Kitabı oxu: «Они сражались за Родину. Русские женщины-солдаты в Первую мировую войну и революцию»

Laurie Stoff

They Fought for the Motherland

Russia’s Women Soldiers in World War I and the Revolution

UNIVERSITY PRESS OF KANSAS

2006

Перевод с английского Александра Волкова

© Laurie Stoff, text, 2006

© University Press of Kansas, 2006

© А. Волков, перевод с английского, 2021

© Academic Studies Press, 2022

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2022

Благодарности

Принято считать, что научная работа требует уединения, однако в этом процессе часто не обойтись без помощи других людей. Я хочу выразить самую искреннюю благодарность тем, кто помогал мне на всех этапах исследования. Оно стало возможным благодаря финансированию из нескольких источников, в том числе гранту от Американского совета преподавателей русского языка и литературы и Американского совета в области обучения и изучения языков, стипендии от Департамента образования (отдел IV, иностранные языки), а также субсидий на поездки и исследования от департамента истории Канзасского университета. При работе над диссертацией, которая стала основой для этой книги, моим финансовым подспорьем служила стипендия аспирантуры по гуманитарным и естественным наукам Канзасского университета.

Неоценима помощь, которую мне оказали отдельные исследователи. В частности, я хочу поблагодарить моего научного руководителя Нормана Сола и других членов диссертационного комитета. Брюс Меннинг из Командно-штабного колледжа армии США поспособствовал моему доступу в необходимые российские военные архивы, а также оказал весомую поддержку и давал конструктивные советы в процессе работы. Мария Карлсон из Центра российских и восточноевропейских исследований Канзасского университета не только щедро делилась своими знаниями, но и поддерживала меня разнообразными способами. Карл Стрикверда снабжал меня ценными замечаниями и всегда помогал составить «общую картину». Анна Ценцяла также внесла много важных предложений. В России Владимир Позняков из Института всеобщей истории РАН посодействовал мне в получении доступа в московские архивы. Он и его супруга окружали меня заботой во время моих частых визитов в Россию. Валерий Михайлович Шабанов из Российского государственного военноисторического архива оказал мне огромное содействие в поиске сведений и материалов, а его терпение и готовность помочь казались безграничными. Предложения, внесенные Дениз Янгблад и Рейной Пеннингтон, помогли моей работе стать лучше. Также мне хотелось бы поблагодарить моих коллег из департамента истории Вермонтского университета, проявивших ко мне чрезвычайную доброту и профессиональную солидарность.

Также я хотела бы поблагодарить тех, кто поддерживал и ободрял меня в процессе исследования и работы над книгой. Большую помощь я получила со стороны Шоны Шоннинг, благодаря которой я имела возможность приезжать в Москву в любое время, когда это было необходимо. Моя семья, особенно родители, бабушки и дедушки, свекор и свекровь, также оказывали мне поддержку и содействие во время обучения в аспирантуре и работы над этой книгой. Я чрезвычайно благодарна Татьяне и Николаю Матусовым, Вадиму и Елене Звездовым и особенно Бенджамину и Веронике Франки, которые не только оказали мне неоценимую помощь, но также открыли мне свои сердца и дома в Москве и Калифорнии. Здесь не хватит места, чтобы перечислить всех людей, которые разделили со мной изнурительный опыт под названием «учеба в аспирантуре» и сделали этот процесс более гуманным, за что я им очень благодарна. И наконец, я хотела бы выразить бесконечную благодарность и любовь своему терпеливому, понимающему и заботливому супругу, Джону Беншотеру, который дарил мне безграничную поддержку, необходимую для того, чтобы довести этот замысел до конца, и, несмотря на мои собственные опасения и неуверенность, ни разу не усомнился в моих способностях.

Технические замечания

Имена приведены в наиболее полной форме, которую мне удалось найти, однако зачастую установить полное имя, название места, а также воинских частей попросту невозможно. Таким образом, если в тексте указаны только инициалы или имена без фамилий, значит, полные имена оказались недоступны. Используемые в тексте и примечаниях аббревиатуры, обозначающие российские государственные учреждения, а также собрания и хранилища документов, приведены в соответствии с их русскими сокращениям:

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

РНБ – Российская национальная библиотека

ГУГШ – Главное управление Генерального штаба

РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив

РГАВМФ – Российский государственный архив Военно-Морского Флота

Сокращения русских слов в примечаниях:

д. – дело

ф. – фонд

л. – лист; лл. – листы

об. – оборот страницы

оп. – опись

Поскольку почти все события, описанные в этой книге, происходили до 1918 года, даты приводятся по юлианскому календарю (старому стилю), который использовался в России в то время и на тринадцать дней отставал от григорианского календаря, принятого на Западе. Различные фронты, упомянутые в тексте, составляют части того, что в западных странах именовалось Восточным фронтом, но в России подразделялось на Северный, Западный, Северо-Западный и Румынский фронты, простиравшиеся от Риги до Черного моря. Географические объекты упоминаются под названиями, принятыми в России в то время. Более известные места, находящиеся на территориях, которые принадлежали России, а теперь входят в состав Польши, Литвы, Беларуси и Украины, при первом упоминании сопровождаются приведенным в скобках их современным названием (если таковое имеется) – например, Ивангород (Демблин) или Вильна (Вильнюс).

Введение

Настоящая книга посвящена участию российских женщин в Первой мировой войне. Это первое масштабное исследование, которое подробно рассматривает эту проблему, и в нем мы постараемся ответить на ряд вопросов. Кем были эти женщины-солдаты и что побуждало их уйти на фронт? Как стало возможным, что столь значительное число женщин проникло в сугубо мужскую сферу деятельности, куда женщины традиционно не допускались? Насколько «исключительным» можно считать данное явление – как в сравнении с другими случаями женской гендерной трансгрессии, так и применительно к самобытности российского общества? Как повлияло участие женщин в боевых действиях на армию и общество в целом? Способствовало ли оно изменению традиционных гендерных ролей в России или других странах? Каким образом история этих женщин меняет наши представления о взаимоотношениях женщин и войны? И наконец, какие последствия имело участие русских женщин-солдат в Первой мировой войне? В нашем исследовании мы постараемся ответить на эти вопросы и определить роль этих женщин в контексте войны, революции и российского общества в целом в этот переломный момент времени.

В годы Первой мировой войны тысячи российских женщин надели военную форму и встали в ряды защитников Отечества. Конечно, женщины участвовали в войнах с самого начала мировой истории, однако здесь перед нами – исключительный случай. В 1914–1918 гг. число участниц боевых действий было значительно выше, чем в предыдущие эпохи или в армиях других государств того времени. К 1917 году количество женщин-солдат, по всей вероятности, превысило шесть тысяч, тем самым достигнув беспрецедентной отметки¹. Более того, Россия стала первой в новейшей военной истории страной, в которой женщины систематически принимались на службу в воинские подразделения, формировавшиеся по гендерному признаку. Создание в 1917 году особых женских воинских частей не имело аналогов.

Появление в России тысяч женщин-солдат в годы Первой мировой войны не было случайностью. Этот феномен стал возможен благодаря особым условиям, существовавшим в России. Для того чтобы понять, как так получилось, что российские женщины стали солдатами, крайне важно принять во внимание исторические прецеденты, социокультурные факторы и политические события и изменения, происходившие в то время в стране. Необходимо также учесть и давнюю традицию участия женщин в боевых действиях, имевшую место как в России, так и в других странах. Важно не забывать и о небоевой деятельности русских женщин, а также женщин в других воюющих странах. Однако следует различать женщин, выдававших себя за мужчин, чтобы сражаться в составе мужских воинских подразделений, и тех, которые, не скрывая свой пол, вступали в женские воинские формирования. По причине исторической беспрецедентности подобных подразделений основное внимание будет уделено именно им: и тем, которые создавались официально, под эгидой российского Военного министерства, и тем, которые формировались усилиями общественных женских организаций по всей стране.

Женские воинские подразделения возникли летом и осенью 1917 года; время и место их создания чрезвычайно показательны. В этот период – между Февральской и Октябрьской революциями – в России сложилось несколько важных условий, из-за которых стало возможно создание женских воинских формирований. Пожалуй, важнейшим из таких условий было затруднительное положение, в котором Россия оказалась в ходе войны, и необходимость приободрить уставшую от войны армию. Важную роль также сыграли политические и социальные последствия Февральской революции – обстановка политической неразберихи и соперничества между партиями, неясности в отношении источников власти и яростных вызовов традиционному порядку. Многочисленные силы и интересы (в том числе и многие женские организации), которые ранее подавлялись самодержавным правительством, теперь получили возможность публично заявлять о своих требованиях. Эти факторы сделали возможным нарушение гендерного контракта, а именно участие женщин в войне. Историк Брайан Крим отмечает: «Уровень вовлеченности женщин в боевые действия напрямую зависит от степени политической анархии и общественного упадка. В подобные периоды женщины получают больше свобод и выше ценятся как социальные партнеры» [Crim 2000:19]. Таким образом, женщин-солдат следует рассматривать в политическом и социальном контексте войны и революции, и исследование женских воинских формирований позволит дополнить картину бурных событий, происходивших в России в 1917 году.

Женщины-солдаты также сыграли важную роль в женском движении начала XX века и, разумеется, должны рассматриваться в его контексте. Участницы боевых действий доказали собственную способность активно и успешно участвовать в общественной жизни и защищать государство, тем самым они послужили примером для тех, кто ратовал за расширение прав своего пола. Многие из женщин, причастных к организации боевых подразделений, одновременно старались расширить репертуар социальных ролей женщин в целом. Прогрессивные женщины за переделами России также рассчитывали, что женщины-бойцы поспособствуют их собственной борьбе за равенство и права. Однако некоторые активистки женского движения, даже самые прогрессивные, не смогли принять столь агрессивное и деструктивное поведение представительниц своего пола. Женские гендерные роли в тот период по-прежнему связывались с заботой и созиданием, тогда как на мужскую жестокость и агрессию возлагалась вина за многие мировые проблемы. В результате к женщинам-военным в обществе сложилось двойственное отношение: отторжение, смешанное с искренним энтузиазмом…

Данная работа также стремится раскрыть важные аспекты патриотизма и гражданственности. Создание женских воинских подразделений в 1917 году явилось смелым социальным экспериментом, предпринятым главным образом в пропагандистских целях. Женщин привлекали к военной службе не по причине их высоких боевых качеств, но скорее в мотивационных целях. Они должны были вдохновлять и поднимать боевой дух уставших от войны солдат-мужчин и одновременно пристыдить и побудить их к выполнению «патриотического долга» как защитников Отечества. Женщины, вступавшие в женские военные подразделения, а также их лояльные к правительству сторонники, были глубоко заинтересованы в повышении уровня гражданского самосознания, по крайней мере в виде выполнения оборонных функций, среди полчищ измученных войной солдат-крестьян. Для этого мужская роль защитника возлагалась на женщин, и тем самым бросался явный вызов традиционным гендерным представлениям о патриотизме и гражданственности. Последствия подобного подхода оказывались в лучшем случае неоднозначными.

Женщины продолжали участвовать в военных действиях и после выхода России из Первой мировой. Большевики распустили женские воинские части, организованные под эгидой Временного правительства, однако участие женщин на стороне красных вновь стало приветствоваться в период Гражданской войны. Участниц боев восхваляли как «героев» революции, и, согласно официальной риторике нового режима, они были в большом почете. Женщины-солдаты также присутствовали в рядах белых армий, хотя число их было невелико и многие из них выдавали себя за мужчин. Во время Второй мировой войны женщин вновь стали привлекать к выполнению боевых задач. Однако, несмотря на столь долгую историю участия в военных действиях, женщины так и не были интегрированы в советские вооруженные силы. Благодаря женщинам-военным Первой мировой войны был создан прецедент. Отныне непосредственное участие женщин на фронте в качестве солдат рассматривалось как возможное в крайней необходимости, но не признавалось постоянной общественной практикой: в критические периоды женщинам позволяется выполнять функции, идущие вразрез с их традиционной гендерной ролью, однако по окончании кризиса традиционные роли мужчин и женщин восстанавливаются в рамках «возвращения к нормальной жизни», следующего за тяготами войны.

Эта работа призвана восполнить лакуну в изучении России времен Первой мировой войны и революций. Несмотря на свои впечатляющие достижения на фронте, русские женщины-солдаты оказались почти забыты. Из позднейшей историографии они выпали по целому ряду причин – прежде всего потому, что после потрясений 1917 года оказались на стороне проигравших. Женские воинские части, созданные Временным правительством, ассоциировались с «буржуазными» элементами, искоренением которых решительно занялись большевики после захвата власти. В результате женщин-солдат осмеивали и очерняли, но чаще задвигали на задний план или вовсе игнорировали – как в советской историографии, так и в народной памяти. Западные исследователи также не сумели вписать их в картину Первой мировой войны и революционных событий в России. Однако эти участницы военных действий важны, и их истории необходимо рассказать, если мы хотим составить более полное представление о Первой мировой войне, русской революции, гендерных ролях и положении женщин как в России, так и за ее пределами. Они важны и с социологической точки зрения, поскольку их пример демонстрирует, что женщины способны выполнять боевые задачи в условиях современных войн, и вместе с тем высвечивает множество проблем, связанных с привлечением их к такой деятельности.

Хотя в позднейших исторических документах о Первой мировой войне женщины-солдаты почти не фигурируют, во время самой войны была предпринята сознательная попытка включить их в героический нарратив – чрезвычайно нетипичное явление при создании военного мифа. Со стороны современников русские женщины-солдаты пользовались пристальным вниманием. Очевидцы охотно выказывали восхищение ими, и этот живой интерес отражают книги и статьи того периода. Журналисты быстро осознали новостной потенциал этого феномена; подвиги женщин-солдат широко освещались в печати от Петрограда до Нью-Йорка. В сущности, они на некоторое время стали «медийными звездами» во всей Европе и США. Хотя их поведение шло вразрез с традиционными гендерными представлениями, тем самым угрожая традиционной гендерной системе, их часто хвалили за патриотизм и самопожертвование. Но у них находились и противники. Многие критиковали женщин-военных, видя в их действиях угрозу общественному укладу. Подобные реакции не менее важны для понимания феномена женщин-солдат. В данном исследовании подробно рассматривается общественное восприятие женщин – участниц боевых действий и предпринимается попытка лучше осознать влияние, которое они могли оказать на гендерные роли начала XX века.

Женщины и война

Осмысление участия женщин в боевых действиях в ходе Первой мировой войны в России также важно в рамках общего стремления включить опыт женщин в историографию войны и понимания взаимоотношений между женщинами и войной. Настоящая работа призвана определить место женщин-солдат в событиях Первой мировой войны и вносит вклад в осмысление последствий войны для женщин и того, какие общественные изменения (если таковые имели место) были обусловлены опытом участия женщин в войне. Война и боевые действия традиционно были уделом мужчин, и женщины в эту сферу целенаправленно не допускались. Литературный критик Нэнси Хьюстон отмечает, что «определяющей характеристикой войны является ее маскулинность» (цит. по: [Darrow 1996: 81]). Это не означает, что общество совершенно исключает женщин из процесса войны. Война всегда затрагивала женщин, а их деятельность всегда отражалась на войне. В сущности, в военное время женщины принимали в общественной жизни гораздо большее участие, нежели в мирное. Это особенно справедливо применительно к современным массовым военным действиям, когда мобилизация гражданского населения столь же важна, как и мобилизация в вооруженные силы. Тем не менее исторически сложилось так, что роль женщин в военных конфликтах ограничивалась моральной поддержкой в тылу и заботой о больных и раненых, в противоположность активному участию мужчин в боевых действиях на фронте. Женщина, обладающая боевыми навыками, противоречит этой якобы «естественной» роли и ставит под сомнение мужскую концепцию войны как таковую.

Впрочем, в действительности эти концепции ни в коей мере не являются универсальными и неколебимыми; не все мужчины и женщины точно вписываются в заданные категории. Война зачастую бросает прямой вызов традиционному гендерному сознанию. Альфред Мейер отмечает:

Война нередко выявляет несостоятельность стереотипов. Многие мужчины чувствительны, несклонны к насилию, жестокости и убийствам, а многие женщины обладают всеми чертами энергичного деятеля, способного управленца или даже воина. Боевые потрясения могут выявить в мужчинах чувствительность и отвращение к войне и одновременно создать для женщин возможности проявить себя в качестве бойцов [Meyer 1991: 208–209].

Таким образом, участие женщин в войне затрагивает ряд вопросов, являющихся критически важными для понимания социализации и гендерных ролей. Оно заставляет усомниться в преимущественно маскулинной природе войны и одновременно бросает вызов общепринятым представлениям о женских социальных ролях. Историк Линда Грант Де Поу утверждает, что «война представляет собой сильнейшее культурное вмешательство, служащее для определения гендера» [Grant De Pauw 1998: 15]. Во многих смыслах отношение женщин к войне сложнее, чем у мужчин. Мужские роли в войне четко устанавливаются общепринятым гендерным разделением, в соответствии с которым на мужчин возлагается функция защитников. Женские роли во время войны, хотя и традиционно определяются как пассивные, однако в действительности оказываются более зыбкими и разнообразными, принимая формы, выходящие за рамки общепринятых социальных ограничений. Это утверждение особенно применимо к участию женщин в боевых действиях. Согласно историку Николь Энн Домбровски, «участие женщин в боевых действиях не только вносит изменения в них и их структуру, но одновременно изменяет и самих женщин» [Dombrowski 1999: 3]. Традиционное представление о женственности связывается с деятельностью, направленной на созидание и заботу. Война, полная насилия, разрушений и смерти, выглядит абсолютной антитезой этим формам деятельности; поэтому женщина, принимающая в ней участие, резко противоречит своим так называемым естественным обязанностям. Женщина, участвующая в боевых действиях, оспаривает принятые в обществе женские роли и бросает вызов пониманию войны как сугубо мужской сферы. Вследствие этого мужчинам трудно смириться с нахождением женщин на военной службе [Summerfield 1997: 3].

Первая мировая война не является исключением. Некоторые исследователи, в частности, Джордж Мосс, утверждают, что «когда поколение 1914 года с началом войны ринулось под боевые знамена, им руководили различные мотивы, но всех без исключения пронизывало преклонение перед маскулинностью» [Mosse 1985: 115]. Идея о том, что война ведется ради спасения «дома и очага», а значит, для защиты женщин и детей, широко использовалась в пропаганде стран-противников, чтобы побудить мужчин к борьбе [Grayzel 2002: 12].

В то же время в войну были вовлечены миллионы женщин, и их участие не было связано с ведением домашнего хозяйства. Несмотря на многочисленные споры среди исследователей о том, каким образом Первая мировая война повлияла на жизнь женщин и их гендерные роли, консенсуса по этому вопросу достичь не удалось. Некоторые утверждают, что война оказала на женщин эмансипирующее воздействие, и в доказательство приводят значительное увеличение занятости женщин на рынке труда и обеспечение избирательного права для них в некоторых воюющих странах. Другие полагают, что война радикальным образом изменила взаимоотношения полов и перестроила представления о «женственности» и «мужественности». Третьи возражают, что война не оказала на женщин существенного положительного воздействия; несмотря на новые возможности, они по-прежнему зарабатывали меньше, чем мужчины, а кроме того, предполагалось, что после заключения мира они вернутся к своим обычным обязанностям.

Несмотря на все эти противоречия, совершенно очевидно, что Первая мировая война значительно повлияла на жизнь женщин – как прямо, так и косвенно. В России, как отмечает историк Барбара Альперн Энгель, война «размыла гендерные границы и подорвала традиционное общество… поскольку впервые вовлекла в общественную жизнь сотни тысяч, если не миллионы, женщин» [Engel 1991: 144]. Наибольшие изменения произошли в экономической сфере. Некоторое возрастание рабочей активности женщин наблюдалось и до 1914 года, однако война способствовала значительному увеличению доли женщин в трудовых ресурсах. Миллионы работоспособных мужчин отправились на поля сражений, что создало серьезную нехватку рабочей силы. В итоге воюющие страны были вынуждены привлекать большое количество женщин для обеспечения военных нужд. Более того, сам характер их участия разительно отличался от их предшествующего опыта: женщины начали работать в областях, которые при обычных обстоятельствах считались бы для них неподходящими. Миллионы женщин работали в отраслях промышленности, производивших предметы, необходимые как для войны, так и для гражданской жизни. Другие заменяли мужчин на важных общественных должностях.

Без привлечения женщин к трудовой деятельности воюющие страны страдали бы от опустошительной нехватки рабочих рук и простоя в производстве и, несомненно, оказались бы неспособны продолжать войну. Но, за исключением незначительных завоеваний в плане независимости, женщины не особо выиграли от использования их в качестве рабочей силы в военное время. Они по-прежнему зарабатывали значительно меньше, чем мужчины, выполнявшие аналогичную работу. Некоторые страны отменили законодательство, направленное на защиту женщин (и детей) от сверхурочной работы и опасных условий труда. После войны мужчины, вернувшиеся с полей сражений, вытеснили многих женщин, привлеченных к работе на время боевых действий. Во многих случаях рынок труда быстро восстановил гендерное разделение трудовых обязанностей [Grayzel 2002: 106–109].

Относительно политических и гражданских прав и равенства некоторые историки, например, Артур Марвик, утверждают, что женщины эффективно доказали свою ценность для общества и благодаря своему вкладу в экономическое обеспечение войны ослабили дальнейшее противодействие введению избирательного права для женщин [Marwick 1965: 93 et passim]. В 1917 году право голоса получили российские женщины, в 1918 году – британские старше тридцати лет. Нет сомнений, что многие прогрессивные женщины принимали участие и поддерживали любое участие женщин в работе, связанной с войной, видя ее как средство для расширения прав и возможностей. Однако весьма вероятно, что большинство стран в любом случае предоставили бы женщинам избирательное и другие права. В Британии суфражистское движение давно боролось за права женщин, и это, несомненно, дало больший импульс принятию закона об избирательном праве, нежели четыре года войны. В других странах – например, во Франции – женщины, несмотря на свой вклад в военное дело, получили право голоса значительно позже. В России, где женщины также долго и упорно добивались возможности участвовать в голосовании; избирательное право для женщин (равно как и всеобщее избирательное право для мужчин) и другие эмансипационные законы прежде всего явились результатом идеологической поддержи вопроса прав женщин со стороны Временного правительства, сформированного после падения царизма в 1917 году. Тем не менее участие женщин в боевых действиях не могло не повлиять на распределение политических прав.

Демографические изменения в воюющих странах, вызванные отсутствием большого количества мужчин, привели к опасениям, что во время и после войны пошатнутся традиционные гендерные роли. В Великобритании многие полагали, что Великая война коренным образом изменит взаимоотношения полов. Некоторые мужчины сетовали, что экономика военного времени привела к превосходству женщин над мужчинами. Другие критиковали чрезмерное, по их мнению, влияние школьных учительниц и беспокоились, что они подрывают «мужественность» посредством контроля над физическим развитием мальчиков [Bourke 1996:1 et passim]. Вмешательство женщин в военные дела не вызывало широкого одобрения; одной из реакций было стремление защитить прерогативу мужчин в военной сфере. Во Франции прикладывались огромные усилия для того, чтобы обеспечить строгое разделение между женщинами и всем, что было связано с войной. С точки зрения многих французов, Первая мировая война давала Франции возможность восстановить свою маскулинность, пострадавшую от поражения во Франко-прусской войне. Историк Маргарет Дарроу пишет: «В чем вообще смысл войны, если военный опыт женщин наносит ущерб военному опыту мужчин?» [Darrow 1996: 81]. В результате участие женщин в войне часто воспринималось с подозрением и вызывало обвинения в том, что из-за него война теряет маскулинный характер.

Хотя нет единого мнения о том, насколько значительное воздействие оказала война на жизнь женщин в долгосрочной перспективе, непосредственно во время конфликта она существенно изменилась. Историк Пенни Саммерфилд утверждает, что привлечение женщин к работе, связанной с войной, в том числе к различным «мужским» сферам деятельности, не только повлекло за собой изменения в восприятии гендерных ролей, но и размыло «визуальные границы между мужественностью и женственностью», поскольку женщины «сняли юбки и надели штаны» [Summerfield 1997: 3].

В последние несколько десятилетий исследователи начали восполнять недостаток внимания к женщинам на войне, характерный для более ранних работ. И военные, и социальные историки инициировали серьезные и резонансные дискуссии об этой проблеме. Исследователи, изучающие роль женщин в военной истории, достигли больших успехов, заложив новые принципы как в исторических дисциплинах, так и в публичном дискурсе. Была проделана значительная работа по включению опыта женщин в историю войн. Настоящее исследование ставит своей задачей, опираясь на существующие научные построения, вписать новую страницу посредством изучения истории российских женщин-солдат времен Первой мировой войны – в частности, заполнить пробел в исследованиях, посвященных России во время войны и революции и взаимоотношениям между женщинами и войной, путем глубокого изучения историй этих женщин-солдат, изложения их опыта и анализа последствий их жизней и действий.

Эта книга выстроена тематически и поэтому не всегда придерживается линейной хронологии, но в основном следует от начала Первой мировой войны в 1914 году до выхода России из войны в 1918 году. Первая глава описывает некоторые аспекты русской истории, культуры и общества, которые, возможно, способствовали тому, что, несмотря на строгий патриархальный уклад русского общества начала XX века, женщины становились солдатами, пусть даже временно. В ней исследуются гендерные роли, присутствие в русской культуре «сильного женского мотива» и ряд прецедентов из различных периодов российской истории, когда женщины состояли на военной службе.

Вторая глава начинается с обзора участия женщин в Первой мировой войне в различных качествах. Далее основное внимание уделяется женщинам, которые вступали в русскую армию по отдельности или небольшими группами еще до создания женских воинских формирований в 1917 году. В главе описываются способы, к которым они прибегали, чтобы вступить в мужские воинские подразделения, мотивы, побуждавшие их уходить на войну, их попытки ассимилироваться в мужском мире боевых действий и деятельность в составе вооруженных сил.

В третьей главе представлена история появления женских батальонов, дано описание ситуации, сложившейся в результате Февральской революции, и попыток Временного правительства заручиться поддержкой как можно большего числа граждан и создать армию из добровольцев, а также освещена роль женщин и женских организаций в обеспечении более активного вовлечения представительниц их пола в военно-экономическую деятельность. Далее в этой главе рассматривается создание первого женского воинского подразделения – Первого женского «батальона смерти» под командованием Марии Бочкаревой – и дается характеристика женщинам, входившим в его состав.

В четвертой главе подробно исследуется женское военное движение, выступавшее за формирование вспомогательных женских воинских частей. Рассматривается создание подобных воинских частей как в результате инициативы на местах, так и под эгидой Военного министерства. Описываются меры, предпринятые для того, чтобы сформировать, экипировать, обеспечить провиантом, обучить и задействовать в боях эти подразделения, а также многочисленные проблемы, возникавшие в процессе. Далее прослеживаются попытки военных властей удовлетворить многочисленные запросы на расширение участия женщин в войне и одновременно поставить частную инициативу под свой прямой контроль. Также в этой главе подробно рассматривается фронтовой опыт 1-го женского «батальона смерти» под командованием Бочкаревой, в том числе его боевое крещение, послужившее своего рода «лакмусовой бумажкой» для использования женщин на полях сражений.

В пятой главе анализируются женские воинские части, официально созданные летом 1917 года. Описывается их формирование, попытки должным образом экипировать, обеспечить провиантом и обучить их, а также многочисленные препятствия, возникавшие на пути к этим целям. Кроме того, в главе более детально рассматривается, сколько женщин числилось в этих подразделениях, их социальное происхождение и уровень образования и т. д.

В шестой главе прослеживается зарождение и дальнейшее развитие женского военного движения, а также попытки расширить его в порядке частных инициатив. Вместе с тем в главе показывается, какие действия предпринимали военные власти, чтобы обеспечить контроль над деятельностью этого движения и перевести все женские воинские формирования под свою эгиду. Когда это не удалось, правительство попыталось придать этому движению иную направленность (переориентировав с боевых действий на вспомогательные службы), а также ограничить и в итоге резко ослабить движение. Также в главе описывается участие женщин-солдат в защите Зимнего дворца во время большевистской революции в октябре 1917 года и опровергаются многочисленные слухи и дезинформация касательно этого неоднозначного события.

В седьмой главе путем рассмотрения многочисленных журнальных и газетных статей, а также личных записей анализируется отношение современников к женщинам-солдатам, как вступавшим в армию в индивидуальном порядке, так и служившим в женских подразделениях. В ней рассматриваются различные мнения и позиции – зарубежные и отечественные, мужские и женские, военные и гражданские – и предлагаются выводы об общественной реакции на российских женщин-солдат.

В восьмой главе делаются важные выводы о значении женского военного движения для России и месте женщин на войне в целом. В ней анализируется, каким именно образом и для чего использовались женские воинские формирования, а также обсуждается наследие этого феномена.

Глава 1
Российский контекст

Изучая участие женщин в боевых действиях, мы должны учитывать особенности общества, из которого они происходят, поскольку женщины-солдаты Первой мировой войны не существовали в вакууме. Определенные аспекты развития российского общества повлияли на обстановку, благодаря которой, вероятно, именно в этой стране у женщин появилась возможность поступить на воинскую службу, тогда как в других государствах подобное не допускалось. В данной главе мы рассмотрим социальные конструкты, гендерные модели, взаимоотношения полов, структуру семьи и исторические прецеденты, что поможет нам лучше понять феномен женщин-солдат в России во время Первой мировой войны.

Гендерные роли в российском обществе

На протяжении почти всей своей истории российские социальные и политические структуры были в высшей степени патриархальными и иерархичными. Столь же патриархальной и иерархичной была и русская семья – в сущности, русское государство заимствовало ее модель, в которой милостивый, но авторитарный отец доминирует над покорными женщинами и детьми. Царь представлял собой ту же фигуру доброго отца, перенесенную в политическую сферу, – его власть была строгой и абсолютной, но при этом он всегда заботился об интересах своего народа [Engel 1991: 136]. Женщины подчинялись мужчинам – это был, по определению историков, «императив, основанный на представлении о женской природе и применявшийся ко всем женщинам вне зависимости от общественного положения» [Ibid: 3]. Патриархат был ключевой чертой русского общества с момента принятия христианства в X веке. Государство и Церковь всячески старались подчинить женщину мужскому авторитету и закрепляли за ней статус зависимого субъекта [Worobec 1991: 19].

Женщины, как правило, не допускались к участию в общественной жизни и низводились до сферы домашнего хозяйства, хотя случались и исключения, когда женщины, принадлежавшие к высшим классам и царской фамилии, играли видную роль в политике и обществе. Некоторым крестьянским женщинам разрешалось представлять свои домохозяйства на сельских сходах, но только в случае, если для этого не находилось подходящих взрослых мужчин. Замужние женщины не имели правового статуса независимо от своих мужей; у них даже не было паспортов (документы, удостоверяющие личность, требовались для передвижения по стране и за ее пределами). Юридически они не имели права жить отдельно от своих мужей, хотя незамужние женщины начиная с двадцати одного года могли селиться обособленно. Также по закону они были обязаны подчиняться мужьям и беспрекословно повиноваться их авторитету. В сущности, жизнь русской женщины почти всецело зависла от доминирующего мужчины; до брака это был отец, затем супруг. Даже когда во второй половине XIX века у женщин начали появляться возможности получать образование, посещение женщиной школы зависело от воли мужчины. Чтобы спастись от властных и деспотичных отцов, в конце XIX века молодые женщины часто вступали в фиктивные браки с сочувствовавшими им молодыми людьми, которые позволяли им самостоятельно распоряжаться своим паспортом и судьбой [Stites 1978: 17].

Как и в других европейских обществах, в дореволюционной России гендерные роли основывались на четко определенных моделях поведения и разделении труда по половому признаку. У мужчин и женщин были свои особые задачи, обязанности и сферы деятельности, которые пересекались редко или не пересекались вообще. Жизнь женщины вращалась вокруг замужества, рождения детей и домашних обязанностей. Однако социальный статус также имел большое значение в определении мужских и женских ролей и играл определяющую роль в поведении и деятельности русских женщин. Хотя патриархат и мужское доминирование неизменно господствовали во всех сословиях, жизнь русской дворянки была совершенно иной, чем у крестьянки или женщины из рабочего класса [McDermaid, Hillyar 1998: 11]. До революции в российских дворянских семьях мужчина – глава семьи обладал незыблемым авторитетом, и существовало строгое гендерное разделение сфер деятельности и полномочий. Образ жизни девушек и женщин из высшего сословия определялся формами деятельности, которые считались приемлемыми для женщин. До вступления в брак большинство девушек обитали в родительском доме и воспитывались преимущественно матерями, которые готовили их к жизни, сводившейся к домашним заботам и всецело зависевшей от мужчин. Молодые дворянки жили в мире, где над ними доминировали другие женщины, а мальчики с возраста приблизительно семи лет попадали под сугубо мужской контроль [Tovrov 1978: 17]. Соответственно, женские занятия ограничивались исключительно частной сферой – домом и семьей. Без покровительства со стороны мужчин им не позволялось вторгаться в публичную сферу. Они должны были следить, чтобы их мужья и дети были накормлены и одеты, и заботиться о ведении домашнего хозяйства. На практике женщины из высших классов играли существенную роль в управлении поместьями, особенно при отсутствии мужей [Worobec 1991: 24]. Начиная с середины XIX века русские женщины начали участвовать в делах за пределами дома, но это участие ограничивалось в основном благотворительностью, начальным образованием, сестринским делом и акушерством. Но даже такая ограниченная и сугубо «женская» деятельность не приветствовалась теми, кто полагал, что женщины не должны ни в каком качестве проявлять себя в публичной сфере [Engel 1991: 135–136].

Русское крестьянское хозяйство сходным образом скреплялось авторитетом доминантной мужской фигуры (так называемого большака). Главой семейства обычно был отец, дед или старший сын, но иногда, при отсутствии подходящих взрослых мужчин, эту роль брали на себя вдовы. Существовала аналогичная вертикаль власти, идущая от доминантной женщины (обычно жены большака) ко всем другим женщинам семейства. Но в крестьянстве и рабочем классе женские роли были иными, нежели в дворянстве и буржуазии. В низших социальных слоях женщины обычно привлекались к тяжелому физическому труду, как в доме, так и вне его. Они работали в полях, на фабриках, прислугой у высших классов, часто за деньги. Однако участие женщин в изнурительном ручном труде, даже если мужчины и женщины работали бок о бок, не свидетельствовало о гендерном равенстве среди русского рабочего класса и крестьянства. Подобное распределение трудовых обязанностей не было присуще исключительно России; в преимущественно крестьянских обществах большинства восточноевропейских стран женщины также выполняли тяжелую физическую работу. Более того, существовало четкое гендерное разделение труда. В русском обществе мужской труд оценивался выше, чем женский, как в социальном, так и в материальном отношении. Некоторые профессии и даже целые отрасли промышленности предназначались исключительно для мужчин (обычно это была более квалифицированная и лучше оплачиваемая работа). Другие занятия (в основном профессии, не требующие высокой квалификации и низкооплачиваемые) рассматривались как сугубо женские. Как и в высших классах, мужчины и женщины, в общем, не вторгались в сферы друг друга. И хотя для женщин было приемлемо – а по существу необходимо – работать за пределами дома, на них также возлагались заботы о хозяйстве. Домашние дела считались сугубо женской прерогативой. Женщина несла исключительную ответственность за выращивание овощей и фруктов на придомовом участке, за приготовление и хранение пищи, за уборку, заботу о скоте, пополнение запаса дров и воды, обработку льна и шерсти, пошив и починку одежды. Таким образом, крестьянки и представительницы рабочего класса, трудившиеся вне дома ради дополнительных заработков, несли двойное бремя, работая в полях, на фабриках или в цехах и выполняя обязанности по хозяйству [Matossian 1994: 7-33].

Впрочем, патриархат в России не был абсолютным и допускал некоторые ограниченные свободы и возможности для женщин. «Русские женщины могли примириться с патриархатом, достигнув наибольших возможностей в пределах предназначенных для них ролей», – утверждает историк Кристин Воробец [Worobec 1991: 20]. Женщины обладали полным контролем над всем, что связано с деторождением, и играли ключевую роль в устройстве браков своих детей. Русские юридические традиции издавна гарантировали женщинам определенные права собственности. Недвижимое имущество жены считалось отдельным от собственности ее мужа, и она могла располагать им по своему усмотрению, без вмешательства со стороны мужчин. Западные женщины не пользовались таким правом вплоть до XX века [Pushkareva 1997: 233].

Были и другие исключения из строгих правил, регулировавших гендерные роли и сферы деятельности мужчин и женщин в России. В ее истории издревле встречались выдающиеся женщины, чьи действия явно выходили за границы общественных соглашений, определявших женское поведение. Подобные примеры встречаются в истории начиная с первой христианской княгини Киевской Руси, Ольги. После смерти своего супруга Игоря в 945 году княгиня Ольга начала править в качестве регента при малолетнем сыне Святославе. Во время своего правления она вела борьбу с многочисленными внешними врагами и организовала оборону Киева от вторжения степных кочевников. В XV веке в Новгороде, в последнее десятилетие его независимости от Москвы, вдова посадника Марфа Борецкая предпринимала военные походы для расширения территориальных владений города. Возглавив сопротивление Новгорода Москве, она потерпела поражение. Марфа Борецкая была не единственным подобным примером. Историк Наталья Пушкарева указывает:

Марфа Борецкая была не единственной новгородкой, «выказавшей мужскую силу», как описывают сильных женщин средневековые источники. Новгородские хроники полны имен боевых женщин, как то боярыня Анастасия Григорьева, принимавшая участие в различных восстаниях и «сговорах», которыми полна история политическая история города [Там же: 23].

Старшая единокровная сестра Петра Великого, Софья, правившая в качестве регента во время его малолетства, была очень сильной личностью, известной своими «мужскими качествами» – политической ловкостью и стратегическим мышлением.

Петровские реформы существенно поспособствовали выдвижению на первый план выдающихся женщин в имперский период. За Петром I на российском престоле до конца XVIII века сменилось несколько женщин: императрицы Екатерина I, Анна Иоанновна, Елизавета Петровна, Екатерина II. Последняя проявила себя как один из крупнейших политических лидеров XVIII века. Была она и способным военачальником (хотя и не принимала непосредственного участия в военных кампаниях). В сущности, XVIII век был эпохой женского господства в самодержавии. Ближайшая подруга императрицы, княгиня Екатерина Дашкова, также обладала значительной властью и влиянием, будучи первой женщиной – президентом Российской академии наук.

Многие другие женщины, равно как и некоторые мужчины, отказывались мириться с ограничениями, установленными для женщин в патриархальном русском обществе. В XIX веке в России набрало силу движение за увеличение свобод и возможностей для женщин и равноправие полов. В 1850-е годы «женский вопрос», уже вовсю обсуждавшийся в Западной Европе, проник и в Россию, и многие – как женщины, так и мужчины – начали рассматривать возможности, чтобы улучшить положение женщин [Stites 1969: 178–179]. Сторонники подобных идей выступали за расширение доступа женщин к высшему образованию и их профессиональных возможностей и за следующие несколько десятилетий достигли значительных успехов в этой области. Многие женщины смогли выезжать за границу и изучать науки, ранее недоступные для них. К концу века профессиональные курсы и высшее образование для женщин стало возможным в самой России. Россия одной из первых дала миру женщин-врачей, естествоиспытателей, математиков и других выдающихся ученых и профессионалов. С повышением уровня образования возросло и нежелание подчиняться существовавшим ограничениям.

Женщины в России также становились видными представительницами радикальной интеллигенции и революционного движения и даже занимали руководящие позиции. Они стремились не только улучшить обстановку в России путем радикальной и революционной политической деятельности, но и создать условия для равенства полов. Многие участвовали в совершенно неженских, агрессивных и жестоких действиях, связанных с терроризмом, которым сопровождалось революционное движение в конце XIX века. Народница и марксистка Вера Засулич выстрелила в петербургского градоначальника после того, как тот незаконно приказал высечь розгами одного из политических заключенных. Софья Перовская, возглавлявшая революционную организацию «Народная воля», непосредственно участвовала в убийстве царя Александра II в 1881 году.

Значительные экономические и социальные перемены, происходившие в России в конце XIX и начале XX века, оказали воздействие и на патриархат. В частности, индустриализация и урбанизация привнесли изменения в традиционную крестьянскую жизнь, структуру семьи, занятия и поведение женщин. Накануне Первой мировой войны Россия заметно страдала от того, что историк Карен Петрон определяет как «кризис патриархального авторитета» [Petrone 1998:95]. В России индустриальное развитие началось с временной, или сезонной, миграции мужчин в города для работы на промышленных предприятиях. Там мужчины находили новые возможности заработка, дававшие им существенную независимость от семьи. Это, наряду с сельскохозяйственными реформами начала XX века, побуждавшими крестьян покидать сельскую общину и основывать независимые домохозяйства, приводило к тому, что многие молодые крестьяне выходили из-под родительского контроля. Когда младшие в семье мужчины бросали вызов отцовскому авторитету, они часто встречали поддержу со стороны своих жен, также желавших освободиться от власти родственников со стороны мужа, ставившей их на низшую ступень семейной иерархии. Кроме того, пока мужчины отсутствовали в деревнях, на женщин возлагалась ответственность за сельскохозяйственное производство. С увеличением рабочей нагрузки у женщин появлялась возможность повысить свой авторитет.

Женщины также начали чаще перебираться в города для работы на фабрике. Некоторые находили средства для достижения финансовой независимости (хотя одновременно лишались покровительства со стороны патриархального семейства) и могли заниматься деятельностью, недоступной для них ранее [Engel 1994]. Более того, возраставшая политизация рабочего класса затронула и женщин-рабочих. Несмотря на неоднозначное и даже враждебное отношение со стороны мужчин-рабочих, женщины все чаще принимали участие в рабочем движении, набиравшем силу в России конца XIX – начала XX века [Glickman 1977:63–82]. Барбары Клемент утверждает:

…женщины из всех слоев российского общества активно вовлекались в социальные и политические потрясения, сопровождавшие вхождение России в современный мир… и нестабильность, вызванная быстрыми социальными переменами, вызвала более сильное, чем раньше, противодействие патриархату [Clements et al. 1991: 8–9].

Также важно понять, что, хотя российский патриархат во многих отношениях напоминал западный, существовали значительные культурные различия в сексуальных обычаях и взглядах. Что особенно важно, как показывает Лаура Энгельстайн, русское общество не было пропитано чопорными викторианскими ценностями: «Викторианские представления о сексуальных приличиях и опасностях были поставлены под сомнение еще до того, как успели укорениться» [Engelstein 1992: 3–4]. В дореволюционной России не было и строгой нормированности семейной жизни. Она только начала проникать в высшие слои российского общества в конце XIX – начале XX века. Тем не менее она не укрепилась и не заняла господствующей позиции в русском мировоззрении, в отличие от западноевропейского, и оказала малое воздействие на низшие социальные слои, составлявшие подавляющее большинство населения России.

Образ сильной женщины

Другой важный фактор, обусловивший появление в России большого количества женщин-солдат: в русской культуре издавна господствовал образ сильной женщины. Восхищение сильной женщиной подтверждается множеством свидетельств. Как поясняет Вера Данэм, «русское понимание женственности примечательно тем, что в нем присутствует ощутимый мотив», который «превозносит сплоченность и силу женщин на разных исторических этапах и в различных классовых обстоятельствах» [Dunham 1960: 462]. Образ сильной женщины издревле пронизывал русский фольклор, о чем свидетельствует частое появление в нем «амазонской» темы. Былины и народные баллады восхваляют могучих «богатырок» и дев-воительниц, способных одерживать верх над мужчинами. Например, в одной былине Илью Муромца, величайшего русского эпического героя, побеждает собственная дочь. Историк Дороти Аткинсон указывает:

Народная литература сохранила целый ряд героинь-воительниц, так называемых полениц — вероятно, созданных по образцу амазонок. Некоторые из этих могучих героинь, представляющих собой ранние русские прототипы женщин в «черных кожаных тужурках», обладали огромной физической силой. Это однозначно положительные героини, но иногда сквозь восхищение ими проступает мужская тревога [Atkinson 1991: 9].

На протяжении всей русской истории крестьянские женщины ценились, в частности, за силу и выносливость. Молодой мужик, выбирая жену, среди желательных характеристик будущей супруги ставил физическую крепость и хорошее здоровье выше, чем красоту и женское обаяние. В русской культуре получил распространение образ сильной крестьянской женщины, «бой-бабы» – энергичной и мужеподобной. Эта «бой-баба» была положительной фигурой, ей приписывались практическая смекалка, сильная воля и изрядная доля отваги и даже хитрости. Она «не колеблясь, выполнит принятое решение, как бы оно ни было трудно» [Харламов 1880: 80–81].

Русская классическая литература также изобилует сильными, независимыми героинями, обладающими моральным превосходством, волей и способностью к действиям; они противопоставляются героям-мужчинам, зачастую нерешительным и слабым. Некоторые авторы использовали образы «сильных» женщин для того, чтобы на их фоне ярче выступила никчемность мужских персонажей, но, с другой стороны, как утверждает литературовед Барбара Хелдт, «благодаря недостаткам и слабостям некоторых героев-мужчин выявляются новые удивительные качества молодых русских героинь» [Heldt 1987: 12]. Образчики женской силы можно найти в таких персонажах, как Настасья Филипповна у Достоевского, Анна Каренина у Льва Толстого, Пелагея Ниловна у Максима Горького. Далее Хелдт отмечает, что «русские героини обычно воспринимаются как чудеса природы, существа, на которых зиждется не только их собственное будущее и будущее их семей, но и надежды всей России» [Ibid]. Н. А. Некрасов, Ф. М. Достоевский, А. А. Блок воспринимают и изображают женщину как «животворящий источник национального спасения», по выражению Данем [Dunham 1960: 468].

То обстоятельство, что в России высоко ценили сильных женщин и что русские женщины пользовались определенными свободами и возможностями, несомненно, упростило некоторым из них путь в солдаты. Однако ограничения, касавшиеся женщин, все равно существовали. Даже сильную женщину сковывал патриархальный уклад русского общества. Свои положительные качества «бой-баба» могла проявить только в рамках семьи. Вне этих рамок она воспринималась как разрушительная сила, угрожающая традиционным социальным структурам и патриархату в целом. Женщина, стремившаяся к личной самостоятельности или развитию, становилась отрицательной фигурой [Frierson 167–168]. Сильная женщина, какой ее изображала русская литература, чаще терпела страдания, а не совершала положительные и героические поступки [Dunham 1960: 468]. Сила и авторитет женщин почти не распространялись за пределы семейных забот, и хотя их влияние могло косвенно ощущаться через мужчин, которых они вырастили, лишь немногие сумели стать участницами политических или общественных событий. Гендерные границы по-прежнему оставались четко очерчены, и женщины исключались из многих сфер русской жизни. Одной из таких сфер, несомненно, являлись боевые действия.

Исторические прецеденты

Другим важным фактором, обусловившим высокую численность женщин-солдат в России во время Первой мировой войны, стало наличие исторических прецедентов, когда русские женщины принимали участие в боевых действиях. Женщина-солдат впервые появилась в России задолго до Первой мировой войны. В русской истории, фольклоре и устной традиции существуют многочисленные примеры участия женщин в войне и других вооруженных действиях. Первыми упоминаниями о женщинах на нынешней территории России стали известия об амазонках [Atkinson 1991: 3]. Недавние археологические раскопки в районе села Покровка на границе России и Казахстана представили важные доказательства существования женщин-воительниц, которые, возможно, послужили прототипами амазонок из греческих мифов. Археолог Жанин Дэвис-Кимболл обнаружила в неолитических курганах многочисленные тела женщин, похороненных с оружием; некоторые из них имели раны, указывавшие на гибель в бою, и это навело ее на предположение, что женщины-воительницы блуждали по степи еще две с половиной тысячи лет назад [Osborn 1998: 23].

Как утверждает Барбара Уокер, традиции древних воительниц не исчезли: «На бывших землях амазонок вокруг Черного моря женщины соблюдали определенные обычаи амазонок вплоть

до XVIII века: одевались в мужскую одежду, ездили верхом и сражались наравне с мужчинами» [Walker 1983:24–27]. Народное предание, отраженное в фильме С. М. Эйзенштейна «Александр Невский» (1938), изображает молодую псковитянку Василису, принимавшую участие в борьбе новгородцев против нашествия тевтонских рыцарей в XIII веке. Американский историк Джон Александер указывает на частое использование образов и костюмов амазонок в царствование Екатерины I, Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны и Екатерины II. Исследователь даже называет российских женщин-правительниц XVIII века «самодержицами-амазонками» [Alexander 2001: 33–54]. Российский исследователь Е. В. Анисимов выделяет два основных женских типа в новой российской истории: с одной стороны – женщина-воительница, амазонка, с другой – «женщина сострадающая» [Анисимов 1992: 122]. Возможно, это упрощение, однако оно свидетельствует о могуществе мифа об амазонках и влиянии образа сильной женщины на русскую культуру. В 1787 году князь Г. А. Потемкин сформировал в Крыму «амазонскую роту» из местных дворянок. И хотя это подразделение выполняло сугубо декоративные функции и предназначалось для того, чтобы произвести впечатление на Екатерину Великую и путешествовавшего вместе с ней австрийского императора Иосифа II, личный состав «амазонской роты» был должным образом обмундирован и вооружен [Meyer 1987: 21].

Наряду с полулегендарными фигурами в анналах русской истории встречаются и вполне реальные женщины, участвовавшие в военных действиях. Российский военный историк Ю. Н. Иванова указывает, что русские женщины с древнейших времен вступали в войска, скрывая свой пол; для этого они одевались в мужскую одежду и назывались мужскими именами [Иванова 1992: 86]. Некоторые из ранних свидетельств о славянах описывают представительниц этой группы народов как воительниц и охотниц. Византийские историки сообщали, что славянки носят мужскую одежду и воюют наравне с мужчинами, и это подтверждается археологическими находками оружия в женских захоронениях [Davis-Kimball 1997: 40–41]. Такие женщины, как княгиня Ольга, занимались военными вопросами на самом высоком уровне.

Период Новой истории преподносит еще больше примеров женщин-воительниц. Помимо императриц, втягивавших свою страну в экспансионистские войны, многие женщины непосредственно участвовали в боевых действиях. При Екатерине Великой молодая донская казачка Татьяна Маркина сменила платье на солдатский мундир и под фамилией Курточкин поступила в пехотный полк в Новочеркасске. Энергичная и волевая, она быстро сумела дослужиться до чина капитана. Ее блестящая военная карьера прервалась из-за доноса сослуживца, который уличил ее в том, что она женщина, и угрожал привлечь ее к суду за нарушение императорского закона, запрещавшего женщинам служить в армии. Она обратилась за заступничеством к императрице, которая потребовала медицинского освидетельствования. Курточкина-Маркина была амнистирована, однако на этом ее военная карьера закончилась. Ее отправили в отставку с пенсионом, и она вернулась в родную станицу [Иванова 1992: 87–88]. Другая женщина, Александра Тихомирова, служила в русской армии на рубеже XVIII–XIX веков. После смерти своего брата, гвардейского офицера, Тихомирова, внешне очень похожая на него, заменила его в качестве командира роты. Она прослужила почти пятнадцать лет, пока не погибла в 1807 году. Только тогда ее сослуживцы обнаружили, что она была женщиной [Там же: 88].

Во время наполеоновских войн многие крестьянки сражались в партизанских отрядах против французских захватчиков. Самой известной женщиной – участницей тогдашних событий является, безусловно, Надежда Дурова. Она стала первой в российской истории женщиной, которая получила офицерское звание, не скрывая свой пол. Проведя детство в мечтах о романтике и престиже военной службы, в 1806 году Дурова переоделась мужчиной и под фамилией Александров вступила в казачий полк. Она быстро овладела воинскими умениями, в том числе стрельбой и разведкой. С 1807 по 1812 год «кавалерист-девица» служила в различных подразделениях армии Александра I, в том числе Коннопольском уланском полку, Мариупольском гусарском полку, Литовском уланском полку Во время службы выяснилось, что она женщина, однако ей разрешили остаться в армии. Дурова участвовала в ряде сражений и важных кампаний, и известия о ее заслугах вскоре достигли царя Александра I. Она удостоилась царской аудиенции, на которой попросила дозволения носить оружие и служить Отечеству. Царь разрешил ей остаться в действующей армии и наградил Георгиевским крестом за военную службу. Дурова участвовала в Бородинской битве, где получила травму ноги. После выздоровления она была произведена в штаб-ротмистры и прослужила до 1816 года, в том числе адъютантом у фельдмаршала М. И. Кутузова. Она вышла в отставку с пенсионом, умерла на восемьдесят третьем году жизни и была похоронена с воинскими почестями.

Дурова оставила воспоминания, в которых подробно описала свою жизнь; фрагменты из них впервые были напечатаны в журнале «Современник», с предисловием А. С. Пушкина². Ее история стала частью российской популярной культуры, послужив основой для многочисленных книг, оперы («Надежда Дурова» А. В. Богатырева) и фильма («Гусарская баллада» Э. А. Рязанова³). Дуровой посвящена популярная в свое время повесть Л. А. Чарской «Смелая жизнь». По утверждению историка и переводчика воспоминаний Дуровой Мэри Зирин, повесть Чарской «повлияла на целое поколение девушек, жаждущих приключений» [Zirin 1988: XXIX]. Эта повесть, а также биография Дуровой [Сакс 1912], были опубликованы незадолго до Первой мировой войны и, возможно, вдохновили молодых женщин на боевые подвиги. Историю Дуровой, хотя и поспешно, с многочисленными искажениями, вновь использовали советские руководители во время Второй мировой войны, стремясь привлечь женщин к военной службе⁴.

Участие женщин в боевых действиях вышло на новый уровень во время Крымской войны (1853–1856), когда женщины впервые начали служить сестрами милосердия как на фронте, так и в тылу. Конечно, женщин привлекали к медицинской работе во время войны еще с эпохи Петра Великого, однако их занятия сводились к обязанностям санитарок и обслуживающего персонала. По инициативе великой княгини Елены Павловны, невестки царя Николая I, и под надзором видного хирурга и педагога Н. И. Пирогова на протяжении всей Крымской войны на фронт отправлялись вспомогательные подразделения из сестер милосердия. Военные круги резко возражали против присутствия на театре военных действий женщин, пусть даже выполняющих такие сугубо женские обязанности, как уход за ранеными, однако сестры милосердия проявили себя столь безупречно, что склонили на свою сторону большинство недоброжелателей и создали прецедент, благодаря которому женщин стали задействовать в качестве медицинского персонала во всех последующих военных конфликтах [Curtiss 1966: 84-100].

Сохранились также свидетельства о непосредственном участии женщин в боевых действиях во время Крымской войны; они переодевались мужчинами, чтобы беспрепятственно вступить в действующую армию. Аналогичные случаи имели место также во время Русской-турецкой (1877–1878) и Русско-японской (1904–1905) войн. Во время последней некая женщина, дочь и вдова солдата, переодевшись в черкеску, штаны, сапоги и папаху, под именем Михаил Николаевич вступила добровольцем в казачий полк. Ее владение китайским языком оказалось полезным для разведывательных операций в Маньчжурии, а также при переговорах с чиновниками и снабженцами. В этой войне также участвовали жены командира 22-го стрелкового полка Громова, офицера конно-горной артиллерии Щеголева и начальника дивизионного госпиталя Макарова [Иванова 1992: 86]. Женщина по имени Ольга Йельвайзер во время Русско-японской войны сражалась под началом генерала П. К. Ренненкампфа, а впоследствии участвовала и в Первой мировой войне [Warrior Women 1915: 42].

Как уже было отмечено, в дореволюционной России женщины привлекались и в других видах вооруженной борьбы. Начиная с 1860-х годов многие женщины играли важную роль в российском революционном движении. Женщины из Всероссийской социально-революционной организации, которые работали и занимались пропагандой на московских фабриках, получили прозвище «московские амазонки» [Стайтс 2004: 202]. Участие женщин в революционном движении нередко имело жестокий и «неженственный» характер. Революционерки часто занимались изготовлением взрывчатки и контрабандой оружия, а многие охотно пускали его в ход во время террористических актов. Некоторые – например, Е. К. Брешко-Брешковская, В. И. Засулич, М. А. Спиридонова – даже совершали покушения на представителей царской власти. В убийстве Александра II в 1881 году приняли участие несколько женщин, в том числе С. Л. Перовская. По словам Ричарда Стайтса, Перовская «была самой хладнокровной и наиболее подготовленной к тому, чтобы довести до конца долго готовившееся убийство царя. 1 марта она расставила дозорных и метателей бомб на свои места и со своего поста на набережной канала дала сигнал к фатальному броску бомб» [Там же: 211]. Она была первой женщиной, казненной российским правительством за террористическую деятельность. Если принять во внимание столь долгую историю участия женщин в войнах и революционном движении в России, то неудивительно, что женщины сражались и на фронтах Первой мировой войны.

Впрочем, Россия была не единственной страной, в которой появлялись женщины-солдаты. Хотя в большинстве стран общественные нормы не допускали женщин к участию в войне, многие женщины предпочитали не подчиняться этим ограничениям. В военное время некоторые женщины осознавали, что могут принести пользу не иглой и бинтами, а винтовкой и штыком. В истории почти каждой страны есть случаи, когда женщины – как правило, выдавая себя за мужчин – уходили сражаться. Во время Первой мировой войны женщины из других воюющих стран различным образом участвовали в боевых действиях. Женщины во Франции, Великобритании и США обращались к правительству с просьбами принять их в действующую армию. Конечно, существовали вспомогательные службы, однако к военной службе женщин не допускали. Но несмотря на это, отдельным женщинам удавалось проникнуть в ряды воюющих – такова, например, Флора Сандс, единственная британка, официально состоявшая на военной службе во время Великой войны [Condrell, Liddiard 1987: 41]⁵. Число таких женщин было, впрочем, сравнительно небольшим по сравнению с Россией времен Первой мировой войны, где тысячи женщин вступали в вооруженные силы, чтобы сражаться за Родину.

Глава 2
Биографии женщин-солдат. 1914-1917

Первая мировая война занимает особое место военной истории по многим причинам, в том числе по степени вовлеченности в нее женщин. Великой войной завершилась целая эпоха, и именно с нее начинается новый период. Она явилась первым вооруженным конфликтом, который можно охарактеризовать как тотальную войну, и по масштабу превзошла все предыдущие. Воюющие государства мобилизовали миллионы граждан и солдат. Широкомасштабный характер боевых действий затронул тех, кто обычно исключался из подобной деятельности. Прежде всего, участие женщин в военных делах достигло уровня, с которым западная история никогда прежде не сталкивалась [Grayzel 2002: 3]. Русские женщины массово участвовали в боевых действиях. В особенности уникальным оказался военный опыт русских женщин, поскольку многие из них становились солдатами. В этой главе мы проанализируем их боевой опыт и обратимся к биографиям женщин, вступивших в русскую армию по отдельности или небольшими группами, вливаясь в мужские подразделения.

Связанная с войной деятельность российских женщин

Существенную пользу женщины приносили в тылу, заменяя мужчин, которые отправились сражаться [Lyons 1994: 220–228]. В России были мобилизованы приблизительно пятнадцать миллионов мужчин, из них шесть миллионов – только в первые пять месяцев войны. К 1917 году число мужчин, призванных на воинскую службу, составляло 36 % населения [Golovin 1931: 49; Sie-gelbaum 1983:152]. В результате за годы войны резко увеличилось число женщин, которые использовались в качестве рабочей силы. Хотя крестьянки и представительницы рабочего класса издавна трудились за пределами дома, они были задействованы преимущественно в сферах, «закрепленных» за женщинами: текстильная промышленность, рукоделие, домоводство. Как правило, это была низкоквалифицированная и низкооплачиваемая работа. Однако во время Первой мировой войны женщины начали массово осваивать те области, которые ранее считались сугубо мужскими. С уходом на фронт миллионов мужчин-крестьян женщины-работницы быстро заняли ведущее положение в сельском хозяйстве. К 1916 году женщины составляли 72 % от работавших в крестьянских хозяйствах и 58 % – от работавших в помещичьих усадьбах [Edmondson 1984: 162]. Эта «феминизация» сельского хозяйства представляла собой угрозу для многих мужчин. Хотя женщины в России всегда занимались аграрным трудом, некоторые обязанности считались исключительно мужской прерогативой. Из-за отсутствия в селах столь значительного числа трудоспособных мужчин женщинам приходилось выполнять основную часть традиционно «мужских» полевых работ, лишая мужчин тех специфических и неоспоримых обязанностей, которые деревенская действительность возлагала исключительно на них [Meyer 1991: 214–216]. Кроме того, отсутствие мужчин позволяло женщинам занимать руководящее положение в крестьянской общине.

В городах женщины также вливались в состав рабочей силы, хотя и медленнее, при более сильном противодействии со стороны мужчин. Первоначально женщинам удавалось устраиваться только на неквалифицированную работу, но вскоре необходимость вынудила задействовать их и на должностях, требовавших большей компетентности. Тысячи женщин работали на производстве оружия и военного провианта. Еще тысячи трудились в металлообрабатывающей промышленности. Женщины-работницы преобладали в таких сферах, как транспорт и коммунальные услуги. В Москве количество женщин-служащих возросло на 80 % [Stites 1978: 281]. Женщины становились курьерами, механиками, трубочистами, вагоновожатыми, почтальонами, полицейскими, швейцарами, извозчиками, лесниками, водителями, занимали и другие так называемые мужские должности. В стремлении расширить использование нетрадиционного труда в промышленном производстве российское правительство ослабило ограничения на работу для женщин и детей (по иронии судьбы эти ограничения изначально разрабатывались для их защиты). Число женщин-рабочих в российской промышленности за годы войны возросло на 38,8 %, и к 1917 году женщины составляли почти половину рабочей силы [Там же: 287].

Несмотря на столь существенный вклад в производство и труд, женщины в России по-прежнему зарабатывали чрезвычайно мало – всего 35 % от заработной платы мужчин [Meyer 1991: 214]. Кроме того, они подвергались «пролетарскому антифеминизму» со стороны мужчин-рабочих, которых возмущало присутствие среди них женщин – в особенности мужчин, занятых в ключевых отраслях промышленности и видевших в женском труде угрозу как своей работе, так и освобождению от воинской службы [Там же: 215]. Женский труд расценивался как временная мера, необходимая в критический период. Предполагалось, что женщины вернутся к более подходящим для них занятиям или вообще прекратят работать по найму, как только война закончится и мужчины смогут должным образом обеспечить пополнение трудовых ресурсов [Там же: 222].

В начале войны в большей части Европы произошел всплеск патриотического энтузиазма – по крайней мере, среди образованных слоев, и многие женщины, даже феминистки, которые традиционно придерживались пацифистских взглядов, выражали поддержку войне. Конечно, некоторые сомневались, мудро ли вставать на столь разрушительный путь, но большинство женщин считали своим долгом поддержать Родину в критический момент, равно как и своих близких-мужчин, которые сражались и гибли. Активистки женского движения расценивали свою связанную с войной деятельность как возможность продемонстрировать собственную полезность для общества и, соответственно, как путь к равноправию [Grayzel 2002:102–103]. В России положение было схожим. Большинство женщин из образованных и более высоких социальных слоев разделяли первоначальный националистический пыл – в том числе значительная часть представительниц женского движения, которое до начала войны сохраняло исключительно пацифистский характер [Engel 2003:128]. Лишь малая доля женщин из числа радикальных социалистов, преимущественно большевиков, выражала решительные антивоенные настроения.

Прогрессивные женщины рассматривали войну, которая, по их ожиданиям, должна была окончиться быстро и не принести существенных разрушений, как позитивное событие, способное обеспечить женщинам больше возможностей для активности в публичной сфере. Как и их западные единомышленницы, они полагали, что их вклад в ведение войны будет вознагражден в социальном, политическом и юридическом смысле. Чтобы «проявить себя как ответственные граждане, в равной степени сознающие свои обязанности и права», женские организации – например, Русское взаимно-благотворительное общество и Российская лига равноправия женщин, немедленно высказались в поддержку войны [Edmondson 1984: 158]. Лига призывала к «женской мобилизации», которая должна была вовлечь в связанную с войной деятельность всех российских женщин. Руководительница организации, врач П. Н. Шишкина-Явейн, обратилась к «дочерям России» с воззванием присоединиться к военным усилиям:

Мы, женщины, должны объединиться: и каждая из нас, забыв о личных неудачах и страданиях, должна выйти из узких семейных границ и посвятить всю свою энергию, ум и знания нашей стране. В этом наш долг перед Отечеством, и это даст нам право участвовать в новой жизни победоносной России наравне с мужчинами (цит. по: [Стайтс 2004: 386–387]).

Женские периодические издания того времени изобиловали материалами на патриотическую тему и призывали читательниц посвятить себя служению Родине¹. На подобные призывы откликались прежде всего представительницы среднего и высшего классов, а также интеллигенции, но женщины из рабочего класса также внесли свой вклад в усилия, связанные с войной. В такой обстановке тысячи женщин занялись деятельностью, которая, по их мнению, соответствовала потребностям России в это сложное время.

Российские женщины участвовали в военных усилиях в разнообразных ролях. Они вступали в добровольные организации, создававшиеся для удовлетворения потребностей военного времени. Женские группы по всей стране организовали комитеты, посвященные «военной работе женщин». Крупнейшие женские организации занимались множеством связанных с войной задач: от военных поставок до помощи жертвам войны, беженцам, сиротам и военнопленным. Более 30 тысяч женщин работали во Всероссийском земском союзе (объединении органов местного самоуправления, содействовавшем военным усилиям в тылу) [Stites 1978:280]. В марте 1915 года под редакцией А. И. Яковлевой начал выходить целый журнал, посвященный взаимоотношениям женщины и войны⁶⁷. Женщины добровольно тратили свои силы, время и ресурсы на пошив одежды и белья для солдат, заготовку перевязочных материалов, комплектацию посылок для войск, обслуживание передвижных медицинских пунктов, работу в убежищах, бесплатных столовых, сиротских приютах и других учреждениях для инвалидов и бездомных. Однако этим стараниям нередко мешало отсутствие поддержки и даже враждебность со стороны правительства и чиновничества к общественным усилиям и участию широких масс. Власти с подозрением относились к гражданским инициативам и «не спешили выделять достаточные средства на необходимые нужды и неохотно ослабляли бюрократический контроль над земствами и другими общественными организациями». Кроме того, «недоверие чиновников к личной инициативе граждан расстраивало любые попытки разрешить насущные проблемы» [Meyer 1991: 221].

Одной из самых распространенных форм женской военной службы была работа в госпиталях – традиция, заложенная еще во время Крымской войны, но в полной мере раскрывшаяся в 1914 году. После начала Первой мировой женщины массово ринулись предлагать свои услуги в качестве сестер милосердия (так в России того времени называли медсестер). Их примерная численность за всю войну составила восемнадцать тысяч [Кривенко 1917: 4]. Сестрами милосердия стали императрица Александра Федоровна и ее взрослые дочери, племянницы и другие родственницы, а часть Зимнего дворца в Петрограде была переоборудована под военный госпиталь. Следуя примеру царской семьи, сестрами милосердия становились многие светские дамы, равно как и женщины самого разного происхождения: врачи, журналистки, писательницы, студентки и даже большевички. Призыв добровольно поступать на медицинскую службу вызвал столь сильный отклик со стороны женщин, что многим пришлось отказывать [Meyer 1991: 220]. Сестрами милосердия в Российский Красный Крест принимали исключительно грамотных женщин, имеющих по крайней мере среднее образование. Женские организации всячески поддерживали участие женщин в медицинской службе, поскольку это соответствовало расхожим представлениям о женской природе: забота, уход, лечение и сострадание – занятия, направленные на сохранение, а не на разрушение жизни. Официально сестрам милосердия полагалось находиться в передвижных полевых госпиталях в пяти-шести километрах от линии фронта, однако многие служили в непосредственной близости от окопов в полковых медицинских пунктах. Некоторым даже удавалось проявить себя на поле сражения. Медицинские сестры отправлялись с носилками на ничейную землю вытаскивать раненых и нередко сами попадали под обстрел [Там же].

Женщины выполняли и другие важные вспомогательные обязанности в тылу и на фронте. При этом они не числились на военной службе, но состояли в гражданских организациях (например, Земском союзе). Крестьянок привлекали к рытью окопов. Женщины работали поварами, снабженцами, водителями и посыльными как за линией фронта, так и на передовых позициях. Женщинам, просившим зачислить их в действующую армию, часто поручали вспомогательные обязанности, а не направляли на военную службу. Вероятно, те, кто принимал эти решения, считали подобные занятия менее опасными и в какой-то (хотя и в небольшой) степени более подходящими для женщин, чем непосредственное участие в сражениях. Однако по большей части эти обязанности были не менее сложными и опасными, чем участие в боевых действиях.

В начале 1915 года при Земском союзе был организован автомобильный отдел, призванный координировать работу его автомобильных служб. В мае при отделе появилась школа, готовившая военных водителей для фронта. В середине июля в школу начали принимать женщин. Несмотря на предупреждения со стороны Союза об опасностях, связанных с работой в непосредственной близости к линии фронта, заявки на обучение подали 430 женщин. Физически непригодные, малообразованные и несовершеннолетние получили отказ, но 58 женщин были приняты (при этом мужчин – всего 28). После двухмесячного обучения им предстояло сдать экзамен. Все женщины-слушательницы успешно его выдержали. Результаты экзамена как нельзя лучше оправдали эксперимент по привлечению женщин к водительской работе: у мужчин физические навыки оказались немного лучше, однако женщины продемонстрировали превосходное понимание технических задач и проявили энтузиазм и усердие, чем произвели большое впечатление на инструкторов [Polner 1930: 255].

Другие женщины, не связанные с этой школой, также служили фронтовыми водителями. Одна из них, Е. П. Самсонова, была не только водителем, но и одной из первых в России женщин-летчиц. Самсонова имела большие способности к механике, поэтому бросила Бестужевские высшие женские курсы в Петербурге, чтобы изучать эксплуатацию и обслуживание автомобилей в Варшаве. Став опытным водителем, Самсонова поступила в первую в России авиационную школу и быстро освоила летное искусство. Затем она решила полностью посвятить себя авиации ив 1912 году, после долгих споров с властями, получила разрешение поступить в Офицерскую воздухоплавательную школу в Гатчине. Там Самсонова стала дипломированным пилотом и вскоре вызвала восторг у зрителей на Московском аэродроме. Громко заявив о себе, она привлекла большое внимание общественности.

С началом войны Самсонова немедленно поступила учиться на сестру милосердия. Одновременно она подала ходатайство военному министру с просьбой разрешить ей вступить в действующую армию в качестве военного летчика. Ее просьба была отклонена по причине ее пола. Вследствие этого отказа она начала работать в земской медицинской организации в Варшаве, но вскоре обязанности медицинской сестры перестали ее устраивать. Ища применения своим водительским навыкам, она отправилась на Галицийский фронт и убедила командира мотоциклетной роты принять ее на испытательный срок. Доказав свои способности, она вскоре была зачислена в автомобильные войска [Женщина и война 1915: 5–6]. На протяжении четырех месяцев Самсонова служила фронтовым шофером. В ее обязанности входили дальние беспрерывные разъезды под артиллерийским огнем противника. Напряженная работа в сочетании с суровыми условиями и тяготами войны сделали свое дело, и в конце января 1915 года Самсонова заболела. Ее отослали на лечение в Москву, и, пойдя на поправку, она снова подала прошение, чтобы стать военным летчиком [Там же: 7]. Неизвестно, увенчались ли успехом ее усилия, поскольку сведений о ее дальнейшей деятельности не обнаружилось.

По крайней мере двум женщинам удалось вступить в воздушные войска и служить пилотами в русской армии. Одной из них была княгиня Е. М. Шаховская, принятая на действительную службу в качестве военного летчика после успешной сдачи экзамена на авиатора [Ардашев 1915: 13]. Представляется вероятным, что ее высокое социальное положение обеспечило ей особое влияние в военных кругах и, таким образом, позволило ей проникнуть в сферу, куда был заказан путь другим женщинам-пилотам. Другая молодая женщина переоделась мужчиной и, «позаимствовав» у знакомого медицинскую справку, записалась в Императорский военно-воздушный флот. Она служила военным летчиком, пока не была ранена в воздушном бою весной 1915 года, после чего стал известен ее настоящий пол, и ее отстранили от полетов. За храбрость ее наградили Георгиевским крестом, но возобновить службу в авиации не разрешили [White 1994:4].

Биографии женщин-солдат

Женщины на фронте выполняли не только обслуживающую или вспомогательную функцию, но и участвовали в боевых действиях. С самого начала войны в отечественной и зарубежной печати стали появляться сообщения о женщинах-солдатах, как и о мальчиках-подростках, также поступавших добровольцами на военную службу. Главные российские и западные газеты в качестве сенсационных новостей печатали многочисленные истории о женщинах на передовой. В середине 1915 года журнал «Война» посвятил целый номер «женщинам-героям» [Война 1915: 24]. Особый интерес к появлению женщин-солдат проявляли женские издания. В «Женском вестнике», печатном органе Женской прогрессивной партии, выходившем под редакцией видной феминистки М. И. Покровской, печаталась ежемесячная колонка с известиями о женщинах, сражавшихся на фронте. В «Женском деле», журнале Лиги женского равноправия, которую возглавляла П. И. Шишкина-Явейн, также публиковались многочисленные истории об участии женщин в боевых действиях. В марте 1915 года группа феминисток начала выпускать журнал «Женщина и война», полностью посвященный теме отношений войны и женщин. Это издание наполняли репортажи о женщинах, с оружием в руках встававших на защиту Родины. Даже более консервативные издания – например, «Женская жизнь» – помещали статьи, освещавшие военную деятельность женщин⁸. The New York Times и лондонская Times, как и более мелкие издания, также регулярно печатали репортажи о российских женщинах-солдатах. Международный женский журнал Jus Suffragii помещал регулярные сообщения о военной деятельности женщин в России, в том числе статьи о женщинах, служивших в действующей армии.

Подобные публикации являются основным источником биографий женщин-солдат, однако следует проявлять осторожность, используя периодические издания в качестве исторического источника. Подобно статьям патриотической прессы о солдатах-мужчинах, многие из этих публикаций имеют налет сенсационности и бульварщины и явно рассчитаны на драматический эффект. Кроме того, зачастую они не полностью отображают свой предмет. Статьи часто оканчиваются выпиской женщин-солдат из госпиталя, однако умалчивают об их дальнейшей судьбе. Имена, даты или названия мест нередко приводятся с ошибками, не полностью или вообще отсутствуют, что происходило или из соображений военной безопасности, или вследствие журналистской небрежности. Кроме того, с распространением феномена женщин-солдат публикации в периодической печати освещали, как правило, героические поступки, которые поощрялись наградами. Несомненно, журналисты обошли вниманием многих женщин-военных, которые не удостоились таких почестей, и поэтому их истории не получили освещения.

Сведения об отдельных женщинах-солдатах также отыскиваются в ряде книг, написанных участниками и очевидцами войны, как отечественными, так и зарубежными. Военные корреспонденты часто встречали женщин на фронте и упоминали о них в своих репортажах. Женщины, участвовавшие в боевых действиях, производили особенно сильное впечатление на военных из стран-союзников, состоявших советниками при российской армии. Но и на них трудно полагаться как на исторический источник по причине их ксенофобии или русофилии, а также склонности к преувеличениям. А вследствие хаотичности, свойственной военному времени, сообщаемые ими сведения зачастую запутаны, искажены, неточны и не поддаются проверке. Как и в случае с периодическими изданиями, имена людей и названия мест часто передаются неполно или с иными неточностями. Даты нередко отсутствуют вовсе. Поэтому события трудно реконструировать с хронологической точностью. Кроме того, поскольку тема женщин-солдат вызывала споры, особенно в начале XX века, большинство тогдашних публикаций несут явную социальную и политическую окрашенность. Практически все авторы выражают свое собственное мнение касательно того, следует ли женщинам быть солдатами, и это явно прослеживается в их работе⁹.

Некоторые из женщин, служивших в русской армии во время Первой мировой войны, оставили воспоминания о своем опыте. Это бесценные источники, позволяющие взглянуть на войну с точки зрения женщины. Но даже они подчас сомнительны с точки зрения достоверности. В некоторых случаях сами мемуаристки сглаживали или выпускали эпизоды, которые могли им казаться щекотливыми или нелестными. Они могли преувеличить, смягчать и даже подтасовывать факты, чтобы представить себя в более выгодном свете. Тем не менее они по-прежнему чрезвычайно полезны, поскольку дают нам представление об опыте женщин-солдат.

Из-за необходимости опираться на источники, не подтвержденные архивными данными, существенно усложняется задача точного подсчета количества женщин-солдат. Статья в лондонской газете The Graphic, процитированная в The Literary Digest, сообщает число четыреста человек к середине 1915 года, однако не указывает источник этих сведений [The Literary Digest 1915: 1460]. Задокументированных случаев участия отдельных женщин в боевых действиях насчитывается не более пятидесяти, однако их общее количество достигает, вероятно, нескольких сотен – возможно, даже приближается к тысяче, как утверждают историки Энн Элиот Гриз и Ричард Стайтс [Griese, Stites 1982: 67]. Однако, поскольку большинство этих женщин-солдат сражались, выдавая себя за мужчин, основная масса свидетельств, подтверждающих их существование, касается лишь тех, чей настоящий пол был обнаружен, что обычно случалось после ранений и медицинского освидетельствования. Те, кому удалось избежать этой участи, и те, кто погибли неразоблаченными, остаются нам неизвестными. Таким образом, можно предположить, что были и другие женщины, служившие в русской армии, однако свидетельств о них не осталось¹⁰. Впрочем, женщин-солдат, чья половая принадлежность была известна, насчитывалось достаточно, чтобы убедить как российских, так и западных обозревателей, что женская военная служба была относительно распространенным явлением [Ермилова 1915: 2; Женское дело 1915: 19–20; Farmborough 1974: 300].

Вплоть до мая 1917 года женщины присоединялись к воинским подразделениям, состоявшим из мужчин, в индивидуальном порядке или в составе небольших групп. Поскольку законы Российском империи запрещали женщинам участвовать в боевых действиях в качестве военнослужащих, большинство из них выдавали себя за мужчин-добровольцев: стригли волосы, одевались в мужскую одежду и назывались мужскими именами. Добровольцев, с энтузиазмом стремивших на войну, принимали в армию, чтобы создать своего рода «противовес» новобранцам, призванным по мобилизации и не питавшим подобного рвения – особенно по мере того как война затягивалась, людские ресурсы исчерпывались, а победа казалась все менее достижимой. Существовавшие правила мобилизации, согласно которым предусматривались обязательные медицинские осмотры, соблюдались не всегда. Вследствие этого у женщин появилась возможность вступать в русскую армию, выдавая себя за мужчин. Большинство избегали медицинских осмотров, присоединяясь к войскам во время их следования к театру военных действий или уже на фронте, а не записываясь на мобилизационных пунктах. Еще примечательнее, что некоторым женщинам удавалось поступать в войска, даже не притворяясь мужчинами. Императорский указ, запрещавший женщинам служить в действующей армии, соблюдался не везде. Зачисление в войска часто производилось по усмотрению отдельных командиров, и женщинам, стремившимся стать солдатами, иногда удавалось убедить начальствующий состав, чтобы их зачислили в то или иное подразделение. Даже когда женщин, выдававших себя за мужчин, разоблачали, им часто позволяли остаться на фронте по решению командира [Meyer 1991: 219]¹¹.

Если же все попытки поступить в вооруженные силы терпели крах, всегда можно было обратиться к другому или более высокопоставленному представителю власти. Военное руководство получало ходатайства, письма и прошения от сотен женщин, желавших вступить в ряды русской армии и сражаться наравне с мужчинами. К военачальникам и высокопоставленным чиновникам поступали многочисленные просьбы от женщин, желающих поступить на службу в русских армиях. Некоторые даже обращались за соответствующим разрешением напрямую к царю¹². Одно из таких прошений подала сибирская крестьянка Мария Бочкарева, в 1917 году возглавившая первый российский женский «батальон смерти» и ставшая самой известной среди российских женщин-солдат¹³. Еще одно прошение поступило от Елены Пост, которая в письме к императору объясняла желание записаться в армию своей естественной, хотя и странной для большинства женщин, склонностью к воинской службе. Ссылаясь на опыт Надежды Дуровой, Ноет писала:

Я молю Ваше Императорское Высочество разрешить мне вступить в ряды войск с такими же благородными и светлыми порывами к Родине, какими полно было сердце Дуровой и какими горит моя полная отваги и неустрашимой не женской смелости душа…

Когда я слышу солдатские песни или вижу войско (кавалерию – я очень, очень люблю лошадей), я вся точно преображаюсь, внутри точно светлеет и ликует все, и при виде лихих солдат у меня душа точно выпрыгнуть хочет и так хочется мне быть среди них и быть тоже защитником Родины святой, дорогой и бесконечно любимой Родины [РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 28. Л. 69 об. – 70].

Несмотря на несколько расплывчатые и произвольные условия приема в российскую армию и имевшие место исключения из правил, многие женщины в желании стать солдатами сталкивались с большими трудностями. Они письменно и лично обращались к представителям власти, прося разрешения вступить в войска. Они действовали лестью и угрозами, подключали влиятельных знакомых и даже умоляли. Они продавали свою последнюю одежду, чтобы купить военную форму и снаряжение. В своем стремлении присоединиться к действующей армии они шли на риск и даже зачастую оказывались под арестом и в тюрьме. Но даже столь значительное количество женщин, пытавшихся стать солдатами, не заставило военные власти пересмотреть отношение к службе женщин в армии. Напротив, они по-прежнему продолжали придерживаться произвольной системы отбора женщин, и каждый случай рассматривался отдельно.

Женщины, добровольно вызывавшиеся защищать Россию во время Первой мировой войны, имели различное происхождение и уровень образования. Среди них были аристократки, гимназистки и слушательницы высших женских курсов, представительницы пролетариата и крестьянства. Они служили в различных ролях и родах войск – пехоте, кавалерии, артиллерии, были медсестрами (должности врачей, санитаров и других медицинских работников, которым полагалось находиться у линии фронта, предназначались для мужчин), работали в разведке. Именно разведка и фронтовая медицинская служба были основными сферами, в которых задействовали женщин.

Необходимо подчеркнуть, что большинство источников о женщинах-солдатах сообщают о выполнении ими главным образом вспомогательных функций. Они следили за тем, чтобы снаряды и патроны всегда были под рукой у солдат-мужчин, выносили раненых с поля боя, занимались разведкой и сбором сведений и, несмотря на отсутствие соответствующей квалификации, привлекались и к медицинской работе. Несмотря на то что выполнение этих обязанностей было сопряжено с опасностью и риском для жизни, лишь редкие свидетельства упоминают о непосредственном участии женщин в насильственных действиях против других. Возможно, как самим женщинам, так и мужчинам, знавшим об их гендерной идентичности, представлялось более уместным, чтобы те выполняли вспомогательные задачи. Пожалуй, еще более важно, что тем, кто сообщал в прессе о женщинах-солдатах, было значительно проще описывать их героизм именно в таком ключе. Благодаря этому им удавалось избежать вопроса о женщинах, выступающих в разрушительной, убийственной ипостаси, принять которую было бы трудно многим журналистам и их читателям, и встроить женщин-солдат в героический нарратив. Более того, женщины, награжденные за храбрость, в основном также выполняли вспомогательные функции. Таким образом, даже в такой явно мужской сфере, как боевые действия, действия и героизм женщин часто описывались в терминах, несколько более совместимых с традиционной ролью помощниц.

Также важно отметить, что газеты и журналы систематически писали о женщинах, которые были молоды и не состояли в браке, а если состояли, то отправлялись на фронт, сопровождая своих мужей. О женщинах, имевших детей или иные семейные обязанности, говорилось редко. Опять-таки, эта самоцензура делала участие женщин в войне более приемлемым для читателей. Обществу было сложно восхищаться героизмом женщин-солдат, если выяснялось, что они «оставили» свой материнский долг, чтобы взяться за оружие. Однако были и такие женщины, которые ради военной службы бросали детей или престарелых родителей. Татьяна Алексинская, женщина-врач, родившаяся в России, эмигрировавшая в Европу еще до войны, но вернувшаяся, чтобы помогать соотечественникам, сообщала о встрече с одной такой женщиной, которая оставила двух детей со своей матерью в деревне, чтобы вступить в армию вместе с мужем и братом [Alexinsky 1916: 84].

Среди свидетельств о женщинах – участницах боевых действий есть несколько примечательных историй. Русские женщины-солдаты часто изображались более воодушевленными, более дисциплинированными, более храбрыми и готовыми к самопожертвованию, нежели их соотечественники-мужчины. Начальствующий состав отзывался о них зачастую в восторженных выражениях. Пока мужчины колебались, женщины нередко вызывались добровольцами на опасные задания или первыми поднимались в атаку из окопов. Многие даже получили за храбрость высокие воинские награды, в том числе вожделенный Георгиевский крест. Возможно, женщины, служившие под видом мужчин, чувствовали себя вынужденными проявлять себя наилучшим образом, чтобы не раскрылась их тайна. Те же, чей настоящий пол был известен, вероятно, старались не ошибаться и не отлынивать от обязанностей, чтобы избежать критики и отрицательного отношения по гендерному признаку. А те, кто писал о них, вероятно, старались представить женщин в самом выгодном свете, чтобы придать устойчивости их шаткому положению. Несомненно, женщины-солдаты стремились (сознательно или неосознанно) продемонстрировать, что они способны выполнять эту традиционно мужскую роль и «достойны» зваться солдатами. Пожалуй, еще более показателен факт, что все женщины, вступавшие в российские вооруженные силы, были добровольцами. Они охотно рисковали жизнью на войне, в отличие от большинства мобилизованных мужчин, которым не хватало подобного энтузиазма.

Большинство женщин, вступавших в армию, руководствовались прежде всего патриотическими мотивами. Многие из них проявляли большую преданность Родине и страстно стремились защищать Отечество. Одна молодая женщина, ставшая солдатом, признавалась: «Имея сильное, жгучее желание поступить добровольцем в действующую армию на защиту дорогих Царя и Отечества, прошу о зачислении меня в действующую армию» [Женщины-добровольцы 1914: 10]. Таковы были общие настроения среди российских женщин-воинов. Военная пропаганда изображала врага в демоническом облике, готовым разрушать все, что дорого русским людям [Jahn 1995: 166 et passim]. «За Родину заступиться… сердце все так и горить» [А. А. Красильникова (Женщина – георгиевский кавалер) 1915: 11], – заявляла еще одна молодая женщина-солдат, Анна Алексеевна Красильникова, дочь уральского шахтера. С началом войны Красильникова обратилась к губернатору, прося разрешения вступить в армию. Ее просьба была отклонена, поэтому она решила пойти на войну без официального дозволения. Красильникова остригла волосы, оделась в военную форму и присоединилась к первому попавшемуся военному эшелону, следовавшему на фронт. По пути ее разоблачили и высадили на вокзале в Вильно (ныне Вильнюс). В конце концов она добралась до Ивангорода (ныне Демблин) в центральной Польше, где ей удалось под именем Анатолий Красильников вступить добровольцем в 205-й пехотный полк.

Первоначально она служила ординарцем, но вскоре ее отправили на передовую. Свое пребывание на театре военных действий Красильникова описывала как чрезвычайно тяжелое и опасное, но с гордостью заявляла, что никогда не пряталась за спинами товарищей и выполняла все обязанности, которые возлагались на солдат-мужчин. За время службы, с лета по осень 1914 года, она участвовала в девятнадцати сражениях. 7 ноября 1914 года она была серьезно ранена. Ее подразделению дали приказ атаковать, но тяжелый артиллерийский огонь неприятеля заставил солдат замешкаться. Красильникова первая устремилась в бой из окопов и своим примером вдохновила всю роту последовать за ней. Впрочем, не успела она пробежать и десяти шагов, как пуля попала ей в бедро. Красильникову доставили в ближайший госпиталь, где во время медицинского осмотра выяснилось, что она женщина. За героизм ее наградили Георгиевским крестом. Излечившись после ранения, она хотела вернуться на фронт [Там же]. Многих женщин не удовлетворяли традиционные вспомогательные и «закулисные» роли, предназначавшиеся для них во время войны. «Женщины способны совершить для России больше, чем перевязывать раны мужчинам», – заявила еще одна женщина-воин [Dorr 1917:75]. Они были убеждены, что смогут лучше послужить своей стране, если примут участие в боевых действиях.

Становиться солдатами женщин также вдохновляла жажда приключений. Женщинам, всю жизнь проводившим под надзором сначала родителей, потом мужей, или воспитанницам закрытых женских учебных заведений, уход на войну давал шанс получить независимость и свободу действий, недоступные в мирной жизни. Тем, кому наскучивала жизнь взаперти, война также предоставляла возможность посмотреть мир. «Такъ и тянуло увидатя другое: леса другие, небо, городь… Хочетця и заграницей побыватя, немецкие города посмотретя…» – заявляла одна из женщин-солдат [Одна из многих 1915: 20]. Подобные мотивы нередко двигали молодыми женщинами (и мужчинами), поступавшими добровольцами на военную службу во время Первой мировой войны. Многие из них имели чрезвычайно романтизированные понятия о войне и считали, что она позволит им бежать от рутинной будничной жизни. Вместе с тем они чувствовали потребность приносить пользу своей стране.

Некоторые самые молодые девушки-солдаты пали жертвой идеалистических представлений о войне и жажды приключений. В начале войны, на восьмой день мобилизации, двенадцать московских гимназисток в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет решили вступить в действующую армию. Ими двигало желание «попасть на войну и самим поколотить немцев» [Всемирная иллюстрация 1915 № 47: 4]. В конце июля девушки, не попрощавшись с родителями, сбежали из дома. Они добрались до пригородной станции, где им удалось убедить солдат следовавшего мимо подразделения, чтобы те укрыли их в поезде, который направлялся на фронт. Солдаты согласились и даже снабдили их военной формой. После прибытия на Австрийский фронт присутствие девушек в солдатской форме озадачило и обеспокоило полковое начальство. Вчерашние гимназистки выражали упорное желание сражаться и не поддавались на уговоры вернуться домой. В итоге им разрешили остаться в полку.

Одна из участниц этой авантюры, Зоя Смирнова, в беседе с корреспондентом российской газеты «Новое время» живо и убедительно рассказала о своем фронтовом опыте; этот рассказ был впоследствии перепечатан в The New York Times. Первая битва оказалась очень страшной, особенно для девушек, но вскоре они приспособились к окопной жизни под сильным артиллерийским огнем. Четырнадцать месяцев девушки вместе провели в действующей армии, за это время поучаствовав в нескольких опасных сражениях. Российский корреспондент пишет:

Полк прошел всю Галицию, перевалили Карпаты, беспрерывно участвуя в боях, и они от него не отстали ни на шаг… Бои, в которые попадал полк, были кровопролитные и жаркие, в особенности весной, когда немцы подвезли на Карпаты свою тяжелую артиллерию и стали наступать на нас знаменитыми фалангами.

Наши войска переживали настоящий ад, и вместе с ними переживали его и юные доброволицы [Там же].

Не все молодые женщины пережили это испытание; одна из девушек была убита германским снарядом на глазах у подруг. Сама Смирнова была дважды ранена; во второй раз она без сознания осталась лежать на поле боя, и лишь случайно ее нашли санитары с носилками. Раны оказались слишком серьезными, и Смирновой больше месяца пришлось провести в госпитале в тылу. Ее произвели в младшие унтер-офицеры и наградили Георгиевским крестом за храбрость¹⁴. После излечения она вернулась в расположение войск, но не нашла свой полк, который перевели на другой фронт. Смирнова встречала в окопах незнакомые лица и чувствовала себя неуверенно без поддержки сослуживцев и подруг. Однажды она потеряла самообладание и заплакала, тем самым выдав свой истинный пол. Офицеры нового полка убедили ее сменить солдатскую форму на костюм сестры милосердия. Она так и не узнала, что произошло с другими девушками из ее предыдущего подразделения [Там же].

Смирнова рассказывала, что солдаты-мужчины относились к девушкам чрезвычайно уважительно и с большой долей отеческой заботы. Создается впечатление, что для полка эти девушки были чем-то вроде талисманов. Бритоголовые, одетые в военную форму, они походили на юношей, а мужчины-сослуживцы видели в них таких же солдат, как они сами. Смирнова утверждает, что в какой-то момент она и ее подруги настолько ассимилировались, что стали называть друг друга мужскими именами и почти забыли о своей прежней женской жизни. Впрочем, мужчины никогда полностью не забывали, что они женщины, и продолжали следить за своим поведением по отношению к ним [Там же].

Поддержка со стороны мужчин зачастую была ключевым фактором для зачисления женщин-солдат в действующую армию. Подобно описанным ранее двенадцати девушкам другие женщины также находили помощников и покровителей, оказывавших им поддержку. Офицер по фамилии Яковлев поступил так в отношении одной девушки, которая хотела поступить в его подразделение, готовившееся к отправке в Галицию. Он вместе с двоюродным братом девушки, поручиком того же полка, склонился на ее настойчивые мольбы взять ее с его частью на фронт, несмотря на то, что Яковлев назвал трудностями, связанными с выполнением такой просьбы. Он и его товарищи-офицеры неоднозначно относились к присутствию в их рядах женщины, но согласились взять ее с собой и не раскрывать ее истинную личность полковому командиру. Ее соответствующим образом обмундировали и вооружили, и вместе с остальными солдатами она отправилась на передовую. Вскоре девушка приняла участие в боевых действиях и проявила себя как храбрый солдат. Она даже с риском для жизни вернулась за раненым солдатом, когда ее подразделение уже отступило. О ее храбрости доложили командиру, который вскорости узнал о том, кто она на самом деле. Вскоре девушка была ранена и отправлена в тыл на лечение. Впрочем, после ее выздоровления командир согласился снова принять ее в полк [Девушка-воин 1915: 5].

Нередко женщины-солдаты следовали в армию за возлюбленными или членами семьи. Женщины уходили на фронт одновременно или вслед за главными мужчинами в их жизни: мужьями, отцами, братьями, любимыми. Молодая крестьянка Александра Брайко добровольцем поступила на службу в полк, в который после начала войны забрали двух ее братьев [Женщины и война 1915:73]. Марфа Малько, жена унтер-офицера, сражалась вместе с мужем, пока он не погиб, а сама она попала в немецкий плен. Она участвовала в трех сражениях, при Сохачеве (Польша) захватила немецкое знамя и застрелила двух неприятельских солдат, гнавшихся за ней [Warrior Women 1915: 42]. Другая женщина-солдат, которую в марте 1915 года обнаружили вместе с мужем в московском лазарете, также последовала в армию за супругом. Когда ее мужа-студента призвали на воинскую службу, она выдала себя за его брата и поступила фельдшером в ту же роту. Их подразделение преследовало австрийцев до Козеницкой пущи и два дня провело в окопах под сильным неприятельским обстрелом близ Ченстоховы (Юго-Западная Польша). Когда рота отправилась в атаку, эта женщина-солдат последовала в бой за мужчинами. И она, и ее муж были ранены и направлены на излечение в Москву. Интересно отметить, что, хотя другие солдаты их роты знали, что среди них находится женщина, они отнеслись к ней благосклонно и даже вдохновлялись ее присутствием [Женщины и война 1915: 93].

Некоторые женщины, хотевшие стать солдатами, хорошо осознавали социальные последствия своего участия в боевых действиях; их мотивировало желание расширить возможности для женщин. В начале 1915 года девушка по имени Вася Федоренко обратилась к екатеринославскому военному коменданту с просьбой принять ее в армию добровольцем и отправить на фронт. Она отчаянно пыталась доказать, что «женщины также могут воевать, как и мужчины» [Ган 1915: 7]. В своем письме Федоренко писала: «Почему на мужчин возложено столько ответственных обязанностей, а на нас, женщин, возлагаются только кухонные дела» [Там же]. Ее прошение отклонили, как и просьбы, которые подали две другие молодые представительницы екатеринославской интеллигенции, стремившиеся вступить в армию, Лена Матлахова и Валя Шадьба. Но этот отказ не остановил их. Втроем они решили отправиться в Тифлис (ныне Тбилиси, Грузия) и обратиться к наместнику Кавказа графу И. И. Воронцову-Дашкову за разрешением вступить в ряды российской армии. Они прочитали в газете статью о жене рядового, написавшей наместнику письмо, в котором заявила: «Имею страстно жгучее желание поступить в армию, покорнейше прошу зачислить меня. Буду верно служить» [Там же]. Тронутый этим проявлением патриотизма, наместник разрешил ей вступить в армию.

Чтобы заработать денег на поездку, подруги занялись шитьем одежды. Наконец им удалось накопить достаточно средств, чтобы добраться до Тифлиса; там они обратились к наместнику, отправившему их в штаб Кавказской армии. Федоренко, Матлахова и Шадьба были приняты дежурным генералом, который предложил девушкам записаться «в пограничную стражу», но отклонил просьбу отправить их на фронт. Получив казачье обмундирование и снаряжение, девушки обстригли волосы и переоделись в солдатскую форму. На следующий день они сели в первый же санитарный эшелон, следовавший на фронт, но в поезде их опознали и взяли под арест. После того как девушки рассказали о себе, их отпустили, но на следующий день они снова оказались в руках полиции. Во время прибытия царя в Тифлис они стояли на главном проспекте, но кто-то в толпе заметил их и возмутился их присутствием. Их арестовали и держали под арестом, пока начальник дворцовой охраны полковник А. И. Спиридович не освободил их и не представил царю. Все три просили у царя разрешения отправиться на фронт, и тот пообещал рассмотреть этот вопрос. Неизвестно, была ли их просьба удовлетворена [Там же: 7–8].

Некоторые из женщин, принимавших участие в боевых действиях, принадлежали к российским высшим классам. Петроградские дамские журналы охотно печатали заметки о дворянках, уходивших на войну. Женщины, занимавшие высокое общественное положение, нередко подключали влияние и связи, чтобы вступить в ряды действующей армии. Были среди них и те, кто происходили из знатнейших российских аристократических семейств, в том числе княжеских. Одним из интереснейших подобных примеров является случай княжны Кати Дадешкелиани, опубликовавшей воспоминания, в которых она подробно описала свое участие в войне под видом мужчины-офицера [Dadeshke-liani 1934]. Княжна происходила из правящей фамилии Сванетии, небольшой области в Грузии. В армию она отправилась по мотивам скорее личным, нежели патриотическим, в поисках приключений и сильных эмоций, чтобы спастись от депрессии, вызванной убийством отца и самоубийством младшей сестры. Она поступила на воинскую службу под псевдонимом Джамал Дадекашвили, пользуясь покровительством и опекой друга семьи, полковника Эдыка Хагондокова. Ее определили в 4-й эскадрон Татарского полка, входившего в состав так называемой «Дикой дивизии» великого князя Михаила, адъютантом к Хагондокову, который командовал этим полком.

Хагондоков обучил княжну Кати начаткам военного этикета, благодаря чему та сумела выдать себя за молодого мужчину-офицера. Ее назначили вестовым при штабе полка в Чорткове, в Галиции. Дадешкелиани, всю жизнь имевшая дело с лошадьми, без особых затруднений выполняла возложенные на нее обязанности. Впрочем, развозить донесения и документы ей вскоре наскучило, несмотря на опасность, сопряженную с этими поручениями. Она попросила перевести ее на передовую, в боевые части. Хагондоков не хотел отправлять женщину на линию фронта, но Дадешкелиани настаивала, и он в конце концов уступил. На передовой она провела всего неделю в середине 1915 года. Фронтовой опыт княжны оказался кратким и принес ей лишь разочарования. Очевидно, представления о боевых действиях, сложившиеся у нее до того, как она приняла в них непосредственное участие, были глубоко идеализированными, и, столкнувшись с суровой военной реальностью, княжна поддалась страху и испытала «парализующее напряжение» [Там же: 96]. На передовой она почти не проявила себя и, списав это на свой пол, после недолгого участия в боевых действиях с облегчением вернулась в полковой штаб.

После возвращения с передовой Дадешкелиани перевели в медицинскую роту, расположенную в Борщеве. Эта служба оказалась для нее более посильной. «Я уже не чувствовала собственной бесполезности, бессилия и неспособности выполнить долг, поскольку эта служба давала более благодатную почву, чтобы применить мои женские умения, мою энергию и силу воли» [Ibid: 97]. Впрочем, она продолжала одеваться по-мужски и успешно выполняла медицинские обязанности до середины 1917 года. Убежденная монархистка, Дадешкелиани не приняла Февральскую революцию и отказалась присягать Временному правительству, в августе 1917 года покинула армию и вернулась к семье в Петроград.

Находясь в армии, княжна без особых усилий переняла мужские манеры и убедила остальных, что она – молодой человек. Ей даже удалось ввести в заблуждение вдовствующую императрицу Марию Федоровну, которая удостоила ее аудиенции и даже не заподозрила, что молодой грузинский офицер – на самом деле переодетая женщина. Оказавшись неспособной к фронтовой жизни, Дадешкелиани тем не менее при случае не гнушалась применить силу. Сталкиваясь с угрозой, она без колебаний пускала в ход кулаки или оружие для разрешения конфликта. Хотя всю войну княжна выдавала себя за мужчину, она, по-видимому, так и не отказалась от убеждения, что сферы деятельности мужчин и женщин должны различаться. В отношении женщин, играя роль князя Джамала, Дадешкелиани вела себя «по-джентльменски», оказывала им защиту и покровительство, руководствуясь традиционной точкой зрения, что женщины нуждаются в подобной опеке.

Вероятно, княжне не казалось парадоксальным, что «защитник» сам в действительности является женщиной, и правомерность этой роли никогда не вызывала у нее сомнений. Также она, очевидно, не осознавала, что занятия, связанные с войной, не соответствуют идеологическим представлением о разделении труда по гендерному признаку. Собственные неудачи на фронте она по-прежнему объясняла своей принадлежностью к «слабому полу», несмотря на способность относительно легко выполнять другие мужские задачи. В своих воспоминаниях Дадешкелиани так и не разрешила этого подспудного противоречия, однако вполне ясно указала, что не считает участие в боевых действиях приемлемым для женщины: «Женщине, даже если она переоделась мужчиной, не место в войсках, поскольку от нее веет такой слабостью, что мужчинам инстинктивно захочется пожалеть ее, защитить ее, и это помешает их собственным действиям» [Там же: 96].

Дадешкелиани была не единственной женщиной-офицером в русской армии во время Первой мировой войны. Двадцатидевятилетняя гражданка Андреева (ее имя не сохранилось) участвовала в шести сражениях на Австрийском фронте и дослужилась до звания подпоручика. Движимая сильным чувством патриотического долга, она вступила в армию сразу после начала войны. Андреева служила в том же пехотном подразделении, что и ее муж, ротный командир. В середине 1915 года, прибыв на вокзал в Минске, она собрала вокруг себя целую толпу любопытных, которые засыпали ее вопросами. Андреева продемонстрировала знание военного этикета и произвела положительное впечатление на собравшихся [Прелестный подпоручик 1915: 10].

Офицерское звание во время Первой мировой войны носила и Александра Ефимовна Лагерева из Киева, вступившая в Донской казачий полк незадолго до своего восемнадцатилетия. Лагерева, сама происходившая из семьи кубанских казаков, дослужилась до урядника и получила под командование небольшое воинское подразделение [Girl Made Lieutenant 1915: 3]. Весной 1915 года она и еще семь человек из ее отряда попали в плен к немцам и были заперты в старом костеле. Находясь в плену, Лагерева поняла, что немцы заподозрили в ней женщину, и испугалась насилия с их стороны. Она решила бежать во что бы то ни стало. Разбив окно в костеле, она выбралась наружу и убила часового увесистым булыжником. Следом выбрались остальные пленники; они снова сели на своих лошадей, затем к ним присоединились еще несколько казаков, отбившихся от своей части, и вместе они захватили в плен разъезд из восемнадцати немецких уланов близ города Сувалки (Польша). У одного из пленных оказались важные документы, которые Лагерева доставила русскому командованию. За этот подвиг ее наградили Георгиевским крестом. К сожалению, в источниках не упоминается, как воины-мужчины относились к тому, что их командир – женщина. Однако в одной статье описано, в какое отчаяние пришел немецкий офицер, когда узнал, что сдался в плен женщине [Warrior Women 1915: 42; Russia: Women and the War 1915: 322].

Многие русские женщины, участвовавшие в боевых действиях во время Первой мировой войны, были представительницами учащейся молодежи и интеллигенции. Л. П. Тычинина, слушательница Киевских высших женских курсов, отправилась на войну вскоре после начала мобилизации в России. Ее первое ходатайство о зачислении в действующую армию было отклонено, хотя она и переоделась мужчиной. Упорствуя в желании оказаться на фронте, Тычинина наняла денщика, чтобы освоить военные манеры. Тот научил ее вести себя как солдат и заверил, что ее второе ходатайство о зачислении в армию возымеет успех. Она вступила в армию под именем Анатолия Тычинина (так звали ее брата), и, хотя выглядела очень молодо, никто не заподозрил в ней женщину. В военном эшелоне девушка добралась до германской границы и на передовой присоединилась к пехотной роте. В качестве санитара она участвовала в нескольких важных сражениях. В ее обязанности входило подбирать раненых на нейтральной территории под сильным неприятельским огнем. При выполнении столь опасных заданий Тычинина была шесть раз ранена и однажды попала в плен к австрийцам. Без сознания ее доставили в неприятельский госпиталь. Когда она очнулась, вокруг ее кровати собралась целая толпа врачей и санитаров, которые изумленно глядели на нее, поскольку они только что узнали, что она женщина. Когда русские контратаковали и австрийцы отступили, Тычинина была освобождена и отправлена

на лечение в Москву. Находясь в госпитале, она хотела лишь одного – после выздоровления снова вернуться на фронт [Девушки-герои 1915: 4; Одна из многих 1915: 19; Война и мир: Курсистка Тычинина 1915: 32]¹⁵. Ее младшая сестра Наталья, киевская гимназистка, также вступила в армию и за героизм, проявленный в битве под Опатувым, была награждена Георгиевским крестом [Женщина и война 1915: 14; Girl Wins War Honor 1915: 3]¹⁶.

Кира Александровна Башкирова, шестиклассница Виленского Мариинского высшего женского училища, также служила в русской армии во время Первой мировой войны. Выдав себя за юношу, она вступила в разведывательный отряд. Она участвовала в нескольких важных и опасных разведывательных операциях, однако подобная служба ее не устраивала. В декабре 1914 года Башкирова под именем Николай Попов вступила добровольцем в 30-й Сибирский стрелковый полк. Там она получила назначение в конную разведку и уже 20 декабря отличилась во время вылазки, за что была награждена Георгиевским крестом. Однако вскоре офицеры полка открыли подлинную личность девушки и отправили ее домой, в Вильно, сопроводив письменной благодарностью, позволившей ей сохранить награду, невзирая на пол. Однако Башкирова не была готова смириться с таким концом своей военной службы и вместо того, чтобы вернуться домой, записалась добровольцем в другой полк. С новым подразделением она участвовала в нескольких битвах, была ранена и отправлена в полевой госпиталь, где ее настоящий пол обнаружился снова [Женщины и война 1915: 93–94].

Мария Смирнова, выпускница Новочеркасского женского училища, участвовала в боевых действия в Восточной Пруссии. В начале войны Смирнова решила вступить в армию, чтобы защищать Родину. Она переоделась мужчиной и под именем Сергей Смирнов явилась к военному коменданту Новочеркасска, чтобы записаться в действующую армию. Благодаря мужеподобной внешности она сумела выдать себя за юношу-добровольца и отправилась служить рядовым в пехоту. Смирнова участвовала в нескольких сражениях, ходила в штыковые атаки. Во время одной особенно яростной схватки с немцами она получила ранение и была отправлена на лечение в Ростов-на-Дону. При медицинском осмотре обнаружилось, что Сергей Смирнов на самом деле молодая женщина, но это не ослабило ее решимости после выздоровления вернуться на фронт [Война и мир: девушка-герой 1915:32].

Другие женщины-солдаты происходили из крестьянства и рабочего класса, и рассказы о них появлялись на страницах периодики наравне с сообщениями о дворянках, служивших в армии. Одной из таких «простых» была Екатерина Алексеева, девятнадцатилетняя крестьянка, работавшая прислугой. Алексеева продала свое платье, купила солдатскую шинель и под именем Алексей Соколов явилась к командиру местного резервного батальона, прося разрешения вступить в армию. Сильное и крепкое телосложение позволило ей выдать себя за молодого мужчину, и ее без вопросов зачислили в войска. Вскоре ее отправили на фронт, где она участвовала в нескольких сражениях. В одном из боев она была тяжело ранена в голову, и при медицинском осмотре в госпитале выяснился ее настоящий пол. В беседе с корреспондентом «Женского дела» Алексеева рассказала, что сподвигло ее вступить в армию и стать солдатом. Молодая крестьянка призналась, что помимо патриотического чувства ею двигала религиозная вера, внушившая ей желание сражаться вместе с русским «христолюбивым воинством». По ее словам, именно это придавало ей сил и решимости в бою [Одна из многих 1915: 19–20].

Еще одна крестьянка, шестнадцатилетняя Александра Ивановна Широхова, также участвовала в сражениях и была ранена. Когда началась война, Широхова работала в Москве в швейной мастерской. Имея доступ к необходимым материалам, она пошила себе комплект мужской одежды. Обрезав волосы и одевшись по-мужски, она сумела выдать себя за юношу благодаря худощавому телосложению. Она записалась в армию под именем Саша Широхов и присоединилась к эшелону, направлявшемуся на фронт. По дороге девушка обучилась основным боевым приемам и обращению с винтовкой. На передовой ей было поручено подносить патроны. Не раз ей приходилось заниматься этим под сильным вражеским обстрелом. Своей храбростью и ловкостью она снискала уважение среди солдат-мужчин.

Три месяца прослужив на передовой, она вместе со своим подразделением отправилась на новые позиции и по пути упала в речку с шаткого моста. Она простудилась и была отправлена в Москву на лечение. При медицинском осмотре в госпитале обнаружилось, что она женщина, и ее поместили в отдельную палату. В беседе с корреспондентом газеты «Русские ведомости» Широхова рассказала, что никто из ее боевых товарищей не догадался, каков ее настоящий пол. На вопрос о фронтовых впечатлениях она ответила: «В начале… было страшно, но затем ничего, свыклась: кругом свистят пули, с шипешем несутся в воздухе шрапнели, вблизи взрываются “чемоданы”, но на них не приходилось уже обращать внимания – это стало обычным явлением» [Девушка-доброволец 1915: 6].

Другая доброволица, Антонина Тихоновна Пальшина, родилась в Сарапульском уезде, в бедной крестьянской семье, и к началу войны успела сменить несколько профессий. В возрасте семнадцати лет она переоделась мужчиной и под именем Антон Пальшин отправилась на Турецкий фронт, где записалась во 2-й Кавказский кавалерийский полк. После начальной подготовки ее вместе с полком перебросили на фронт, где она приняла участие в нескольких сражениях, пока не была ранена; во время медицинского осмотра стал известен ее секрет. Однако Пальшина не отказалась от желания сражаться и после выздоровления отправилась на Австрийский фронт. Но прежде чем она успела вступить в новое подразделение, на железнодорожной станции ее задержали жандармы, заподозрившие в ней шпионку. Девушка сумела выпутаться из этого опасного положения и вернулась в Сарапул, где поступила на медицинские курсы, чтобы стать сестрой милосердия. В апреле 1915 года она завершила обучение и была направлена на Юго-Западный фронт, во Львов. Недовольная такой работой и легкомысленным поведением других сестер милосердия – представительниц высших классов, Пальшина решила вернуться в действующую армию. Она взяла форму и снаряжение, оставшиеся от умершего в госпитале солдата, вновь остригла волосы и направилась на фронт, где ее приняли в новое подразделение. За время службы в нем она была дважды ранена и получила четыре награды, в том числе два Георгиевских креста, один из которых ей лично вручил командующий Юго-Западным фронтом генерал А. А. Брусилов. Ей также было присвоено звание младшего унтер-офицера. Когда произошла Февральская революция, Пальшина излечивалась после второго ранения в тыловом госпитале под Киевом. Она вернулась на военную службу, а после прихода к власти большевиков продолжила служить новому режиму. С начала 1918 года она работала в Исполнительном комитете в Сычевске, а в 1920 году перешла на работу в ЧК [Кобзев 1993: 75–77].

Многие из женщин, уходивших на войну, отличались атлетическим телосложением и были склонны к проявлению физической силы. Одной из таких женщин была знаменитая спортсменка, княгиня Кудашева, служившая на передовой в качестве военного разведчика. Кудашева, своими спортивными навыками снискавшая известность в Сибири и на Дальнем Востоке, записалась в действующую армию и приехала туда на своей любимой лошади [Одна из многих 1915:20; Женщины-герои 1915:6]. Некоторые из женщин, вступавших в вооруженные силы, были опытными наездницами, что позволяло им служить в конной разведке. К примеру, в русской армии сражалась еще одна спортсменка, М. Н. Исаакова. Она умела фехтовать и ездить верхом, к тому же была очень сильной физически. Когда началась война, Исаакова решила поступить на службу в кавалерию. Выписав себе хорошо объезженную казачью лошадь, она обратилась в один из стоявших в Москве казачьих полков с просьбой принять ее добровольцем, но получила отказ. Тогда Исаакова на собственные деньги приобрела необходимое солдатское снаряжение, в том число винтовку, и отправилась в Сувалки (Польша). Она попросила зачислить ее в другой казачий полк, стоявший там, и была принята.

В стычке с немецкой кавалерией Исаакова была ранена и эвакуирована в Петроград, в Георгиевскую общину, где ей сделали операцию. После выздоровления она прямиком направилась на театр военных действий и вступила в казачью разведывательную команду. Девушка целые сутки проводила в седле, под дождем, ночевала на грязной соломе; она приняла участие в шести важных разведывательных вылазках. Во время Лодзинской операции в 1914 году казачье подразделение, в котором служила Исаакова, получило приказ провести разведку в окрестностях Скерневице, где казаков атаковали немецкие драгуны. Последовала схватка, и немцев оттеснили. Прикрывая их отступление, открыла огонь немецкая батарея. Исаакова была контужена осколком шрапнели, в бессознательном состоянии попала в плен и оказалась в Лодзи. Через три дня немцы поспешно отступили из Лодзи, оставив и своих, и русских раненых. Благополучно вернувшись к своим, Исаакова была эвакуирована на лечение в Москву и за храбрость награждена Георгиевским крестом четвертой степени [Девушки-герои 1915: 4].

Некоторые женщины-добровольцы происходили из семей военных, и солдатская жизнь не была для них чуждой. В сентябре 1914 года на фронт попросились дочери полковника Томиловского; им выдали солдатскую форму и отправили на передовую [Times 1914: 8; Одна из многих 1915:19]. Одна из дочерей полковника отличилась на Восточно-Прусском фронте, в сражении под Августовым (Польша). Она трижды была ранена, но осталась в строю. Томиловской поручили командовать разведывательным отрядом, и ей удалось перехватить телеграмму германского командования, в которой уточнялись время и место предстоящей атаки, благодаря чему русские сумели ее отразить [Girls Don Uniforms, Fight as Soldiers 1915: 3]. Ольга Петровна Хабич, жена полковника, служила в артиллерии и за храбрость получила два Георгиевских креста [Russia: Women and the War 1915: 74]. Дочь командира другой артиллерийской части, известная только как госпожа Б., в форме рядового отправилась на фронт вместе с отцом. Она участвовала в нескольких сражениях, побывала под тяжелым обстрелом в Августовских лесах и за храбрость удостоилась Георгиевского креста [Брусянин 1917: 64].

Многие женщины хотели вступить в армию под влиянием мужского окружения – например, если они были единственными девочками в семье, или, оставшись без матерей, воспитывались отцами, или оказывались в иных сходных обстоятельствах и в итоге более комфортно ощущали себя в мужской среде. Среди них была, например, Александра Павловна Алексеева. Алексеева умела приручать диких животных, прекрасно стрелять, лазать и заниматься другими видами активного отдыха. Она носила мужскую одежду и имела ряд мужских черт. Еще во время Русско-японской войны она пыталась вступить в армию, но тогда ей это не удалось. Первая мировая застала ее в Ростове, и на этот раз она записалась добровольцем в местный полк под именем Александр Алексеев.

Представляется, что для Алексеевой переход к военной жизни оказался не очень тяжелым. Она получила назначение в разведывательную команду и вскоре проявила большие способности к подобной деятельности. Ее храбрость и умения быстро стали известны. Корреспондент газеты «Время» услышал рассказ о храбром разведчике по фамилии Алексеев, считавшемся одним из лучших в армии. «Алексеев» был ранен в бою с турками, и журналист отправился в полевой госпиталь, где тот лечился. По прибытии репортер с удивлением обнаружил, что «Алексеев» в действительности женщина. Впрочем, ее легко было принять за мужчину, с коротко стриженными волосами и обветренным, покрытым оспинами лицом. Ее поведение также было чисто мужским, и о себе она говорила в мужском роде. На вопрос, было ли ей страшно, Алексеева ответила: «Чего страшно… Боялся в плен попасть. Что бы со мной сделали турки!..» Это упоминание о возможном попадании в плен – одно из немногих, содержащихся в публикациях о женщинах-солдатах; впрочем, вопрос о том, будут ли с женщинами-военнопленными обращаться соответственно их полу, поднимался редко и едва ли вызывал серьезную озабоченность. На вопрос корреспондента, собирается ли Алексеева после выздоровления вернуться на фронт, она ответила: «А куда же мне? Я уже привык» [Мур 1915: 8–9].

Некоторым женщинам оказалось трудно постоянно притворяться мужчинами, и в результате некоторых из них разоблачали раньше, чем они успевали получить ранение. Показательна история молодого солдата по имени Василий: «Василий» выполнял все необходимые солдатские обязанности и за храбрость, проявленную в нескольких рискованных разведывательных предприятиях, удостоился Георгиевского креста и нескольких медалей. После одной особенно опасной вылазки он лег спать в окопе, но вдруг вскочил и закричал: «Ой, мама, мама, крыса!» Его сослуживцы разразились смехом: «Вот так герой! Георгиевский кавалер, а крысы испугался!» С «Василием» случилась истерика, и его отнесли в лазарет, где и обнаружилось, что в действительности «он» – восемнадцатилетняя девушка, вступившая в армию по документам жениха. Когда она пришла в себя, ее отправили в ближайший пункт Красного Креста, где она стала санитаркой [Женщины и война 1914: 94]. Анна Хрисанфова, двадцатиоднолетняя крестьянка, сбежала из казанского монастыря, где состояла послушницей, и присоединилась к воинскому эшелону, следовавшему на фронт. Несмотря на короткую стрижку, солдатскую форму и военную выправку, Хрисанфову разоблачили и отправили в родное село Нодиново [Женщины-добровольцы 1914: 10].

Даже после разоблачения женщины пытались остаться в рядах вооруженных сил. Но даже несмотря на усердные попытки, многие из них получали отказ со стороны военного начальства. Впрочем, этот отказ отнюдь не означал, что женщины лишались возможности служить в армии. Иногда им было достаточно просто обратиться с той же просьбой к какому-нибудь другому командиру или незаметно влиться в ряды другого подразделения. Осенью 1914 года Александра Данилова, жена резервиста из Баку, коротко подстриглась, переоделась в солдатскую форму и подала прошение градоначальнику, требуя зачислить ее в местный полк. Прошение было отклонено, однако неудача не остановила Данилову. Впоследствии ее обнаружили в Галиции, в другом подразделении; она участвовала в нескольких боях и была ранена [Jus Suffragii, November 1914: 190; Jus Suffragii, May 1, 1915:290].

После разоблачения многих женщин-солдат отправляли домой или убеждали переходить на более подходящую для них службу – например, становиться сестрами милосердия. В апреле 1915 года в одном из пехотных полков на Западном фронте обнаружили трех девушек, выдававших себя за солдат. Их разоружили и отправили по домам. Одна из них была Александра Родионова, шестнадцатилетняя дочь золотодобытчика из Томска. Другая – семнадцатилетняя Александра Быкова, дочь канцелярского служащего из Костромы. Третья – Александра Латкова из петроградской мещанской семьи. Переодевшись в мужскую одежду, они вступили в полк, следовавший на фронт через Варшаву. До разоблачения девушки прошли полную боевую подготовку и участвовали в нескольких сражениях [Женское дело 1915 № 9: 9]. Рядовой Иван Ломов, пулеметчик Сибирского полка, на деле оказался Екатериной Ломовой. Другой пулеметчик, рядовой Иван Губин из Тифлисского гренадерского полка, также оказался молодой женщиной Натальей Губиной [Женщины и война 1916: 21]. В Одессе в резервном полку начальство обнаружило шестнадцатилетнюю Веру Беседину, дочь чиновника, переодетую в военную форму ее брата. Она сбежала из дома и записалась в полк с намерением вступить в действующую армию. По пути на фронт она подвернула ногу, и во время оказания медицинской помощи обнаружился ее настоящий пол. Ее отправили в Одесское отделение Общества защиты женщин, под покровительством которого она находилась до возвращения домой [Женщины и война 1916: 21].

Впрочем, не все женщины, выдававшие себя за мужчин, покидали боевые позиции после того, как становился известен их пол. Нередко им разрешалось остаться в строю, поскольку они успевали проявить себя достойными и умелыми воинами. Были и те, кому удавалось остаться неразоблаченными вплоть до гибели в бою – например, Елена Константиновна Шуцкая, служившая под именем Леонид Шуцкий [Jus Suffragi, February 1, 1917: 74]. Кроме того, некоторые женщины изначально поступали служить в армию, не скрывая свой пол¹⁷.

Русские женщины, становившиеся солдатами, нередко происходили из казачьих семей, особенно донских, запорожских и кубанских. Казачьи воинские традиции оказывали влияние как на мужчин, так и на женщин. Среди казаков высоко ценились сила, храбрость, искусство верховой езды, боевые навыки. Кроме того, у казаков женщины часто пользовались большей свободой действий и чаще участвовали в общественной жизни, нежели прочие русские женщины. Мужчины-казаки часто уходили в военные походы, и поэтому женщинам издавна приходилось принимать решения и действовать независимо от мужей во многих вопросах общественной жизни, от обеспечения безопасности до сельского хозяйства, местного самоуправления и распоряжения собственностью [O’Rourke 1996:46–50]. В результате женщины-казачки часто обладали навыками и умениями, необходимыми для солдат. По этой же причине многие русские женщины-солдаты служили в казачьих войсках, которые более охотно, чем любые другие, принимали в свои ряды женщин-добровольцев по причине особого положения женщин в казачьем обществе.

Примеры женщин-солдат, вышедших из среды казачества, весьма многочисленны; среди них Елена Чоба, кубанская казачка, начавшая военную службу в качестве медицинской сестры. Когда ее мужа призвали в армию во время всеобщей мобилизации, она решила записаться на военную службу добровольцем. В своем родном селе Чоба была известна как лихая наездница, в совершенстве владевшая искусством джигитовки и прекрасно умевшая обращаться с саблей и кинжалом. Остригши волосы и переодевшись в казачью форму, она прибыла в Екатеринодар, где подала ходатайство о зачислении в армию. Ее ходатайство поддержал наказной атаман, и осенью 1914 года она отправилась на фронт [Доброволец-казачка 1915: 6; Girls Don Uniforms, Fight as Soldiers 1915:3]. В конце сентября 1914 года астраханская казачка, восемнадцатилетняя Татьяна Григорьевна Калдинхина явилась к местному военному губернатору с просьбой принять ее на военную службу добровольцем. Тот поначалу отказал Калдинхиной в просьбе, но потом все-таки согласился, и она отправилась на фронт. Поскольку девушка жила в среде немецких колонистов, она хорошо владела немецким языком, поэтому ее нередко отправляли участвовать в разведывательных вылазках. За успехи в разведке Калдинхина была награждена двумя Георгиевскими крестами, третьей и четвертой степени. После последней вылазки ее произвели в старшие унтер-офицеры. Во время разведки она получила ранение в левую ногу и была отправлена на лечение в тыловой госпиталь [Женщина и война 1915d: 21].

История другой казачки, Маргариты Романовны Коковцевой, стала известна в светских кругах Петрограда и Москвы и даже попала на страницы американской прессы [Warrior Women 1915: 42]¹⁸. В беседе с корреспондентом «Биржевых ведомостей» молодая женщина призналась, что ее желание служить Родине было столь сильным, что в самом начале войны, невзирая на уговоры родных, она переоделась в мужской костюм и поездом отправилась по направлению к Восточному фронту. Добравшись до штаба одного из корпусов, она обратилась к генералу с просьбой принять ее в армию и получила разрешение записаться вольноопределяющимся. Она привела с собой собственную лошадь и, продемонстрировав офицерам навыки верховой езды, была зачислена в отряд казаков-разведчиков. «Я сама люблю ухаживать за лошадьми, и еще дома отпустила конюха, чтобы самой ежедневно чистить, мыть и обхаживать наших лошадок… Казак, так казак! Сам береги своего коня…» [Розанов 1915: 13].

После ранения в стычке с германской кавалерией Коковцева была награждена Георгиевской медалью. Она и еще десять казаков столкнулись с отрядом из примерно двадцати германских драгун. Завязалась перестрелка, во время которой Коковцева была ранена в голову, после чего товарищи-казаки доставили ее обратно в полк. Она отказывалась от медицинской помощи, пока не отрапортовала об итогах разведки, и затем была отправлена в ближайший лазарет. «Для придачи себе бодрости я запела мою любимую песню, которая сразу остановила боль». Через несколько дней, подлечив рану, она снова пожелала вернуться на передовую – «с еще более буйным, чем прежде, стремлением к совместным с казаками смелым налетам на врага…» [Там же: 14].

Коковцева рассказала репортеру, что среди мужчин-казаков она чувствовала себя «как равная с равными». Ее отношения с ними были очень хорошими. Она заявила корреспонденту: «О, не верьте россказням о ветрености казаков, о грубости их по отношению к женщине, да – просто скажу – о возможности обид слабому полу…» По ее словам, казаки обращались с ней предупредительно и вежливо [Там же]. Отправляясь воевать, Коковцева не руководствовалась желанием облегчить женщинам доступ в ряды вооруженных сил. На вопрос о возможности создания целых отрядов военных «амазонок» молодая казачка ответила отрицательно: «Ну нет, я против этого… Прежде всего, они переругаются между собой. Женщина-поручик никогда не признает авторитета женщины-полковника. А потом, военный строй, это – не кадриль в манеже!..» [Там же]. Коковцева не была феминисткой и, очевидно, не стремилась к борьбе за права женщин. Корреспондент объяснял: «…она не из тех, кто видит спасение женщины в равноправии, и себя она считает случайным исключением в женском царстве» [Там же].

Другой казачкой, воевавшей в составе мужского подразделения, была Марина Юрлова. Кубанская казачка из-под Екатеринодара, она оставила подробные воспоминания о своем участии в Первой мировой и Гражданской войнах [Yurlova 1934]. Опубликованные спустя много лет после описываемых событий, они, возможно, не отличаются достоверностью как исторический источник, однако отражают жизнь молодой женщины в военное время. В самом начале войны, в 1914 году, после объявления всеобщей мобилизации, в возрасте четырнадцати лет она вступила в казачий полк на Кавказе. Не пытаясь скрыть свой пол, она утаила, что является дочерью полковника, из опасения быть отправленной обратно к семье, и поэтому назвалась именем Мария Колесникова. Марина вступила в армию почти случайно, без каких-либо приготовлений. Присоединившись к группе женщин, желавших последовать на фронт за мужьями, мобилизованными в армию, она села в воинский эшелон, следовавший в тренировочный лагерь. Юрлова уговорила казачьего сотника, чтобы тот разрешил ей остаться в его подразделении в качестве своеобразного талисмана – под предлогом, будто она следует на фронт к отцу, призванному в армию. При содействии бывалого казака по фамилии Козлов, взявшего ее под покровительство, она осталась в сотне, где ухаживала за лошадьми. Благодаря короткой стрижке и военной форме ее принимали за юношу, хотя она не пыталась намеренно скрыть свой пол. Боевую подготовку она проходила наравне с мужчинами [Ibid].

Воспоминания Юрловой изобилуют жестокими, хотя и несколько преувеличенными описаниями, непохожими на идеализированные картины, которые рисовались другими; в них изображены все ужасы войны и то разрушительное воздействие, которое она оказывает на человека. Юрлова открыто критикует бессмысленную растрату человеческих жизней, поскольку сама видела, что командиры воспринимали рядовых как пушечное мясо и гнали на убой, будто скот. Солдат-мужчин она изображает то обезумевшими от крови, то отупевшими от ужасов, которые происходили у них на глазах и совершались ими самими, то боявшимися погибнуть, то смирившимися со своей судьбой. Впрочем, она так и не объяснила, почему захотела вступить в армию и не покинула ее, столкнувшись с такими невзгодами и лишениями.

За время военной службы Юрлова была награждена двумя Георгиевскими крестами за храбрость. Обе награды она считала незаслуженными, поскольку, по ее собственному мнению, получила их лишь за то, что ей удалось выжить, тогда как большинство ее товарищей-мужчин погибли. Во втором случае, в конце 1915 года, она оказалась буквально похоронена заживо, когда ее сослуживцев накрыло снарядами. Сама она осталась жива, но испытала глубокое потрясение. Ей пришлось несколько часов пролежать под грудами земли и навоза, слыша вокруг стоны умирающих и цепенея от страха, что ей тоже суждено погибнуть. Два месяца она восстанавливала силы в госпитале, а затем поступила в автомобильную школу в Тифлисе. Мужчин-учащихся забавляло, что среди них появилась девушка, однако они обращались с ней уважительно, поскольку она имела два Георгиевских креста. Во время обучения она часто подрабатывала шофером у офицеров. Офицеры-дворяне воспринимали ее как своего рода диковинку и в таком качестве представляли высшему обществу. Юрлова отнюдь не была рада подобному вниманию; ее возмущало, что к ней относятся как к занятной безделушке.

В середине 1916 года, окончив автомобильные курсы, Юрлова отправилась в Ереван, чтобы поступить на работу в Красный Крест. Ее впечатления оказались страшными и удручающими, поскольку город страдал от сильного голода. Большую часть времени она хоронила мертвых в братских могилах. Весной 1917 года до нее дошли слухи, что царь свергнут, но у нее не было возможности подтвердить их точность. Ходили и другие слухи – будто русских продают в рабство англичанам, сражаться за них, и что Россию умышленно ведут к поражению в войне. В августе 1917 года ее подразделение отправилось воевать, по-прежнему не зная о событиях в столице [Ibid: 185]. К тому времени, по воспоминаниям Юрловой, она навидалась достаточно ужасов и крови, стала безразличной ко всему и напрочь лишилась иллюзий, поэтому ей было все равно, что происходит с ней сейчас и что случится в будущем. Во время транспортировки раненых в полевой лазарет она попала под артиллерийский обстрел и, оглохшая и парализованная, оказалась в госпитале в Баку. Оттуда ее отправили в Москву для дальнейшего лечения. По дороге в Москву она находилась под защитой солдата Михаила Верещенко. Узнав, что она женщина, он раздобыл для нее место в переполненном поезде и сопровождал до самых дверей госпиталя. Она провела в госпитале в Москве целый год и в сентябре 1918 года была эвакуирована в Казань. В Казани, как это ни удивительно, ее имя оказалось в списке солдат, отобранных большевиками для службы в Красной армии. Она отказалась проявить лояльность новому правительству и вместо этого заявила, что не принадлежит к какой-либо партии и не занимает чью-либо сторону в политической борьбе, после чего ее арестовали отправили в заключение.