Kitabı oxu: «Пират ее величества. Как Фрэнсис Дрейк помог Елизавете I создать Британскую империю»

Name: Пират ее величества. Как Фрэнсис Дрейк помог Елизавете I создать Британскую империю
Author: Лоуренс Бергрин
ISBN: 978-5-389-23925-8

Лоуренс Бергрин

Şrift:

Laurence Bergreen

IN SEARCH

OF A KINGDOM

Francis Drake, Elizabeth I, andthe Perilous Birth of the British Empire

Laurence Bergreen IN SEARCH OF A KINGDOM

Francis Drake, Elizabeth I, and the Perilous Birth of the British Empire Опубликовано с согласия Writers House LLC и Synopsis Literary Agency

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

КоЛибри®

* * *

Известный биограф описывает необычную жизнь и приключения сэра Фрэнсиса Дрейка, чья бурная деятельность в эпоху правления королевы Елизаветы I изменила ход истории.
The Wall Street Journal

Наполненная драматичными событиями история пирата и впоследствии вице-адмирала Дрейка и его взаимоотношений с королевой Елизаветой, которые сыграли огромную роль в становлении Британской империи.
New York Times Book Review

Лоуренс Бергрин – биограф, историк и исследователь. За-кончил Гарвард-колледж. Преподавал в университете «Новая школа» (Нью-Йорк) и Институте Кеньон (Иерусалим). Писал статьи для The New York Times, Los Angeles Times, The Wall Street Journal, Chicago Tribune, Newsweek и Esquire. Был од-ним из судей National Book Awards. Читает лекции в универ-ситетах мира (Гарвардский, Принстонский в США, а также в нескольких учебных заведениях Бразилии, Португалии и Испании), участвует в симпозиумах. Научный консультант The History Channel, автор более 10 научно-популярных книг.

* * *

Посвящается Жаклин

* * *

Главные герои

Англия

Уильям Берроуз (1536–1599). Командующий флотом. В 1583 г. повесил десять капитанов пиратских кораблей. Вице-адмирал флота во время набега Фрэнсиса Дрейка на Кадис в 1587 г. Отправлен под суд по обвинению в мятеже, но оправдан.

Питер Кардер. Сбежавший юнга, утверждавший, что прошел из конца в конец всю Бразилию, прежде чем смог вернуться с попутным кораблем в Англию.

Уильям Сесил, барон Берли (1520–1598). Главный министр королевы Елизаветы. В 1572 г. назначен лорд-казначеем. В 1589 г. умер в своем лондонском доме.

Роберт Сесил, сын Уильяма. После смерти отца унаследовал место первого советника при королеве.

Джон Ди (1527–1608). Математик, астроном, астролог, алхимик. Влиятельный советник королевы Елизаветы. Сформулировал понятие Британской империи.

Роберт Деверо, 2-й граф Эссекс (1565–1601). Скрашивал своим обществом поздние годы королевы Елизаветы, впоследствии выступил против нее и был казнен.

Томас Даути. Дворянин, мятежник, приговорен к смерти Дрейком.

Сэр Фрэнсис Дрейк (1540–1596). Старший из 12 сыновей Эдмунда Дрейка. Дальний кузен сэра Джона Хокинса, вместе с ним торговал рабами на Карибских островах. В 1577–1580 гг. осуществил первое успешное кругосветное плавание. Вице-адмирал английского флота в сражении с испанской Непобедимой армадой. Умер от дизентерии в Вест-Индии, похоронен в море недалеко от Портобело в Панаме 27 января 1596 г.

Джон Дрейк. Племянник Фрэнсиса Дрейка.

Роберт Дадли, граф Лестер (1532–1588). Пятый сын Джона Дадли, казненного герцога Нортумберлендского. Подозревался в убийстве своей первой жены Эми Робсарт.

Елизавета I (1533–1603). Дочь Генриха VIII и Анны Болейн, его второй жены.

Сэр Уильям Фицуильям (1526–1599). Лорд-депутат Ирландии. Приказал казнить испанских солдат с кораблей Армады, потерпевших крушение у берегов Ирландии 22 сентября 1588 г.

Фрэнсис Флетчер. Корабельный капеллан Дрейка, вел путевой дневник, который лег в основу книги «Кругосветное плавание сэра Фрэнсиса Дрейка».

Сэр Мартин Фробишер (1539–1595). Мореплаватель. Совершил три путешествия в Новый Свет. Командовал «Триумфом» в битве с испанской Непобедимой армадой. Умер в Плимуте.

Сэр Джон Хокинс (1532–1595). Капер, работорговец, наставник Дрейка. Казначей военно-морского флота. Командовал «Викторией» в битве с испанской Непобедимой армадой. Получил рыцарское звание. Умер близ Пуэрто-Рико во время совместного похода с Дрейком.

Чарльз Говард, второй барон Эффингем (1536–1624). Старший сын Уильяма Говарда. В 1585 г. назначен лорд-адмиралом Англии. В 1588 году возглавил английский флот в битве против испанской Армады. Участвовал в сражении при Гравелине.

Мария I (1516–1558). Единственный выживший ребенок Генриха VIII и Екатерины Арагонской, его первой жены. В 1554 году вышла замуж за короля Испании Филиппа. Умерла в Лондоне, бездетной.

Мэри Ньюман (бр. 1569, ум. 1581). Первая жена Фрэнсиса Дрейка.

Сэр Джон Норрейс (1547–1597). Военачальник, участвовавший в печально известной резне шотландцев на острове Ратлин. Произведен в рыцари графом Лестером. В 1589 г. вместе с Дрейком совершил провальную попытку военным путем посадить на португальский престол неудачливого дона Антонио.

Джон Оксенхэм. Первый мореплаватель не испанского происхождения, пересекший Панамский перешеек (1575). Сражался с Дрейком против испанцев в двух ранних кампаниях в Центральной Америке, захвачен испанцами в 1578 г., казнен в Лиме 30 сентября 1580 г.

Фрэнсис Претти. Оруженосец Дрейка.

Элизабет Сиденхэм (1540–1596). Вторая жена Фрэнсиса Дрейка.

Сэр Фрэнсис Уолсингем (1532–1590). Главный шпион и министр королевы Елизаветы. Произведен в рыцари в 1577 г. Умер в Лондоне, оставив массу долгов.

Сэр Уильям Винтер (ум. 1589). Ревизор королевского флота. Командовал «Авангардом» в битве с испанской Непобедимой армадой.

Шотландия

Яков VI Шотландский (1566–1625). Сын Марии Стюарт. Преемник королевы Елизаветы.

Мария Стюарт, королева Шотландии (1542–1587). Единственный выживший законный ребенок Якова V Шотландского, умершего через шесть дней после ее рождения. Потенциальная наследница английской короны, так как ее матерью была старшая сестра Генриха VIII, Маргарита. Бежала из Шотландии в 1568 г. По распоряжению Елизаветы I провела 19 лет в заточении, а затем была казнена.

Испания

Сан-Хуан де Антон. Капитан «Какафуэго», захваченного Дрейком у побережья Бразилии.

Гомес Суарес де Фигероа, 5-й граф Фериа (1520–1571). Герцог Фериа, как его позже стали называть, служил представителем Филиппа в Англии в 1557–1559 гг.

Бернардино де Мендоса (1540–1604). Испанский посол и шпион в Лондоне в 1578–1584 гг.

Алонсо Перес де Гусман и де Суньига-и-Сотомайор, 7-й герцог Медина-Сидония (1550–1615). Главнокомандующий испанской Непобедимой армадой, которая должна была атаковать южное побережье Англии в 1588 г.

Алессандро Фарнезе, герцог Пармский (1545–1592). Сын сводной сестры короля Филиппа. Сорвал запланированную встречу с войсками герцога Медина-Сидония во время сражения испанской Непобедимой армады с англичанами.

Филипп II Испанский по прозвищу Благоразумный (1527–1598). Взошел на престол после того, как его отец Карл V, император Священной Римской империи, отрекся от престола в 1556 г. В разное время Филипп II был королем Испании, Португалии, Неаполя и Сицилии, Англии и Ирландии. Умер во дворце Эль-Эскориал.

Ватикан

Григорий XIII (1502–1585). Папа римский в 1572–1585 гг. Реформатор, пытавшийся остановить распространение протестантизма. Основал новые учебные заведения для священнослужителей. Отпраздновал избиение протестантов-гугенотов в Париже в 1572 г. торжественной мессой в Риме.

Пий V (1504–1572). Папа римский в 1566–1572 гг. 25 февраля 1570 г. отлучил от церкви Елизавету I.

Сикст V (1520–1590). Папа римский в 1585–1590 гг. Несмотря на симпатию к Елизавете, продлил ее отлучение от церкви и пообещал выделить Филиппу II щедрую сумму после того, как испанская Непобедимая армада высадится в Англии.

Замечание о датах

Из соображений последовательности я указываю даты всех событий во всех местах по современному григорианскому календарю.

В 1582 г. папа Григорий XIII заменил юлианский календарь, действовавший с 45 г. до н. э., новым календарем, чтобы устранить накопившиеся с течением времени ошибки. Григорианский календарь вычеркивал лишние 10 дней, поэтому в католических странах, таких как Испания, 5 октября 1582 г. превратилось в 15 октября. Но протестантские страны продолжали жить по традиционному юлианскому календарю, некоторые вплоть до XX в. Англия перешла на григорианский календарь в 1752 г.

Изменения привели к некоторой путанице. Например, в старых записях говорится, что Фрэнсис Дрейк отправился из Плимута в кругосветное плавание 23 декабря. Согласно нашему современному календарю это произошло 13 декабря.

Виверна, или двуногий дракон – геральдический символ Фрэнсиса Дрейка

(© The Rare Book & Manuscript Library, University of Illinois at Urbana-Champaign)'

I. Пират

1
Остров и империя

Утром 13 декабря 1577 г. Фрэнсис Дрейк, пират и бывший работорговец, приказал своему небольшому флоту, стоявшему в английском городе Плимуте, сняться с якоря. Выкрашенные в яркие цвета корабли с раздутыми ветром парусами и громогласно перекликающимися матросами на палубах резко контрастировали с блеклым окружающим пейзажем.

Плимут располагался в 190 милях к юго-западу от Лондона в окружении двух впадающих в залив Плимут-Саунд древних рек Плим и Теймар (последняя образует границу с соседним графством Корнуолл). Это был тихий городок на сельскохозяйственных землях полуострова, вдающегося в залив. Дрейк, родом из соседнего Девоншира, сделал Плимут своим опорным пунктом. Хорошо известный своим удобством порт служил узловым центром английской работорговли. Это было не самое добропорядочное место. Народные предания гласили, что в Девоне водятся ведьмы и сам дьявол.

Куда направлялся флот Дрейка, было неизвестно, но, если его честолюбивым планам суждено было увенчаться успехом, они не вернулись бы домой ни к этому Рождеству, ни даже к следующему. Многие на борту имели в этом путешествии финансовый интерес и рассчитывали вернуться обратно с солидным состоянием. Впрочем, ровно с той же вероятностью они могли никогда больше не увидеть Плимут. Несколько недель назад над головами людей пролетела Великая комета 1577 г. – во всей Европе это было воспринято как знак, предзнаменование или предупреждение о грядущих грандиозных событиях. Кометы, эти таинственные фосфоресцирующие вестники из дальних пределов космоса, возвещали начало новой эры. Об истинной цели экспедиции, которая на самом деле отправилась в кругосветное путешествие, знали только два наиболее влиятельных человека того времени – сам Фрэнсис Дрейк и королева Елизавета I. В случае успеха Дрейк должен был занять место в истории как первый капитан, который провел свой флот вокруг земного шара и вернулся живым. Для Елизаветы эта экспедиция бросала вызов сложившемуся мировому порядку, в котором господствовала Испания, а Англия оставалась второстепенным островным королевством. Оба надеялись, что путешествие сделает их богатыми. Но до поры до времени Дрейк и Елизавета I держали свои смелые замыслы при себе, и в документах экспедиции эти планы не нашли никакого отражения.

Дрейк позволил команде думать, что они собираются совершить набег на побережье Панамы в поисках золота или возьмут курс на Александрию в Египте, чтобы добыть коринфского изюма. И то и другое могло принести прибыль, хотя казалось не слишком захватывающим делом. Если бы команда знала об истинных намерениях Дрейка, люди наверняка разбежались бы при первой же возможности. «В те дни Проливы считались столь жутким местом, что сама мысль о попытке пройти через них вселяла ужас», – заметил один комментатор. Предательский переход между Атлантическим и Тихим океанами был лишь первым и самым очевидным из множества препятствий, ожидавших команду в кругосветном плавании. Хранить тайну было необходимо, особенно от тех людей, которым предстояло выполнить задачу.

Стоявший за этим путешествием синдикат поручил Дрейку пересечь Атлантику, обогнуть южную оконечность Южной Америки и исследовать западное побережье этого континента, по дороге стараясь добыть (в частности, отнять у испанцев) как можно больше золота, серебра и прочих ценностей. Кроме того, Дрейку негласно поручили выгнать испанцев из этих богатых полезными ископаемыми регионов. О кругосветном плавании не сказали ни слова – эту инициативу Дрейк проявил самостоятельно, и его путешествию предстояло изменить Англию.

Если Фрэнсис Дрейк когда-нибудь и сомневался в себе, он не оставил об этом никаких записей. Он с уважением относился к неистовству природы, но не боялся его. За свою жизнь Дрейк побывал на самых разных судах и совершенно свободно чувствовал себя на любом из них, от пинаса (открытой гребной шлюпки) до флагманского корабля. На суше и на море он вел себя одинаково властно и одинаково быстро реагировал на смену обстоятельств. Как добропорядочный англичанин, он, естественно, уважал королеву и ее придворных (почти все они принадлежали к старой знати и не представляли для него никакого интереса), но не испытывал перед ними особенного благоговения. Почтительность явно не относилась к числу его врожденных качеств.

По большому счету, он уважал в этом мире только одну силу – Высшее Существо. Его отец Эдмунд Дрейк на склоне лет начал проповедовать, и от него Дрейк унаследовал привычку придерживаться в вопросах веры абсолютных понятий. Матрос, нанимавшийся на корабль к Дрейку, понимал, что ему придется петь псалмы и читать молитвы при любой возможности, иногда даже несколько раз в день. Дрейк приказывал команде петь псалмы перед битвами и читать благодарственные молитвы после победы. При необходимости он сам совершал погребение по христианскому (в его случае по протестантскому) обряду. Римские католические обряды приводили Дрейка в бешенство, хотя в те времена протестантские и католические церемонии были гораздо больше похожи друг на друга, чем сейчас. По сравнению с представителями высшей знати он мог казаться неотесанным, но он не уступал никому в своей вере в королеву и страну и в своем презрении к ее врагам, особенно к Испании. Его моральный компас был прост, но надежен, и не раз выводил его из рискованных ситуаций, как реальных, так и воображаемых.

Дрейк был отважным и решительным человеком. Невысокого роста (максимум 175 см, скорее ближе к 170) и коренастый, он обладал типичной для уроженца Корнуолла любовью к живописи и рисунку. В своих путешествиях он постоянно делал зарисовки, чтобы лучше понять творения Господа.

Там, где другие видели мир в приглушенных тонах, Дрейк видел его в полном спектре. Одни пираты были неравнодушны к женщинам, другие к поединкам и кровопролитию – Дрейк питал страсть к золоту и охотился за ним, даже когда награбил столько, что хватило бы на несколько жизней. Страсть к грабежу глубоко укоренилась в его душе. Он был своего рода стервятником-собирателем. Все на свете – по крайней мере всё, что блестело, – принадлежало (или могло принадлежать) ему. Он спешил жить, стремясь за отпущенные ему годы успеть увидеть весь мир целиком. Как все жители елизаветинской Англии, он хорошо понимал, какой короткой может быть жизнь. Людей преследовали чума, войны и болезни, а плавание к неизведанным берегам подразумевало и множество других опасностей. Тем не менее население Англии неуклонно росло: за время долгого правления Елизаветы I его численность увеличилась до двух, трех, а затем и четырех миллионов. Ее подданные боролись за ресурсы и территории, и Дрейк не был исключением. Разница заключалась в том, что в его распоряжении находились корабли и, что не менее важно, высочайшее разрешение сеять хаос именем королевы, которым он при случае охотно пользовался. Дрейк мог добиться славы и богатства и даже построить империю – с его дерзостью и отвагой это было почти неизбежно.

В синдикат, спонсировавший экспедицию Дрейка 1577 г., входили многие видные деятели Елизаветинской эпохи: Роберт Дадли, Кристофер Хаттон, лорд-адмирал граф Линкольн, Джон Хокинс и его брат Джордж. Сам Дрейк вложил 1000 фунтов стерлингов, вырученных от предыдущих набегов на испанские корабли и аванпосты. Елизавета I, как позднее утверждал Дрейк, тоже внесла 1000 фунтов стерлингов, хотя никаких записей об этом не существует (очевидно, королева предпочитала не афишировать свое участие в предприятии). Уильям Винтер, ревизор королевского флота, добавил 750 фунтов стерлингов. Его брат Джордж, чиновник адмиралтейства, внес еще 500 фунтов стерлингов. Единственный экземпляр списка вкладчиков был частично уничтожен огнем, поэтому остальные имена нам неизвестны. Хотя королева не давала экспедиции официального благословения, ее очевидное участие в синдикате Дрейка свидетельствовало, что тот действует с ее согласия, что было почти так же хорошо. В этом смысле желание Дрейка отомстить испанцам и зарождающаяся потребность королевы Елизаветы в империи совпадали.

Флот англичан возглавлял 121-футовый флагман Дрейка «Пеликан», галеон (многопалубное судно), построенный по заказу и с учетом пожеланий Дрейка два года назад на верфях Плимута. Его ширина составляла около 6 м, киль – от 14 до 18 м, длина – от 20 до 25 м (данные расходятся), а глубина трюма около 2,7 м. Это было довольно крупное, но далеко не потрясающее своими размерами судно – вероятно, максимум, который Дрейку удалось построить на средства, добытые в пиратских набегах. Изначально он из личной прихоти назвал корабль «Фрэнсис», но Елизавета предпочла переименовать его в «Пеликан» в честь одного из своих личных символов. В средневековом аллегорическом бестиарии пеликан служил символом Христа, израненного грехами человечества. Парящий над морем пеликан с раскрытой грудью и широко распростертыми крыльями напоминал образ Христа на кресте. И если «Пеликан» лишь опосредованно намекал на причастность Елизаветы к экспедиции, то имя вице-адмиральского корабля – «Элизабет» – сообщало об этом уже более определенно. «Элизабет», хотя и меньше размером, чем «Пеликан», производило более сильное впечатление – 80-тонное судно, на постройку которого пошло дерево из личных запасов королевы, с 11 чугунными пушками.

Кроме этого в экспедиции участвовали барк «Мериголд», флибот «Лебедь» и два пинаса «Бенедикт» и «Христофор», последний из которых принадлежал Дрейку. (Пинасами звали легкие суда, наподобие баркаса, и точно так же на елизаветинском сленге называли проституток.) В командах числилось 164 человека – солдаты, старшие и младшие матросы, а также дюжина «джентльменов» («дворян»).

Капитан Дрейк не принадлежал к этому высокому сословию. Он, несомненно, был протестантом и хранил верность королеве, а многолетний опыт, приобретенный в компании Хокинса, и его смелые подвиги свидетельствовали о мужестве, находчивости и мастерстве мореплавателя. И выстроившиеся перед ним корабли могли стать средством достижения его честолюбивых целей.

Их запас продовольствия был по меркам того времени весьма обильным: галеты, солонина из говядины и свинины, измельченная сушеная говядина, сушеная треска, уксус, оливковое масло, сушеный горох, сливочное масло, сыр, овсянка, соль, специи, горчица и изюм. Почти все продукты обеспечил давний поставщик Дрейка ирландец Джеймс Сидэй. В походах моряки жестоко страдали от цинги – потери коллагена, одного из важных строительных блоков организма. О том, что бороться с цингой помогает аскорбиновая кислота, или витамин C, который содержится в цитрусовых, овощах и пиве, стало широко известно лишь в 1912 г., но даже во времена Дрейка английские капитаны использовали как лекарство от цинги апельсины и лимоны, хотя не до конца понимали, почему это работает.

Как известно, английские моряки в больших количествах употребляли эль и вино, но в документах экспедиции Дрейка нет никаких упоминаний о запасах алкоголя. Однако в них перечислено множество предметов, которые Дрейк вез с собой для обмена и торговли: ножи и кинжалы, булавки, иглы, седла, удила и поводья, бумага, цветные ленты, зеркала, игральные карты и кости, а также льняное полотно. Корабельные плотники позаботились о необходимых запасах канифоли, дегтя и смолы, шпагате, иглах, крючьях и планках. Кроме того, команде требовались пики, арбалеты, мушкеты, порох и дробь. Сам Дрейк питал слабость к предметам роскоши: среди его личных вещей были духи (вынужденная необходимость в эпоху всеобщего пренебрежения гигиеной) и серебряные блюда с золотой окантовкой и чеканкой в виде его личного герба.

Ориентироваться в пути Дрейк собирался полагаясь на португальскую карту земного шара, а также подробную карту Магелланова пролива. У него был с собой экземпляр знаменитого «Отчета о первом кругосветном путешествии» молодого венецианца Антонио Пигафетты, главного летописца Фернана Магеллана. Из этой книги Дрейк черпал сведения не только о навигации, но и о том, как вести себя в случае мятежа на корабле. Пигафетта отправился в плавание вместе с Магелланом, стоял по правую руку от капитан-генерала в роковой час в гавани Мактана, и ему посчастливилось оказаться среди тех немногих, кто вернулся из этого путешествия живым. Из его рассказа ясно, что путешествие давалось Магеллану с большим трудом (так и не закончив его, он погиб на Филиппинах). Очевидно, попытка пересечь Атлантику, не говоря уже о том, чтобы обойти вокруг весь мир – необъятный, малопонятный и вечно меняющийся, – сопряжена с огромными опасностями и наверняка могла окончиться гибелью и забвением. Теми, кто решался на такую авантюру, вероятно, двигало безрассудство, бесстрашие или разбойные инстинкты. Им было нечего терять, но взамен они могли обрести ослепительную славу.

В то время появлялось все больше книг о Новом Свете, и Дрейк взял с собой несколько самых современных томов, в том числе L’Art de naviguer, изданную с интервалами в 15541573 гг., – французский перевод авторитетного произведения Педро де Медины Arte de navegar, первоначально опубликованного в восьми томах в Вальядолиде в 1545 г. и посвященного будущему королю Испании Филиппу II. Кроме того, в морской библиотеке Дрейка имелся труд Мартина Кортеса де Альбакара Breve compendia, опубликованный в Севилье и переведенный на английский язык в 1561 г. Эти богато иллюстрированные сочинения служили настольной книгой для многих капитанов. В них освещались такие технические вопросы, как магнитное склонение (угол между магнитным и истинным севером) и небесные полюса (воображаемые точки на небе, в которых ось Земли пересекает небесную сферу). С учетом этих параметров можно было определить положение корабля в открытом море. Кортес описывал ноктурлабиум (ноктураль) – инструмент, позволявший штурману находить относительное расположение звезд на ночном небе и рассчитывать время приливов и отливов, что было важно для корабля при входе в порты. Помимо этого Дрейк взял с собой еще два стандартных справочника: «Морской регламент» Уильяма Борна (1574), представлявший собой перевод популярного сочинения Кортеса, и «Космографический телескоп» врача и астролога Уильяма Каннингема (1559).

На самом деле Дрейк не ожидал, что будет командовать экспедицией. Изначально ее должен был возглавить сэр Ричард Гренвилл, знатный мореплаватель из Девона, к тому времени успевший побыть членом парламента и попытать счастья в качестве капера. В 1574 г. он предложил отправиться грабить испанские корабли, основать английские колонии в Южной Америке, пройти через Магелланов пролив и далее через Тихий океан к Островам пряностей (Молуккским). Дрейк в то время участвовал в подавлении кровавого восстания ирландцев и шотландцев, которое окончилось резней на острове Ратлин у побережья Ирландии. Тогда погибли сотни человек, а Дрейк, которому не заплатили за труды, предпочел забыть о случившемся. Гренвилл получил каперскую лицензию от английской короны, но позже ее отозвали, поскольку Англия не хотела провоцировать могущественного и нелюдимого испанского короля Филиппа II. В то время в моде была дипломатия, а не конфликт. Роль, предназначавшаяся сэру Ричарду, отошла Дрейку (за что Гренвилл всю оставшуюся жизнь презирал рыжеволосого выскочку).

В мировой торговле и открытии новых земель испанцы решительно опережали англичан. В июле 1525 г., всего через три года после того, как потрепанная «Виктория» Магеллана вернулась в Севилью, Гарсиа Хофре де Лоайса отправился по приказу короля Карла исследовать Острова пряностей с флотом из семи кораблей и 450 человек. Среди них был и Хуан Себастьян Элькано, баскский мореплаватель, который сопровождал Магеллана и стал одним из немногих выживших в той экспедиции. Лоайсе поручили спасти потерянные корабли злополучной Молуккской армады Магеллана, но, увы, ему так и не удалось выполнить эту амбициозную задачу.

Пережив штормы и мятеж, в мае 1526 г. значительно уменьшившийся флот Лоайсы вошел в Магелланов пролив. Следующий этап – плавание через Тихий океан – оказался для него фатальным: корабли один за другим садились на мель. «Санта-Мария дель Парраль» добралась до побережья Сулавеси в Индонезии. Там почти все члены команды были убиты либо обращены в рабство, за исключением четырех спасшихся. Из семи кораблей, отправившихся в плавание, лишь один сумел достичь Островов пряностей. К тому времени и Лоайса, и Элькано умерли от цинги. Их тела завернули в парусину и сбросили в море. К концу путешествия в живых оставалось 24 человека, все они вернулись в Испанию. Среди них был Ганс фон Аахен, бывший канонир Магеллана, который таким образом стал первым человеком, совершившим кругосветное плавание дважды.

Позднее, в 1533 г., Франсиско де Ульоа отправился исследовать Магелланов пролив из Вальдивии на южном берегу Чили (и стал первым европейцем, вошедшим в западное устье пролива). На половине пути он решил, что у него скоро закончится провизия, и повернул обратно. В ноябре 1557 г. Хуан Ладрильеро первым прошел пролив в обоих направлениях. За ним последовали другие испанские исследователи.

Их успехи повысили ставки для Дрейка. Елизавете было жизненно важно установить английское – и протестантское – присутствие в Новом Свете, пока не стало слишком поздно. Но Дрейк не принадлежал к числу тех, кто легко впадает в тревогу и отчаяние. Огромные территории Центральной и Южной Америки были слишком велики, чтобы какая-то одна держава – даже Испания – могла полностью взять их под свой контроль. А испанский флот, хотя это пока еще не стало очевидно, был слишком рассредоточен и страдал отсутствием дисциплины и бездеятельностью.

Разношерстная команда Дрейка едва ли соответствовала тем честолюбивым задачам, которые он перед ней ставил. Только один из его людей, Уильям Коук, до этого побывал в Тихом океане, и то не как исследователь, а как пленник испанцев. Однако Дрейк постарался набрать в команду всех специалистов, которые могли понадобиться в путешествии: кузнеца, бондарей, которые занимались ремонтом бочек, и плотников. Кроме того, Дрейк, большой любитель музыки, взял с собой на корабль несколько музыкантов, игравших на разных инструментах при сменах вахты и пении псалмов.

В экспедиции участвовало около дюжины «джентльменов», в их числе Томас Даути, дворянин, вложивший в это предприятие собственные средства, и его младший сводный брат Джон. Томас Даути, скорее всего, знал об истинных намерениях Дрейка, и, в силу своего статуса, вероятно, считал себя полноправным вторым командующим, что было опасным заблуждением. Возникшая в результате неопределенность нервировала Дрейка и сказывалась на состоянии команды до такой степени, что в определенный момент это стало угрожать плаванию.

Кроме того, в команду входили натуралист Лоуренс Элиот, специалист по ботанике, и несколько купцов, в том числе Джон Сараколд, член Почтенной компании драпировщиков, могущественной торговой ассоциации, основанной еще в 1180 г.

Фрэнсис Флетчер, священник англиканской церкви, отвечал за проведение религиозных обрядов. В его записях указано, что он учился в Пембрук-колледже в Кембридже, но не окончил его и некоторое время служил настоятелем прихода Святой Марии Магдалины в Лондоне. Среди участников экспедиции было крайне мало грамотных, поэтому Флетчеру пришлось взять на себя обязанности летописца. Он вел подробные записки о путешествии, которые позднее были собраны воедино и опубликованы под названием «Кругосветное плавание сэра Фрэнсиса Дрейка». Он проявил себя как увлеченный очевидец, чуткий к настроениям команды, красноречивый, склонный к живописным сравнениям и абсолютно лояльный. Следуя примеру других капитанов, Дрейк взял с собой личного слугу, африканца Диего, сбежавшего из испанского плена. Он был, вероятно, единственным чернокожим членом команды. Они познакомились в 1572 г., когда Дрейк напал на испанский порт Номбре-де-Диос в Панаме. Диего, говоривший как по-испански, так и по-английски, оказался весьма полезен Дрейку и не только стал его личным слугой, но и получал жалованье, как все остальные нанятые на корабль матросы. В путешествие отправились родственники Дрейка: его младший брат Томас, его племянник Джон, всего пятнадцати лет от роду, и племянник кузена и наставника Дрейка, Джона Хокинса, ранее познакомившего того с грязным, опасным и прибыльным ремеслом работорговца. За исключением Томаса Даути, который написал завещание 11 сентября 1577 г. незадолго до отъезда, и самого Дрейка, никто из команды, судя по всему, не осознавал, что они отправляются в самое амбициозное путешествие в истории английского флота. Даже сам Дрейк был не до конца уверен, куда его приведет эта затея. Он шел туда, куда его звала жажда золота и почестей.

Все это время за происходящим с беспокойством наблюдали испанские шпионы. Их опасения по поводу Англии и особенно Дрейка усиливались день ото дня. 20 сентября 1577 г. Антонио де Гуарас, испанский посол при дворе королевы Елизаветы, предупреждал: «Они осуществляют свои коварные планы весьма расчетливо, а потому есть подозрение, что пират Дрейк намеревается отправиться в Шотландию с некоторым количеством небольших судов, войти в удобный порт и попытаться схватить шотландского принца с тем, чтобы далее получить за него солидный выкуп, ради чего он и доставит его сюда под конвоем находящихся там кораблей королевы».

Невозмутимое поведение Дрейка не позволяло сделать никаких определенных выводов. Возможно, он планировал очередную авантюру и собирался отправиться туда, куда его понесут ветры судьбы, – через все Средиземное море к торговому порту в египетской Александрии, или вдоль побережья Африки, или через Атлантику. Как писал Фрэнсис Претти, оруженосец и личный охранник Дрейка: «15 ноября в год от Рождества Христова 1577 мастер Фрэнсис Дрейк с флотом из пяти кораблей и барков и с людьми числом 164 человека, джентльменами и матросами, вышел из Плимута, мнимо направившись в Александрию». Именно тогда их планы нарушило первое из множества неожиданных происшествий. «Поднявшийся встречный ветер вынудил его на следующее утро отправиться в Фалмут-Хейвен в Корнуолле, где на нас обрушилась буря столь ужасная, подобную которой мало кто видел, и поистине такая свирепая, что все наши корабли едва не погибли. Но Господу было угодно уберечь нас от этой крайности и поразить нас в настоящем лишь следующими двумя обстоятельствами: на нашем флагмане “Пеликане” людям пришлось срубить и свалить за борт мачту, дабы спасти корабль, а “Мериголд”, изрядно побитую, бурей выбросило на берег. Для устранения этих повреждений мы снова вернулись в Плимут».

Дрейк несколько недель восстанавливал поврежденное судно, а затем наконец экспедиция «вышла во второй раз из Плимута и отплыла 13-го числа следующего декабря». Дни были короткими, а воздух холодным и влажным – направься они в Египет, их ждало бы солнце Александрии. Магеллан назвал свой флот Молуккской армадой, тем самым обозначив конечную цель его плавания; Дрейк во многом вдохновлялся примером Магеллана, но решил не давать своей флотилии никакого имени, оставляя себе пространство для маневра. Может быть, они поплывут в Александрию – а может быть, и нет. Чтобы быстро сколотить состояние, стоило отправиться в Бразилию. Если бы Дрейк смог добраться до побережья, избежав столкновения с испанскими солдатами, и вернулся с полным трюмом серебра и золота, королева наверняка сочла бы его путешествие успешным. Чего Дрейк точно не собирался делать, это гибнуть на далеких берегах, как Магеллан, разрубленный на части и покрытый позором.

Большую часть сведений о Южной Америке Дрейк почерпнул из противоречивых записок флорентийского мореплавателя Америго Веспуччи, умершего в 1512 г. Веспуччи утверждал, что совершил не менее четырех плаваний к земле, которую он назвал Новым Светом, и написал несколько влиятельных писем о своих приключениях (авторство первого и четвертого писем оспаривается). Эти отчеты популяризовали его открытия в Западной Европе. Умелый пропагандист, Веспуччи живо нарисовал яркий портрет огромной земли под названием Бразилия (в честь pau brasil, цветущего дерева, которое в те времена произрастало там в изобилии). Он рассказывал о том, как обнаженные местные жители выбегали к кромке воды, чтобы приветствовать прибывших европейцев (полностью одетых). По его словам, поначалу общение было осторожным и происходило в основном на языке жестов. Наладить контакт помог обмен подарками, подтвердивший мирные намерения гостей. Жители Бразилии «все… были отличными пловцами. Они нам доверяли, как если бы были давно с нами знакомы»¹. Эта способность произвела на европейцев большое впечатление, ведь многие из них, даже моряки, совсем не умели плавать. Женщины держались в воде даже увереннее, чем мужчины, – «мы много раз видели, как они проплывали в море две лиги без всякой опоры и отдыха». У них было достаточно оружия, закаленного на огне, – «копья, а также дубины с красиво вырезанными шишками на конце», с помощью которых они сражались «против людей, говорящих на ином языке. Они не сохраняют жизни никому, разве что затем, чтобы подвергнуть врага еще большему мучению. Когда они идут воевать, то берут своих женщин с собой не потому, что те могут сражаться, а потому, что они несут снаряжение, ибо женщины переносят на спине на расстояние 3040 лиг груз, который ни один мужчина не станет нести».

Веспуччи предупреждал своих читателей: не стоит недооценивать коренные народы Нового Света лишь потому, что «в своих беседах они кажутся очень простыми». В действительности они «очень хитры и коварны в том, что их касается. Они говорят немного и очень низким голосом. Они пользуются такой же артикуляцией, как и мы, и произносят слова с участием нёба, зубов или же губ». Кроме того, у них «имеется много разных языков, ибо через каждые сто лиг мы находили изменения в языке, так что речь одного племени непонятна другому».

По крайней мере одно их изобретение очаровало его: «Спят они в больших гамаках, сделанных из хлопка и подвешенных в воздухе. Хотя их манера спать кажется довольно-таки неудобной, мне думается, что спать в этих сетках довольно приятно, и мы спали в них гораздо лучше, чем завернувшись в одеяла». Гамак – веревочная сетка, подвешенная за два конца, – был распространен у туземцев повсеместно и быстро прижился среди европейцев, которые приспособили их для своих кораблей. В одной крепкой хижине, крытой пальмовыми листьями, могло проживать до «шестисот душ». В деревне всего с 13 хижинами обитало несколько тысяч жителей.

Их представления о ценности и собственности также сильно отличались от европейских. «Богатства, которыми мы наслаждаемся в Европе и где-либо еще, – золото, драгоценные камни, жемчуг и многие другие – для них не имеют никакого значения. И хотя все эти богатства имеются у них в их землях, они не прилагают никаких усилий, чтобы овладеть ими, и не ценят их». Вместо этого они ценили «разноцветные птичьи перья», «бусы из рыбьих костей», а также «белые и зеленые камешки», которые вставляли в свои щеки, губы и уши. Они очень щедры «и чрезвычайно редко когда в чем-нибудь вам отказывают, но не стесняются попросить что-либо у вас, если чувствуют, что между вами и ими установились дружеские взаимоотношения».

Один их обычай привел европейцев в ужас. «Они поедают всех врагов, которых убивают или берут в плен, женщины наряду с мужчинами, с такой свирепостью, что даже говорить об этом кажется ужасным».

При всем этом Веспуччи был работорговцем. Он хвастал, что 15 октября 1498 года его корабли вернулись в Кадис (Испания) с 222 рабами, где они «были хорошо встречены и продали наших рабов».

Слава Веспуччи со временем померкла бы, если бы не одна причуда судьбы. Новый Свет могли назвать Колумбией в честь самого прославленного и печально известного исследователя этого континента (к тому же считавшего, что он приплыл в Индию). Но в 1507 г., через год после смерти Христофора Колумба, немецкий картограф Мартин Вальдземюллер выпустил огромную карту мира, в которой назвал недавно открытый континент Америкой, образовав это женское имя от латинского имени Веспуччи – Америго. Почитатели Колумба протестовали, но Вальдземюллер настаивал: «Не постигаю, по какой причине кто-либо может запретить ей называться… Америкой в честь ее первооткрывателя Америкуса [Веспуччи], личности весьма выдающейся – ведь и Европа, и Азия носят женские имена». Название прижилось.

Необъявленная война Дрейка против короля Испании Филиппа II в какой-то момент привлекла внимание Елизаветы. Не желая восстанавливать против себя грозную Испанскую империю (что могло бы ослабить ее положение как за рубежом, так и внутри страны, лишив поддержки английских католиков), королева решила прибегнуть к помощи пиратов, таких как Дрейк, действующих в равной мере в собственных интересах и от имени короны.

«Дрейк! – воскликнула Ее Величество. – Я была бы безмерно счастлива, если бы кто-нибудь сумел отомстить королю Испании за все обиды, которые он мне нанес». Впрочем, сказать это было гораздо легче, чем сделать. Испания, вне всякого сомнения, была самым могущественным государством Европы, и ее влияние усиливала католическая церковь. Англия была протестантской (на самом деле наполовину протестантской) страной-выскочкой без важных связей, явно не идущей ни в какое сравнение с блистательной Испанией. Именно Испания, а не Англия, в то время правила морями. Чтобы бросить вызов испанскому господству, требовалась тщательно продуманная стратегия вкупе с дерзостью и бесстрашием. Для этого нужен был капитан, не избегающий столкновений, а наоборот, ищущий их. Дрейк соответствовал этим требованиям и даже превосходил их. Вера и верность для него были вопросом жизни и смерти. Его вели два главных инстинкта – стремление отомстить Испании и необузданная жажда золота.

Ободренный поддержкой, Дрейк разработал план нападения на испанские владения на Тихоокеанском побережье Панамы «посредством Магелланова пролива». Елизавета вложила в предприятие тысячу крон (250 фунтов). Все это необходимо было держать в секрете. «Ее Величество поклялась своей короной, что если хоть кто-нибудь в ее владениях проболтается об этом королю Испании, – вспоминал Дрейк, – им не сносить головы».

Испания имела преимущество в виде размеров и богатства, но у Англии был Фрэнсис Дрейк. Из всех английских мореплавателей только Дрейк обладал необузданной отвагой и навыками, способными дать Елизавете глобальное влияние, к которому стремилась она и ее советники. Его никогда не удовлетворяло достигнутое – он всегда стремился к большему, что превосходно отражают начальные строки однажды написанной им молитвы: «Востревожь нас, Господи, всякий раз, когда мы станем слишком довольны собой, когда наши мечты сбудутся, потому что мы мечтали о малом, когда мы благополучно достигнем цели, потому что держались слишком близко к берегу». Никто не мог бы обвинить Дрейка в том, что он жмется к берегу – он предпочитал уходить далеко в море, преодолевать огромные расстояния, нестись по воле ветра вперед и отчаянно бороться с ним, когда требовали обстоятельства.

Государство Елизаветы было бедным и изолированным по сравнению с великой Испанской империей – не блистательный Камелот артуровских легенд, а скорее двор короля Хротгара из «Беовульфа». Многие были уверены, что Испания во главе с методичным Филиппом II вскоре вторгнется в Англию, заменит протестантскую королеву (уже отлученную папой от церкви) подходящим католическим монархом и вернет страну в объятия Ватикана. Англия была наполовину католической, и многие ее жители приветствовали бы такое развитие событий. Но импровизированная стратегия Елизаветы и дерзость Дрейка воспрепятствовали этому весьма вероятному исходу и направили Англию, остальную Европу и, в конечном итоге, большую часть мира по другому пути. Именно тогда Англия, почти незаметная в тени Испании и Португалии, стряхнула с себя власть католичества, а Дрейк стал катализатором великого превращения Англии из островного государства в Британскую империю.

Все, чего Дрейк добился своими плаваниями и особенно пиратскими набегами, он делал во имя Елизаветы, и благодаря ее щедрости получал от этого немалую выгоду. Пиратство открывало для него надежный путь к богатству и статусу – как старший сын священника он вряд ли мог получить подобное состояние каким-то иным путем. Имя Елизаветы никогда не прославляли в Англии больше, чем в годы плаваний Дрейка. Возможно, он мечтал о близости с ней, как многие другие мужчины, запутавшиеся в сетях ее обаяния. Чем дальше он уплывал вокруг света, тем глубже он проникал в ее сердце – во всяком случае, он на это надеялся. Его ждало долгое и невероятное путешествие.

Фрэнсис Дрейк родился в Девоншире в 1541 г. в семье Эдмунда Дрейка (1518–1585), фермера, ставшего священником на королевской верфи в соседнем Чатеме, и его жены Мэри Милуэй. В Девоне было достаточно Дрейков, и его отец просил знатного Фрэнсиса Рассела стать крестным младенца, но безуспешно. Фрэнсис Дрейк провел юность в безвестности, возможно, из-за того, что его отец оказался втянут в религиозные споры. Уильям Кемден, британский историк и современник Дрейка, писал: «Когда он был еще ребенком, его отец, принявший протестантскую доктрину, попал под действие Закона о шести статьях, изданного королем Генрихом VIII против протестантов, и бежал со своей земли в Кент. После смерти короля Генриха он получил место корабельного священника королевского флота, где читал молитвы матросам, а вскоре после этого был рукоположен в дьяконы и назначен викарием [то есть приходским священником] церкви в Апноре».

Отец Дрейка был слишком беден, чтобы оставить сына дома, и это обстоятельство сыграло в жизни Фрэнсиса ключевую роль. «По причине своей бедности он отдал сына в ученики своему соседу капитану барка [корабля по крайней мере с тремя мачтами], и тот посвятил его во все свои дела, брал его с собой в плавания туда и обратно вдоль берега, а иногда перевозить товары в Зеландию [Данию] и Францию. Юноша… так понравился старику своим трудолюбием, что тот, будучи холост и бездетен, после смерти отписал ему свой барк по завещанию».

Испытывая нужду в деньгах, молодой Фрэнсис ступил на путь работорговли под покровительством своего кузена Джона Хокинса, видного представителя этой бурно развивавшейся в Англии отрасли. В 1562 г. они на трех кораблях отплыли из Плимута, похитили в Гвинее четыре сотни африканцев и продали их в Вест-Индию. Многие пленные погибли в пути. Но по бездушным меркам работорговли путешествие могло считаться коммерчески успешным. В следующие пять лет Дрейк и Хокинс совершили еще три путешествия в Гвинею, где захватили и обратили в рабство еще 1200 африканцев.

Летом 1568 г. Дрейк, которому было всего 27 лет, по-прежнему плавал с флотилией Хокинса. Тогда он вел уже восемь кораблей, которые направлялись с грузом из 57 рабов, награбленного серебра и драгоценностей в Англию, где надеялись получить скромную прибыль. 12 августа разразился шторм – одиннадцать дней он трепал корабли и в конце концов рассеял их. После нескольких недель скитаний по морю Хокинс и Дрейк наткнулись на испанское судно, команда которого рассказала им о гавани у форта Сан-Хуан-де-Улуа. В этом форте недалеко от Веракруса в Мексике всем заправляли испанские чиновники, нередко подвергавшие подозреваемых пыткам в церковных подземельях. Худшие опасения Дрейка по поводу католицизма подтверждались, и он решил держаться настороже. Когда Хокинс и другие английские капитаны подвели свои потрепанные суда к гавани, на них напал большой мексиканский флот. Спастись смог только корабль Дрейка «Юдифь» – что особенно примечательно, поскольку у него не было пушек.

Четыре изнурительных месяца Дрейк вел «Юдифь» через Атлантику и прибыл в Плимут 20 января 1569 г. Еще через две недели домой вернулся потрепанный Хокинс, проклинающий свои неудачи, испанцев и Дрейка, которого он объявил дезертиром. Это обвинение дошло до самых верхов, и королева Елизавета на несколько недель посадила Дрейка в тюрьму, чтобы умиротворить Хокинса и поддержать видимость того, что она не потакает пиратству. Дрейк вышел из заточения в ярости, но он злился не на королеву, чье молчаливое одобрение было ему необходимо, и даже не на Хокинса, а на испанцев. И он имел для этого все основания. Дрейк узнал, что его кузен Роберт Баррет был арестован в Мексике инквизицией, хотя местный губернатор дон Мартин Энрикес ранее дал слово, что английские искатели приключений будут в безопасности. Но затем губернатор решил, что, когда дело касается еретиков, держать слово необязательно. Он арестовал нескольких человек и бросил их в темницу. Часть из них под пытками заставили отказаться от своей веры.

Баррета ждала еще худшая участь. Его сожгли на костре. Дрейк не забыл и не простил этого чудовищного злодеяния. С того времени он глубоко презирал испанскую тиранию и вел единоличный крестовый поход против этого ползучего зла. Он своими глазами увидел, как выглядит всемирная империя испанцев, основанная на пытках и эксплуатации местных племен, и отшатнулся в отвращении. Он отказался от работорговли и поклялся, что будет искать способ отомстить (а также приобрести состояние), преследуя тех, кто торгует человеческими жизнями. Неутомимый и хитрый пират, Дрейк жил своим умом, совершал дерзкие набеги на испанские форты и брал испанцев в плен, но никого не убивал. Он говорил им, что просто «понемногу возвращает себе то, что ему причитается» за то унижение, свидетелем которого он стал в Сан-Хуан-де-Улуа.

Единственная попытка совершить кругосветное путешествие окончилась трагедией 55 лет назад. В 1518 г. португальский мореплаватель Фернан Магеллан после неоднократных безуспешных попыток заручиться поддержкой собственного короля Мануэля I смог найти поддержку своих замыслов у Карла V, короля конкурирующей Испании. Магеллан возглавил флотилию из пяти небольших судов с командой из 258 моряков из разных стран – многие из них решили рискнуть и отправиться в море, чтобы избежать тюрьмы на родине. В те времена, когда многие всерьез считали, что корабль может доплыть до края света и сорваться оттуда вниз, Магеллан планировал уплыть за горизонт к далеким Молуккским островам. Там в изобилии росли мускатный орех, корица и гвоздика, считавшиеся самыми ценными культурами в мире – они ценились даже выше золота. Раньше европейские торговцы, хотевшие попасть на Острова пряностей, отправлялись не на запад, а на восток, и двигались по суше и по морю, пока не достигали своей цели. Путешествие к дальнему краю земли и обратно могло длиться семь лет и даже больше, и далеко не все торговцы выдерживали его тяготы. При этом пряности, которые они привозили с собой в Европу, по пути успевали выдохнуться. Магеллан надеялся, что, отправившись в противоположном направлении, морским путем на запад, он сможет совершить это путешествие за год или даже меньше и доставит обратно пряности, еще не утратившие свежесть и остроту. Но это было лишь предположение – раньше совершить подобное еще никому не удавалось.

В ходе путешествия Магеллан, имевший в своем распоряжении только комплект безнадежно неточных карт, полагался на собственную интуицию лоцмана. Это позволило ему дойти из Севильи через Атлантику к побережью Бразилии, по пути уходя от португальских кораблей, сражаясь с бурями и подавляя жестокие мятежи.

После нескольких неудачных попыток Магеллан обнаружил полулегендарный проход недалеко от южной оконечности Южной Америки. К тому времени он потерял два корабля. Три оставшихся корабля двинулись в обнаруженный проход без карт. Через 38 дней Магеллан увидел Тихий океан и заплакал от радости. Но его радость длилась недолго. Перед ним лежал самый большой водный массив планеты, о котором в Европе почти ничего не знали. На этом этапе путешествия его уменьшившийся флот снова пережил несколько штормов и подвергся нападениям местных воинов, покорявших океан на высокоманевренных парусных лодках-проа. Запертые на кораблях люди Магеллана были вынуждены питаться изъеденными червями сухарями и выпрыгивавшими на палубу летучими рыбами. Моряки один за другим гибли от цинги. Магеллан и другие офицеры смогли избежать этой участи по чистой случайности: в офицерском рационе присутствовал джем из айвы, терпкого фрукта, богатого витамином С. Они не понимали, как и почему это происходит, но те, кто получал джем из айвы, не болели цингой.

6 марта 1521 г. флот достиг острова Гуам площадью чуть более 200 квадратных миль, едва возвышающегося над поверхностью океана – это был первый клочок суши, который они увидели за прошедшие 99 дней. Еще через 10 дней флот Магеллана достиг территорий, которые сейчас называются Филиппинскими островами, всего в 400 милях от изначальной цели – Молуккских островов. Они преодолели три четверти своего кругосветного маршрута. На Филиппинах Магеллан вступил в конфронтацию с воинственным местным вождем Лапу-Лапу. Чувствуя себя в полной безопасности, вооруженные западным огнестрельным оружием, щитами и шпагами, Магеллан и 18 верных людей вышли на бой против нескольких сотен воинов под командованием Лапу-Лапу, которые ворвались в гавань, размахивая закаленными на огне клинками. Магеллан в своем блестящем шлеме немедленно привлек внимание островитян – охваченные гневом, они зарубили его.

После трагической гибели Магеллана «Виктория» с грузом драгоценных пряностей продолжила путь на запад. Командование взял на себя Хуан Себастьян Элькано, баскский мореплаватель, который провел корабль через Индийский океан, вокруг мыса Доброй Надежды и, наконец, привел в Севилью 6 сентября 1522 г., спустя три года после начала путешествия. Появление потрепанного корабля вызвало удивление у властей, полагавших, что весь флот давно сгинул где-то в отдаленной части мира. Впрочем, они были не так далеки от истины: из 258 матросов и пяти кораблей, отправившихся в путь, кругосветное плавание завершили только один корабль и 18 изможденных моряков.

В следующие 55 лет история злополучного плавания Магеллана воспринималась скорее как назидательная байка – никто не считал его поход существенным шагом вперед в исследовании мира. Магеллан показал, что кругосветное плавание – безумная затея, способная увлечь лишь одолеваемых гордыней королей и безрассудных капитанов в погоне за ускользающим богатством. Португальский мореплаватель обнаружил, что мир намного больше – и намного опаснее, – чем представляли себе жители Европы.

Так обстояли дела уже более полувека к тому моменту, когда Англия решила бросить вызов католическому и испанскому мировому господству.

Ко времени возвращения «Виктории» в Севилью Англией уже 13 лет правил Генрих VIII. Он был исключительно суровым правителем – за этот период он отправил на смерть 27 000 человек, то есть около 1 процента населения Англии и Уэльса. В 1517 г. Мартин Лютер опубликовал в Германии свои «95 тезисов» и оказался в эпицентре противоречий, позднее переросших в протестантскую Реформацию. В 1520 г. папа Лев X, насквозь развращенный, но в высшей степени умный человек, издал буллу, в которой осуждал доводы Лютера и объявлял их ересью. Папа дал монаху 120 дней на то, чтобы тот отрекся от своих тезисов, но Лютер отказался, и 3 января 1521 г. папа отлучил его от церкви. Через несколько месяцев, 17 апреля, по-прежнему непокоренный Лютер предстал перед Вормсским рейхстагом в Германии и заявил: «На том стою и не могу иначе. Бог да поможет мне». В ответ на это испанский король Карл V, некогда покровительствовавший Магеллану, приказал сжечь сочинения Лютера.

В свою очередь Генрих VIII возмущенно называл Мартина Лютера «ядовитым змеем, пагубной чумой, волком преисподней, заразной душой, омерзительным глашатаем гордыни, клеветы и схизмы». Папа Лев X был готов подписаться под каждым из этих слов. Через несколько лет Лютер бросил еще один вызов римской ортодоксии, женившись на монахине Катерине де Бора, с которой затем произвел на свет пятерых детей. После этого он постепенно отошел от начатой им религиозной революции.

В 1521 г. престарелый Лев X видел в Генрихе VIII борца за интересы церкви: король написал сочинение под названием «Защита семи таинств» с критикой теологии Лютера, за которое был удостоен титула «короля Англии и Франции, защитника веры и правителя Ирландии». Но напряжение между Англией и Ватиканом постепенно нарастало, и в 1538 г. папа Павел III отлучил Генриха от церкви и лишил его титула защитника веры.

В 1527 г. Генрих, отчаянно нуждавшийся в наследнике престола, пытался уговорить папу аннулировать длившийся 23 года брак Генриха с Катариной Арагонской, которая родила ему дочь. Папа отказался. В 1534 г. Генрих основал англиканскую церковь, позднее давшую ему разрешение на брак с Анной Болейн, к которой он питал давний интерес. До этого Генрих был близок с сестрой Анны Болейн, Марией, но затем отверг ее. Анна, не желая попасть в такую же историю, настояла на том, что сначала они должны сочетаться законным браком. Но согласится ли на это папа?

Свою просьбу к папе Генрих передал через своего влиятельного канцлера, кардинала Вулси. Но тот не смог добиться от папы положительного ответа. Опасаясь гнева Генриха и пытаясь сохранить его расположение, Вулси подарил ему великолепный новый дворец в Хэмптон-Корте. К счастью, Вулси успел умереть до того, как разъяренный Генрих объявил кардинала предателем и подверг унизительному фиктивному суду.

Распаленный страстью к Анне и перспективой наконец заполучить сына и наследника, Генрих тайно женился на ней с одобрения недавно учрежденной англиканской церкви. Когда Анна забеременела, придворные астрологи в один голос утверждали, что предчувствия короля верны, и во втором браке у него родится сын. Но вместо этого Анна Болейн родила девочку – Елизавету.

Генрих был так разочарован, что не присутствовал на крестинах ребенка и обвинил супругу, посмевшую родить девочку, в предательстве. Анну Болейн называли ведьмой и «великой блудницей». Генрих был мстительным человеком. Два года спустя он решил обезглавить свою вторую жену. «У меня такая маленькая шея», – жалобно произнесла Анна, складывая руки на обнаженном горле. Опытный палач, доставленный из Кале, убил ее одним ударом тяжелого меча, а она так и смотрела на него широко раскрытыми глазами.

Позднее распространились слухи, будто у Анны Болейн был шестой палец – знак дьявола. В то время в Англии дьявол считался вполне реальной и могущественной сущностью. (На некоторых портретах Анны в районе левого мизинца можно заметить небольшой бугорок, возможно лишний ноготь.) Ее дочь, совсем малышка, была объявлена незаконнорожденной – по некоторым сведениям, Генрих не желал даже видеть маленькую Елизавету. Няне пришлось выпрашивать для девочки самое необходимое, поскольку у нее не было «ни платья, ни киртла, ни нижней юбки, ни какого-либо белья, ни фартуков, ни платков, ни сменных рукавов, ни башмаков, ни подвязок, ни теплого шарфа, ни шапочки для сна». После того как следующая жена Генриха, Джейн Сеймур, родила принца Эдуарда, Елизавета оказалась исключена из очереди наследования до 1544 г. (а за два года до этого Генрих обезглавил по подозрению в супружеской неверности Кэтрин Говард, свою пятую жену).

Несмотря на стесненные обстоятельства, юная Елизавета обучалась латыни и греческому у ученого и писца Роджера Эскама. Позднее ей преподавали ораторское искусство – редкое умение для женщины в ту эпоху.

24 января 1536 г. Генрих повредил ногу на рыцарском турнире в Гринвичском дворце – лошадь сбросила его с седла и упала на него сверху. Он пролежал без сознания два часа. Со временем пострадавшая нога покрылась язвами. Не имея возможности заниматься спортом, он стал болезненно тучным – его вес превышал 135 кг. Постепенно теряя зрение и страдая приступами паранойи, он прожил еще 11 лет. За свою жизнь он успел жениться шесть раз. Он умер 28 января 1547 г. в возрасте 56 лет, оставив после себя резко преобразившийся религиозный и политический ландшафт.

Это были самые мрачные годы для юной Елизаветы. В это время Кэтрин Парр, последняя жена Генриха, вышла замуж за дядю Эдуарда VI, Томаса Сеймура из Садли. Супруги взяли Елизавету в свой дом в Челси. По некоторым сведениям, там Сеймур, которому было почти 40 лет, предавался сексуальным забавам с Елизаветой, которой было всего четырнадцать. Он приходил к ней в спальню, одетый только в ночную рубашку, щекотал девушку и шлепал ее по ягодицам. Как ни странно, Кэтрин Парр в этом участвовала. Она тоже щекотала Елизавету и удерживала девушку, пока ее муж разрезал ее платье «на тысячу лоскутов». Но увидев однажды, как Томас тайком обнимает Елизавету, она решила положить конец этим шалостям. В мае 1548 г. она выслала Елизавету из своего дома.

По мнению некоторых исследователей, эти эпизоды оказали судьбоносное воздействие на характер Елизаветы. Жертвы сексуального насилия впоследствии могут проявлять необычный интерес к сексуальной активности или, наоборот, подчеркнуто избегать ее. Иногда они страдают от бессонницы, ночных кошмаров или других симптомов того, что сейчас называют посттравматическим стрессовым расстройством. Елизавета испытывала похожие симптомы на протяжении всей жизни.

После смерти Генриха на престол взошел его юный сын Эдуард. Первого протестантского монарха Англии преследовали изнурительные недуги, и он умер в 1553 г. в возрасте всего пятнадцати лет. Безвременная кончина Эдуарда спровоцировала еще один кризис престолонаследия. Эдуарда ненадолго сменила его кузина, протестантка Джейн Грей, блестяще образованная девушка, которой тоже было только 16 лет. Но пока леди Джейн ожидала коронации, старшая сестра Эдуарда, католичка Мария, дочь Генриха VIII от его первой жены, сумела добиться того, чтобы Джейн Грей и ее мужа судили и казнили за измену.

Взойдя на трон в 1553 г., Мария задумала вернуть Англию и Ирландию в лоно римской католической церкви. За пять лет своего ужасного правления Мария приказала сжечь на костре 280 инакомыслящих. Протестанты называли ее Кровавой Мэри. Она с удовольствием примеряла на себя роль ангела-мстителя, однако опасалась, что ее младшая кровная сестра Елизавета может поднять протестантское восстание. Чтобы помешать этому, Мария заточила Елизавету в лондонский Тауэр – средневековую крепость и тюрьму на северном берегу Темзы.

Решительно вознамерившись не позволить Елизавете стать ее преемницей, Мария вышла замуж за принца Филиппа II Испанского и надеялась родить наследника. В сентябре 1554 г. она начала набирать вес, у нее прекратились менструации и появилась тошнота. Казалось, ждать наследника оставалось недолго. Сомневался только Филипп. Елизавету, томившуюся под домашним арестом, вызвали, чтобы она своими глазами увидела рождение преемника Марии. Но оказалось, что у Марии была ложная беременность. Она сочла это Божьей карой за то, что она слишком долго «терпела еретиков» в своем королевстве. После очередной ложной беременности она умерла 17 ноября 1558 г., возможно от рака яичников.

Несмотря на все ухищрения Марии, вторая дочь Генриха УШ Елизавета Тюдор в возрасте 25 лет стала протестантской королевой. Власть упала в ее слабые руки, и мало кто тогда догадывался, какое величие ей уготовано. Она же тем временем делала все возможное, чтобы примирить противоречивые требования протестантов и католиков.

В то же время в Испании старый порядок уступил место новому. Самый могущественный человек в Европе, император Священной Римской империи Карл У заболел, впал в депрессию и удалился в монастырь Юсте в Эстремадуре, где среди пасторальных пейзажей размышлял о бренности бытия. Страдая от изнурительной подагры, он отрекся от престола в 1556 г. в пользу своего сына Филиппа II. По некоторым сведениям, в марте 1558 г. Карл инсценировал собственные похороны. Во время церемонии он лежал в гробу, а скорбящие с неподдельным чувством оплакивали его, словно на настоящих похоронах. Когда мнимая заупокойная служба окончилась, Карл поднялся из гроба и удалился в свои покои. Там он умер уже по-настоящему 21 сентября.

Филипп II, или Фелипе эль Пруденте (Благоразумный), пришел к власти на пике Siglo de Oro Espanol, золотого века Испании. До того как Великобританию назвали империей, над которой никогда не заходит солнце, титул el imperio donde nunca se pone el sol по праву принадлежал Испании. На пике развития эта империя включала в себя большую часть Центральной и Южной Америки, в том числе Аргентину, Боливию, Колумбию, Мексику, Парагвай, Уругвай и Венесуэлу, а также обширные территории в Африке. Все это, особенно золото из Центральной и Южной Америки, служило источником баснословного богатства Испании.

В тот период творили художники Диего Веласкес и Эль Греко. Томас Луис де Виктория, Кристобаль де Моралес, Франсиско Герреро, Луис де Милан и Алонсо Лобо создавали музыку испанского Возрождения. Расцвет не ограничивался изобразительным искусством и музыкой – процветала испанская литература. Мигель де Сервантес, родившийся к северу от Мадрида, написал «Дон Кихота». А знаменитый испанский драматург Лопе де Вега создал тысячу пьес, изобилующих стилистическими новшествами. Он был настолько плодовит, что Сервантес называл его Monstruo de la Naturaleza, Чудом (или чудовищем) Природы.

В свои сорок с небольшим лет Филипп II решил подчинить себе протестантскую Англию. Он приказал герцогу Альбе вторгнуться в островное государство, взяв для этого армию численностью всего в 6000 человек. Герцог, лучший полководец Испании, считал, что эта затея – чистое безумие, но Филипп заявил, что Бог своей волей дарует Испании победу. Филипп считал, что Елизавета правит в Англии посредством тирании, а «истинной и законной наследницей» английского престола должна стать Мария Стюарт, католичка и королева Шотландии. Но Мария была и неудачлива, и неразумна. Единственное дитя короля Шотландии Якова V, она наследовала ему после его смерти, когда ей было всего шесть дней от роду. Она трижды выходила замуж – в первый раз за французского короля Франциска в возрасте пятнадцати лет. В 1566 г. от лорда Дарнли у нее родился один ребенок, который позже стал Яковом VI Шотландским (и Яковом I Английским). Опрометчивые брачные союзы Марии позволили Елизавете, свободной от подобных затруднений, держать соперницу на расстоянии. На время, пока они выясняли отношения, Филипп отложил неизбежную конфронтацию между двумя государствами. Однако Испания и Англия продолжали опосредованно воевать друг с другом чужими руками на континенте и в Южной Америке. Годы шли, Испанская империя, оставаясь сказочно богатой, постепенно погружалась в стагнацию. Филипп правил не как монарх, а скорее как осторожный смотритель. Бледный и меланхоличный, он проводил свои дни в уединении маленького кабинета за массивными стенами монастыря Эль-Эскориал, принимая решения – или чаще откладывая их – в соответствии с письменными рекомендациями своих министров.

Тем временем святая инквизиция, призванная бороться с ересью, успешно лишила Испанию ряда наиболее образованных и состоятельных граждан. В последний раз нечто подобное происходило в XII в., когда влиятельный папа Иннокентий III провозгласил: «Всякого, кто пытается на свой лад толковать о Боге, противореча догматам церкви, следует без всякой жалости предавать огню». Инквизиционные процессы, особенно аутодафе, представляли собой безжалостную пародию на настоящие судебные разбирательства и отличались расчетливой жестокостью, снискавшей Испании дурную славу в Европе и позднее в Южной Америке. Аутодафе должно было внушать страх, и оно отлично справлялось с поставленной целью.

Церемония обычно начиналась с шествия монахов в сопровождении чиновников, за которыми следовали те, кто был приговорен к публичному покаянию или, что еще хуже, к сожжению на костре. Действо начиналось на рассвете и продолжалось в течение всего дня – воздух постепенно наполнялся зловонием горящей плоти и криками истязаемых.

Заключенные, которых приговорили к костру, шли с зелеными свечами и в колпаках с нарисованными языками пламени, с веревкой или петлей на шее. Многие были одеты в наводящие ужас санбенито – полотняные рубахи, украшенные изображениями пламени или чертей, несущих еретиков в ад.

К смерти приговаривали не всех. Некоторые кающиеся, одетые в желтые накидки с двумя красными полосами в виде креста святого Андрея, преклоняли колени, читали наизусть катехизис и в ответ на каждую строчку Символа веры говорили: «Да, верую». Затем их ожидали разные виды покаяния – в числе прочего их могли отправить солдатами на отдаленные заставы или гребцами на галеры, что было почти равносильно смертному приговору. Осужденные за ересь, но оставшиеся в живых не могли занимать должности, а также заниматься ремеслом врача, аптекаря, хирурга, торговца, адвоката и даже бакалейщика. На них распространялись суровые законы о роскоши, им запрещалось носить серебро, золото, жемчуг и драгоценные камни, шелк и другие роскошные ткани. Им запрещалось ездить верхом и носить оружие. Запреты распространялись на второе и даже третье поколение – внуки этих людей, возможно еще даже не родившиеся, несли на себе то же клеймо иррациональной жестокости, что и их предки.

В Мексике, где инквизиция действовала особенно активно, эта гротескная практика распространялась и на английских моряков – «лютеран» и протестантских еретиков, которых испанцы презирали. В 1569 г. кузен Дрейка Джон Хокинс чудом спасся от солдат инквизиции в Веракрусе. Если бы он попал в плен, Англия сыграла бы в эпоху Великих географических открытий гораздо менее заметную роль.

Другим не так повезло, как Хокинсу. Группа английских моряков прожила в этом регионе шесть лет в относительном покое, пока инквизиция, обосновавшаяся в Мексике в 1571 г., не настигла их, не арестовала и не перевезла в Мехико, где они подверглись аутодафе в Страстную пятницу 1575 г. Один из выживших, Майлз Филипс, вернулся в Англию, где рассказал о мучениях, которые пережили он и его соотечественники. Всех их пытали на дыбе и заставляли отречься от протестантских убеждений. Но на этом их страдания не закончились. Инквизиция воздвигла эшафот «посреди рыночной площади в Мехико, прямо напротив главной церкви». В день казни еретиков одели в желтые санбенито с красными крестами и оставили ждать своей участи. Зажгли костры; воздух наполнился дымом и первобытным ожиданием бойни. Затем огласили приговоры. Часть английских пленников приговорили к многолетнему служению в испанских монастырях и постоянному ношению унизительных санбенито, а других «сожгли дотла» на том же месте.

68 выживших, в том числе Филипс, «в ту ночь были доставлены обратно в тюрьму». В Страстную пятницу 1575 г. пленников выпороли плетьми, затем усадили на лошадей, «обнажив по пояс», чтобы «весь народ мог поглазеть на них, когда их вели по главным улицам города», выставив напоказ рубцы от ударов плетьми, которые «самым жестоким образом наносили по их обнаженным телам длинными кнутами разные люди, назначенные палачами». По дороге 300 глашатаев объявляли: «Посмотрите-ка на этих английских собак – это лютеране, враги Господа!» Некоторые английские пленники – Джон Грей, Джон Браун, Джон Райдер, Джон Мун, Джеймс Колльер и Томас Браун – получили по 200 ударов плетьми и были приговорены к восьми годам службы на испанских галерах. «А потом вызвали меня, Майлза Филипса, и приговорили пять лет служить в монастыре и все время носить дурацкий кафтан, называемый санбенито». Филипсу повезло – он остался в живых, хотя это испытание нанесло ему глубокую психологическую травму.

Точно такая же участь постоянно угрожала Дрейку и всем остальным «лютеранам», отважившимся проникнуть в Центральную Америку или на другие территории, контролируемые Испанией. Только самые смелые и безрассудные не боялись попасть в капкан инквизиции.

В отличие от могущественной и набожной Испанской империи, Англия представляла собой всего лишь остров, запутавшийся в долгах и медленно погружающийся в нищету. В январе 1558 г. Франция вторглась в единственное территориальное владение Англии на материке, портовый город Кале, некогда бывший «самой яркой драгоценностью в английской короне», и вернула его себе. Без этой маленькой колонии древнее королевство оказалось еще более изолированным, чем раньше. Живущие в нужде английские подданные не могли договориться между собой в важных религиозных вопросах. Слабая экономика зависела в основном от экспорта шерсти, доходы от которого не могли поправить ужасные внутриэкономические условия. Отчаянные могильные воры раскапывали погребальные курганы в поисках зарытых сокровищ. Голод заставлял людей питаться желудями, слегка смоченной в молоке травой, опилками и кровью животных. По словам одного путешественника, голодающие люди напоминали «ходячие скелеты».

Казалось маловероятным, что Англия вскоре сможет обратить вспять свое движение по наклонной, однако при дворе Елизаветы I и во всей стране были люди, рисовавшие в помыслах славное и процветающее будущее нации, ключ к которому лежал за океанами.

2
Королева и мистик

В 1570 г. Роберт Дадли и Кристофер Хаттон, двое наперсников Елизаветы при дворе, поручили Джону Ди, математику и мистику, получившему образование в Кембридже, составить отчет о политическом, экономическом и социальном состоянии дел внутри государства. Джон Ди – человек, которого Елизавета называла «мой философ», – стал прототипом Просперо в пьесе Шекспира «Буря». Он был одним из родоначальников британской разведки. Для особой таинственности свои письма к Елизавете он подписывал парой букв «О», что обозначало пару бдительных глаз, и цифрой 7 (семь считалось счастливым числом). По некоторым сведениям, именно это сочетание (007) подсказало Яну Флемингу, бывшему офицеру британской разведки и автору шпионских романов, кодовый номер Джеймса Бонда. Абсолютная верность короне и рыцарское презрение к опасности, ставшие отличительными чертами Джеймса Бонда, явно были хорошо знакомы и Дрейку. Что касается Елизаветы, она вообще питала склонность к тайным кодам и шифрам и давала своим ближайшим соратникам иносказательные прозвища: Дрейка она называла «Вода», а Ди – «Глаза».

В молодости в поисках более глубоких и сложных знаний Ди отправился в Лёвен в Бельгии, где познакомился с передовыми учеными, в том числе с выдающимся картографом Герардом Меркатором, который уже учитывал в своих работах открытия Колумба. Эдемский сад и Вавилонская башня больше не фигурировали на картах мира как реально существующие, хотя и неизвестно где расположенные объекты. На картах Меркатор точно передавал расположение реальных географических объектов. Ди и тридцатилетний Меркатор сблизились: «Таков был обычай нашей взаимной дружбы и приязни, что в течение целых трех лет ни один из нас добровольно не соглашался отказаться от общества другого более чем на три дня».

К этому времени Ди успел ответить отказом нескольким королям, предлагавшим ему покровительство. Он вернулся в Англию, постепенно приходившую в себя после сурового правления Генриха VIII, и занял видное место при дворе юного Эдуарда VI. В свои молодые годы он получал щедрую пенсию, обучал дворянских сыновей и прославился как «большой знаток астрономии». Но затем удача отвернулась от него – 28 мая 1555 г., в правление королевы Марии, Ди арестовали, а его книги изъяли в качестве улики. (До воцарения Елизаветы оставалось еще три года.) Ди когда-то был на аудиенции у Елизаветы и мог, по мнению властей, состоять в тайной группировке, поддерживающей ее притязания на престол. Однако его главное преступление заключалось в занятиях математикой – «подсчеты и вычисления» в то время считались разновидностью колдовства. Он был допрошен и сумел сохранить жизнь, но лишился средств к существованию и попал под подозрение в ереси. Со смертью Марии и воцарением Елизаветы положение Ди резко изменилось. Елизавета по-прежнему прислушивалась к нему, а он, будучи горячим поклонником астрологии, составил для ее царствования гороскоп и указал наиболее благоприятную дату для коронации – 15 января 1559 г.

Вскоре после этого знаменательного события Ди отбыл за границу. Он погрузился в изучение каббалы, которая в то время интересовала многих – полагали, что иврит в зашифрованном виде заключает в себе все тайны мироздания. Эти исследования привели Ди к более глубокому знакомству с нумерологией и еще одной областью эзотерики – разговорам с ангелами. Ди считал, что эти знания помогут ему преодолеть религиозные ограничения и познать универсальный язык творения. Он не забывал сообщать Елизавете о том, как продвигается его работа. По возвращении в Англию он дважды удостоился аудиенции у королевы, сразу после смерти своей второй жены и снова после смерти матери. Позднее королева регулярно вызывала его ко двору, чтобы посоветоваться по личным вопросам, в том числе о своих матримониальных планах.

В свободное от придворных поездок время Ди жил со своей третьей женой в скромном доме своей матери в Мортлейке, милой деревушке на южном берегу Темзы, примерно в восьми милях от Лондона. Там же он купил еще несколько домов, в одном из которых разместилась одна из крупнейших в то время библиотек в Европе. В ней были собраны произведения, посвященные магии, математике, зоологии, заключению брака, приливам, погоде и множеству других более или менее эзотерических предметов. Среди прочего на полках стояли труды Коперника, Птолемея и Боэция. Всего библиотека насчитывала 2670 текстов – для сравнения, в Кембридже тогда хранилось около 450 манускриптов, а в Оксфорде – 379.

Помимо этого Ди познакомил Англию с важными математическими символами – знаками сложения, вычитания и деления. Вместе с тем он все больше погружался в мистику. В 1581 г. Ди уверился, что может общаться с ангелами с помощью особого обсидианового зеркала для вызова духов – блестящего черного предмета, размером и формой похожего на женское карманное зеркальце. Сам Ди не мог видеть духов (что для такого увлеченного мистика, как он, оставалось источником вечного разочарования), поэтому ему приходилось прибегать к помощи профессиональных провидцев и медиумов. Они всматривались в зеркало вместо него в надежде уловить какие-нибудь видения или сообщения из великого запределья.

Однако Ди занимался и более рациональной деятельностью. В 1570 г. он составил Brytannica Republican Synopsis – «Краткий обзор Британской республики», в котором утверждал, что только благодаря морскому превосходству Англия сможет колонизировать недавно открытые земли, освоить их ресурсы и создать империю. Он отдельно указал на препятствовавшие успеху Англии экономические проблемы, в том числе безработицу. Излагая свое видение, он впервые использовал понятие «Британская империя». Смелый план Ди бросал вызов испанской и португальской гегемонии в Новом Свете, но Елизавета I понимала: если она даст этому проекту официальное благословение, это наверняка спровоцирует короля Филиппа II, чего в то время она не могла себе позволить.

Восполнить хронические недостатки английской экономики Ди предлагал за счет зарытых сокровищ. Многие в Англии в те дни закапывали свои богатства в землю – это был лучший способ обезопасить драгоценные камни и монеты. Ди обратил внимание на эту практику, когда его стали просить отыскать закопанные клады с помощью его необычных способностей. Однако это было незаконно и к тому же могло навлечь на него обвинение в колдовстве. Осужденным за подобные преступления в первый раз назначали год тюрьмы, а во второй – смертную казнь. Поэтому Ди отвечал на подобные просьбы отказом. Впрочем, идея обогащения за счет чужих сокровищ все равно пользовалась большой популярностью среди придворных королевы, продолжавших активно искать новые источники богатства за пределами Англии.

Долгое время Ди не только пропагандировал развитие науки, но и общался с духами усопших. Королева занимала важное место в системе его пророчеств. В конце ноября 1577 г. он посетил Елизавету в Виндзорском замке; Дрейк в это время только отправился из Плимута в свое таинственное путешествие. Ди встретился с королевой Елизаветой 25 ноября. Надо заметить, это был довольно напряженный момент.

Примерно в это время в небе над Европой появилась Большая комета 1577 г., и философы и прорицатели наперебой принялись предсказывать человечеству катаклизмы и гибель. Но Елизавета I, по словам Генри Говарда, графа Нортгемптона, лично присутствовавшего при аудиенции, истолковала ее появление иначе. «Вот женщина и королева, принадлежащая как раз к тому роду и состоянию, коему (если правду говорят астрологи) кометы обыкновенно приносят самый большой вред. А между тем она не только не поддалась всеобщим страхам, но и высмеяла всеобщую глупость», – писал он. Королева верила в Бога, а не в суеверия о кометах.

Под влиянием Елизаветы Ди постепенно начал высказывать революционные идеи о необходимости бросить вызов Испанской империи. Ее экспансия опиралась на поддержку папы Александра VI и Тордесильясский договор, согласно которому Испания и Португалия поделили между собой весь известный и неизвестный мир. 7 июня 1494 г. эти две державы договорились провести к западу от Кабо-Верде условную демаркационную линию, идущую по вертикали с севера на юг и опоясывающую весь земной шар (это произошло еще до того, как европейцы узнали, что лежит по ту сторону Американского континента). По условиям договора, подписанного в городе Тордесильяс на северо-западе Испании, все земли к востоку от этой воображаемой линии принадлежали Португалии, а все земли к западу – королевству Кастилия. Позднее в 1529 г. они заключили Сарагосский договор, аналогичным образом поделивший между ними противоположную сторону света. Оба договора подразумевали, что последнее слово в этом вопросе остается за католической церковью, и череда пап подтверждала существующую договоренность своим благословением. Протестантские страны, такие как Англия, официально игнорировали договор. Однако кораблям, заходившим в регионы, принадлежавшие к сфере влияния Испании или Португалии, следовало проявлять осторожность. Какое-то время поразительное количество государств соглашалось с этим самоуправным порядком.

Со временем договор возымел противоположный ожидаемому эффект. Вместо того чтобы удерживать Испанию и Португалию на расстоянии друг от друга, он спровоцировал борьбу между ними за контроль над миром. Все это время Ди недоумевал, почему в этом противостоянии участвуют только эти две державы. Почему из него исключены протестантские государства, такие как Англия? Он обсуждал этот вопрос со своим коллегой и другом Герардом Меркатором, и тот напомнил Ди о вторжении легендарного короля Артура в 537 г. По словам Меркатора, который считал Артура реальной исторической личностью, тысячи участников этого вторжения выжили и оставили потомство. На этом сомнительном основании Ди задумал распространить сферу английского влияния на весь мир.

Ди изложил эту мысль в своем главном, как он считал, произведении под названием «Общие и частные замечания относительно совершенного искусства навигации» – мистическом четырехтомном сочинении, в котором развивал мощную новую концепцию «Британской империи». Титульный лист украшало изображение Елизаветы за штурвалом корабля, направляющей свое судно в сторону Госпожи Оказии (благоприятной возможности). В этой глубоко своеобразной работе, датируемой 1577 г., Ди размышлял о необходимости создания военно-морского флота для защиты английских берегов, издавна страдавших от вторжений иноземцев. В то время крохотный флот Англии насчитывал чуть больше 20 судов, в основном старых и ветхих, и не шел ни в какое сравнение с испанским флотом из 200 кораблей. Ди предупреждал: «Франция, Дания, Шотландия, Испания или какая-либо другая страна не должны иметь возможности беспрепятственно вторгаться, устраивать взаимные заговоры и оказывать друг другу помощь с тем, чтобы каким-либо образом нарушить наш благословенный покой». Существенную роль в обороне страны должен был сыграть Ла-Манш. Пролив длиной 560 км сегодня – один из самых оживленных судоходных путей в мире. Но во времена Елизаветы он оставался безымянным, малоизученным и не вызывал интереса ни у одной державы.

Чтобы усилить это естественное препятствие для вторжения, Ди предложил создать «Малый королевский флот» из 60 «высоких кораблей» (морских парусных судов) и 20 судов меньшего размера, что должно было «вызвать великое неудовольствие у ничтожного иноземного противника и уязвить его на море». Корабли, по его замыслу, должны быть «весьма сильными и воинственными». В команду потребуется более 6000 человек, включая пиратов. Ди напоминал читателям, что английские пираты «уже превосходно освоились на море». Они были отважны и свирепы. Необходимость в таком флоте и неизбежность его создания служили, по мнению Ди, «почти математически точным доказательством… целесообразности тех шагов, которые обеспечат победоносной британской монархии надежную безопасность». Он советовал королеве финансировать строительство этого флота из налогов, не вкладывая в него собственные средства, поскольку сильный флот должен был принести несомненную пользу всем жителям страны.

Во втором томе, ныне утерянном, были собраны навигационные карты. Третий том, о содержании которого ничего не известно, утрачен, как и большая часть уничтоженного четвертого тома. Кроме этого утерянного opus magnum (главного труда) Ди оставил еще одну, не столь объемную, но целиком дошедшую до нас работу, предназначенную ровно для одного читателя – самой королевы. Она называлась Brytanici Imperii Limites («Границы Британской империи»), и в ней Ди объяснял, почему Британия может по праву претендовать на земли, находящиеся далеко за пределами Британских островов. В своих доводах он опирался на истории о подвигах короля Артура и валлийского принца Мадока, переплывшего Атлантику в 1170 г., за много веков до Колумба. В восторженной интерпретации Ди тот факт, что Мадок исследовал восточное побережье Америки, означал, что эти земли принадлежат Британии. Несмотря на всю фантастичность, его теории отсылали к великому артурианскому прошлому и превращали создание Британской империи в современное продолжение этого мифа. Следующие несколько лет Ди продолжал общаться с королевой и разрабатывать имперские планы, которые должны были стать достойным ответом Англии на Тордесильясский договор.

Развивая идеи, поданные королевой, Ди постепенно отвлекся на занятия алхимией, и Елизавета решила проследить, чтобы ее гений не сворачивал с нужного ей пути. 17 сентября 1580 г. она прибыла в его дом в Мортлейке. «Она поманила меня к себе, – пишет он. – Я подошел сбоку к ее карете; Ее Величество быстро сняла перчатку и протянула мне руку для поцелуя; коротко говоря, она повелела, чтобы я прибыл ко двору». Что ж, у него не оставалось выбора. Через несколько дней воодушевленный Ди дописал обновленную версию Brytanici Imperii Limites и вручил свое произведение Елизавете, когда она прогуливалась в садах Ричмондского дворца, построенного ее дедом королем Генрихом VII. Елизавета особенно любила эту резиденцию (и именно там скончалась в 1603 г.). Следующие несколько дней Ди обсуждал свои мечты о «Британской империи» с королевой и двумя ее ближайшими советниками Робертом Дадли и Уильямом Сесилом, лордом Берли. Дадли соглашался с его выкладками, а осторожный Сесил не хотел участвовать в замысле, который наверняка вызовет гнев Испании. Обсуждение зашло в тупик – казалось, благоприятный для Ди момент прошел, и, по его расчетам, сами звезды сговорились против него.

Ди снова уединился в своем доме в Мортлейке на берегу Темзы среди книг и рукописей. Вскоре после этого, 10 октября 1580 г., умерла его мать. Королева прибыла лично выразить соболезнования и заверила Ди, что продолжит изучать его предложения, хотя и не сказала прямо, что одобряет их. Тем не менее, не связывая явным образом развитие событий с трактатом Ди, Елизавета постепенно воплощала его рекомендации в жизнь.

Королева привыкла всегда самостоятельно выбирать свой путь. За несколько лет до этого, 25 февраля 1570 г., папа Пий V отлучил Елизавету I от церкви. Как ни парадоксально, это не ограничило ее, а наоборот, во многом освободило. Отлучение королевы положило конец всяким рассуждениям о том, что страна, которой она правит, представляет собой лишь английское ответвление римской церкви. Папа объявил ее «еретичкой и покровительницей еретиков». Изданная папой булла, по сути, означала объявление войны между двумя противниками, Елизаветой I и Филиппом II, наградой в которой было мировое господство. На первый взгляд, силы сторон – острова и империи – были явно неравными. Испания, как и вся остальная Европа, считала Англию отсталой страной, населенной крестьянами и рабочими. Это был, по их мнению, настоящий рассадник пиратов, а их безнравственная королева-еретичка не только поощряла их, но и сама охотно пользовалась плодами их грабежа. Ее придворные выглядели неотесанными грубиянами по сравнению с привыкшими к строгим формальностям испанцами. Кроме того, у Филиппа был наследник, а Елизавета оставалась бездетной и незамужней, и явно не собиралась это менять. Англия балансировала на грани войны, раздираемая противоречиями между протестантскими и католическими фракциями, – в Испании царило абсолютное религиозное единодушие. Смелый план Ди о создании Британской империи, которая положит конец испанской гегемонии в Новом Свете, при всей его привлекательности, мог спровоцировать короля Филиппа II на вторжение в Англию. Такой исход был бы катастрофой для Англии, и Елизавета не решалась открыто одобрить этот план. Между противоборствующими христианскими фракциями установилось непрочное, основанное на страхе равновесие. Сделав Дрейка посредником в необъявленной войне против короля Филиппа, Елизавета одновременно напряженно размышляла, как перехитрить испанцев и заложить фундамент английской империи.

Казалось, после смерти королевы Марии Елизавете вряд ли хватит сил остановить поднявшуюся католическую волну. Елизавета получила хорошее образование и принадлежала к роду Тюдоров, но в свои 25 лет была неопытна и неизвестна публике – не воительница и не религиозная подвижница, а просто молодая протестантка, обреченная сгинуть в безвестности замужем за католиком. Венецианский посол писал, что Елизавета I «обладает большим изяществом тела и ума, хотя ее лицо можно назвать скорее приятным, чем красивым». Она всеми способами «скрывала свою веру [протестантизм] и вела себя как добрая католичка». Но ей мешал не только вопрос религии – нарекания вызывал и ее пол. После опустошения, принесенного Кровавой Мэри, множество англичан отнюдь не горели желанием увидеть на престоле новую королеву. В 1558 г. Джон Нокс, основатель пресвитерианской церкви в Шотландии, писал: «Более чем чудовищно по своей природе, что женщина должна править и иметь власть над мужчиной». Он не мог заставить себя помыслить о том, что таких «чудовищ» может быть двое.

Но Елизавета I собиралась решительно посрамить скептиков. Она хотела, чтобы все они поверили в свою королеву – то есть в нее. Извилистый путь к трону, несомненно, повлиял на ее характер, научив обращать неприятности в свою пользу. Она не унаследовала тиранического темперамента отца, хотя при исполнении монарших обязанностей могла проявить безжалостность. В государственных делах она много колебалась и строила планы, всегда оставляя для себя возможность сменить курс. Она старалась соответствовать представлениям и ожиданиям людей: могла вести себя то благочестиво, то кощунственно, представать девственной и соблазнительной, участливой и жестокой. В своем правлении она словно шла по скользким камням, но всегда умудрялась сохранять равновесие и крайне редко спотыкалась. Может показаться, что ей просто везло, но это везение рождалось из неусыпной бдительности и умения предвидеть. Она обладала редкой способностью учиться на чужих ошибках и никогда не считала себя (и не позволяла другим считать себя) чем-то одним, как это делала Мария. Столь же решительно она отрицала для себя возможность выйти замуж и подчиниться супругу. Нередко казалось, что она не слишком охотно распоряжается своей властью, но она всегда сохраняла за собой превосходство, даже если для этого приходилось несколько раз изменить свое решение. Она черпала силу в гибкости и сдержанности и прекрасно понимала, что имел в виду Никколо Макиавелли, когда призывал правителей «воздерживаться от угроз и разных презрительных высказываний, ибо ни то ни другое не ослабляет врага – угрозы лишь делают его более осторожным, а все прочее возбуждает ненависть и жажду мести».

Коронация Елизаветы II 15 января 1559 г. продемонстрировала, что она умеет воодушевлять толпу. Церемония прошла под эгидой Римско-католической церкви и стала последней подобной церемонией на латыни. В честь коронации устроили пять пышных процессий – елизаветинцам очень нравились маскарады и всевозможные представления, и королева хотела сразу дать людям понять, чего ждать от ее правления. Елизавета подчеркнула, что она истинная англичанка, а не наполовину испанка, как ее сводная сестра Мария, и отстранила от участия в празднованиях всех иностранных купцов. И она вернула доброе имя своей опозоренной матери Анне Болейн. Это были не просто формальные церемонии – из них возникли те магия и мистика, которые всегда находили особый отклик у англичан. Елизавета оживила гибнущую монархию и сосредоточила ее силу в своих руках. Наблюдая за коронационными торжествами, живший в Англии итальянский дворянин отметил умение Елизаветы лично общаться со своими подданными: «Она охотно и с радостью оборачивалась к каждому с самой широкой улыбкой на лице и посылала им тысячу приветствий, чем, на мой взгляд, перешла все границы серьезности и приличия».

Поведение Елизаветы I объяснялось убежденностью в том, что устойчивость ее правления зависит не только от мнения церкви, но и от поддержки народа. Она намеревалась действовать заодно со своими подданными. Наблюдая этот всплеск английского патриотизма, испанский посол в Англии Гомес Суарес де Фигероа, граф де Фериа, предупреждал короля Филиппа II: «Она весьма тщеславная и умная женщина. Вероятно, ее хорошо обучили разбираться в том, как вел свои дела ее отец, и я очень опасаюсь, что она отнюдь не будет сговорчивой в религиозных вопросах, поскольку, как я вижу, она намеревается править через мужчин, которых считают еретиками, и все женщины из ее окружения, как мне сообщили, также явные еретички». Кроме того, Фериа нашел еще одну причину, по которой Филиппу следовало опасаться Елизаветы: «Она крайне возмущена тем, что ей пришлось претерпеть при жизни королевы. Она очень ценит простых людей, и я уверен, все они на ее стороне». Более того: «Она заявляет, что именно народ поставил ее в ее нынешнее положение, и не признает в этом заслуги ни Вашего Величества, ни знатных людей своего королевства, хотя все они, как она сама заявляла, прислали ей свои уверения в верности. В самом деле, во всем королевстве нет ни одного еретика или предателя, который с радостью не поднялся бы из могилы, чтобы встать на ее сторону». Из всего этого он делает вывод: «Она не позволит никому собой распоряжаться» – особенно церкви и королю Филиппу. С точки зрения Испании королева-отступница олицетворяла собой назревающую катастрофу.

Это было особенно верно еще и потому, что Елизавета I стала первой незамужней королевой Англии. Множество недоброжелателей в Англии и по всей Европе видели в ней прежде всего еретичку. Кроме того, она была узурпаторшей, и вдобавок незаконнорожденной. Наконец, она была, разумеется, женщиной. В свете всего этого ее притязания на английский престол выглядели довольно бледно. Если бы она вышла замуж и родила сына-преемника, престол мог вернуть себе некоторую степень легитимности, но в этом случае ей пришлось бы уступить гипотетическому супругу свою с трудом завоеванную независимость – возможно, вместе с независимостью Англии. Многие считали, что до тех пор, пока Елизавета I одинока, Англия будет оставаться слабой и продолжит страдать от ожесточенных религиозных распрей. Ситуация выглядела крайне неустойчиво. Но Елизавета смотрела на дело иначе.

Ее решимость стала очевидной для всех, когда она организовала церковное соглашение, официально вернувшее в Англию протестантизм. Отныне молитвы и богослужения должны были совершаться на английском языке, а не на латыни. «Книга общих молитв» стала одним из краеугольных камней богослужебной практики. Совершение римско-католической мессы было запрещено законом, но это не означало, что вне закона объявлено католичество как таковое. Елизавета благоразумно оставила за католиками право демонстрировать свои символы, такие как крест и облачения священнослужителей, несмотря на настойчивые возражения со стороны пуритан – той части английских протестантов, которые стремились полностью очистить англиканскую церковь от католических обрядов. Кроме того, став королевой, Елизавета столкнулась еще с одной огромной задачей: ей предстояло привести в порядок финансы Англии.

В 1558 г., взойдя на престол, Елизавета унаследовала долг размером в 227 000 фунтов стерлингов. Банка Англии, который мог бы предоставить ей кредит, еще не существовало – он возник только в 1694 г., во время следующего долгового кризиса. Широкое обращение банкнот должно было начаться примерно через сто лет. Во времена Елизаветы деньгами считались драгоценные камни, металлы и монеты, и Англия на тот момент была должна более 100 000 фунтов стерлингов Антверпенской бирже, старейшей фондовой бирже в Европе и центральному звену мировой экономики. Хуже того, Антверпен взимал процентную ставку в размере 14 процентов.

В начале правления Елизаветы ее советником был Томас Грешем, необыкновенно богатый и успешный торговец и финансист, прославившийся прежде всего как автор «закона Грешема», гласившего, что плохие деньги всегда вытесняют хорошие деньги – иначе говоря, рынок постепенно наводняется дешевой валютой. Возможно, Грешем на самом деле никогда не говорил ничего подобного, но, так или иначе, теперь этот принцип неразрывно связан с его именем. Грешем сразу ясно дал Елизавете понять, что ее отец, Генрих VIII, имел крайне дурной кредитный рейтинг у европейских ростовщиков именно из-за своей привычки обесценивать монеты: при нем плохие деньги вытесняли хорошие. Грешем предупредил Елизавету, что устаревшие принципы регулирования тормозят всю финансовую систему Англии. В 1560 г. он призвал Уильяма Сесила, лорда Берли, провести реформы, которые откроют возможности для рыночного роста. Если королеве нужно занять денег – а ей, разумеется, это требовалось, – она могла найти их внутри страны, вместо того чтобы выпрашивать ссуды за границей. Грешем считал, что английской королеве не подобает обращаться к ростовщикам по всей Европе, и если она решит этот вопрос внутри страны, то без внешних займов удастся обойтись. Потребовалось десять лет, чтобы совет Грешема претворился в жизнь – в 1571 г. Англия начала реформировать законы о ростовщичестве, сделав шаг, который Грешем считал жизненно необходимым для внутренней финансовой модернизации. Примечательно, что уже в 1574 г. Елизавета I объявила, что больше не имеет долгов. Когда ей нужны были деньги, она набирала столько кредитов, сколько могла, внутри страны. Ей, как королеве, было легко это устроить. Отказ дать кредит в «национальных интересах» считался крайне непатриотичным. Кроме того, эта схема подразумевала, что заимодавцев можно легко контролировать. Вдобавок сведения о таких кредитах можно было засекретить.

Но даже если сама Елизавета распоряжалась деньгами вполне благоразумно, устойчивому улучшению финансового положения Англии мешало отсутствие развитой финансовой системы. Королева выступала против повышения налогов, опасаясь, что это оттолкнет от нее тех, чью поддержку она хотела сохранить. Деньги королеве также выделял парламент. Эти средства собирали местные дворяне, но мало кто верил, что сумма, собранная на местах, доезжала до Лондона в целости и сохранности. Положение осложнял тот факт, что богатые подданные имели право самостоятельно определять размеры своего вклада, и многие открыто признавали, что выделяемые суммы далеко не пропорциональны размерам их состояния. Но Елизавете нужно было, чтобы эти люди оставались на ее стороне, поэтому она никак не пыталась исправить ситуацию. Возможно, королева могла бы изменить сложившееся положение, если бы имела в своем распоряжении эффективный бюрократический аппарат, – но она его не имела.

Англия и Уэльс по-прежнему страдали от стихийных бедствий. После того как в 1590-х гг. череда неурожаев подорвала экономику страны, Елизавете все же пришлось занимать деньги у финансистов. В 1600 г. корона оценила свои внутренние и зарубежные расходы в 459 840 фунтов стерлингов – большая часть этой суммы ушла в Ирландию. Вклад Англии в Нидерланды составил всего 25 000 фунтов стерлингов. При этом доходы королевы за 1600 год оценивались в 374 000 фунтов стерлингов – таким образом, ей недоставало еще 86 000 фунтов стерлингов.

Некоторые общественные группы, например члены компании «Купцов-авантюристов» (Merchant Adventurers), по-настоящему преуспевали в правление Елизаветы I. Но именно эти люди препятствовали давно назревшей фискальной реформе, поскольку их полностью устраивала существующая система. Больше всего страдали бедняки. Цены на продукты постепенно выросли примерно на 75 процентов, но заработки сельскохозяйственных рабочих за тот же период резко упали. Те, у кого была работа, едва могли позволить себе купить еду, а безработные попросту голодали.

Уже через три года после начала Елизаветинская эпоха едва не закончилась. 10 октября 1562 г. двадцатидевятилетняя королева почувствовала недомогание. В этот момент она находилась во дворце Хэмптон-Корт – огромном здании близ Лондона, которое построил кардинал Вулси. Поначалу казалось, что она всего лишь простудилась, но затем у нее начался сильный жар, а на коже появились волдыри. Ее Величество заразилась оспой (вариолой) – тяжелой болезнью, вероятность летального исхода при которой составляла 30 процентов (в Англии ее называли малой оспой (smallpox), чтобы отличать от зловещего родича – большой оспы, или сифилиса). Вакцину от оспы Эдуард Дженнер изобрел только в 1796 г., и в отсутствие других надежных средств Елизавету I подвергли так называемому красному лечению, описанному в XIII в. Гилбертом Английским в энциклопедии «Медицинский компендиум». Королеву заворачивали в красное покрывало, поскольку красный свет предположительно мог ослабить и устранить оспу. Кроме этого оставалось только молиться и соблюдать карантин – ни о каком другом лечении речи не шло. Те, кому удавалось пережить 12 дней болезни, обычно выздоравливали, хотя у них на всю жизнь оставались мелкие уродливые шрамы. Именно так произошло и с Елизаветой. После этого она всегда густо покрывала лицо свинцовыми белилами, чтобы скрыть следы оспы. Она стыдилась этого изъяна и решительно изгоняла всякого, кто пытался вторгнуться в ее личное пространство. Каждому, в том числе и потенциальным мужьям, следовало держаться на приличном расстоянии.

Болезнь королевы послужила сигналом для тех, кто желал ее свержения. Трое заговорщиков, попавших под влияние католического духовидца, предсказавшего неминуемую смерть Елизаветы I, были быстро пойманы, преданы суду, признаны виновными в измене и приговорены к казни. Своих католических противников Елизавета умиротворила, заменив смертный приговор пожизненным заключением в лондонском Тауэре (хотя это было, пожалуй, худшей участью, чем смерть).

Пережитые потрясения – тяжелая болезнь и государственная измена – превратили Елизавету I из ранимого ребенка и жертвы обстоятельств в проницательную взрослую женщину, умеющую находить преимущества в любых обстоятельствах. Население искренне радовалось выздоровлению Елизаветы, и в ознаменование этого события были выпущены памятные монеты. С тех пор и до конца своего сорокапятилетнего правления она всегда показывала миру – любовникам и соперникам, протестантам и католикам – то лицо, которое они хотели увидеть. Они созерцали иллюзию (simulacrum, это слово как раз вошло в обиход в Англии в то время) вместо уродливой реальности. Притворство и лицедейство стали главным инструментом правления Елизаветы.

Примерно в то же время у королевы сложился тот распорядок дня, которого она придерживалась до конца жизни. По утрам она подолгу одевалась – фрейлины часами кропотливо затягивали шнуровки и закалывали булавки на платьях Ее Величества. Она обладала острым модным чутьем и носила рубашки из самого тонкого полотна, а также съемные манжеты на запястьях, защищающие платье от пота. Елизавета самостоятельно мылась не чаще одного раза в месяц – все остальное время Ее Величество мыли и приводили в порядок служанки. Отсутствие регулярной гигиены неизбежно влекло за собой проблему неприятных запахов. Чтобы замаскировать их, Елизавета и ее придворные носили пропитанные ароматными маслами саше и прикалывали к одежде засушенные цветы. Зубных щеток тогда не было, и она не чистила зубы, поэтому позднее страдала от многочисленных стоматологических проблем и подкладывала в рот тряпичные подушечки, чтобы щеки не казались впалыми. Королева не носила нижнего белья. В попытке очернить Елизавету пропагандисты-католики заявляли, что ей это и не нужно, поскольку у нее никогда не было менструаций. Но ее домашние счета свидетельствуют об обратном – в них упоминаются отрезы льняной ткани, которые она использовала в качестве гигиенических прокладок.

В молодости Елизавета носила мягкие бархатные туфли, позднее туфли из испанской кожи, а в свои шестьдесят – елизаветинскую версию высоких каблуков. Удобство всегда имело для нее большое значение. Дневные часы она обычно проводила в личном кабинете в своих покоях, где занималась делами и нередко обедала и ужинала. Внушительный кабинет украшали хрустальный фонтан и фреска Ганса Гольбейна Младшего. За безопасность отвечали капитан гвардии, лорд-камергер и двое старших слуг. Все это вполне соответствовало традициям. Но были и нововведения: в кабинете при королеве находились еще шесть или семь женщин, и кроме того, три или четыре женщины прислуживали в спальне. Помимо них королеву окружало еще некоторое количество женщин более низкого ранга, а в королевской спальне дежурили шесть фрейлин. Елизавета тщательно выбирала каждую из них и давала подробные распоряжения относительно их обязанностей.

В личном кабинете Елизавета могла обедать без чужого пристального внимания, без формальностей, речей и других отвлекающих факторов. Безотлучные фрейлины приносили ей тарелки с едой, предварительно убедившись, что еда не отравлена. Елизавета пробовала все, что хотела, а остальное раздавала дамам. Если время позволяло, она выезжала вместе с придворными на охоту, травлю медведя или собачьи бои, сама участвовала в соколиной охоте и играла в теннис.

Поведение придворных подчинялось строгим правилам. Голова Елизаветы должна была возвышаться над всеми остальными, поэтому перед ней часто преклоняли колени, и никто не смел повернуться к ней спиной (все обычно отступали спиной вперед). Ужин подавали рано, между пятью и шестью часами вечера, пока было еще светло. После ужина королева с удовольствием предавалась развлечениям. Она талантливо играла на клавесине, обожала азартные игры и пила много белого вина. Иногда она приглашала итальянских танцоров и музыкантов – обычно все проходило благополучно, только один раз труппа итальянских акробаток вызвала нарекания по причине своего «непристойного, бесстыдного и неестественного кувыркания». У Елизаветы, как у многих тогдашних монархов, был собственный шут – в ее случае женщина, карлица по имени Томасина Парижская. Иногда Елизавету сопровождал паж-африканец, одетый в костюм из белой тафты с золотыми и серебряными полосками, в белых чулках и белых туфлях.

Ночью королева требовала зажигать в спальне свечи из пчелиного воска и спала на шелковых простынях, расшитых тюдоровскими розами. Она укладывалась в постель в девять вечера под тихое пение служанок, но часто подолгу не могла заснуть. Ставни в ее спальне плотно закрывали, чтобы не впускать смрадный ночной воздух, а тяжелые шторы должны были защищать от лунного света – считалось, что он опасен для спящих. Несмотря на все меры предосторожности, королева часто страдала бессонницей, в том числе и потому, что боялась нападения (не без оснований, поскольку за время правления она пережила 14 покушений на свою жизнь).

Она поздно вставала, объясняя это так: «Вы знаете, я совсем не утренняя особа», но даже после этого дамам требовалось около двух часов, чтобы подготовить ее к новому дню. Говорили, что снарядить корабль для королевского флота проще, чем одеть королеву.

Она оставалась доступной, но недостижимой – единственная королева Англии, которая так и не вышла замуж. Однако Елизавета сумела превратить отсутствие короля из недостатка в источник силы и популярности. День ее вступления на престол, 17 ноября, стал самым важным праздником в английском календаре – его отмечали кострами, колокольным звоном и рыцарскими турнирами. Культ ее девственности приобрел почти религиозное значение. Несмотря на то что она была протестанткой, с ней стали ассоциировать ряд символов, традиционно принадлежавших Деве Марии, – феникс, горностай, полумесяц, роза и жемчуг. Ее называли Целомудренной Королевой, хотя ее целомудрие было скорее предметом веры, чем объективным фактом. Она вызывающе одевалась, а в жаркую погоду могла обнажить грудь, чтобы освежиться. Призрачно-белый макияж придавал ее раскрасневшемуся лицу потустороннее сияние.

Долгое время Елизавета поддерживала отношения с главным спутником своей жизни – Робертом Дадли, 1-м графом Лестером. Они позволяли себе неописуемые вольности на публике и жили в смежных покоях. Но роман с королевой превратил Дадли в мишень для кровожадных соперников. Он стал носить под рубашкой кольчугу, чтобы защититься от покушений на свою жизнь. Дадли надеялся стать мужем Елизаветы, хотя у него уже была жена – красавица по имени Эми Робсарт, редко появлявшаяся при дворе. В сентябре 1560 г. у себя дома в Оксфорде леди Дадли, находясь одна «в определенной комнате» (возможно, в уборной), упала с лестницы и сломала себе шею. Подозревали, что Дадли подстроил смерть жены, чтобы жениться на королеве. Но этот скандал, наоборот, отдалил его от Елизаветы – она не могла допустить, чтобы ее уличили в связи с предполагаемым убийцей.

Вместо этого она решила соблазнить сэра Кристофера Хаттона, малоизвестного члена парламента, который настолько увлекся ею, что близкие начали опасаться за его рассудок. Вдали от нее ему становилось физически плохо. Елизавета отправила его на курорт, чтобы там он оправился от любовной тоски, и оттуда он писал ей: «Я люблю вас. Я не могу обойтись без вас… Страсть побеждает меня. Мне больше нечего добавить. Любите меня, ибо я люблю вас». Хотя Хаттон и Дадли удовлетворяли потребность Елизаветы в мимолетной близости, ни один из них не мог присоединиться к ней на троне.

В остальном Елизавету поглощали заботы, опасности и соблазны зарождающейся империи. Она балансировала между протестантами и католиками. Парламентский акт сделал ее главой англиканской церкви, но богослужения в ее личной часовне по-прежнему совершались по католическому обряду. Отлучение от церкви стало поворотным моментом в ее жизни. Оно должно было подорвать ее авторитет, но привело к прямо противоположному результату. Оно придало смелости и ей, и ее врагам. Английские католики, поставленные в безвыходное положение, строили планы, замышляя посадить на ее место католического монарха. В ответ Елизавета приняла меры, направленные против священников и других недоброжелателей в церковной среде. Трудности, связанные с отлучением от церкви, развязали ей руки, и она смогла сохранить популярность среди простых людей, которые были ее главной опорой. Она казалась беспристрастной, что только укрепляло ее престиж. Слова «Я вижу, но ничего не говорю» стали ее девизом. Совершенно неожиданным образом она пробудила горячую симпатию в папе Сиксте V, который осыпал ее комплиментами, приправленными нотами сожаления: «Она, несомненно, великая королева. Будь она католичкой, мы обожали бы ее всем сердцем. Взгляните, как умело она правит! – восклицал он. – Она всего лишь женщина, хозяйка половины острова, и тем не менее она наводит страх на Испанию, Францию, [Священную Римскую] империю, – на всех». Вздорный и непривлекательный понтифик был совершенно очарован королевой-еретичкой. «Жаль, что мы с нею не можем соединиться в браке – наши дети правили бы миром», – сокрушался он. И он был не одинок. Английские поэты пели ей дифирамбы и называли Глорианой («Славной»).

Впрочем, эти славословия не вполне отражали истинное положение дел. Нестабильность расшатывала основы правления Елизаветы. С севера ей угрожала Шотландия, оплот католиков и родина ее кузины Марии. На континенте объединенные силы Испании, Португалии и Франции господствовали на морях и в торговле. Испанский король Филипп II ненавидел Елизавету и отправил в Англию шпионов, которые должны были, словно стая термитов, подточить ее власть, хотя прошло много лет, прежде чем взаимная неприязнь Филиппа и Елизаветы вылилась в открытую войну. Но английская версия протестантизма постепенно пускала корни, и она отдавала предпочтение искателям приключений, исповедовавшим именно эту веру.

Все это время смутные мечты об империи возбуждали восприимчивые умы в Англии. В 1555 г. выпускник Кембриджского университета Ричард Иден опубликовал труд «Декады Нового Света» – сборник отчетов об исследованиях новых земель, в число которых вошло и «Первое кругосветное плавание» Антонио Пигафетты. Вдохновленные примером Магеллана, английские мореплаватели приняли вызов. Сама Елизавета еще в декабре 1568 г. добавила в происходящее частицу пиратского духа. Испанские корабли, перевозившие золото, предназначенное для выплаты жалованья войскам в Нидерландах, попали в шторм и опрометчиво решили искать убежища в английских гаванях. Хотя Англия и Испания официально не находились в состоянии войны, агенты Елизаветы, воспользовавшись случаем, забрали с кораблей груз золота, якобы на хранение, и так и не вернули его.

Несколько лет спустя внимание англичан привлек легендарный Северо-Западный проход – кратчайший путь к богатствам Азии. Считалось, что он ведет из Северного Ледовитого океана вдоль северного побережья Северной Америки в Тихий океан. Хотя сторонники этой теории в Испании и в Англии считали, что корабли также могут пройти этим путем с запада на восток, а испанский монах Антонио Урданета даже утверждал, что уже совершил такое плавание, где находится Северо-Западный проход, никто по-прежнему точно не знал. Нимало не смутившись этим, Хамфри Гилберт из Девона предложил объявить его собственностью Англии. Потомок богатого дворянского рода, выпускник Итона и Оксфорда, он изучал французский и испанский языки, военное дело и навигацию. Он участвовал в английском вторжении в Ирландию, где был ранен в бою. Чтобы привести ирландцев к покорности, он прибегал к самым безжалостным средствам, не щадил даже женщин и детей и приобрел скандальную славу, предложив выставлять на кольях отрубленные головы жертв, чтобы запугать население и заставить его подчиняться. Он советовал англичанам потуже затягивать удила в зубах ирландцев.

В дальнейшем Гилберт занялся исследованием новых земель, особенно Азии. Он написал Елизавете письмо, в котором вызывался найти и изучить Северо-Западный проход, оплатив это предприятие из собственного кармана. Взамен он просил лишь пожизненную монополию на всю торговлю, которую будут осуществлять через этот проход. Чтобы подкрепить свои доводы, он написал «Рассуждение об открытии нового прохода в Катайю», перемежая свои аргументы цитатами из античных авторов, призванными убедить Елизавету и английскую публику в целесообразности его замысла. В доказательство того, что он без труда сможет превзойти католических мореплавателей, к сочинению Гилберт приложил карту. Предложенный маршрут пролегал в основном между воображаемыми географическими объектами до восточного края Тихого океана. Оттуда оставалось сделать лишь несколько шагов, чтобы попасть в Китай и на Молуккские острова с их пряностями, драгоценными металлами, шелками и «золотыми тканями». В этой части мира английские торговцы могли продавать добытые ценности на месте, чтобы получить быструю прибыль. Что касается пролива, он мог стать прибежищем для «тех нуждающихся жителей нашей страны, которые ныне возмущают общественное спокойствие в силу претерпеваемой здесь, на родине, нужды, и ежедневно принуждены совершать возмутительные преступления, за которые их ежедневно приговаривают к повешению». Другими словами, он предлагал основать колонию и заселить ее маргиналами и преступниками.

В 1578 г. Гилберт получил патентные письма – официальное разрешение на исследовательское путешествие. Это было серьезное предприятие для новичка. Он вышел в море на семи кораблях, одним из которых командовал протестант Уолтер Рэли, сводный брат Гилберта с хорошими связями, позднее соперничавший с Дрейком за звание самого прославленного (и трагически закончившего свою жизнь) елизаветинского мореплавателя. Гилберт отправился в путь из Плимута. Но зимние штормы Атлантики жестоко потрепали его флот. Гилберт вовсе не был тем искусным мореплавателем, каким он себя считал. Основательно побитые непогодой, его суда полгода спустя с трудом вернулись в Плимут. В 1583 г. Гилберт пошел ко дну на собственном корабле.

Джон Оксенхэм поначалу преуспел намного больше, чем Гилберт. Он совершил два набега на Центральную Америку, в первом из которых его капитаном был Фрэнсис Дрейк. Они вышли из Плимута в мае 1572 г. В путешествии участвовали два брата Дрейка, Джон и Джозеф (оба погибли в пути), и еще 70 моряков на двух кораблях. Достигнув Панамского перешейка, они начали нападать на испанцев и совершать набеги на близлежащие шахты. Они устроили засаду на караван мулов, перевозивший через перешеек серебро, обратили в бегство охрану и в августе 1573 г. вернулись в Англию, привезя с собой немало похищенных у испанцев сокровищ, обогативших не только их самих, но и королеву Елизавету. Это успешное плавание навело Дрейка на мысли о еще более смелых набегах.

Затем Оксенхэм снова решил попытать счастья. Выйдя из Плимута 9 апреля 1576 г. на вооруженном фрегате (маневренном военном корабле) в сопровождении двух пинасов, он направился в Панаму, где застал врасплох обосновавшихся там испанцев, которые никак не ожидали незваных гостей, и меньше всего из Англии. Дерзкий пират и его команда захватили два барка (небольшие парусные суда как минимум с тремя мачтами), нагруженные испанскими серебряными и золотыми монетами, и другую ценную добычу. Оксенхэм планировал захватить весь Панамский перешеек, пересеченный почти 500 милями извилистых водных путей. Контроль над этой полосой земли позволил бы ему держать за горло всю мировую торговлю.

Затем Оксенхэм и его люди ушли с захваченной добычей, но испанцы во главе с Габриэлем де Лоарте выследили их по мусорному следу, который англичане оставляли за собой на берегах реки Туиры. По пиратскому обычаю Оксенхэм закопал в землю украденные сокровища, а затем дал шпионившим за ним испанцам решительный бой, в результате которого едва успел спастись бегством. Несколько месяцев спустя, в середине 1578 г., испанские войска загнали Оксенхэма в ловушку. Ему больше не суждено было увидеть Плимут. 30 сентября 1580 г. испанцы казнили его в Лиме в Перу.

До Англии дошли слухи, будто вместе с Оксенхэмом казнили и Дрейка. Получив эти ошибочные сведения, Елизавета выпустила официальный документ, в котором заявила, что чрезвычайно «рада» такому развитию событий (если бы Дрейк узнал о ее реакции, это вызвало бы у него большое замешательство). Позднее она высказалась более мягко, заметив, что эта новость «не вызвала у нее возмущения», хотя это вряд ли звучало более обнадеживающе. Так или иначе, заявления Елизаветы были не более чем позерством. Она негласно поддерживала путешествие Дрейка и хотела, чтобы он преуспел, но в то же время ей следовало сохранять видимость строгого нейтралитета, чтобы не разрушить мир с гораздо более могущественной Испанией.

Monarquia Hispanica, самая крупная, богатая и жестокая империя в мире, была построена на рабовладении и экспроприации богатств, в особенности золота и серебра. В период 55-летнего правления² Филиппа II обширная держава быстро набирала силу, а вывоз ресурсов из Нового Света приобрел систематический и организованный характер. В 1560-х гг., после того как французские каперы разграбили Гавану, испанское правительство, следуя указаниям Педро Менендеса де Авилеса, начало предпринимать меры для планомерной защиты от пиратов Карибского бассейна, Кубы и Канарских островов, одновременно наладив доставку серебра в Испанию морем на кораблях так называемого серебряного флота.

На самом деле существовало два серебряных флота, каждый из которых курсировал по собственному морскому маршруту. Оба находились в ведении Каса-де-Контратасьон (буквально «Торговый дом»), основанного в Севилье в 1503 г. Первый из них назывался Флот Индий и плавал между Севильей и Испанской Вест-Индией на Карибах. Корабли прибывали в Веракрус, Картахену и другие отдаленные порты, потом делали остановку в Гаване, после чего возвращались в Испанию. Второй флот – Манильские галеоны – шел с Филиппин через Тихий океан в Акапулько, где ценные товары с другого конца света доставляли на караванах мулов в Веракрус и грузили на корабли, направлявшиеся в Испанию. Со всех драгоценных металлов, ввозившихся в страну, в первую очередь с серебра, Каса-де-Контратасьон взимал 20-процентный налог (он назывался quinto real, или королевская пятая часть).

Делопроизводство осуществлялось крайне аккуратно, хотя одновременно процветала коррупция. Корона готовила легионы чиновников для работы в огромном новом бюрократическом аппарате. Год от года империя расширялась, и Каса-де-Контратасьон и другим правительственным учреждениям требовалось все больше letrados – образованных людей, окончивших университеты в Вальядолиде, Саламанке или Алькале. В 1513 г. Васко Нуньес де Бальбоа пересек Панамский перешеек и стал первым европейцем (или, по крайней мере, первым предводителем европейской экспедиции), достигшим западного побережья Нового Света и увидевшим Тихий океан, который он объявил владением Испании. Империя приобретала все больше земель, где требовалось организовать управление и сбор налогов. На каждом выходящем в море корабле был свой чиновник, наблюдавший за сохранностью товаров и ходом торговых сделок.

Но Каса-де-Контратасьон занимался не только сбором налогов. В нем работала школа подготовки мореплавателей. Ничего подобного не было ни в одной другой европейской стране, кроме Португалии. Каса-де-Контратасьон положил начало существованию обширной и постоянно дополняемой картографической базы данных – изначально она называлась Padron Real, или Королевский реестр. Начатый в 1508 г., он представлял собой сборник маршрутов серебряного флота, и на каждом корабле флота имелась его копия. Во времена Дрейка этот документ уже назывался Padron General. Ряд выдающихся мореплавателей – Америго Веспуччи, Хуан Лопес де Веласко, а также венецианец Себастьян Кабот – ориентировались в своих плаваниях по этим картам, хотя Дрейк предпочитал полагаться на беспорядочную коллекцию карт, относящихся ко времени кругосветного плавания Магеллана.

Испанская система с ее Каса-де-Контратасьон, Королевским реестром и централизованным управлением доказала свою эффективность. Каждый год два флота под охраной военных кораблей отправлялись из Испании с товарами в Испанскую Америку. Их маршрут пролегал вдоль побережья Африки к Канарским островам, где они пополняли запас провизии, и далее на запад через Атлантику в Карибское море. Отсюда каждый флот шел в свою сторону: один направлялся в Мексику, чтобы взять груз фарфора и шелка из Китая, а другой в Картахену за серебром (в первую очередь перуанским серебром из морского порта Кальяо близ Лимы и из Потоси на южном высокогорье Боливии). Часть серебра перевозили на мулах, особенно в районе Панамского перешейка, который был одним из немногих мест, где караван оставался почти беззащитным перед нападениями грабителей. После погрузки корабли серебряного флота отправлялись в Гавану, где формировали конвой для возвращения в Испанию.

На одном корабле серебряного флота находилось целых два миллиона песо (или пиастров), эквивалентных серебряному доллару США. Из четырех миллиардов песо, отчеканенных в ту эпоху, около двух с половиной миллиардов попало в Западную Европу, остальные отправились в Азию или остались в Испанской Америке. Это экономическое явление спровоцировало в Испании продолжавшуюся более ста лет «революцию цен» – все это время цены неуклонно росли, поскольку люди и правительства, обладавшие большим количеством золота и серебра, чем когда-либо, пытались потратить его на конечное количество товаров. В результате этой диспропорции испанская экономика оставалась нестабильной, несмотря на попытки Филиппа что-то исправить. Государство снова и снова объявляло о банкротстве – в 1557 г., в 1560 г., в 1569 г., и, поскольку эти кризисы, очевидно, так никого ничему и не научили, в 1575 и 1596 гг.

Экономические неурядицы разворачивались на фоне ужасных страданий. За первые годы существования Испанской империи погибло около 70 млн человек – более 80 процентов всего коренного населения Центральной и Южной Америки. Потери были настолько велики, что этот эпизод считается худшим геноцидом в истории. Многие гибли просто потому, что их иммунитет был не в состоянии справиться с болезнями, принесенными испанскими завоевателями. Коренные племена, языки и культуры исчезали. Оставшиеся в живых влачили бедственное существование под гнетом Испании, с трудом обеспечивая себя самым необходимым. Юридически эти люди считались неполноправными. Внезапная и неожиданная нехватка рабочей силы на новых территориях вызвала к жизни новое зло: испанские колонизаторы начали ввозить через Атлантический океан рабов из Африки. При этом испанская корона предпринимала последовательные шаги для обращения коренных народов и африканских рабов в христианство. В то же время корона пыталась закрыть путь в Южную Америку евреям (официально изгнанным из Испании в 1492 г.) и протестантским эмигрантам.

Эффективная система управления серебряным флотом, тщательный учет, бдительно охраняемые морские пути, организованная доставка сокровищ и значительные королевские налоги – все это в совокупности сделало Испанию самой богатой страной в Европе. Возможно, Дрейку казалось, что он наносит удар в самое сердце Испанской империи, истощает ее ресурсы и насмехается над ее обороной, но на самом деле ко времени его кругосветного плавания испанское влияние распространилось так широко и укоренилось так глубоко, что Испания испытывала самое большее легкий конфуз, когда он присваивал в пользу Англии часть ее избыточного богатства.

Во времена Дрейка испанский серебряный флот быстро увеличивался: в 1550 г. он насчитывал 17 кораблей, а к концу века – более 50. В результате совокупное богатство Запада резко увеличилось. Песо стал первой мировой валютой. Но была одна загвоздка: серебряный флот требовал больших затрат, а в самой Испании оставалось совсем немного финансов. Правящая династия Габсбургов направляла большую часть ввезенных в Испанию богатств не на благо испанского народа, а на финансирование иностранных войн и защиту своей огромной империи от врагов, будь то другие европейские народы или Османская империя. Немалые средства уходили на торговлю с Францией, Италией, Голландской республикой и Португалией. В народе бытовало мнение, что корабли серебряного флота, нагруженные серебром и золотом, могут стать легкой добычей для каперов, но это было далеко не так. Обычно все эти корабли беспрепятственно следовали положенными морскими маршрутами. Разорительные пиратские налеты Дрейка были скорее исключением из правила.

В 1556 г., на пике расцвета Испанской империи, Филипп, единственный законный сын Карла V, стал королем Кастилии и Арагона. Вскоре он стал также королем Португалии, королем Неаполя, королем Сицилии, герцогом Миланским и правителем Семнадцати провинций Нидерландов³. В течение четырех неспокойных лет (1554–1558) он также был jure uxoris королем Англии как супруг королевы Марии – угрюмой истовой католички Кровавой Мэри. Она была на 11 лет старше Филиппа, которому на момент их свадьбы было 27 лет, и ее юность давно ушла в прошлое, но ее кислый нрав оставался неизменным. Говорили, что она благоговела перед мужем, чья привлекательная внешность и стройная фигура вызывали всеобщее восхищение. Но за внешне спокойными манерами Филиппа II скрывались ярко выраженные нездоровые пристрастия. Он коллекционировал части тел знаменитых религиозных деятелей. В его своеобразном морге можно было найти дюжину целых трупов, не менее 144 голов и 306 рук и ног. Но даже этой коллекции было недостаточно, чтобы оттолкнуть пылкую Марию.

В полной мере воспользовавшись возможностями, которые открывала их свадьба, Филипп II привез с собой в Англию 10 000 солдат на 180 кораблях. На него давили, уговаривая отдать Елизавету под суд, чтобы помешать ей поднять протестантское восстание, но он возражал против этой затеи. Королевская чета надеялась родить ребенка, который однажды будет править католической империей и вернет Англию в лоно католицизма. Именно в этом, по мнению Филиппа, состоял Божий замысел. Английские протестанты все же восстали. Кровавая Мэри приказала казнить заговорщиков и на два месяца заточила Елизавету в лондонском Тауэре. Елизавета отрицала свою причастность к заговору, а попытка Марии казнить потенциальную преемницу выглядела бы весьма сомнительно. После освобождения Елизавета жила под домашним арестом недалеко от Оксфорда. Пережитые испытания превратили застенчивую умную девушку в жесткую и проницательную молодую женщину. На известном портрете того времени работы Уильяма Скротса она выглядит серьезной и настороженной. Когда в 1558 г. Мария неожиданно умерла, не оставив наследников, трон перешел к Елизавете I Тюдор, ее двадцатипятилетней кровной сестре. Для Марии это был худший из возможных исходов, но для Англии это означало избавление от междоусобиц. Хотя Елизавета была протестанткой, она посещала католические богослужения и старалась держать свои религиозные предпочтения при себе (хотя и безуспешно). Мало кто мог предвидеть подобный поворот судьбы, после которого путям Англии и Испании было суждено резко разойтись.

В тот период централизации Филипп II, самый влиятельный монарх Европы, женился четыре раза и кроме того имел связи с многочисленными любовницами. В процессе строительства империи он рано или поздно должен был задуматься о союзе с Елизаветой I, которая была на шесть лет моложе его. Впрочем, из этого вряд ли вышло бы что-то путное. У них не было ничего общего ни в характере, ни в личной истории. Елизавета провела годы в пренебрежении и заточении, но в ней чувствовалась живость и жизнерадостность. Она понимала, как играть роль королевы. Меланхоличного, склонного к догматизму Филиппа отец заранее готовил к управлению империей, но он, вместо того чтобы излучать уверенность, вел себя замкнуто и не доверял своим советникам и всему миру. В детстве недосягаемо высокое положение оставило сына Карла V практически без друзей. Его воспитывали отчужденным, холодным, замкнутым и безрадостным. В его присутствии полагалось соблюдать строжайший этикет. Смех считался почти неприличным. Филиппа II окружали священники, под видом товарищеских бесед внушавшие ему нужные нравственные принципы. Он презирал протестантов. Он никогда не смог бы разделить свой трон с протестанткой, а Елизавета всем своим существом восставала против мысли о том, чтобы обратиться в католическую веру и зависеть от мужа-католика – да и вообще от какого бы то ни было мужа.

Филипп II бывал в Англии дважды: в первый раз он приехал в 1554 г. и провел на острове более года, и позднее прибыл еще на три месяца в 1557 г., до того, как Елизавета стала королевой. Эти визиты наполнили его неприязнью к островному государству. Он не говорил по-английски, а сами англичане избегали иностранцев, особенно прибывших с континента. Невозможно представить, чтобы эти две несопоставимые во всех смыслах нации удалось связать стратегически выгодным браком. Они отличались не только вероисповеданием, но и темпераментом – испанская суровость против английского жизнелюбия. В Испании аутодафе проходило в атмосфере угрюмой жестокости, а в Англии палач, приступая к делу, отпускал шутки.

В 1543 г. Филипп женился на своей кузине принцессе Марии Мануэле Португальской. Их сын и предполагаемый наследник дон Карлос, принц Астурийский, родился болезненным и уродливым. Карлос вел замкнутый образ жизни и страдал от физических и эмоциональных последствий инбридинга – продолжавшихся в течение многих поколений близкородственных связей в королевской семье. 18 января 1568 г. Филипп в сопровождении группы придворных арестовал Карлоса и бросил его в тюрьму.

Согласно одному источнику, Филипп решил, что ради блага своей страны обязан избавить ее от угрозы в лице Карлоса. Поэтому однажды ночью, когда Карлос спал, Филипп вместе со свитой дворян и гвардейцев отодвинул засовы на дверях и приблизился к спавшему принцу. Тот вскочил и попытался схватить пистолет или шпагу, но тщетно. У него отняли все средства самообороны. Он пытался задушить себя, но ему помешали. Понимая всю тяжесть и безвыходность своего положения, Карлос вскричал: «Я не безумен, я лишь в отчаянии!»

После этого Филипп избегал даже упоминаний о Карлосе. Протестанты шептались, что юношу наказали, а может быть, даже убили за сочувствие к еретикам. При этом Филипп постарался сделать так, чтобы все подозрения о горькой участи Карлоса пали на его заклятого врага Антонио Переса.

В действительности Карлос какое-то время продолжал жить взаперти в крайне бедственном состоянии: он то объедался до тошноты, то целыми днями отказывался от еды. Он умер в уединении 24 июля 1568 г. в возрасте 23 лет, до конца оставшись загадкой. Позднее жизнь и смерть злополучного принца стали предметом бесконечных обсуждений и домыслов: о нем писали эссе и пьесы, а Джузеппе Верди посвятил ему оперу «Дон Карлос» в пяти актах. Однако подлинной причиной его трагедии был не зловещий заговор, а неизбежные изъяны ограниченного генофонда.

Филипп II проводил большую часть времени в своем огромном замке-монастыре Эль-Эскориал к северо-западу от Мадрида, служившем одновременно дворцом, больницей, школой, усыпальницей и библиотекой. Квинтэссенция католицизма (в том виде, как его представлял Филипп) в камне, монастырь был посвящен святому Лаврентию – римскому дьякону, замученному императором Валерианом в III в. Архитектурный план здания напоминал решетку, на которой был заживо изжарен святой Лаврентий. Склонный к затворничеству Филипп жил здесь, словно в собственной могиле. Каждое утро он вставал до рассвета, чтобы послушать святую мессу, а по вечерам нередко засиживался за письменным столом до темноты, пока двое часов в его кабинете отсчитывали время до его встречи с бессмертием.

В тот период, по словам французского посла, Филипп II ежедневно просматривал тысячи страниц официальных документов, исправляя грамматические ошибки и требуя переписывать их всякий раз, когда замечал неточность (словно он был не королем, а чиновником или школьным учителем). Он скрывался от тех, кто искал с ним встречи, и мог надолго пропасть без всяких объяснений. Министрам, желавшим обсудить неотложные дела, нередко приходилось месяцами ждать аудиенции у короля. «Он предсказуемо исчезает и возвращается неожиданно», – говорили о нем. Несмотря на то что бремя правления явно тяготило его, он редко выходил из себя. Филипп ежедневно проводил много часов в благочестивых размышлениях и считал, что его интересы совпадают с интересами Бога. Любые успехи и неудачи он считал проявлением Божьей воли.

Время от времени Филипп II показывался на людях. Он охотился на птиц в Брюсселе, участвовал в рыцарских турнирах, и даже когда ему было глубоко за пятьдесят, его нередко можно было увидеть в седле. Он увлекался корридой, древней языческой забавой, соединившей в себе черты жертвоприношения и театрализованного зрелища и позволяющей ненадолго заглянуть в глубины испанской души, и с удовлетворением наблюдал за процессами аутодафе. В Испанской империи нетерпимость считалась добродетелью.

Из уединенного кабинета в Эскориале Филипп II вел обширную переписку, хотя артрит правого запястья и кисти мешал ему подписывать бумаги. Кроме того, у него постепенно ухудшалось зрение. «Я пишу с полузакрытыми глазами», – жаловался он. Когда ему изготовили очки, он из смущения отказывался носить их на публике, хотя неохотно соглашался пользоваться ими для работы. Впрочем, очки не добавили ему наблюдательности или аналитических способностей. Его имперские замыслы разбивались о смутное понимание финансового устройства королевства. В его правление долг, унаследованный от его отца Карла V, не сокращался, а рос, несмотря на приток богатств из Нового Света. Ресурсы утекали на бесконечные заграничные войны, а в Испании по-прежнему царила нищета.

Хотя для чиновников из Каса-де-Контратасьон грабительские налеты Дрейка оставались не стоящей внимания мелочью, по английским меркам они приносили внушительную добычу. Дрейк неустанно стремился захватывать все больше сокровищ, чтобы сложить их к ногам королевы Елизаветы I (и, согласно обычаю, оставить некоторую долю себе). В итоге он принес Англии больше богатства, чем кто-либо мог ожидать от пирата, и больше, чем когда-либо видело его островное государство.

3
«Встречный ветер и дурная погода»

В день Рождества 1577 г. маленький флот Дрейка обнаружил мыс Кап-Кантен на Варварийском берегу в Марокко. Преодолев тысячу миль, люди увидели перед собой неприступные горы над каменистым пляжем цвета охры. На беспокоивший всех вопрос – куда, в конце концов, они направляются – Дрейк по-прежнему отвечал уклончиво. Если получится добраться до Магелланова пролива, он выйдет по нему в Тихий океан. Если он сможет попасть на Острова пряностей, то наберет там специй и будет торговать с местными правителями. Если ему удастся найти Северо-Западный проход, соединяющий Европу и Азию, он двинется этим маршрутом. Дрейк допускал любые варианты, неизменным оставалось лишь одно условие – добыча. После того как он награбит у испанцев достаточно золота и серебра, он сможет вернуться в Плимут и заявить об успехе своего предприятия. Но, скорее всего, его плавание закончится иначе, потому что у него есть приказ, подписанный самой Елизаветой I (по крайней мере, так он утверждал), повелевающий ему совершить кругосветное плавание. Никто больше не видел этих распоряжений, но Дрейк ссылался на них при всяком удобном случае. И в то время он направлялся в Могадор, примерно в 110 милях к западу от Марракеша. Корабли бросили якорь у плоского, ничем не примечательного острова, в миле от берега.

Флетчер записал, что Могадор «необитаем, имеет примерно лигу [около 5 км] в окружности, довольно плоский и весь порос кустарником высотой по грудь». В кустарнике водились ястреба-тетеревятники, голуби и «разные виды морских птиц». На другой стороне острова преподобный заметил «великое множество очень питательной, но весьма уродливой рыбы».

Дрейк решил воспользоваться выпавшей возможностью и ненадолго задержаться на пустынном острове, чтобы привести свой флот в порядок и пополнить запасы. Он снарядил пинас, на котором моряки могли маневрировать на мелководье и защищаться от нападений. Это было разумное решение, поскольку, по словам Джона Кука, еще одного летописца путешествия, «вскоре на берег вышли некоторые жители этих мест, неся перед собой мирные флаги». Дрейк отправил пинас, чтобы узнать об их намерениях. «Они желали подняться на борт, и наши люди оставили там заложником одного человека из своего отряда, а двоих чужеземцев привели на борт корабля. Те знаками показали нашему генералу, что на следующий день привезут кое-какую провизию, овец, каплунов и кур». Дрейк в ответ одарил местных жителей свертками полотна и башмаками, чем весьма их обрадовал. В своих заметках Кук не упоминает, что эти люди были мусульманами. Но, по словам Флетчера, Дрейку было об этом хорошо известно. Флетчер отметил, что, несмотря на религиозный запрет, эти люди позднее «вернулись тайком… чтобы вдоволь насладиться горячительными напитками».

На следующее утро мусульманские торговцы привели верблюдов, «нагруженных товарами для обмена на наши товары». Все шло хорошо, пока один из матросов по имени Джон Фрай не проявил безрассудство, решив сойти на берег, чтобы дружески обнять местных жителей. Вместо ожидаемых объятий, пишет Кук, «они грубо схватили его, а при попытке оказать сопротивление приставили к его горлу кинжал и, посадив его на лошадь, увезли». Очевидно, «среди таких негодяев ни на мгновение не следовало забывать об осторожности». Причина этой грубой выходки, добавляет Флетчер, заключалась в том, что таинственные мореплаватели вызвали сильное любопытство у царя Феса [Марокко]. Что они замышляют? И не придут ли вслед за ними португальцы?

Они ответили, что они англичане и направляются к проливам под командованием генерала Дрейка. Возникшее между сторонами напряжение ослабло, и команда Дрейка задержалась на острове еще на неделю после Рождества. За это время они успели исследовать старый форт, построенный португальцами, а затем разграбленный «царем Феса». Дрейк снялся с якоря в последний день 1577 г. и отплыл без Джона Фрая. Того вскоре освободили, и он обнаружил, «к своему великому огорчению, что английский флот уже отбыл». В конечном итоге он смог вернуться домой на борту другого английского корабля.

Первый день 1578 г. принес, по словам Флетчера, «встречный ветер и дурную погоду». Флот двинулся на юг к скалистому, продуваемому всеми ветрами мысу Барбас, где время от времени им на глаза показывались арабы, собиравшиеся не то торговать, не то напасть. Здесь Дрейк заметил стоявший на якоре небольшой испанский корабль – команда покинула его, оставив на палубе лишь двух матросов. Дрейк сделал себе имя, охотясь на испанцев и их добро, поэтому, естественно, его люди захватили корабль, который мог очень им пригодиться (как и груз еще трех каравелл, ранее ограбленных англичанами в том же районе).

Дрейк решил, что это место «вполне пригодно для заселения, поскольку располагает большими запасами свежей провизии» как в настоящий момент, так и на будущее. Флетчера поразило обилие и разнообразие водившейся в гавани рыбы, «подобное которому едва ли удастся найти в какой-либо иной части света». Но англичан удивили не только бесконечные запасы рыбы. Местные жители привели с собой «женщину-мавританку, державшую у своей иссохшей груди младенца, едва стоявшую на ногах и вряд ли имевшую достаточно молока, чтобы прокормить дитя, и пытались продать ее нам, словно лошадь или же корову с теленком». Дрейк отказался покупать подобный товар. Бывший работорговец с некоторых пор стал гнушаться «прелестями» рабства.

Вместо этого мореплавателей заинтересовала амбра – бесформенные серые сгустки ароматического вещества, образующегося в кишечнике кашалотов. Обработанной амброй наполняли ажурные металлические шарики-помандеры (от французского pomme d’ambre, «янтарное яблоко»). Кроме нее так же использовали цибетин (ароматическое вещество из желез циветты) и мускус (сильно пахнущий животный секрет). Елизаветинцы всех сословий носили помандеры на цепочках на шее или на поясе, чтобы защитить себя от инфекций и неприятных запахов. В эпоху, когда люди мылись всего раз в год или, самое большее, один раз в месяц, помандеры помогали маскировать неприятные телесные запахи, и амбра была в них главным ингредиентом.

Арабы с мыса Барбас, в свою очередь, живо интересовались питьевой водой и принесли с собой множество кожаных мешков, чтобы унести в них воду. «Им было все равно, сколько придется заплатить, лишь бы удалось получить ее [воду]. Сколь суров суд Божий на этом берегу!» Дрейка тронуло бедственное положение незнакомцев, и он «бескорыстно отдал им воду». Кроме того, он накормил их. Однако этот жест доброй воли имел неожиданные последствия: по словам Флетчера, то, как эти люди ели и пили, оказалось не только «нецивилизованным и неприятным для нас зрелищем, но и само по себе было бесчеловечно и отвратительно». Более того, местные жители, не смущаясь, справляли нужду на виду у англичан. «Едва ли в других уголках света найдутся люди более дикие в своих нравах и верованиях, чем обитатели этого мыса, – писал Флетчер. – Вся их религия состоит в поклонении солнцу. Делают они это следующим образом: они не выходят из своих убежищ, пока солнце не поднимется над горизонтом, и тогда… преклоняют свои тела и встают коленями на какой-нибудь пригорок или камень». Несмотря на их отталкивающие привычки, Флетчер «все же предпочел бы их (таково мое мнение) папистам, ибо тот, кто следует природному инстинкту, совершает выбор, который, по здравом размышлении, скорее поможет ему и принесет гораздо больше пользы». К его сожалению, они «ничего не знали о Боге живом» и «отправляли свои обряды так же, как все прочие безбожные народы». Впрочем, могло быть и хуже: по крайней мере, им ничего не было известно о «папе и его злокозненной синагоге Сатаны, провозгласившей себя единственной невестой Христовой, якобы имеющей ключи ко всем знаниям и силам жизни и смерти», но в действительности «погрязшей в самых низких делах и земных мерзостях».

Проведя шесть дней за уборкой на кораблях и подгонкой парусов, в середине января моряки отправились к Кабо-Верде – группе из 10 вулканических островов примерно в 650 км к востоку от Дакара. Эти необитаемые острова оставались для всех загадкой до XV века, когда португальцы, движимые постоянной потребностью в рабочей силе, первыми из европейцев заняли этот архипелаг. Начиная с 1526 г. и вплоть до XIX в. острова служили одним из узловых звеньев атлантической работорговли. Они одинаково привлекали и свободных пиратов, и корсаров на государственной службе (последние действовали по каперским лицензиям, разрешавшим атаковать и захватывать чужеземные суда, чтобы затем разделить добычу между покровителем, владельцем корабля, капитаном и командой). Именно здесь, на Кабо-Верде, королевский корсар Дрейк планировал запастись провизией, особенно пресной водой, и подготовиться к «долгому пути до самого побережья Бразилии, за время которого нам ни разу не придется пристать к берегу».

Воспользовавшись устойчивым береговым бризом, Дрейк направил свой флот к одному из островов и обнаружил там «множество заброшенных разрушенных домов и убогую голую часовню». Скептически настроенному протестанту Флетчеру часовня, построенная католиками-португальцами, прибывшими на остров раньше их, показалась «не более чем посмешищем». «Причиной царившего запустения мы сочли вовсе не отсутствие идолопоклоннического рвения у владевших островом португальцев, – писал он в черновиках, – но неустанные многолетние труды пиратов, кои, питая к португальцам особую неприязнь и ненависть, в надежде на добычу подстерегали в этих местах их корабли с добром».

Если отвлечься от опасностей, местная земля была «весьма плодородной» – на острове росло «множество смоковниц, усыпанных плодами». Англичане осмотрели долины, где тут и там встречались хижины, виноградники и высокие кокосовые пальмы, «не имевшие ни единой ветки до самой верхушки». Кроме этого на острове росли бананы – «самые восхитительные и питательные фрукты, гроздья которых своим видом напоминают пудинг». Более того, «хотя в Англии в это время царила глухая зима, все деревья на этом острове, не только названные, но и другие, стояли в цвету или покрылись плодами, зелеными и уже созревшими». Путешественники с удовольствием напились «сладчайшей воды, по вкусу напоминающей молоко». По мнению Флетчера, своим превосходным качеством вода была обязана «корням мускатной лозы, произраставшей над источником и приносившей самые великолепные виноградные гроздья, которые мне доводилось видеть в моих многотрудных странствиях по чужим землям». На островах Кабо-Верде в изобилии водились козы и дикие куры и встречались «огромные, похожие на снежные сугробы залежи соли, превосходной и совершенной по своей природе». В Англии соль считалась деликатесом: ее импортировали из Франции и хранили в специальных больших шкатулках, которые ставили на обеденный стол рядом с хозяином дома. То, что превосходная соль на Кабо-Верде возникала в огромных количествах «без всякого участия человека, его знаний, умений, труда и усердия», по мнению Флетчера, делало остров одним из чудес света. Флетчер сокрушался, что этим землям приходится «быть во владении у столь неблагодарного и нелюбезного народа, как португальцы, или же у таких паразитов каждого народа и королевства, как пираты и прочие морские гиены» (то, что Дрейк тоже был одним из таких «паразитов», очевидно, не приходило ему в голову).

Что касается одной из постоянных задач экспедиции – пополнения запасов пресной воды, – с этим возникли некоторые трудности. Двое дворян, Томас Даути и Джон Винтер, отправились с отрядом за водой вглубь крошечного острова Маю, но вернулись ни с чем. Как раз в это время Даути начал последовательно критиковать Дрейка, пытаясь расшатать его власть и подтолкнуть команду к мятежу. Он громко жаловался на притеснения со стороны Дрейка, хотя в действительности все было, судя по всему, совсем наоборот: помня о высоком положении Даути, Дрейк относился к молодому человеку с такой предупредительностью, что это возмущало других участников плавания. Несколько лояльных Дрейку офицеров обвинили Даути в краже «весьма ценных вещей» и заявили, что он хочет «обогатиться и возвыситься, погубив всех остальных» – другими словами, пытается поднять бунт против Дрейка. «Генерал [так называли Дрейка его люди] поспешил на борт, чтобы разобраться с этим вопросом». Он нашел перчатки, монеты и кольцо, вероятно, украденные, но «не стоящие упоминания». Тем не менее он отстранил Даути от командования и поставил вместо него своего сводного брата Томаса Дрейка. Даути громко возмущался, что генерал «ведет себя самоуправно и превышает свои полномочия». Подобное оскорбление, к тому же от человека более низкого социального положения, для аристократа Даути было нестерпимо, и он продолжал настаивать, что эти предметы были не украдены, а подарены ему. Дрейк начал подозревать, что Даути действительно пытается подорвать его авторитет. В отместку он перевел Даути на «Пеликана» и в дальнейшем собирался еще понизить своего врага в должности, но друг Даути, адвокат Леонард Викари, уговорил Дрейка ради общего блага экспедиции демонстративно простить обвиняемого. Этот жест на время восстановил непрочный мир. Внезапная снисходительность Дрейка распространилась и на пассажиров захваченного чуть позднее португальского корабля, среди которых были довольно богатые люди. Дрейк отдал им новенький пинас с запасом провизии и вина и предложил отправляться куда им будет угодно. Все они так и поступили, за одним важным исключением.

30 января португальский лоцман Нуньо да Силва, «много путешествовавший по Бразилии и Индии», заявил, что «горит желанием отправиться с нами». (Флетчер нервно назвал захват португальского корабля «первой военной стычкой в нашей экспедиции».) Дрейк сразу понял, что да Силва может оказаться весьма ценным приобретением, приветствовал его на борту и относился к нему как к почетному гостю.

На следующий день флот отправился в плавание. Отдохнувшая команда была готова к любым сюрпризам открытого моря. Из всех лоцманов, которых Дрейк за время путешествия уговорами или силой присоединил к своей команде, да Силва оставался с ним дольше всех. Он оказался умелым проводником, и Дрейк вполне доверял ему, но его мастерство все же имело свои пределы. Как любой другой навигатор в те времена, когда люди еще не научились уверенно определять географическую долготу, да Силва пользовался только «широтным» методом – грубой, но эффективной техникой, позволявшей вывести корабль на нужную широту и далее плыть по ней вплоть до пункта назначения.

После этого флот остановился на Сантьягу, самом большом из островов Кабо-Верде, который более ста лет назад исследовал генуэзский мореплаватель Антонио де Ноли, а затем заняли португальцы. Английские моряки презирали португальцев. На острове, по сообщению Флетчера, оставались их рабы, много лет терпевшие от своих хозяев «крайнюю и беспричинную жестокость» и тогда спрятавшиеся в близлежащих горах. По мнению Флетчера, их тяготила не только физическая, но и «духовная несвобода». Моряки-протестанты с раздражением замечали повсюду на острове символы католической веры – «ибо на каждом мысу и на каждой сколько-нибудь заметной вершине они водрузили крест с изображением Христа со злым ликом». Не замечая собственного религиозного лицемерия, Флетчер призвал членов своей морской конгрегации уничтожать эти кресты голыми руками.

Когда моряки вернулись на корабли и снялись с якоря, им вслед прозвучали выстрелы из пушек, как будто предупреждающие, что им лучше сюда не возвращаться. Впрочем, ядра «не долетели до нас и не причинили нам никакого вреда», с удовлетворением вспоминал Фрэнсис Претти. Прежде чем отбыть окончательно, англичане «заметили два корабля под парусами и погнались за одним из них, и в конце концов без сопротивления взяли его на абордаж с баркаса. Добыча оказалась весьма недурной, ибо на борту был найден хороший запас вина. Эту добычу наш генерал передал на хранение мастеру Даути. Оставив при себе лоцмана, генерал отослал остальных на своем пинасе, дав им бочку вина и немного еды и вернув их одежду. С тем они и ушли». Солидная добыча, как и приобретение еще одного лоцмана, по словам Флетчера, «вдохнули жизнь в наше путешествие, иначе из-за нехватки провизии нам пришлось бы туго».

Дрейк назначил Томаса Даути командовать кораблем «Санта-Мария». До этого Даути был личным секретарем сэра Кристофера Хаттона (по слухам, любовника Елизаветы). Дрейк познакомился с Даути три года назад, когда участвовал в подавлении ирландского восстания, но вряд ли они были близки. На этом этапе путешествия Дрейк делил власть не только с Даути, но и с гораздо более молодым Джоном Винтером, отпрыском семьи знатных мореплавателей, которому едва исполнилось двадцать лет. Оба аристократа занимали такое видное положение, что, несмотря на отсутствие у них морского опыта, многие считали, что Дрейк, Даути и Винтер на равных командуют экспедицией. Недовольный своим местом в этой иерархии, Даути обратился к команде, чтобы объяснить свои разногласия с Дрейком и наладить на будущее более спокойные отношения. «Поскольку ранее среди вас возникали большие тяготы, ссоры и раздоры и каждый из вас не знал, кому повиноваться, потому что слишком многие говорили, будто имеют право командовать… генерал [Дрейк], проявив мудрость и осмотрительность, установил порядок, согласно которому дела теперь пойдут хорошо, мирно и спокойно». Генерал не может быть в двух местах одновременно, объяснил Даути, поэтому он поручил Даути «занять его место». Более того, «все прошлые дела будут прощены и забыты» при условии, что никто больше не осмелится «злодействовать». Он напомнил команде, что королева наделила Дрейка редкими полномочиями, а именно «карать мятежников по своему усмотрению смертью или иными способами» – а Дрейк, как утверждал Даути, передал эти полномочия ему. Поэтому каждый, кто выступит против него, «горько пожалеет о своей глупости». Вместе с тем Даути утверждал, что «предпочел бы быть вам другом, а не врагом». В действительности Даути вряд ли обладал таким же правом карать и миловать, как Дрейк. В сущности, настораживало уже то, что он позволял себе делать вслух подобные заявления. Так или иначе, их суть сводилась к одному: остерегайтесь.

Флот направился к вулканическому острову Фогу, или Фуэго, что в переводе с португальского означает «раскаленная печь». Флетчер назвал это место одним из самых редких чудес света. Остров поднимался из воды, «словно шпиль колокольни», заметный издалека. Это была «полая гора» с достаточно широким основанием, «в глубине коей поразительным образом пылал неистовый огонь, питаемый сернистыми веществами». Четыре раза в час вулкан выбрасывал языки пламени «с такой силой и мощью, что свет от него, словно от луны, был виден на дальнем расстоянии. Казалось, он не успокоится, пока не дотянется до самого неба», – писал Флетчер. Вулканические взрывы «поднимали в воздух бесчисленное множество кусков пемзы». Они усеивали поверхность воды и «качались на морских волнах, словно губки». Следом из недр вулкана извергалась «масса тяжелого, черного, твердого вещества, подобного кузнечной окалине, застывавшего от малейшего соприкосновения с воздухом и с большим шумом падавшего вниз с вершины на непрерывно прирастающие внешние склоны острова».

Как ни удивительно, с южной стороны от постоянно извергающегося грохочущего вулкана «лежал самый приятный и чарующий остров, на котором деревья всегда зелены и прекрасны на вид. По этой причине его называют Исла-Брава, то есть Храбрый остров. С его берегов в море впадают во многих местах пресноводные потоки, однако удобной стоянки для наших кораблей там не нашлось, ибо такова была глубина, что мы не могли бросить якорь. Сообщают, что никому так и не удалось найти в этих местах твердой земли, ибо не так высоко поднимается в воздух пылающая вершина Фогу, как глубоко уходят в море корни Бравы». Никаких жителей на Исла-Брава команда не обнаружила, за исключением отшельника, который, стоило ему заметить английских моряков, быстро убежал, «оставив после себя свидетельства своих ложных верований: крест с распятием… и несколько деревянных идолов грубой работы».

Флот направился к югу, в сторону Бразилии, и с каждым днем становилось все более очевидно, что его цель – Магелланов пролив. Переход оказался не из легких. Чудеса природы изумляли мореплавателей, но погода оставляла желать лучшего. «Мы двинулись к поясу [экватору], – вспоминал Претти, – и там на три недели попали в штиль. Одновременно нас беспокоили сильные бури, ужасные молнии и раскаты грома. Однако в нашем распоряжении оказались большие запасы живой рыбы – дельфинов, пеламид и летучих рыб, которые падали к нам на палубу и не могли снова подняться в воздух по той причине, что, когда их крылья высыхают от недостатка влаги, они больше не могут летать». В непривычной обстановке отношения между тремя предводителями экспедиции становились все более натянутыми. Отдавать приказы мог только один, но кто это будет, еще предстояло выяснить.

20 февраля флот пересек экватор. Погода стала убаюкивающе однообразной: стояла удушающая жара, лишь время от времени обстановку оживляли вспышки молний, раскаты грома и внезапные ливни (они, по крайней мере, позволяли пополнить запасы пресной воды). Вши, не дававшие морякам покоя с тех пор, как они покинули Плимут, передохли от жары. Пеликаны появлялись из ниоткуда и садились на палубу, и матросы набрасывались на них с дубинками.

Португальский лоцман Нуньо да Силва с захваченного на Кабо-Верде корабля, к этому времени успевший снискать расположение англичан, рассказывал загипнотизированному неуклюжими повадками пеликанов Флетчеру: «Эти птицы терпеть не могут касаться лапами воды, и, как бы голодны ни были, никогда не возьмут из моря ни одной рыбины, пусть даже ими убитой. Засыпая, они поднимаются как можно выше в воздух и, расправив крылья, начинают спускаться во сне до тех пор, пока не приблизятся к воде, столь ненавистной им от природы. Тогда они просыпаются и снова взлетают ввысь, чтобы поспать таким образом еще немного».

Обветшавшей и прохудившейся «Санта-Марии» Дрейк дал новое имя – отныне она называлась «Мэри», в честь его первой жены Мэри Ньюман или, возможно, его матери Мэри Милуэй. Да Силва оставался рядом с Дрейком следующие 14 месяцев. Но далеко не все были им так же довольны. Шкипер экспедиции Уильям Маркхэм жаловался, что изначально Дрейк нанимал его для плавания в Александрию, где их ожидали тепло и роскошь, и если бы он заранее знал истинную цель Дрейка, то предпочел бы «быть повешенным в Англии, чем пускаться в это плавание». Джон Винтер, самый молодой член триумвирата, пришел в ярость, увидев, как Фрэнсис Дрейк самовольно забирает с «Мэри» запасы вина, которых хватило бы «для внезапно объявленного двухлетнего плавания».

Итак, им предстояло пересечь Атлантический океан. Корабли должны были пройти не менее пяти тысяч миль. Команду, осознавшую, какое расстояние им придется преодолеть, охватило беспокойство. Как они туда доберутся? И как они вернутся домой?

В то время в распоряжении у мореплавателей было три главных инструмента: астролябия, квадрант и компас. Астролябия позволяла определить географическую широту, измерив угол между горизонтом и Полярной звездой, неизменно расположенной менее чем в одном градусе от Северного полюса мира (точнее, проекции географического полюса на небесную сферу). Астролябия Елизаветинской эпохи представляла собой латунное кольцо с визирным устройством, которое называлось алидада. Пользователь поворачивал алидаду, чтобы увидеть в ней звезду, и определял высоту по шкале, выгравированной на кольце. Это была непростая задача, которую к тому же нередко осложняла корабельная качка. Ошибки случались часто, но от этого не становились менее опасными. Отклонение от нужной широты всего на один градус могло увести корабль в сторону на 60 морских миль – более чем достаточно, чтобы дело кончилось его гибелью. Чтобы свести эту проблему к минимуму, измерение широты обычно проводили одновременно два моряка с помощью двух разных астролябий.

Квадрант, имеющий форму четверти круга и изготовленный из дерева или латуни, позволял измерить высоту Полярной звезды, наблюдая за ней через отверстие и считывая показания с помощью отвеса, пересекающего шкалу, выгравированную на внешнем краю дуги. Поскольку крайне важная для навигации Полярная звезда нередко была скрыта от глаз за горизонтом, а в Южном полушарии вообще не видна, лоцманы пытались получить нужные сведения, объединяя данные, полученные с помощью нескольких разных инструментов, хотя все они были далеки от идеала. Наконец, капитаны и лоцманы вели таблицы склонений (разницы между магнитным севером и истинным севером) и астрономические карты расчетных высот солнца над экватором в полдень на каждый день года. Эти драгоценные записи строго охранялись.

Моряки пользовались магнитным компасом, изобретенным китайцами еще в XI в. Первоначально китайский компас выглядел как миска с водой, в которой плавала деревянная рыбка с намагниченной иголкой. Стрелка компаса, как позже узнали европейские моряки, всегда указывала на север. Типичный компас XVI в. состоял из намагниченной стрелки, прикрепленной к нижней стороне круглой карточки с обозначенными на ней сторонами света. Круговая шкала (компасная роза) состояла из 32 отметок, удаленных друг от друга на 11,25 градуса (норд, норд-тень-ост, норд-норд-ост и так далее). Моряки наизусть знали все компасные румбы, то есть умели перечислять все отметки в направлении по часовой стрелке. Картушка компаса крепилась на шарнирах, что позволяло ей оставаться на одном уровне независимо от движения корабля. Стрелка свободно вращалась отдельно на латунном штифте. Весь механизм помещался в ящик, прикрепленный к нактоузу (неподвижной тумбе на палубе перед штурвалом). Неподалеку хранили магнитный камень или кусок обычной магнитной железной руды, чтобы при необходимости снова намагнитить стрелку компаса.

В отличие от современного компаса, магнитный компас не всегда указывает на истинный север. Магнитный полюс находится не точно на вершине мира, а приблизительно в регионе канадской Арктики. Моряки во времена Дрейка знали об этом затруднении, поэтому приблизительно определяли расположение истинного севера по Полярной звезде и старались уточнить показания компаса с помощью других инструментов. Но попытки устанавливать под разными углами картушки и стрелки компасов не помогали делу, а ненадежные морские карты только усугубляли навигационную путаницу. В силу всех этих причин опытные местные лоцманы, хорошо знакомые с морями и течениями в той или иной части света, имели большую ценность для такого человека, как Дрейк.

Для измерения времени моряки использовали песочные часы. В море сутки делились на шесть отрезков по четыре часа, которые называли вахтами. Стоящий на вахте юнга следил за рассчитанными на полчаса песочными часами и каждый раз, когда песок из верхней колбы высыпался, переворачивал их и подавал сигнал голосом или бил в колокол, отмечая, сколько прошло времени. Поскольку зернистость песка влияла на скорость потока, для большей точности обычно использовали несколько склянок. Малые корабельные склянки нередко использовали для определения скорости корабля. Главную роль в этом процессе играл лаг – обычный деревянный брусок на конце веревки с завязанными через одинаковые промежутки узлами. Моряк бросил лаг с кормы и по мере удаления корабля пропускал веревку с узлами сквозь пальцы. Каждый раз, почувствовав проходящий сквозь пальцы узел, он громким голосом подавал сигнал другому матросу, дежурившему рядом с минутными склянками, и продолжал вслух считать количество узлов до тех пор, пока в склянках не закончится песок. После этого с помощью простых арифметических подсчетов моряки определяли скорость корабля в узлах, или морских милях в час. Сходную функцию выполнял лотлинь – свинцовая гирька, привязанная к концу веревки с равномерно завязанными на ней узлами или повязанными через равные промежутки лоскутами цветной ткани. Гирьку выбрасывали за борт, позволяя ей опуститься на морское дно, и по отметкам на веревке измеряли, на какой глубине находится корабль. Полагаясь на эти примитивные тактильные средства измерения, Дрейк собирался плыть из Плимута не только в Кадис, на Кабо-Верде или через Атлантический океан, но и вокруг всего света.

О том, как тяжела жизнь на море, знали все. «Ни один человек, достаточно сообразительный, чтобы попасть в тюрьму, не пойдет в матросы, – заявлял Сэмюэл Джонсон. – Ибо быть на корабле – все равно, что быть в тюрьме, вдобавок рискуя утонуть». На кораблях, наполненных без пяти минут арестантами, царили теснота, шум, грязь и полное отсутствие гуманизма. Личного пространства не существовало – его отдаленное подобие можно было найти лишь в столь же тесной, но хотя бы полузакрытой от остальных капитанской каюте. Опасности подстерегали повсюду. Карабкающиеся по вантам матросы при резком движении корабля могли упасть на палубу или сорваться в море – при этом плавать умели очень немногие. В зловонном пространстве под палубой людей швыряло из стороны в сторону, словно тряпичные тюки. Плавание в шторм представляло собой отдельное испытание. Корабль окружали волны высотой от 6 до 12 метров, шквальный ветер осыпал острыми, как иглы, каплями дождя. Даже самые опытные матросы могли не удержаться на ногах и извергали содержимое желудков, когда волны швыряли корабль из стороны в сторону, заливали палубу и рвали снасти. В самую дурную погоду бушующие волны одна за другой поднимались высоко над головой и со всей силы разбивались о палубу. Все это время корабль продолжал двигаться вперед, час за часом, день за днем. Чтобы не пойти ко дну, капитан старался направлять судно под прямым углом к встречным волнам. Вокруг вырастали белые шапки пены высотой с целый корабль, судно влетало в просвет между двумя вращающимися водяными цилиндрами, и его корпус с разрушительной силой ударялся о поверхность воды. Моряку недостаточно было привязать себя к мачте – надо было крепко стиснуть зубы, чтобы при очередном ударе не откусить себе язык. Если мачта ломалась, приходилось как можно скорее убираться с ее пути. И приходилось постоянно следить за вырастающими вокруг гибельными волнами. Стоило на мгновение зазеваться, и моряка могло смыть за борт, а за какофонией ветра никто не услышал бы его криков.

Матросы привыкали ходить в вечно промокшей одежде, с растрепанными, лезущими в глаза и в рот волосами и бородами. Спать во время бури было почти невозможно. Некоторые пытались вздремнуть, забившись между прочными распорками. Другие обвязывались канатами и прибивали их концы гвоздями, но даже это не гарантировало безопасности, когда каскады зеленой морской воды устремлялись под палубу, угрожая унести матросов с собой. Когда буря ненадолго стихала, им удавалось подремать, но их мучили мрачные и угрожающие сны, и они просыпались, не зная, утро сейчас или вечер. Через несколько дней таких испытаний у каждого человека на корабле оставалось одно простое желание – выжить.

Когда погода наконец смягчалась, и в разрывах между облаками показывалось голубое небо, моряки постепенно оживлялись. Голодные, дрожащие, они, наконец, могли снова подумать о еде, выйти на палубу, обсушиться на солнце и услышать друг друга сквозь шум моря. Альбатросы, буревестники, плавунчики, короткохвостые поморники и другие морские птицы парили над головой, ныряли за рыбой и мидиями и вопросительно косили глазом на проходившие мимо корабли. Моряки в этот тихий момент осматривали повреждения после шторма: сломанные ребра, сломанные пальцы, сорванные скальпы, треснувшие рангоуты и порванные паруса, смытые за борт канаты, одежду и личные вещи. Кроме этого, нужно было убрать попавший на корабль мусор, комки водорослей, мертвую и умирающую рыбу и высушить глубокие лужи морской воды.

Необъятные морские просторы восхищали Флетчера. «Ничего вокруг, кроме моря под нами и воздуха над нами», – писал он и с восторгом созерцал «чудесные дела Господа в его творениях… больших и малых», существующих «не только для удовлетворения наших нужд, но и для того, чтобы приносить нам радость». Однако при всем неистребимом оптимизме Флетчер признавал: «По правде говоря, нам довольно часто досаждали встречные ветры, неожиданные штормы или нежеланные штили». Периоды бесконечного затишья и неподвижности пробуждали в матросах раздражительность, а у некоторых обостряли склонность к мятежу.

По мере продвижения в «жарком поясе», как называл его Флетчер, он внимательно наблюдал за переменами настроения команды: моряки «в полной мере ощущали на себе воздействие невыносимого зноя и, пожалуй, некоторый страх перед вспышками молний и ужасными раскатами грома, но к этим огорчениям все же примешивались многие утешения». В плавании всегда остро стоял вопрос питьевой воды, но, к счастью, «ни один день у нас не проходил без дождя, благодаря чему наши запасы воды постоянно пополнялись». В такие моменты казалось, что за их переходом через Атлантику наблюдали заботливые высшие силы, старавшиеся всеми средствами облегчить их пребывание в водной пустыне.

Моряки часами с изумлением наблюдали за «разнообразными странными созданиями, обитающими в глубине, особенно летучими рыбами, которые, почуяв за собой погоню и не имея сил спастись вплавь, взлетают над водой на порядочную высоту, из-за чего иногда падают на палубы наших кораблей». Крылья рыб состояли из «самой тонкой и изящной перепонки», натянутой на прочные тонкие спицы, и, по мнению Флетчера, они могли бы перенести этих созданий на очень большие расстояния, если бы не высыхали так быстро на воздухе, вынуждая рыб то и дело снова нырять в воду, не дожидаясь, пока крылья станут «жесткими и непригодными для передвижения». Огромное количество летучих рыб приводило моряков в изумление. Мальки летучих рыб, длиной не более дюйма, «постоянно упражнялись в обеих своих природных способностях», то есть плавали и летали по воздуху, спасаясь от хищников.

Если Вселенная заботится о рыбах, задавался вопросом Флетчер, неужели она не позаботится и о них? Вдоволь насладившись «созерцанием прекраснейших творений извечного Бога в морях, подобных садам наслаждений», 5 апреля англичане подошли к побережью Бразилии. С безопасного расстояния они наблюдали за тем, как местные жители разжигают «в разных местах огромные костры», чтобы принести «жертвы дьяволам» (по крайней мере, так это оценил Флетчер). Любой корабль, подошедший слишком близко к этим берегам, рисковал потерпеть крушение и потерять всю команду. Флетчер припомнил, что португальские мореплаватели «нередко попадали в подобные ловушки и погубили таким образом не один корабль».

Европейцы, совершавшие кругосветные плавания, составляли хроники своих путешествий, вели хозяйственные записи и описывали впечатления в дневниках. Те же, с кем они встречались, не оставили никаких письменных свидетельств. Читателям оставалось только догадываться о мотивах и опыте коренных народов от Кабо-Верде до мыса Горн, от Бразилии до Молуккских островов. Куда бы ни направлялись европейцы, они везде оставались непоколебимо европоцентричными.

Итак, английские корабли исследовали, командные летописцы вели записи, а штормы и непогоды, досаждавшие Дрейку и другим капитанам, в свою очередь, вдохновляли писателей и поэтов. Уильям Шекспир в поздней пьесе «Буря» задействовал все доступные елизаветинскому драматургу приемы, стараясь показать публике весь ужас жизни на море. Сам Шекспир не был моряком, но на создание этой пьесы его, возможно, вдохновил опубликованный в 1610 г. рассказ Уильяма Стрейчи о том, как несколько английских судов настигла жестокая буря близ Бермудских островов. Часть команды погибла в море, остальные застряли на небольшом острове. Лишь горстка моряков сумела вернуться в Англию, и Шекспир, возможно, встречался с теми, кто пережил это бедствие, и, выслушав их историю, сумел запечатлеть их панику и отчаяние в своем сочинении. Пьеса начинается с ремарки: «Буря. Гром и молния», затем мы слышим, как перекликаются встревоженные моряки: «Эй, молодцы!.. Веселей, ребята, веселей!.. Живо! Убрать марсель!.. Слушай капитанский свисток!.. Ну, теперь, ветер, тебе просторно – дуй, пока не лопнешь!»⁴

Боцман на палубе приказывает обеспокоенным пассажирам оставаться в каютах: «Этим ревущим валам нет дела до королей! Марш по каютам!.. Молчать!.. Не мешайте!» Даже присутствие на борту короля и герцога не усмиряет боцмана. Все они одинаково бессильны перед бурей. «Может, посоветуете стихиям утихомириться? Тогда мы и не дотронемся до снастей. Ну-ка, употребите вашу власть! А коли не беретесь, то скажите спасибо, что долго пожили на свете, проваливайте в каюту да приготовьтесь: не ровен час, случится беда. – Эй, ребята, пошевеливайся! – Прочь с дороги, говорят вам!»

Напряжение нарастает, кажется, хуже быть уже не может, но в этот момент буря разбивает корабль в щепки. «Спасите!.. Тонем! Тонем!.. Прощайте, жена и дети! Брат, прощай!.. Тонем! Тонем! Тонем!..» Один из пассажиров, Гонзало, в отчаянии взывает к окружающему хаосу: «Я бы променял сейчас все моря и океаны на один акр бесплодной земли – самой негодной пустоши, заросшей вереском или дроком. Да свершится воля Господня! Но все-таки я бы предпочел умереть сухой смертью!»

Шекспир как будто говорит нам: выходя в море, вы неизменно сдаетесь на милость стихий, чужого безумия и хаоса вселенной.

Бразилия вошла в сознание европейцев в январе 1500 г., когда испанский исследователь Висенте Яньес Пинсон, командовавший каравеллой «Нинья» во время первой экспедиции Христофора Колумба в Новый Свет в 1492 г., высадился на северо-восточном побережье Бразилии на территории нынешнего штата Пернамбуку, прославившегося своими широкими, нетронутыми, манящими пляжами. Очарованный Пинсон исследовал береговую линию Бразилии вплоть до экватора и устья реки Амазонки. Несколько месяцев спустя, 22 апреля 1500 г., португальский исследователь Педро Альварес Кабрал, возглавлявший флот из 13 кораблей, проведя 44 дня в открытом море, увидел на северо-восточном побережье Бразилии гору. Это произошло на Пасху, поэтому природная достопримечательность получила название Монте-Паскоаль. Он решил, что они открыли огромный плодородный остров, и немедленно объявил его собственностью короля Мануэла I. Так королевство Португалия внезапно стало намного обширнее и богаче.

Флетчер отмечал, что в записках Молуккской армады (так назывался флот Магеллана) есть упоминания о язычниках, которые «ничему не молятся, а живут лишь сообразно природным инстинктам». По его мнению, эти люди жили в покое и довольстве в своем естественном состоянии, пока португальские захватчики не ввергли их «в самое жалкое рабство, захватив их тела и имущество, жен и детей и саму жизнь». Они стали собственностью хозяев, «которые своим жестоким обращением вынуждали их бежать в самые неплодородные части собственной земли». Но Дрейка подобные вопросы не заботили: он продолжал плыть в этих католических водах в поисках пролива, куда раньше заходил только Магеллан, богобоязненный португальский католик.

В конце февраля флот Дрейка прибыл на архипелаг Фернанду-ди-Норонья, в 160 км к востоку от материковой части Бразилии. Кристально прозрачные бирюзовые воды окаймляли сверкающие под ярким солнцем широкие пляжи белого песка. Но Дрейк не стал задерживаться в этом великолепном месте и любоваться идиллически живописными окрестностями. В поисках питьевой воды он направился прямо в Тодуз-ус-Сантус, или бухту Всех Святых. Ранее здесь побывал Америго Веспуччи – он прибыл сюда в День всех святых 1 ноября 1501 г. и назвал самый большой в Бразилии залив в честь своей приходской церкви Христа Спасителя и Всех Святых во Флоренции. Бухта, или bahia, стала называться бухтой Всех Святых, а бразильский штат, в котором она находится, получил название Баия. К тому моменту, когда здесь оказался Дрейк, залив с обеих сторон охраняли португальские галеры. Стараясь не попадаться им на глаза и держаться подальше от земли, Дрейк продолжал движение на юг.

5 апреля Дрейк подошел к берегу, собираясь бросить якорь и привести в порядок свои потрепанные корабли, но их окружил непроглядный туман. Не видя ничего вокруг, они рисковали сесть на мель, не заметить готового к нападению противника или столкнуться друг с другом. Один из кораблей задел килем дно, но, к счастью, катастрофы удалось избежать: португальский лоцман да Силва смог вывести судно в безопасное место. По словам да Силвы, густой туман появился из-за того, что когда-то давно португальцы поссорились с местными жителями, и те заключили союз со своими демонами. Теперь всякий раз, когда к берегу подходили чужие корабли, демоны поднимали в воздух непроницаемое облако песка с береговых пляжей. После песок оседал в море, образуя не менее опасные отмели.

7 апреля принесло новые несчастья: двигавшиеся на юг корабли попали в жестокий шторм, продолжавшийся три часа кряду. «Христофор» скрылся из виду среди вздымающихся волн, следом за ним исчезла «Мериголд», которой теперь командовал брат Дрейка Томас. Спустя 11 дней, наполненных тревогами, поисками и ожиданием, Фрэнсис Претти сообщил: «Мы все же отыскали ее [“Мериголд”] и назвали то место, где снова встретились с нашим генералом, мысом Радости; и каждый корабль набрал там немного воды».

Среди всех этих испытаний Дрейк не забывал о самом важном: ему требовалось сберечь свой флот, регулярно пополнять запасы пресной воды и давать измученным морякам возможность отдыхать. Флетчер все это время вел дневник, в котором записывал как текущие события, так и собственные размышления на самые разные темы. «Мы плыли 34 дня, ни разу не увидев землю, и теперь, войдя в torrida zona (горячий пояс), мы обнаружили, что все догадки и домыслы об этих местах не имеют в себе ни капли истины, а предположения, высказанные великими философами древности, весьма далеки от того, что мы увидели своими глазами и испытали на собственном опыте, и противоречат самому здравому смыслу. Аристотель, Пифагор, Фалес и многие другие греческие и латинские ученые утверждают, будто torrida zona совершенно непригодна для жизни по причине царящей здесь чрезвычайной жары, невыносимо жгучего солнца и полного отсутствия влаги, необходимой для жизни всякого живого существа. Однако мы выяснили, что эти предположения совершенно ложны, и этот жаркий пояс есть не что иное, как истинный Рай на земле».

В целом все было спокойно, лишь изредка моряки «слышали гром, а иногда налетал шторм или кратковременная буря, которая разражалась внезапно и столь же быстро уходила, не причинив никакого вреда». Само Провидение помогало англичанам, посылая, как по команде, рыбу прямо на палубы их кораблей – и не какую-нибудь, а «рыбу редкую, встречающуюся отнюдь не часто… дельфинов, пеламид, летучих рыб и многих других». По подсчетам Флетчера, они находились за 500 лиг от суши – чтобы добыть, приготовить и законсервировать для хранения достаточно пищи в таких условиях, понадобилось бы немало времени и сил. Но они были избавлены от этих хлопот, поскольку рыбы «сами выпрыгивали в разных местах на корабли, принимая их, по-видимому, за скалы, пригодные для отдыха. Делали они это без всякого страха и сомнения, не боясь никакой опасности, а потому мы легко убивали их дубинками одну за другой, накидывали им на шею веревку с помощью шеста, или хватали руками. Словно сам Господь Бог повелел им отдать себя нам на пропитание». Единственную опасность представляла «соленая и сушеная» рыба, которая могла вызвать «чумную лихорадку»: Флетчер не рекомендовал употреблять ее в пищу.

Из всех встреченных в путешествии существ его больше всего восхищали летучие рыбы: «Величиной они подобны средней сардине и имеют два лишних плавника, идущие от плеча до кончика хвоста, а длиной, шириной и формой напоминающие крыло ласточки. С помощью этих крыльев из прозрачной перепонки, натянутой между тонкими стержнями, рыба летает по воздуху, как любая пернатая птица». Ни одна другая рыба не была «столь свободна от природной скверны и не могла сравниться с ними в полезности и чистоте. Причина этого, как я полагаю, состоит в постоянном упражнении в воде и воздухе, ибо в море этих рыб обычно преследуют стаи дельфинов. Имея таких могучих и прожорливых врагов, летучие рыбы вынуждены постоянно совершенствовать свое умение подниматься в воздух, чтобы спастись от вездесущей опасности». Скоростью и высотой полета они не уступали голубям, и могли преодолеть по воздуху «не менее четверти мили». Им мешало лишь то, что на воздухе крылья быстро высыхали «и потому легко трескались и лопались от недостатка влаги; в этом случае рыба прекращала свое бегство и становилась добычей морских врагов». Относительно врагов небесных Флетчер замечал, что «над стаями дельфинов всегда кружит множество диковинных птиц». Он сравнивает их с ястребами, которые набрасываются на стаю куропаток «со всей жестокостью убивая множество жертв, прежде чем схватить для себя лишь одну, чем доставляют большое удовольствие своим морским друзьям, дельфинам и пеламидам, кои с великой жадностью подбирают излишки их охоты и затем ждут нового угощения».

Через некоторое время показался следующий пункт назначения: Рио-де-ла-Плата, или Серебряная река, – широкий воронкообразный эстуарий между Уругваем и Аргентиной, образованный слиянием рек Уругвай и Парана. Путешественники довольно давно обнаружили этот заполненный илом бассейн. Несколько десятков лет назад Магеллан попытался проникнуть в него, полагая, что это может оказаться тот самый пролив, который он искал, но через некоторое время понял, что это морской тупик, и отступил. Но для менее проницательного мореплавателя в поисках безопасного прохода местность выглядела весьма заманчиво. «Здешние места отличаются умеренным и приятным климатом, – писал Флетчер, – и весьма красивы и приятны на вид». Единственной любопытной особенностью этих мест оказались огромные следы, хотя вокруг нигде не было видно людей. Англичане заподозрили, что за ними следят таинственные «люди огромного роста». Возможно, это были патагонские великаны, с которыми когда-то встречался Магеллан (разгадка их гигантского роста, как выяснилось позднее, заключалась всего лишь в том, что эти люди носили очень большие башмаки).

Англичане обследовали залив Монтевидео, первоначально носивший имя Баия-де-ла-Канделария, где корабли смогли бросить якорь среди крошечных островов. На скалистых выступах нежились на солнце тюлени. Моряки на цыпочках подбирались к тюленям и убивали их ударом дубинки по носу. Мясо молодых тюленей было приятным на вкус, кроме того, они давали полезный смягчающий жир, а из толстой тюленьей шкуры можно было сделать накидку, защищающую от холода и непогоды.

Но тюлени быстро научились обороняться. Заметив опасность, они начинали энергично работать задними конечностями, забрасывая своих противников камнями, и быстро скрывались в воде вместе с детенышами, крепко державшимися за спины взрослых.

Выйдя на сушу, люди «наткнулись на очень редкое и странное растение, у которого был всего один лист». Оно имело довольно своеобразный вид: «Одна сторона листа зеленая и вся в белых пятнышках, словно жабье брюшко, другая совершенно зеленая, подернута каким-то беловатым мелким пухом и усеяна тонкими ядовитыми колючками». Это была опунция, или колючая груша, растение семейства кактусовых с характерными ярко-красными или желтыми цветами, достигающее в высоту около 45 см. Бросившись собирать ее сладкие плоды, моряки обнаружили, что иголки кактуса впиваются в одежду, и их невозможно вытащить. «Соприкасаясь с телом, они передают свой яд в поры кожи и производят там самое гнусное действие, вызывая воспаленные красные волдыри, нестерпимый зуд и жжение». Многие члены команды «сильно пострадали, поскольку старались набрать побольше этих вкусных плодов с собой на корабль и клали их за пазуху, набивали ими карманы, а некоторые складывали их в шляпы. Но нет худа без добра, ибо эти плоды оказались весьма благотворными». Однако, замечает Флетчер, «лиственный сок [этого растения] весьма ядовит» – настолько, что местные жители смазывают им свои стрелы.

Все это время флот двигался более или менее на юг, стараясь держаться дальше от берега и его обитателей. 12 мая корабли бросили якорь у мыса. На следующий день Дрейк решил самостоятельно отправиться на разведку. Он сел в лодку, взял весла и поплыл в бухту, к вящему ужасу Флетчера, который считал, что такие рискованные предприятия лучше оставить другим. Когда маленькое судно Дрейка приблизилось к земле, на берегу появился человек, «казавшийся очень любезным, который пел и танцевал под звуки зажатой в руке погремушки», и пригласил Дрейка сойти на берег.

Дрейк так и поступил бы, если бы погода вдруг не переменилась. Неожиданно спустился туман, и разразилась «сильнейшая буря». Дрейка отнесло в сторону на три лиги (лига составляет около 5 км), и он с трудом вернулся на флагман, где в это время за главного оставался его заклятый соперник Томас Даути, пока еще сохранявший верность капитан-генералу, хотя тот уже считал его колдуном и один раз даже изгнал на пинас. Сам Дрейк не пострадал, но «другие наши корабли, – писал Флетчер, – были так расстроены внезапным жестоким штормом, что им пришлось ради собственной безопасности поспешно выйти в море».

На следующий день, когда небо расчистилось, Дрейк снова попытался сойти на землю. Он зажег костры, чтобы подать остальным кораблям сигнал собраться у берега. Все они так и сделали, за исключением «Лебедя», который, по словам Флетчера, «был потерян давным-давно», и «Мэри», которую пока не нашли.

Сразу после успешной высадки на берег люди Дрейка обнаружили кое-что новое: «великое множество страусов, в количестве по крайней мере пятидесяти голов». Ноги этих птиц «по величине равнялись солидному бараньему окороку». Если быть точнее, английские мореплаватели, скорее всего, встретились с другой крупной нелетающей птицей, похожей на страуса – нанду. Нанду отличаются таким же высоким ростом (рост самца составляет около 2 м), весят до 200 кг, имеют серовато-коричневое оперение, очень длинную шею и всего три пальца на ногах, что для птиц редкость. На бегу нанду расправляют крылья, словно складные паруса, чтобы сохранять равновесие и придать себе дополнительный импульс.

Флетчер с удивлением наблюдал за этими большими неуклюжими существами. «Они совершенно не умеют летать, но столь быстро бегают, делая широкие шаги, что человек никоим образом не может за ними угнаться». К ним трудно было даже подойти на расстояние выстрела. Страусы разбежались, но местные жители, явившиеся вместо них, «весьма радовались нашему появлению, и нашей дружбе, и тому, что мы не причинили им никакого вреда». Великаны отличались кротким нравом, «и показали себя не только безобидными, но и весьма готовыми сделать нам добро и доставить удовольствие. Поистине, они проявили к нам больше доброты, чем сделали бы многие христиане, и даже больше, чем я сам встречал среди многих моих братьев по служению в церкви Божией и в собственной стране». При виде измученных долгим плаванием моряков они «прониклись к нам жалостью, ибо мы были жестоко потрепаны непогодой и пережили множество ужасных опасностей, а потому они весьма усердно старались нас облагодетельствовать и со всей поспешностью приносили нам все съестные припасы, какие только водились в их стране, и потчевали нас самым добрым и дружелюбным образом, почитая за счастье, что могли доставить нам какое-либо удовольствие». Патагонцы радушно угощали своих гостей мясом страусов, «которые на их земле водились в изобилии». Англичане с удовольствием лакомились страусиными ногами, «величиной превосходящими самые большие бараньи окорока из провинции Перу, и по вкусу не уступающими мясу благородного оленя». Больше ничего съедобного в страусе не было – все остальное составляли «кожа и кости, коих меньше, чем даже у воробья».

1.Здесь и далее цит. по: Письма Америго Веспуччи. Пер. М. Н. Цетлина.

2.Если считать с вступления Филиппа II на трон короля Неаполя и Сицилии в 1554 г., то до его смерти в 1598 г. прошло 44 года. Королем Испании и герцогом Нидерландским он стал только в 1556 г., после отречения его отца – императора Карла V. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. науч. ред.

3.Семнадцать провинций включали в себя Артуа, Фландрию, Мехелен, Намюр, Геннегау, Зеландию, Голландию, Брабант, Лимбург, Люксембург, Утрехт, Фрисландию, Гельдерн, Гронинген, ландшафт Дренте с Лингеном, Ведде и Вестервальдом, Оверэйссел, Зютфен. На современной карте эти области относятся к Бельгии, Нидерландам, Люксембургу и частично ФРГ.

4.Здесь и далее: Уильям Шекспир. Буря. Пер. М. А. Донского.

Pulsuz fraqment bitdi.