всё это снова окажется у неё в корзине, а потом она будет развешивать его футболку и ждать, когда он приедет за чистым.

Вместо этого она открыла входную дверь.

Виктор вышел, придерживая плечом чехол. На крыльце остановился, будто хотел ещё что-то сказать, но только спросил, не нужно ли принести дрова для камина.

Елена ответила, что не собирается его топить.

После его ухода она поднялась в спальню и увидела на кровати пустую вешалку. Виктор оставил её поверх покрывала, не заметив. Елена убрала вешалку в шкаф, потом села на край кровати и долго смотрела на освободившееся место между рубашками.

Ей не было приятно от того, что она отказала ему. Хотелось, чтобы этой сцены вообще не случалось, чтобы он сам понимал, чего не надо просить. Но он не понимал, и теперь каждый обычный разговор требовал от неё сил, которых оставалось всё меньше.

* * *

На следующее утро Елена вынесла мусор к контейнеру у калитки. Снег подмёрз, дорожка стала скользкой, и она осторожно шла, придерживая полы тёплого домашнего халата под накинутой курткой.

Вернувшись, она заперла дверь на замок, но внутреннюю защёлку не задвинула: уже рассвело, день начался, и об этом она просто не подумала.

Кофе сварился слишком крепким. Елена налила немного молока, села у окна и взяла телефон, чтобы перечитать присланный Пашей контакт. Он написал вчера вечером, что можно позвонить и договориться о консультации, и больше ничего не добавил. Не спрашивал, когда она собирается, не предлагал сначала сам всё выяснить.

Она ещё раз посмотрела на номер, собираясь сохранить его, когда в прихожей повернулся ключ.

От неожиданности Елена вздрогнула так, что кофе плеснул через край. В первый момент ей показалось, что это всё ещё обычное утро, что Виктор просто выходил к машине и вернулся за чем-то забытым.

Она даже поднялась навстречу раньше, чем успела вспомнить.

Муж стоял в дверях, стряхивая снег с ботинок.

– Ты чего так испугалась? Я за папкой заехал, у меня рабочие бумаги в кабинете остались, – объяснил он, увидев её лицо. – Подумал, ты уже встала, не буду по телефону отвлекать.

Елена держалась за дверной косяк и чувствовала, как сильно колотится сердце.

– Ты мог позвонить хотя бы от калитки. Я не ждала, что кто-то сейчас зайдёт, – сказала она, пытаясь справиться с дыханием.

Виктор удивлённо посмотрел на неё.

– Лен, ну это же я. Я своим ключом открыл, не чужой человек с улицы пришёл, – ответил он, расстёгивая куртку.

Он прошёл в кабинет, побыл там несколько минут и вернулся с папкой. На кухне остановился возле плиты, приподнял крышку стоявшей на ней пустой кастрюли и поставил обратно.

– А ты ещё ничего не готовила? Я с утра не ел, думал, может, у тебя завтрак остался, – спросил он, оглядывая стол.

Елена посмотрела на пустую кастрюлю. В ней накануне грела суп и после мытья оставила на плите, потому что было лень убирать.

– Я только кофе себе сделала. Мне сейчас ничего другого не хочется, – ответила она, осторожно ставя чашку в раковину.

Виктор открыл хлебницу, потом закрыл. На его лице мелькнуло недовольство, которое он не успел скрыть.

– Ты же обычно с утра кашу варила или что-нибудь разогревала. Ладно, я потом по дороге куплю, – сказал он, подвинув стул.

Он сел, положил папку рядом и достал телефон.

Елена стояла возле раковины и смотрела на его затылок. Она ещё не причесалась, не умывалась, после бессонной ночи у неё болела голова. Не хотелось, чтобы он видел её такой, и одновременно хотелось, чтобы заметил, как ей плохо.

Виктор листал сообщения.

– Витя, а почему ты решил, что я всё равно буду вставать и готовить тебе завтрак? – спросила она, не отходя от раковины.

Он поднял голову.

– Я не говорил, что мне. Просто спросил, есть ли что-то готовое. Ты теперь в любом моём слове будешь плохое искать? – ответил он с раздражением, но тут же смягчил голос. – Я понимаю, что тебе тяжело, только нельзя же каждый раз начинать ссору.

Елена почувствовала, что сейчас заплачет, и рассердилась на себя. Из-за каши, из-за чашки, из-за того, что он сел на привычное место и даже не спросил, может ли задержаться.

– Я не из-за завтрака с тобой ссорюсь. Ты пришёл без звонка, прошёл по дому, полез в кастрюлю, а я стою и не понимаю, что вообще должна делать, – сказала она; голос дрожал, и ей пришлось крепче ухватиться за край столешницы. – Ты ушёл от меня, Витя. Я пытаюсь к этому привыкнуть, а ты каждое утро можешь вот так дверь открыть, и у меня всё начинается сначала.

Он убрал телефон и посмотрел на неё внимательнее.

– Я за документами приехал. Мне что, теперь разрешения спрашивать, чтобы свои вещи забрать?

– О времени договариваться надо, – ответила Елена, вытирая мокрую щёку плечом. – Я не запрещаю тебе вещи забирать. Только я тоже здесь живу, и мне нужно знать, когда ты придёшь.

Виктор опустил глаза на папку. Он явно хотел возразить, но Елена больше не могла выдерживать этот разговор.

– Ты сейчас езжай, пожалуйста. У тебя работа, а мне надо прийти в себя, – попросила она, отворачиваясь к окну.

Он поднялся, задвинул стул чуть громче, чем было нужно, и пошёл в прихожую. Елена не провожала.

Через минуту дверь закрылась. Она подошла, задвинула внутреннюю защёлку и осталась стоять, прижав ладонь к холодному металлу.

* * *

Телефон мастера нашёлся в старой записной книжке. Несколько лет назад он чинил им дверную ручку, и Елена тогда аккуратно подписала номер, потому что Виктор сказал: хороший человек, пригодится.

Она набрала не сразу. Сначала позвонила юристу и договорилась о встрече на пятницу, записала время, уточнила, что нужно взять с собой. Разговор оказался обычным: женщина на другом конце не удивлялась, не просила её успокоиться и не начинала обсуждать, почему развалился брак.

После этого Елена снова открыла записную книжку.

Мастер спросил, что случилось с замком.

– С ним всё в порядке, я просто хочу заменить его, чтобы старые ключи больше не подходили, – ответила она, чувствуя, как краснеет, хотя человек её не видел.

Он уточнил адрес и сказал, что сможет подъехать после обеда.

Когда мастер приехал, Елена испугалась уже другого: сейчас всё это станет настоящим, и Виктор обязательно спросит, зачем она устраивает представление. Хотелось отменить работу, извиниться, сказать, что поторопилась.

Но мужчина уже поставил сумку в прихожей и осматривал дверь. Он говорил о каких-то креплениях, спрашивал, не заедает ли ручка, и от этой обычной деловитости Елене стало немного спокойнее.

Она стояла рядом в тёплом кардигане, потому что из открытой двери тянуло холодом. Несколько раз ловила себя на том, что прислушивается, не подъехала ли машина Виктора.

Когда работа закончилась, мастер положил на тумбочку новые ключи и попросил проверить, как всё открывается. Елена вышла на крыльцо, закрыла дверь, повернула ключ и вошла обратно.

Ничего особенного не произошло. В прихожей всё так же стояли ботинки, на батарее сохли перчатки, из кухни пахло остывшим кофе.

Она расплатилась и убрала запасные ключи в ящик.

Потом написала Виктору:

«Я поменяла замок после сегодняшнего утра. Вещи можешь забрать в пятницу после семи. Если это время не подходит, напиши, договоримся о другом. Пожалуйста, больше не приезжай без предупреждения».

Он позвонил почти сразу.

– Лен, ты серьёзно замок поменяла? Мы вроде взрослые люди, а ты ведёшь себя так, будто я у тебя что-то украл, – начал он, не поздоровавшись; в голосе слышалось сдерживаемое раздражение.

Елена села на скамью в прихожей. Ноги подкашивались, и стоять во время такого разговора было трудно.

– Я тебе утром объяснила, почему не хочу неожиданных приездов. Ты мне ответил, что вошёл своим ключом и что ты не чужой человек, – сказала она, глядя на тумбочку, где ещё лежала упаковка от замка. – Я поняла, что ты всё равно будешь считать это нормальным.

– Потому что это и мой дом тоже, Елена. Ты можешь на меня злиться сколько угодно, но от этого ничего не меняется, – возразил он, заметно повысив голос.

Она сглотнула. Хотелось немедленно начать оправдываться, рассказать, как испугалась, как потом долго не могла успокоиться. Но она уже рассказала, ещё утром.

– Я не спорю с тобой о том, кому принадлежит дом. И не говорю, что не пущу тебя за вещами или по другим делам, – ответила она, стараясь не сбиваться. – Просто заранее договаривайся со мной. Я не хочу просыпаться и обнаруживать тебя на кухне.

В трубке стало тихо. В трубке слышались шаги: видимо, Виктор ходил по кабинету.

– Хорошо, я в пятницу после семи приеду, – сказал он наконец. – Только давай без того, чтобы мне каждый раз приходилось доказывать, что я имею право сюда зайти.

– В пятницу я буду дома и открою тебе. Если понадобится другое время, позвони, – повторила Елена, и на этот раз ей удалось не добавлять никаких извинений.

После разговора она ещё долго сидела на скамье, держа телефон в ладонях. На улице темнело, в прихожей никто не включил свет, и ей стало зябко.

Она не чувствовала себя ни смелой, ни особенно правой. Ей было страшно, что теперь Виктор станет сердиться, а дети скажут, что мать всё усложняет. Одновременно она знала: утром, услышав ключ в двери, испугалась сильнее.

* * *

Ольга позвонила вечером, когда Елена наконец разогревала себе еду.

– Елена, добрый вечер. Дарья дала ваш номер, мы с Виктором договаривались на завтра, на двенадцать. Я хотела уточнить, вам удобно будет показать дом? – спросила женщина бодрым, деловым голосом.

Елена выключила плиту.

Получалось, встреча всё-таки считалась назначенной. Даша сказала, что ничего не подтверждала, Виктор обещал не давить, а незнакомая женщина уже планировала маршрут к её дому.

– Нет, завтра не нужно приезжать. Я пока не решила, буду ли его продавать, – ответила Елена, прижимая свободную руку к столешнице.

– Мы можем просто посмотреть и обсудить возможную цену, это вас ни к чему не обязывает, – спокойно объяснила Ольга. – Вам самой будет проще понимать, на что рассчитывать.

Елена закрыла глаза. Ей снова предлагали что-то разумное, с чем трудно спорить. Она действительно не знала цену, не понимала всех расходов, не представляла, где потом будет жить.

Но от этого не становилось легче согласиться.

– Я понимаю. Только мне сейчас не нужно, чтобы кто-то ходил по комнатам и фотографировал их, – сказала она, чувствуя, как голос становится тише. – Я сначала разберусь со своими делами, а потом сама вам позвоню. Пожалуйста, завтрашнюю встречу отмените.

Ольга помолчала совсем недолго.

– Хорошо, Елена, тогда отменяю. Когда определитесь, свяжемся, – ответила она без обиды и раздражения.

Елена поблагодарила её и ещё несколько секунд держала телефон возле уха после того, как разговор закончился. Она приготовилась объяснять, почему ей трудно, почему она не вредничает и не пытается удержать Виктора домом. Ничего этого не понадобилось.

Вечером она достала из нижнего ящика папку с документами. Положила на стол рядом с листком, на котором записала время пятничной консультации, и начала разбирать бумаги.

Между квитанциями нашлась фотография, сделанная вскоре после переезда. Виктор стоял на лестнице с валиком, у Елены на футболке было пятно краски, а дети сидели прямо на полу среди коробок. Паша корчил рожу, Даша отворачивалась от камеры, смеясь.

Елена долго смотрела на снимок. На этой фотографии ей нравились все, даже Виктор. Она помнила тот день, помнила, как они ели пиццу из коробок и спорили, в какой комнате повесить старую люстру.

Фотографию она убрала отдельно, в ящик комода, а к документам вернулась уже с мокрыми глазами.

Дом, возможно, действительно придётся продать. Елена пока не знала, сможет ли здесь жить одна и захочет ли каждый день проходить мимо его пустой половины шкафа. Но завтра она не будет показывать чужому человеку спальню, стараясь говорить о площади и состоянии окон так, словно сама уже согласилась уехать. Сначала ей нужно было понять, где и как она сможет жить после продажи, и хотя бы один раз обсудить это с человеком, которому Виктор ещё ничего за неё не объяснил.