Kitabı oxu: «Его птичка»

Глава 1. Аня

– Лучше бы ты пошла на юриста учиться, или врача, – проворчала под нос мама, ополаскивая тарелку под сильной струей теплой воды. – Совсем же изведешь себя этими танцульками.

– Мама!

Я обняла ее со спины, чувствуя, как она вздрогнула от неожиданности, и положила голову ей на плечо, плотно прижимаясь щекой.

– Танцульки – это в клубах и домах культуры, а я занимаюсь Балетом, – восторженно, словно уже исполняла соло в Большом театре, заявила я. – К тому же, каждый должен делать то, что он умеет лучше всего. Разве не так говорил папа?

– Всё так, – вздохнула мама и, выключив воду, повернулась ко мне. Она осмотрела мое, наверняка, худое, осунувшееся лицо. Но при этом я знала, что любой разговор о сцене делает мои глаза ярче, а щеки румянее. – Посмотри на себя, кожа да кости.

Я мягко улыбнулась, и чтобы мама не сильно беспокоилась, схватила со стола яблоко и показала ей.

– Это не завтрак, это еда для птиц, – я на это только фыркнула. Не набивать же мне желудок перед репетицией? Я должна порхать по сцене, а не напоминать бегемота в балетной пачке. – Не зря у тебя живот болит. Тебе надо больше есть.

– Ладно, ладно. После репетиции поем нормально, – как всегда согласилась, внутренне закатывая глаза. Сколько можно? Я поцеловала мать в щеку и отправилась собираться, потому что до начала занятий в универе оставалось чуть более часа.

Я выходила из подъезда пятиэтажного дома, прекрасно зная, что за мной пристально наблюдают такие же, как и у меня, синие глаза матери.

Она, как всегда, беспокоилась. И, наверное, впервые за много лет это было оправдано. Поступление и подготовка к поступлению, а теперь концерту даются мне нелегко.

Я ложусь спать позднее обычного и еще раньше просыпаюсь, а о нагрузках, сравнимых разве что с подготовкой к олимпийским играм, и говорить нечего.

Я знала, что мама будет смотреть в окно до тех пор, пока я не скроюсь за крупными тополями, которые привычно рассматривала по пути на остановку.

Лето уже закончилось, и осень только-только начала заявлять о своих правах. В городе с миллионом одиноких и не очень сердец начинался новый день. Солнечные лучи пробивались сквозь утреннюю дымку, в которой кружились чуть пожелтевшие листья.

Люди разбегались по делам, будто муравьи. Москва не терпела неторопливости ни в людях, ни в их действиях, и порой сильно мстила за промедление. Этот день не был исключением: шумное рабочее утро уносило людей в новые или привычные дела, словно корабль, отправляющийся в не очень далекое плавание и обещающий к вечеру вернуться в родную гавань.

Я уже давно привыкла к этому ритму и не боялась трудностей. Я встречала их, как старых друзей – тепло, радостно и без страха. Ведь они закаляли характер, они делали меня сильнее. Так учил меня отец, который показал мне в пять лет мир балета и умер ещё через пять от сердечного приступа, так учила моя мать, которая осталась одна содержать троих детей – меня и двух близнецов, Марка и Кирилла.

Преподаватели в балетной школе тоже были щедры на жизненные уроки: упала – встань и танцуй дальше, ошиблась – сделай вид, что так было нужно, больно – терпи и улыбайся.

«Тебя ждет большое будущее, – утверждали они, – и трудности только помогут приблизить минуту славы».

– А также создадут возможность выбраться из той денежной ямы, в которую загнала нашу семью смерть отца, – добавляла я про себя.

Но сегодня старые друзья подводили. Тянущая боль в правом боку не давала покоя, а выступление, где я должна блистать, было близко. «Но-шпа» – а я закидывала в себя уже третью пилюлю – не помогала. Лекарство лишь приглушало тянущую боль, словно накрывая прозрачным колпаком.

Я вышла из трамвая, проигнорировав заинтересованный взгляд незадачливого ровесника, который смотрел на меня всю дорогу, и помчалась в здание с колоннами, построенное еще в восемнадцатом веке, теперь оно было домом для Университета Танцевального Искусства имени Марии Павловой.

Солнце уже позолотило лепнину вдоль крыши и теперь слепило, вынуждая меня щуриться. Очередной спазм боли в животе накрыл на лестнице, от неожиданности я охнула и едва не упала, но тут же постаралась взять себя в руки, посмотрела на ноги – основной инструмент моего ремесла, и выдохнула с облегчением.

Просто подвернула. С кем не бывает.

На самом деле не бывает. Осознание этого протянуло через тонкое тело нить липкого страха.

Я открыла тяжелую, дубовую дверь и с удовольствием вдохнула запахи дерева, мрамора и мела. Процокав низкими каблуками по паркетному полу, я сняла верхнюю одежду и сразу поспешила в актовый зал, на ходу закидывая в себя очередную порцию обезболивающего. Дура, но сцена важнее.

Спустя полчаса изнурительной репетиции главной партии – Терпсихоры, я почувствовала, как темнеет в глазах. Но воля и самонадеянность не дали ни единого шанса проскочить искре сознательности. Хотя бы мысли о том, что стоило бы попросить перерыв.

Я продолжала парить по сцене, как лебедь, изящно взмахивая руками и выполнять гран-жете, пока меня не накрыл очередной сильнейший приступ боли.

– А-а, – закричала я, перекрывая даже музыку, и тут же партнер испуганно выпустил меня из рук.

Раздался глухой звук удара, как будто кто-то разрубил топором полено, но даже боль в копчике от падения не перекрыла ту, что в животе.

Адскую боль!

Шёпот голосов затих и все посмотрели на меня. Кто-то вскочил с места, а кто-то уже достал смартфон и в предвкушении разноса, который неминуемо ждал меня, включил кнопку видеозаписи.

– Анька, ты чего творишь-то? – прокричал мой постоянный, еще с детства, партнер Артур, ошеломленно взирая на скрючившееся тело у себя в ногах. Он давно подбивал ко мне клинья, но я с завидным упорством игнорировала все потуги молодого и красивого блондина.

– Веселов, что ты сделал?! – к сцене подскочила куратор курса Валентина Марковна и с беспокойством в глазах смотрела на своих студентов.

– Я… ничего. Я только хотел сделать поддержку, а она заорала, выгнулась… и вот, – попытался оправдаться Артур, а потом посмотрел на меня и с подозрением спросил: – Может, ты беременна?

– Совсем сдурел?! – закричала я, но прозвучало это довольно жалко, потому, что я снова свернулась из-за очередного спазма. Ощущение были, словно кто-то яростно пытался вырваться кусок мяса из моего живота. – Нет, конечно… Как тебе… Боже, как же больно!

– Так, кто-нибудь уже догадался вызвать скорую? – сердито воскликнула Валентина Марковна, но увидела лишь недоуменные взгляды и направленные на нас камеры смартфонов. – Вы совсем страх потеряли?! Уберите немедленно ваши игрушки, чтобы я на репетициях их вообще не видела, и воспользуйтесь уже кто-нибудь ими по назначению. Идиоты, – пробормотала последнее она себе под нос.

– Между прочим, она уже второй день пьет обезболивающие, – сказала по секрету однокурсница – Таня Губанова, яркая блондинка с глазами изумрудного цвета, в случае моей неудачи получит главную партию. Сказала так громко, что слышали практически все.

– Синицына, потерпите, вы же будущая балерина, – величаво напомнила Валентина Марковна, когда в очередной раз услышала стон. – Отнесите Синицыну в медпункт, пока не приехала скорая, только аккуратнее.

Глава 2. Рома

Женский крик нарушил тишину приемного отделения Городской Клинической больницы номер один.

Бл*ть!

Оставалось же всего полчаса до окончания еженедельной смены в этом гадюшнике. То, что больница находилась в центре мегаполиса, не спасало ее от приема всякого сброда, типа шлюх с проломленной башкой или алкашей с прободением язвы. И сидя в таком идеально-чистом помещении, я никогда не знал, что за сюрприз приготовил этот храм жизни и смерти.

Но еженедельные дежурства так же, как и многочасовые операции приближали меня к заветной цели – собственной лаборатории по трансплантологии.

Я не считал свои побуждения благородными, просто нашел дело всей жизни, которое могло принести мне известность и деньги.

Стук в пластиковую дверь отвлек от воспоминаний о последнем постельном приключении. Я, раздраженно закатив глаза, посмотрел на вошедшего.

– Роман Алексеевич? – раздался голос Власова Коли, фельдшера скорой помощи.

Увидев меня за столом, он на секунду скривил лицо, но тут же надел безучастно вежливую маску. Я лишь ухмыльнулся, зависть между прочим двигает вперед. Но не всех.

Взглянул на телефон, экран которого почти погас, и потянулся за зарядкой. В это же время остолоп всеми силами сдерживал оскорбления.

– Роман Алексеевич… – лицо Власова было искажено злобой, но я упорно делал вид, что не замечаю острого взгляда, пока рылся в ящике стола.

– Там… это.

– Еще медленнее, Власов, и моя смена закончится, – скучающе проговорил я и победно хмыкнул, когда нашарил нужный предмет.

Подключив свой айфон, далеко не последней модели, я лишь подумал, что, наверное, пора купить новый.

Я откинулся на стул и посмотрел на фельдшера так, словно тот копошился у меня в ногах. По-другому я и не мог смотреть на человека, который когда-то сдавал экзамены лучше меня, а потом просто бросил медицину ради наркоты. Власов выкарабкался и вернулся, но мозг таких блядских игр с собой не прощает.

– Студентка. Девушка с аппендицитом, – Власов подошел ближе, с досады бросил папку на стол. Только непонятно, что именно его так расстраивает. Свое место в иерархии медицины или то, что он не раз видел меня в клубах под руку с очередной красоткой, тогда как ему приходилось до беспамятства накачивать дам алкоголем, чтобы увезти с собой и трахнуть?

За дверью снова послышался сдавленный стон.

– Полегче, – кивнул я на папку. – Не в пещере вроде.

Я мельком взглянул на дверь, пока подписывал нужные документы и всматривался в записи скорой помощи.

Я сразу понял, что это мой клиент, так как нужна была срочная операция, правда совершенно несложная. А мне нравились именно сложности, нравилось быть на волосок от гибели пациента и спасать его, играя в Бога. Это откровенно возбуждало нервную систему, но бывало нечасто, поэтому приходилось искать адреналин в другом месте.

Стон за дверью повторился.

– А чего орет так? Вы операцию без наркоза начали?

– Да, начнешь там. Эта фифа осмотр толком сделать не дала.

– Тогда как ты понял, что это аппендикс? – насмешливо приподнял я брови и встал из-за стола.

– Так держится за правый бок вроде, там болит… – ответил Власов неуверенно.

– Вроде у Мавроди… Ну, что ты встал? Студентку веди, ей же больно, жестокий ты человек.

Фельдшер только бросил на меня гневный взгляд и поспешил к пациентке.

Я понадеялся, что медсестра Диана успеет вернуться от другого врача, и мне не придется заносить информацию в компьютер самостоятельно.

Сразу позвонил, чтобы прислали лаборанта для сдачи крови и мазка на инфекции. После чего направился к раковине, чтобы помыть руки и надеть тесные перчатки для осмотра. Пока я проделывал эти нехитрые, привычные действия, то полностью слышал разговор за открытой дверью смотровой.

– Синицына, пойдёмте.

– Мне же больно, я разогнуться не могу, не то, что идти. Да не стой, как истукан. Отнеси меня, для чего ещё ты здесь нужен?!

Я даже улыбнулся, услышав этот ироничный ответ. За моей спиной нахалку с тихим голосом всё-таки перенесли во избежание дальнейших препирательств и усадили на кушетку.

Она хриплым голосом поблагодарила фельдшера и снова застонала от боли.

Я никогда не был извращенцем, предпочитая в сексе вполне естественные позы и способы удовлетворения. И уж тем более, никогда не был садистом, но именно этот хриплый, болезненный стон отозвался покалыванием в моем паху.

Что за черт?

Это было неудобно и крайне непрофессионально. Возможно, виновато воздержание, которому я был подвержен уже третьи сутки.

Я сделал пару глубоких вдохов, и потратил эту паузу, чтобы проверить качество перчаток, размять пальцы и взять баночку для анализа мочи, готовясь озвучить стандартное требование при поступлении.

Потому как, судя по звукам, опрашивать придется в ходе осмотра.

Звуки тяжелых шагов Дианы окончательно сняли легкое возбуждение.

Ничто так не охлаждает пыл, как волосы на небритых ногах, смятые лайкрой колготок, и прическа под горшок.

Я улыбнулся собственным мыслям, кивнул медсестре и обернулся к пациентке.

Сука!

Эта резкая мысль не относилась к самой девушке, а скорее к тому чувству, что она вызвала.

Меня словно ударили в грудь ногой. Я в реальности знал это чувство: резкое удушение и боль в области удара.

Мне не нравилось бывать в нокауте, но именно это произошло со мной сейчас.

Ни хрена себе, студентка.

Я секунду постоял с отвисшей челюстью, а потом вспомнил, кто я и где.

Опыт и профессионализм помогли мне быстро взять себя в руки и хрипло спросить:

– Как давно болит?

Ох*реть, балерина! Настоящая, ну или скоро станет, судя по форме одежды. И ладно бы просто балерина, так она ещё красива как смертный грех.

– Два дня.

– Ясно, ложитесь.

Девушка не двигалась с места, и мне пришлось самому мягко надавить ей на плечи, укладывая на кушетку. Я постарался вытолкнуть из головы все неуместные желания.

Но мысли против воли понеслись к ощущениям в пальцах, которые немели от касания даже сквозь латексный барьер к хрупкому телу.

Девушки из моей спортивной школы Кикбоксинга всегда имели отличную растяжку, это было необходимо, если ты хочешь заехать ногой по лицу оппонента, но их тела были мускулистыми, и сильно напоминали мужские.

Здесь же было сочетание нежности и силы тела. Я дурел только от одной мысли о его возможностях, которыми мог бы воспользоваться.

Хватит!

Сквозь эластичную ткань черного купальника я пощупал живот в разных местах, надавливая где-то сильнее, где-то нежнее.

Когда добрался до правого бока, то обнаружил круглое образование, надавил и услышал тот самый вымораживающий, болезненный стон.

Процесс уже на грани разложения.

– По какой причине так долго тянули? – спросил я, стягивая перчатки и возвращаясь к столу, чтобы сделать пометки в медицинской карте.

Тут же вплыла в смотровую лаборант Лидочка и, улыбнувшись присутствующим, принялась брать кровь у девчонки и ставить катетер для будущих капельниц.

Я краем глаза наблюдал за, свернувшейся клубком, девушкой: за тем, как прозрачная слеза скатывается по бледной щеке, за веером волос, спускающихся до самой талии, за дрожащими губами.

Я вернулся к заполнению карты, но в голове теперь прочно поселился образ девушки с глазами синими, как самое глубокое озеро в мире.

Совсем ещё молоденькая.

Такая молоденькая, что думать о ней нельзя – даже я не такой ублюдок. Мой предел, пожалуй, лет двадцать – именно такие любят шляться по клубам.

Правда, таких, как – я взглянул в карту – Синицына, там отродясь, не было. Она была слишком хороша для загаженного, накуренного, пусть и элитного клуба.

Так хороша, что возбуждение током било меня по всему телу, как электрическими проводами.

– Кхм, Синицына, – проговорил я, тоном профессионала, переводя взгляд на Диану, которая под мою диктовку записывала данные будущей операции.

– Рядом баночка, надо в нее собрать мочу. Диана Михайловна поможет, – я кивнул медсестре, что-то вносившей в карту. Та тяжело поднялась и сразу начала без слов помогать девушке сделать все необходимые процедуры. Странно, обычно она раздражающе болтлива.

Я невольно залюбовался телом, которое освобождали из плена тесного купальника. Хоть и старался смотреть не нарочито, а как бы между делом, каждый мой нерв был натянут до предела от того вида, что мне открывался.

Да приди уже в себя!

Я незаметно поправил больничные брюки, которые вмиг стали словно наждачная бумага и продолжил задавать вопросы.

– Раздевайся и на кушетку, сейчас сразу поедешь на операцию. Когда ела в последний раз? Есть аллергия на лекарства? Были травмы?

Вопросы сыпались из меня и медсестры, как рой пчел из улья. Сначала Синицына бессознательно давала ответы, позволяя себя раздеть и одеть в операционную сорочку и цветной халат, потом даже подписала необходимые документы, как вдруг замерла и словно очнулась ото сна.

Как будто осознав, что происходит, она стала озираться по сторонам: посмотрела на два соединенных стола, на черный монитор компьютера, на белые чистые стены, в окно, за которым шумела осенняя листва и на меня.

Не успела она что-то сказать, как появилась пара санитаров с каталкой.

– Подождите! – пронзительно воскликнула она, когда её поднимали на руки. – Я не могу на операцию. У меня завтра выступление! Я Терпсихора!

Санитары фыркнули в кулаки, сдерживая смех. Диана ласково улыбнулась и дала знак ребятам не прекращать своих действий, не обращая внимания на ее крики, а я беззлобно усмехнулся.

– Везите её в операционную. Видите, она уже не в себе.

– Подождите! – больная на удивление бодро спрыгнула с кушетки и тут же схватилась за бок. – Я могу потерпеть! Честно! Давайте я завтра после выступления сразу приеду, и вы сделаете операцию? Честно! Честно!

По её щекам текли слезы, словно она упускала действительно что-то важное. Но я знал, что дороже здоровья может быть только возможность потерять жизнь.

– Ну, отлично, дерзай, Синицына. Только завтра не забудь катафалк заранее вызвать, чтобы сэкономить, – сказал я, сложив руки на груди.

– Ката… Что?

– Именно. Ты умрёшь, если срочно не сделать операцию.

Мои слова сильно повлияли на неё. Она застыла как статуя в музее, красивая такая статуя – бледная – и впервые за время, проведенное здесь, осознанно взглянула на меня и поджала трясущиеся в рыданиях губы.

Она отвернулась к оранжевой стене коридора и больше не сопротивлялась, пока ее укладывали обратно на кушетку.

– Я умру?

– От этого никто не умирал, да и я не позволю такой красоте сгинуть. Увидимся через полчаса, танцовщица.

Она кивнула и перевела взгляд на меня, сильно задрав голову.

– Это балет, – буркнула она обиженно и стала сильно напоминать котенка.

Меня аж передернуло, никогда меня не прельщала романтика, уж слишком она была недолговечна, а любовь, как и здоровье, подвержена постоянным рискам.

Вот секс – дело простое. Если возникало притяжение тел, не стоило ему сопротивляться. И если говорить честно, то именно мысли о сексе вызывала эта крошка, которая скоро встанет на ноги и сможет их для меня раздвинуть.

Широко раздвинуть.

Вот это правильные мысли. Тем более, что взгляд синих глаз давал понять, что Синицына очень даже не против продемонстрировать мне свои хореографические умения.

Я с каким-то подспудным удовлетворением отметил, как она смотрела на меня до тех пор, пока не закрылись двери лифта.

Глава 3. Рома

– Диана, уточните у неё, обширную делаем операцию или эндоскопическую.

– У нее полис ОМС.

– Да, хоть ПМС. Всё равно спросите, может, она готова оплатить прокол? Это все-таки три дня в больнице, а не семь. Да и балетом своим займется быстрее, – усмехнулся я, фантазируя о сексе на сцене, но печальный взгляд медсестры резко охладил пыл.

С таким лицом она выглядела еще старше. Я знал, что из-за матери ей требовалась поддержка. Та уже давно была пациентом хирургического отделения.

Но я давно искоренил в себе функцию надежного плеча, еще с тех пор, когда за слезы отец меня бил, а мать не могла этому противостоять.

– Диана, – довольно резко сказал я. – Я помню про вашу маму. Как раз сейчас собираюсь к заведующей, возможно, уже нашелся донор.

– Но мы не первые в очереди.

– Не первые, – а что поделать? – Но и вашей матери не двенадцать лет, как той девочке. Тем более еще непонятно, кому оно подойдет.

В её глазах засветилась надежда, и она смахнула набежавшие слезы.

– Спасибо вам, пойду отнесу данные в операционную и спрошу Синицыну про полис.

Диана взяла с собой карту и умчалась наверх по лестнице, явно довольная моими словами. А я посмотрел ей вслед и в голову закралась одна нехорошая мысль, вернее, она была замечательной со стороны жизни одного пациента, но отвратительной с моральной точки зрения.

Я снял телефон с зарядки и нашел в списке контактов нужный номер.

– Димон, как оно?

– Жизнь дерьмо, люди умирают, но нас безносая не возьмет, – веселился мой приятель из психиатрического отделения. Наши отношения были самым странным, что случалось со мной в жизни. Новиков, невысокий парень с темными кудрями и неизменной улыбкой на лице, вошел в мою жизнь в один из самых тяжелых периодов…

Смерть отца, а после информация о давнишнем любовнике матери загнали меня в глубокую депрессию, которая могла привести к фатальным ошибкам. Их Дмитрий и помог избежать. С его вечно раздражающим юмором и детской мудростью он неизбежно вводил меня в ступор и заставлял смеяться. Хотя я был уверен, что разучился это делать.

– Ты вчера про Лунского говорил, он еще жив? У него же четвертая группа крови? – выдал я серию вопросов и с волнением стал ждать ответа.

– Живее всех живых, и, по-моему, сдохнет не скоро. Я понял, о чем ты. Тут без шансов, ему в коме лежать еще лет десять. Его переводить будут в другое отделение.

Я разочарованно поблагодарил Дмитрия, договорившись перекинуться выпивкой в общий выходной, и раздраженно посмотрел наверх.

Люминесцентные лампы создавали леденящее кровь свечение, но были безопасны и дешевы. Но сейчас я думал совсем не о дешевой женщине.

Я поднимался по лестницам на пятый этаж, кривя губы только от одной мысли о разговоре с этой жадной до власти, развратной бабенкой. Сложно подобрать другое слово для женщины, которая соблазнила сына своей приятельницы. Которым, кстати, был я.

Когда мне только стукнуло пятнадцать, она ловко взяла в оборот сладкого мальчика, показывая самые разные грани удовольствия.

Впрочем, она была неплохим учителем, вот только от её измученного фитнес-тренировками тела, меня уже тошнило. Она и меня хотела к ним подключить, но я не терпел пассивного вида спорта.

Именно движение, борьба, победа и операции заставляли мою кровь кипеть, а сердце неистово биться.

Я толкнул дверь на пятый этаж и словно попал в музей.

Административный этаж выглядел просто шикарно, по сравнению с остальными помещениями больницы. Вычурность говорила пришедшему сюда, насколько тот ничтожен, а картины постмодернистов, развешанных на стенах, только усугубляли это состояние.

Остановившись у двери с табличкой «Главврач Андронова Марина Евгеньевна», я закатил глаза, вспоминая извилистый путь, который привел её на самый верх больничной иерархии.

Когда муж властная скотина, которая не только мер одного из подмосковных городов, но и учредитель больницы, несложно нагибать всех вокруг.

Я не хотел туда заходить. Не хотел видеть вышколенную худую особу, которая с помощью многочисленных процедур пыталась угнаться за неоспоримо увядающей красотой.

Сейчас от нее зависело, насколько быстро министерство выдаст грант на лабораторию, а главное, кто ее возглавит.

Меня тошнило, что данное место достанется мне не за заслуги перед больницей, а потому что я частенько доводил Марину до оргазма, втрахивая ее в дорогущий кожаный диван.

Я провел судорожно трясущейся рукой по светлым волосам и взглянул в окно. Мне не была присуща трусость, но я откровенно боялся Марину, боялся, что она обманет меня и отдаст лабораторию ортопеду, с которым недавно начала трахаться в его кабинете.

Больница – большая деревня и здесь редко можно было что-то утаить. Слишком сухим был этот лес, по которому, как огнем, полыхали сплетни.

Я бросил взгляд на залитую солнцем парковку.

Не стоит быть пессимистом.

На улице стояла чудесная погода, осенняя листва красиво украсила город в золотые одежды, вот только в моей душе давно и стойко поселилась слякоть и грязь.

Пальцы толкнули дверь, и я широко улыбнулся Рите – секретарше заведующей, получив взаимный ответ. Рита была из тех женщин, которые смотрели на мир с высоко поднятой головой и никогда не унывали. Её много лет связывали отношения с мужчиной, который отказывался на ней жениться. Правда, это не помешало им завести ребенка.

– Рита, детка. Как твой Братислав?

– Младший или старший? – усмехнулась блондинка.

Послушав бессмысленный рассказ, который не вызвал ни капли интереса, я попросил кофе.

– Надеюсь, ты постараешься в этот раз не сжечь кофеварку? Ты же не хочешь, чтобы я отравился?

Рита, конечно, пропустила оскорбление своим кулинарным способностям и вскочила из-за стола.

– Обижаете, разве я могу отравить наше солнце?

Я усмехнулся этой похвале и посмотрел на плавное покачивание крупных бедер. Никакая любовь к мужчине не может помешать женщине получить толику внимания от симпатичного коллеги. Это и продемонстрировала Рита.

Она вздрогнула, когда я слегка коснулся её поясницы и прошептал на ухо:

– Ты просто чудо. Себе, если будешь делать кофе, сахара положи поменьше.

Она коротко кивнула и посмотрела на свою большую грудь. Форму после беременности она так и не восстановила. Возможно, поэтому её гражданский муж и осторожничал с браком, ведь сам он был известным в стране легкоатлетом.

Я оставил Риту со своими комплексами и без стука прошел в ультрамодно обставленный кабинет Марины. Он выглядел бы красивым, если бы не был столь пафосным. Тяжелые зеленые портьеры на окнах, холодный блеск мрамора и кожаная мебель не вызывали желания здесь задержаться.

– Рома! – вскочила Марина с кресла, в котором откровенно смотрела в смартфон.

– А ты, я смотрю, все в делах праведных, – иронично хмыкнул я и посмотрел на настенные часы. До операции было еще двадцать минут.

– Так я жду министра, как раз по нашему вопросу, – блеснула она идеальной улыбкой, которая искусственным сиянием давила на мозг.

В этой женщине за сорок уже давно все было ненатуральным.

Она коснулась моей щеки своими накрашенными губами, но не оставила и следа, зато меня обдало приторным запахом сладких духов. Мне в голову тут же пришел аромат Синицыной, легкий, не раздражающий, но я быстро взял себя в руки и заговорил резко, как будто топором обрубая слова.

– Я так понимаю, что кандидатов на место управляющего лабораторией уже два. Что ты скажешь сегодня министру? Назовешь имя нового любовника?

– Сладкий…

– Я же просил, – она вечно напоминала мне мою ненавистную фамилию «Сладенький».

– Ну, прости, ты последнее время совсем забыл обо мне. А куда еще податься одинокой женщине? – томно прошептала она, поглаживая мой воротник и водя наманикюренным пальчиком по стетоскопу.

Я приподнял брови в немом удивлении, стряхнул с себя её руку и уселся в кожаное бежевое кресло, взяв в руки телефон.

Естественно, запароленный.

– Мне помнится, у тебя есть муж.

– Он занят.

– А я значит свободен? – вперился я в неё взглядом. Посмотрел в немое отражение маленького экрана и отложил современную игрушку на столик между креслами.

– Ну, а как же иначе, дорогой. Ты лучшее, что было в моей жизни, – театрально заявила она.

– Учитывая, что ты сама меня и поднатаскала, – съязвил я злобно, – это и неудивительно.

Она пропустила мимо ушей колкость и сделала лицо, по ее мнению, соблазнительным. Прищурила взгляд, медленно облизала губы и заправила прядь идеально уложенных волос за ухо с блестящей сережкой. Она сделала шаг вперед, но в этот момент раздался стук, и вплыла Рита с подносом.

Она оставила его на столе, и отрапортовала, что министр перенес встречу на завтра. С этим и удалилась, не забыв показать свою лучезарную улыбку. Марина лишь картинно ее изобразила и быстро села передо мной на колени.

Я видел, с какой жадностью её руки, как щупальца, тянулись к моему члену.

– Вот видишь, не все зависит от меня. Ты же знаешь, стоит тебе только попросить, и я все для тебя сделаю.

Продолжение про взаимные услуги не прозвучало, но я четко прочитал это в ее бл*дских, карих глазах. Пришло вдруг осознание, что я устал быть управляемым.

Проект лаборатории мой и, по сути, этот грант мог достаться любой больнице, в которой я бы работал. И там бы был нормальный руководитель, хотя и здесь такой был. Раньше.

Я резко наклонился и схватил её за обильно политые лаком волосы. Ощущение было не из приятных. Я сжал затылок Марины и притянул к себе.

– Ты такая хитровы*банная. Хочешь и конфетку съесть, и к стоматологу не попасть. Я задолбался кормиться твоими завтраками. Я уже восемь лет гну здесь спину и больше не собираюсь поддаваться твоим провокациям. Если завтра не будет подписанной бумаги, я сваливаю.

Глава 4. Рома

– Ты не уйдешь! – сверкнула она глазами и облизалась от того напряжения в теле, которое вызывали моя близость и грубость.

– Проект мой, грант достанется мне в любом случае. А твоя больница многое потеряет. Тебе пора понять, что я давно не сладкий мальчик и не тебе решать с кем и когда мне трахаться. Поняла? – я дернул за волосы сильнее.

Сука.

– Конечно, конечно. Завтра все будет.

Я посмотрел на её влажные губы и вспомнил про долгое воздержание и неуместные желания к молоденькой пациентке.

– Пожалуй, я могу уделить тебе немного внимания, раз твои любовники нагоняют на тебя тоску, – прошипел я ей в лицо, доставая колом стоящий член из форменных брюк. – Открой рот, Марина.

Она широко распахнула глаза в предвкушении, но далеко не так широко, как губы, которыми мигом обхватила головку.

Сосала Марина, конечно, отменно, но, если закрыть глаза, всегда можно представить кого-то другого, кого-то столько же невинного, насколько порочна эта женщина.

Кончил быстро и почти без удовольствия, сняв часть напряжения, настигшего меня внизу рядом с Синицыной. Вот это странно. Кончать в узкое горло одной, а представлять другую.

Спустя еще несколько минут, промыв член от слюны и спермы, и отмахнувшись от навязчивой дамочки, я поспешил в операционную. Там лежала девушка, красота которой затмевала даже мою первую школьную любовь.

Я не запомнил даже её фамилии, зато не забыл, как именно в тот год меня соблазнила Марина, а еще через год всплыла информация о любовнике матери. Что-то тогда сломалось во мне. Иллюзия счастливой семейной жизни была погребена под массивными завалами лжи и похоти.

Все мысли о прошлом одним духом снесло настоящее.

Стерильная операционная, персонал в форме, маски и приборы, по которым определяются жизненные показатели пациента. Здесь не осталось места для проблем, страхов или похоти. Это был мой мир, и в этом мире сегодня гостила нимфа.

Девушка лежала неподвижно, словно спящая царевна под стеклом в ожидании поцелуя. Её губы дрожали, а по щекам катились крупные слезы.

Я натянул перчатки, кивнул анестезиологу. Тот уже вливал нужный раствор в капельницу и посмотрел в глаза Синицыной. Это была стандартная процедура перед операцией – разговор помогал пациенту расслабиться, а врачу напомнить, что он не патологоанатом.

Синицына бросила взор на меня и широко раскрыла глаза, оглушив меня улыбкой.

Полегче, мы же не в спальне.

– Как вы себя чувствуете?

– Чудовищно, – захрипела она не своим голосом, а лицо подернулось сонливостью. – Чистка желудка – ужасная вещь, гадкая, но… я так рада вас видеть.

– Так нужно, – самым обстоятельным тоном успокаивал я, про себя усмехнувшись.

Я понял, что анестезия начала действовать, вводя девицу в некое маревое состояние, близкое к опьянению. Теперь она будет откровеннее, чем в сознании. – Сейчас вы заснете, а проснетесь уже здоровой.

– Вы такой интересный, самый прекрасный – как эльф из Властелина колец, – мечтательно улыбалась она, и я больше всего на свете хотел, чтобы она перестала волновать меня этим простым движением губ.

Я вскользь взглянул на открытые участки тела, которые уже смазывали раствором и ожидаемо услышал всхлипы.

Я подметил смешливые взгляды медсестер. Их всегда потешали резкие смены эмоций у подверженных анестезии пациентов.

– Я пропущу посвящение, – тем временем уже в голос рыдала Синицына. – Танька будет танцевать вместо меня!

Я сдержал смех и увидел условный знак грузного Владислава Богатырева.

– Считаем до десяти и можно начинать.

А я наклонился к уху девушки, слыша тот же ненавязчивый аромат, и зашептал:

– Я уверен, никто никогда не сможет с тобой сравниться. Отнесись к этому, как к очередному препятствию, через которое нужно перепорхнуть.

Я отпрянул, когда слезы явственно сменились притягательной натуральной улыбкой, а Синицына всхлипнув, произнесла:

– Мне так папа говорил когда-то. Спасибо, Роман Алексеевич, с вами мне ничего не страшно.

Мысль о сравнении с отцом была крайне неприятной. Захотелось наглядно доказать нахалке, насколько далеки мои чувства от родственных. Хорошо бы наедине. Обнаженными.

Она отключилась, и стала размеренно вдыхать воздух.

Я же взошел на сцену. Теперь весь остальной мир с его пустяковыми проблемами и трудностями перестал существовать. Только хирург, запас знаний и скальпель.

Или…

Периферическое зрение действовало отлично. Я видел нежный овал лица Синицыной и чуть приоткрытые губы, а потом перевел взгляд на ничем не испорченную кожу живота. Бл*тство.

– Делаем эндоскопию, – проговорил я глухо из-за тонкой маски на лице.

– Но, – удивилась медсестра, протягивая мне скальпель, – в карте указана обширная операция.

– Я гораздо лучше вас знаю, что там написано. Я сам заполнял её. Готовим эндоскопию, – резко напомнил я о своих соответствующих полномочиях.

Девушка лишь пожала плечами, убрала скальпель и стала спешно готовить эндоскоп. Не в её правилах спорить с взбалмошными врачами. Её дело маленькое – слушаться.

– И что ты напишешь в отчете? – спросил Богатырев, когда операция закончилась, и мы уже мыли руки. – Или сам оплатишь?

– Подумаю, – посмотрел я на себя в зеркало, внутренне изумляясь своей эскападе. Что на меня нашло?

– Девчонка, конечно, ничего такая, но, как по мне, заурядная влюбленная в тебя пациентка. Сколько ты таких уже видел? А сколько увидишь? Чем она тебя так привлекла?

– Если бы я знал, – я похлопал по плечу коллегу и устремился к выходу, стряхивая с рук капли воды.

Открыв двери, я обернулся. Прямо за спиной Богатырева располагалась операционная, где как раз отключали лампы. – Прикроешь?

– Спрашиваешь, я еще не забыл, как ты меня в чувство после развода приводил. Было забавно.

– Только если считать плавание в минус три веселым занятием.

– Сработало же.

Я вспомнил операционную, которую почти разбил пьяный Влад. После, по моему распоряжению, буйного тащили на улицу три не самых слабых санитара и швырнули в мелководье реки, что протекала рядом с больницей. Лед из-за течения был тонкий и тяжелое тело его с легкостью проломило. Я сам вытащил коллегу из воды и выделил палату, а потом выгородил, зная, что должники лишними не бывают.

– Это верно, буянить ты формально перестал. Увидимся, – с беглою усмешкой откланялся я, последний раз взглянув на Синицыну, чьи веки уже затрепыхались.

Глава 5. Аня

Тьма окружала меня со всех сторон. Я, то погружалась в неё, как в бездну мрачного океана, то выплывала на поверхность, схватывая полуоткрывшимися глазами лоскутки света.

Однако проблески сознания раз за разом становились все длиннее. Сквозь пелену до меня доносились глухие звуки. Изо всех сил сосредоточившись, я смогла их понемногу различить: вот бубнёж санитаров над головой, вот гудение люминесцентных ламп, вот повизгивание резиновых подошв по кафельному полу.

И снова погружение в забытье, а там глаза. Глубокие как омуты, опасные как обрыв, с которого больше всего на свете хочешь прыгнуть.

Врачи так не смотрят на пациенток. Не должно быть в их взгляде влечения, смешанного с острой похотью, от которой дрожь пронизывает все тело.

Этому можно.

Врачам с такой внешностью надо запрещать лечить людей, ведь любая женщина захочет болеть чаще, только чтобы его длинные пальцы снова мягко коснулись и надавили в нужных местах. Так, что даже сквозь эластичную ткань чувствуешь жжение, совершенно не связанное с болью в боку.

Сладенький Роман Алексеевич. Роман. Рома. Еще не старый, но уже не молодой. Именно таким я запомнила своего отца и фраза эта. Про трудности. В точности его слова.

Я попыталась распахнуть глаза, но от яркого света зажмурилась, что вызвало новый отток крови в мозгу, и я провалилась в очередное небытие.

И там были снова его глаза, в усмешке казавшиеся синими, а в гневе, словно спрыснутыми чернилами. Темный, глубокий, манящий взгляд.

Завитки серого тумана понемногу рассеивались. Слова, смысл которых прежде до меня не доходил, начинали рождать в мозгу логические ассоциации. Теперь я понимала, кто я и где нахожусь.

Я – Аня Синицына, дурочка, пропустившая свое первое соло на сцене, отдав лавры Тане Губановой – блондинке с выжженными перекисью волосами.

И теперь эта мымра будет танцевать с моим лучшим другом Артуром. Возможно, это и неплохо, теперь его внимание переключится на новую партнершу. Я же буду освобождена от его нелепых и никому ненужных поползновений.

В голове зародился образ другого человека, чьи знаки внимания я бы приняла. Я бы позволила себя коснуться там, где были лишь мои руки, взглянуть на то, чему лишь зеркало было свидетелем.

Порочные, неправильные мысли о его руках, губах и волосах, в которые хотелось зарыться, принесли организму новый приток крови и в голове уже яснее зашумели голоса.

Я напрягла мышцы тела, мысленно прощупала позвоночник, конечности, место операции и, что удивительно, не почувствовала боли в окровавленных, от постоянного ношения пуант, пальцах. Её заглушила пульсация в правой стороне живота. Операция.

Мне сделали операцию по удалению аппендикса. Он это сделал. Сладенький Роман Алексеевич. Он проник в меня скальпелем и достал лишнее из тонкого, но сильного, привыкшего к нагрузкам, тела.

Вошел. До него это никому не было позволено.

Ему можно.

Шум извне усилился, и я расслышала голоса. Женские. Один тонкий, надрывный, а другой мягкий, низкий.

Кажется, обсуждали последний сериал по второму каналу, которые так любит мама.

Мама. Она на работе и вряд ли успеет сегодня зайти. А сколько вообще прошло времени?

– Сейчас три часа дня, – послышался тихий, как шелест листвы за окном, голос сбоку, и я повернула голову.

Открыла глаза. Женщина. Женщина с короткой пышной стрижкой в стиле восьмидесятых и ласковой улыбкой на полноватом лице.

Такие обычно присматривают за детьми. Такая нянечка в детском саду была и у меня.

– Я что, вслух спросила время? – с тихим недоумением в голосе спросила я, хотя внутренности сжал страх.

Собственный хрип вместо нормального голоса поверг меня в ужас. Словно я вместо занятий балетом, курила каждую свободную минуту.

Горло было иссушенным, как озеро в пустыне, и ощущение песочной бури в легких не вызывало удовольствия.

– Так ты всё вслух говорила, – услышала я насмешливый голос с другой стороны и медленно повернула голову. Мужская стрижка, очки, худосочная фигура. Неужели сама Хакамада забрела в городскую больницу?

– Как всё? – ощущая, как стыд проникает в тело, спросила я.

– Все, все, – хрюкнула девушка от смеха. – И что Аней тебя зовут. И про Артура, и про… – она сделала паузу, близкую к театральной. – Романа Сладенького, – девушка улыбнулась широко и довольно, словно поведала ужасную, но очень пикантную тайну Мадридского двора.

– И совсем я не влюбилась, – пробурчала я, сама себе не веря. – Приятно познакомиться.

За стакан воды сейчас можно было бы и убить. И очевидно, что судьба, не желая смерти ближним, подарила мне прохладную воду. Бутылку протягивала мне девушка с короткой стрижкой.

– Я Катя. Твой пакет у кровати стоит, принесли недавно, – кивнула она куда-то вниз, – но воды там вроде нет, так что бери мою.

Я уже не слышала её. Весь мир сосредоточился на прозрачных каплях, стекавших по запотевшей бутылке. Дрожащие пальцы открутили пробку. Еще секунда и к пересохшим губам коснулась поцелуем леденящая прохлада влаги.

Волшебно.

Я жадно поглощала прохладную, невероятно вкусную жидкость и ощущала, как та проносится внутри, словно потоки воды по высушенным руслам. От удовольствия глаза сами собой прикрылись. Только напившись, я ощутила, что действительно проснулась от тягостного послеоперационного сна. Теперь я оживала.

Нет ничего вкуснее воды: с утра, чтобы запустить обмен веществ, перед едой, чтобы съесть поменьше. Особенно сладостен вкус жизни после тренировки, когда тело ломит и болит, когда оно покрыто испариной, а в горле стоит вот точно такой же ком.

– Спасибо, – голос вернулся в норму. – Это восхитительно.

Наверное, мой довольный вздох был слишком громким, потому что соседки тут же рассмеялись. Искреннее и беззлобно.

А я со счастливой улыбкой вернула бутылку хозяйке и, наконец, осмотрелась.

Небольшая палата была выкрашена в ненавязчивый голубой цвет, три белые узкие кровати стояли в ряд, возле каждой располагалась тумбочка, а в самом углу помещения была раковина с квадратным зеркалом.

Я села чуть повыше и ощутила дискомфорт в правом боку. Отогнув край простыни, которой была заботливо укрыта, я задрала больничную сорочку, оголяя бедро, лобок и часть живота.

– Мне тоже переодеться надо? – поинтересовалась я, бросив взгляд на разношерстную одежду соседок. Одна была в видавшем виде голубом халате, в мелкую розочку, а другая в пижаме, под стать олимпийским спортивным костюмам.

– Да, это операционная сорочка, – подтвердила Катя и вернула все свое внимание книге, которую читала все это время. Судя по толщине, очередной фэнтезийный роман.

Я посмотрела на широкий пластырь, с розоватым пятном крови. Он был наклеен ровно на половине плоского живота, задевая тазобедренную косточку и закрывая половину пупка.

Интересно же, что там.

Я ногтем попыталась подковырнуть липкий краешек и потянуть, но ощутив болезненность в области шрама, оставила эту затею.

– Не торопись, сделают сегодня перевязку, тогда и глянешь, – не отрываясь от вязания, посоветовала Надежда. Заметив мой взгляд, она улыбнулась. – Это для моего внука Коленьки. Он обожает все красное.

Я приподнялась на локтях, чувствуя, как затекли мышцы всего тела. Сделав усилие, я выпрямила спину, расправила плечи и стала разминать шею. Выполняя стандартный комплекс упражнений, я про себя проговаривала его: «По кругу – в одну сторону, потом в другую».

– А где здесь можно переодеться? – спросила я уже вслух.

– В душевой, напротив палаты, но ты бы далеко не уходила, здесь переоденься, скоро тебя позвать должны, – в который раз напутствовала «нянечка.

Наверное, не стоило даже в мыслях её так называть. Если я проговорюсь, то женщина может и обидеться. А еще неизвестно, сколько нам дней провести в одной палате.

Подняв руки к волосам, я в ужасе охнула, привлекая к себе внимание.

– Что-то заболело? – участливо спросила Катя.

– Только чувство прекрасного, – прохныкала я и краем глаза заметила скептические усмешки женщин.

Но меня сейчас больше волновали свои сбитые в клок волосы, ибо я привыкла к безупречности своей внешности. Понимая, что с этим справится только бальзам-ополаскиватель, и расчёской туда даже не стоит лезть, я оставила в покое голову и наклонилась посмотреть на пакет. Рядом стояла сумка, с которой я выходила из дому. Меня посетило ощущение, что все это случилось не со мной. Такие резкие изменения даже пугали.

За один день может произойти все что угодно: человек может измениться, мир вокруг него может измениться, а может, и ничего не случится, но это не про меня. Еще с утра я планировала провести весь день в репетиционном зале, а вечером выполнить реферат по хореографическим спектаклям девятнадцатого века, а теперь лежу в больнице, не зная, как смогу прожить неделю или больше без движения и музыки.

Я, совершенно погруженная в себя, спустила босые ноги на холодный кафель и вдруг вздрогнула, когда услышала вскрик.

– Ого! Это что с тобой такое? – ужаснувшись, воскликнула Катя, внимательно рассматривая мои непривлекательные пальцы.

Наверное, во всём должна быть гармония. Если природа наделила меня привлекательностью и способностями к балету, то она должна была чего-то и лишить. Отца, красоты ступней, друзей, отношений, с которыми никогда не складывалось.

– Точно, балерина. А я думала, ты сочиняешь.

Я хмыкнула и сразу потянулась к пакету, чтобы достать носки и скрыть уродство. Если девушка в открытых босоножках говорит вам, что она балерина – врёт. У профессиональных танцовщиц пальцы ног всегда чем-то прикрыты.

Я выругалась, когда попыталась разобрать бардак в пакете.

Его явно собирал Марк. Только у него есть привычка всё запихивать.

С облегчённым вздохом я все-таки нашла носки, завёрнутые в пижаму.

– Значит, ты и правда балерина? Вот же здорово. Многие мечтают, а тебе вон как повезло.

– Ну да.

Бессмысленный ответ, не отображающий и доли тех чувств, что бушевали во мне.

Повезло? Повезло?! Кричала я про себя от возмущения.

Можно ли назвать удачей ежедневные тренировки, недосып, недоедание и слёзы безысходности, если кто-то оказался лучше тебя на городских соревнованиях. И нет, я не жаловалась. Это всё приближало меня к цели, пусть и медленно, как на пуантах, но верно, как движение поезда по рельсам, у которого нет права свернуть не туда.

Я уселась на кровати и достала из сумки старенький айфон. Посмотрев на пропущенные от матери и Веселова, я лишь пожала плечами. Это было ожидаемо, а вот беспокойство Валентины Марковны было удивительным и приятным. Всё-таки чудесная женщина. Строгая и требовательная к своим студентам, но мне это только импонировало.

Поговорив с матерью, я стала набирать Артура, но он меня опередил:

– Привет, Анют. Ты ещё жива?

– Живее всех живых, а ты уже сделал батман фондю с Таней? – спросила я с ехидцей в голосе и как будто бы недовольно, но он-то знает, что это проявление ревности не к новой партнерше.

– Ей до тебя как пешком до луны, во всех смыслах, – начал говорить он с придыханием, на что я только закатила глаза. – Не переживай. Я после выступления заскочу на минутку. Хорошо, что тебя в другой район не увезли.

– А что, не приехал бы? – прошептала я, чувствуя, как меня охватывает отчаяние. Он будет выступать, а я прозябать здесь. Ужасно.

– Да почему, просто это было бы сложнее. Тебе долго лежать?

– Дней семь вроде, хотя, я бы прямо сейчас на сцену выскочила.

С этими словами я зажала плечом телефонный аппарат, предполагая, что разговор затянется. Нам с Артуром всегда было, о чем поговорить. И начала разворачивать пижаму, чтобы переодеться.

Двигаться было еще тяжело, и мышцы казались одеревенелыми, но это не помешало мне, разговаривая, наклониться низко, чтобы вдеть ноги в брюки. Я приподняла сорочку, чтобы натянуть пижамные брюки и отвечала на какой-то глупый вопрос Артура про дизайн помещения больницы. Хихикнула в трубку. Друг с детства был эстетом.

В этот момент, неожиданно и совершенно неловко, произошли три вещи.

Послышался скрип открываемой двери, и в этот же момент Катя закричала:

– Какая у тебя родинка на заднице!

Я, вздрогнув от двойной неожиданности, вскрикнула и, подпрыгнув, плюхнулась животом поперёк своей кровати, оттопырив, так и не зачехлённую в брюки, ладную попку. Телефон, естественно, как кузнечик от меня отпрыгнул на пол.

Хорошо, в чехле, не разбился.

– Вид, конечно, замечательный, Синицына, но, по-моему, мы с вами оперировали живот, – произнес строгий очень знакомый голос. Соседки засмеялись, очень напыщенно и как-то фальшиво.

Ну, еще бы. Еще, поди, и ресницами захлопали.

Я с досады чуть вслух не застонала, еле сдержавшись. Повернув голову и выглянув из-за пелены волнистых волос, я посмотрела на серьёзное лицо Романа Алексеевича, в темных глазах которого, как угольки, тлели смешинки.

Я, ворча себе под нос, что-то о неуёмных женщинах и наглых мужчинах, рывком натянула брюки. Я ощущала жар в пояснице, там, где Роман Алексеевич взглядом касался обнаженной кожи.

Благодарно улыбнувшись Надежде, которая протягивала выключившийся из-за падения телефон, я взяла его и убрала под подушку. Сев на кровать, я из-под нахмуренных бровей прожигала взглядом дыру в дорогом на вид галстуке врача.

Впрочем, он своей вины явно не чувствовал и выглядел даже слишком довольным всей ситуацией.

– Ну, как вы тут, дамы? Я смотрю, не скучаете.

– Нет, Роман Алексеевич, – в один голос, как на параде перед генералом, ответили Катя с Надеждой.

Я только закатила глаза. Неужели и мне предстояло в скором времени встать по струнке перед этим местным языческим божком? Влюбляться в него не было никакого смысла. Боги лишь могут одаривать своим светом и вниманием, но никогда не полюбят смертных.

– Синицына, вы сильно не располагайтесь, – посмотрел он строго на то, как я сижу, скрестив ноги.

– Мне разве уже можно ходить?

– Ходить-то вам нужно, а вот выполнять акробатические трюки, что вы сейчас продемонстрировали, еще рановато. По коридору третья дверь направо. Я жду.

С этим он и вышел, опалив взглядом, прикрытую тонкой сорочкой, грудь, отчего я ощутила удушение, словно на шее повязали атласную ленту – гладкую, нежную, но сжимающую до хрипа.

С губ слетел еле слышный стон, но тут же был заглушён восклицанием:

– Какой мужчина!

Глава 6. Аня

Я только раздражённо посмотрела на женщин и, достав шлепки, обулась в них и встала. Страх сковал всё моё существо, концентрируясь внизу живота.

Резво переодевшись, уже не отвлекаясь даже на неторопливый разговор соседок, я вышла за дверь палаты. В коридоре было также светло, в разные стороны сновали врачи, пациенты и медсестры с капельницами и пилюлями. Повсюду раздавались просьбы больных и требование персонала.

Как и всегда чувствуя на себе взгляды окружающих, я на негнущихся ногах прошла по коридору и нашла нужную дверь.

В нескольких метрах, возле стойки администратора я увидела рослую женщину. И в обычное время я бы и внимание не обратила, но рука брюнетки лежала на предплечье Романа Алексеевича и это вызвало внутренний дискомфорт. Мысль о том, что женщина могла быть супругой моего хирурга, казалась невыносимо обидной.

Будучи балериной, я не отличалась умением красиво говорить, читать наизусть целые поэмы или выдавать остроумные шутки, зато я обладала гораздо более полезным талантом помимо красоты движения. Я понимала язык тела.

Танец – это способ передачи информации без слов. И в этой мизансцене, что я наблюдала, было ясно видно, что дама с модной стрижкой, возраста примерно моей матери, отчаянно желала Сладенького. Всё тело женщины тянулось к мужчине, глаза то и дело ощупывали привлекательное лицо и участок обнаженной шеи, а пальцы так и норовили вцепиться в ткань халата.

Внимание же врача было поглощено плинтусом с правой стороны от темной головы собеседницы.

Внутри живота возник неприятный отголосок тошноты, словно я увидела что-то запретное и неправильное.

Я слегка вздрогнула, когда светлая голова Романа Алексеевича повернулась, и он уставился прямо на меня.

Его тело напряглось, мышцы ясно обрисовались под белым халатом, а глаза чуть прищурились, напоминая ястреба, узревшего на дальнем расстоянии свою добычу.

Вот, это мужчина, который желает женщину. Очевидно, то, что Роман Алексеевич впервые видел меня в полный рост, сыграло свою роль.

И дама тоже оказалась неглупа и сразу заприметила резкую смену в собеседнике.

Она перевела взгляд на меня и с явственным высокомерием оценила и тонкий стан, и свежее молодое лицо, и копну всклоченных черных волос.

И если мне самой они и показались патлами, то взгляд, брошенный в матовое непрозрачное стекло в двери процедурной, подсказал, что выглядело это, как минимум, привлекательно. Если не сказать – сексуально.

Я вдруг вспомнила сказку, с которой я впервые танцевала на сцене. Это была «Мёртвая царевна» Пушкина. И вид этой порочно красивой женщины ясно давал понять, что как бы ни было налито и красно принесённое ею яблоко, принимать его нельзя.

Я быстро отвернулась, стыдясь, что меня поймали за подсматриванием. Отчего в душе набегали волны неприятной тяжести предчувствия.

Безотчётное волнение пробиралось под кожу, как игла медсестры – болезненно и осязаемо.

Слишком осязаемо.

Я невидящим взором смотрела на дверь, за которой мне предстояло остаться с хирургом один на один.

Возможно, Роман Алексеевич пригласит кого-то, но неуклонно приближающиеся беззвучные шаги и усиливающийся запах свежего одеколона словно шептал мне, что перевязка будет тет-а-тет.

Я медленно повернула голову, чтобы столкнуться с насмешливыми синими глазами, и вмиг ощутила дикое желание сбежать в свою палату к соседкам-хохотушкам. В любое другое место, где не будет этого настырного взгляда, который как магнит с разными плюсами – и притягивал, и отталкивал.

Пока он неуклонно подступал, я оценила неспешность его шага, в котором не было ленцы, а только затаённая сила. Роман Алексеевич напоминал спринтера, готового рвануть в любой момент. Наверняка, умение бегать для врачей крайне важно, ведь порой чья-то жизнь висит на волоске.

Он почти рядом и я, задыхаясь, окунулась в омут его темных глаз, загипнотизированная обещанием, полыхнувшим в них. Я одёргивала себя за столь несвоевременные мысли и желания, но разве внимание такого мужчины могло оставить безразличной меня? Хоть кого-то?

– Эта женщина ваша жена? – задала я вдруг вполне закономерный вопрос, чтобы хоть немного сбросить с плеч лямку власти и отвоевать себе личного пространства, потому что он подступил слишком близко, потому что он одно сплошное «слишком».

Роман Алексеевич резко побелел и посмотрел на меня, как на насекомое, словно я не достойна знать ответ на простой вопрос.

Больно надо!

Я еще раз кинула взор туда, где только что стояла дама и перевела его на мужчину. Он отвел свой острый взгляд и без слов открыл передо мной двери. Рукой он направил моё движение, чтобы проходила быстрее.

Подчинилась. Быстрее начнем, быстрее кончим.

Нет, об этом точно думать нельзя.

А он смотрел так, словно знал каждую мысль, что проскакивала в моей глупой голове, каждое желание, что обуревало молодое тело.

Откуда?

Он отвернулся, дав мне возможность вздохнуть спокойно, и стал выполнять простые, привычные для него действия: вымыл руки, вытер, натянул латексные перчатки, начал готовить раствор для обработки шва. Ничего особенного. Обычные действия обычного врача.

Вот только у меня прошла дрожь по телу от того скрытого эротизма, что сквозил в каждом его мерном движении рук. Он словно выполнял сложнейшие па из соблазнительного, но такого порочного балета «Кармен».

Я увидела, что голова его чуть повернулась, а взгляд зацепил трясущиеся руки, которые я заламывала, не зная, куда их деть. Он хмыкнул, негромко, но словно не сомневался в причине моего волнения.

– Синицына, если вы так и будете продолжать на меня смотреть, то я быстро переквалифицируюсь из вашего врача в…

Кого? Кого?!

Он не успел закончить фразу, а я заметила медсестру только, когда худосочное тело оказалось перед покрасневшим от стыда лицом.

– Роман Алексеевич, я отходила.

– Вы можете… – Он раздраженно дернул головой и замолчал. Медсестра стояла ни жива, ни мертва. Очевидно же, что он тоже был раздражен тем, что его перебили. Вздохнул, сдержав в себе едкий ответ, и посмотрел на свои руки, затянутые в латекс.

– Принесите со склада коробку перчаток. Это будет полезнее, чем ваш лепет, – произнёс он, возвращаясь к методичной подготовке раствора.

Я смотрела, как кивнула девушка, а сама так и не смогла определиться с дальнейшими действиями, только убрала руки за спину.

Невысокая, темненькая медсестра ушла, так и не сказав ни слова. Судя по всему, они все здесь привычные к подобному обращению со стороны молодого врача.

Так и хочется напомнить ему о вежливости.

– Это было грубо, – не стала я себя сдерживать, хотя в голове так и крутился вопрос: «В кого?».

– Вежливость сродни лицемерию, – произнес Роман Алексеевич, наконец, поворачиваясь ко мне лицом и погружая в меня острый, как скальпель, взгляд.

Я ощутила кожей, как глубоко он входит, раскрывая внутренний мир желаний, о которых я даже не подозревала.

Глаза в глаза. Воздух в стерильном помещении стал густым и терпким, как туман в горах. Захотелось открыть окно, вдохнуть воздуха, получить хотя бы пару секунд свободы. Я отвернулась, прерывая сладостный гипноз.

По телу пронеслась дрожь стыда от того, как я пела дифирамбы Роману Алексеевичу, пока лежала без сознания.

И судя по наметившейся на губах усмешке, он об этом знал.

Что он там сказал?

– Я не согласна, – проговорила всё-таки, осматривая белые стены, стеклянные шкафчики, стараясь отвлечься от его мужественности, от которой тело немело, а чувства обострялись.

Но даже стойкий запах дезинфекторов, не заглушал острого аромата мужчины, что сделал шаг по направлению ко мне.

– Ложитесь, Синицына. Посмотрим, как скоро вы покинете эти благословенные стены.

Насмешливое слово, которое не показало сути его отношения к своей профессии.

Он подошел совсем близко, набрасывая тень своим крепким сильным телом, а я не могла сдвинуться с места, чтобы выполнить элементарное распоряжение и закончить уже эту пытку. Он был выше меня почти на голову, и это подавляло.

Была бы я на пуантах. В своей рабочей обуви я всегда чувствовала себя увереннее, словно взбираясь на некий безопасный пьедестал.

Подняв взгляд, я посмотрела на него снизу-вверх и мгновенно задохнулась от того желания, что плескалось на дне его глаз. Они потемнели еще больше и стали похожими на грозовое небо перед долгоиграющим дождем.

– Вы любите свою работу? – снова задала я вопрос, пытаясь отдалить хоть на миг свое неизбежное падение. Отвести взгляд и сделать шаг назад оказалось сложно, словно Роман Алексеевич был светом в окне, а я мотыльком.

Получилось, и из горла вырвался вздох облегчения. Я и не заметила, как наткнулась на препятствие в виде кушетки и ноги подогнулись, вынуждая меня сесть.

– Это работа, – пожал он плечами и прикрыл глаза, делая глубокий прерывистый вдох.

Я медленно опустилась на медицинское ложе, а он кинул взгляд сначала на моё порозовевшее лицо, на часто вздымающуюся грудь, а потом на ступни ног.

Значит, заметил. Ну, ещё бы, на операции потребовали снять все, хотя я и долго ревела, отказываясь показывать ноги. Стыдно. Просто в тот момент хотелось оставить хоть что-то своё, и не объяснять любопытным медсёстрам, почему под некоторыми ногтями запекшаяся кровь, а косточка рядом с большим пальцем выпирала так сильно.

Роман Алексеевич склонился и сам отогнул край серой футболки, рукой медленно ведя по коже, пока его палец слегка не коснулся полушария груди. Я облизнула внезапно пересохшие губы, со стыдом ощущая, как простые врачебные действия заставляют меня намокать между ног, а соски твердеть.

Не в силах скрывать своих чувств, я опустила глаза и наблюдала как его пальцы даже сквозь барьер обжигают мою кожу. Невыносимо.

Я лежала, не двигаясь, руки по швам, готовая к тому, что он продолжит задирать футболку и коснется жаждущих ласк сосков своими руками, сожмет грудь, нависнет и сделает своей. Боже, невероятно!

Я готова отдаться практически незнакомому человеку, здесь, в этом маленьком помещении, пока за дверью шумели голоса зарождающегося рабочего дня.

– Я выполняю ее хорошо, как и ты, судя по твоим пальцам.

Пульсация в крови, отдающая стуком в голове, только спустя несколько секунд дала возможность понять, что он вообще что-то сказал. Его пальцы уже подцепляли край пластыря и аккуратно отклеивали его.

– Они ужасны, – со вздохом согласилась я.

Роман Алексеевич обрабатывал шов и проникал взглядом в мои синие глаза, захватывая в плен и не отпуская. Безумие. Его лицо находилось в непозволительной близости от плоского живота, и я чувствовала горячее дыхание на коже. Трепетала всем телом и сквозь пелену похоти услышала низкий бархатный голос:

– Они не портят общего впечатления от твоей красоты.

Произнеси это кто-нибудь другой, в другом месте, в других обстоятельствах, тогда это было бы просто фразой, означающей вежливость и воспитанность. Сейчас же было ясно слышно: «Я все равно тебя хочу». И этот невольный переход на «ты», подтверждал мои мысли.

Вот только мне хотелось сбежать от него, от своих желаний, от неизбежности падения в бездну, в которую хирург меня утягивал. Вместо этого чуть улыбнулась, сглатывая ком в горле, и ответила на комплимент:

– Спасибо.

Губы пересохли, и я облизнула их неловким движением, за которым он наблюдал как коршун.

– Готово. Можешь вставать, – слишком резко сказал он и отошел к стеклянному столику, на котором принялся убираться. Я даже и не заметила, когда он завершил процедуру, которую, скорее всего, делал на автомате.

И тут я вспомнила, что шва-то на животе и не было.

– А вы разве не достали аппендикс? – спросила я, опуская футболку и усаживаясь на кушетке.

– Разумеется, достал, просто немного иначе. Процедура называется прокол, делается проще, чем оперативное вмешательство, тем самым снижая риск занесения инфекции.

– Это дорого стоит? – испуганно прошептала я, уже прикидывая, как сказать матери о лишних тратах. Собственно, какое он вообще имел право решать такие вещи без письменного согласия? – И почему вы не спросили разрешения? Ведь у пациентов может не быть нужной суммы. Вообще…

Но мой лепет прервали резким высказыванием:

– Синицына, никто с тебя ничего не требует, если тебе станет от этого легче, – вытер Роман Алексеевич стол и взял стакан из стеклянного шкафа. – Воспринимай это как процедуру в рамках поддержки студентов.

Он налил в стакан воды и равнодушно протянул мне. Мои руки затряслись от негодования, и я сжала их в кулаки, чтобы не выбить злосчастную воду из его рук. Пить уже не хотелось, желудок ныл от голода.

– К тому же ты проведешь в больнице всего три дня, не считая этот. Разве тебе не хочется поскорее вернуться к своим танцам?

Вау!

С плеч словно спрыгнула еще одна балерина, тем самым делая тело невесомым. Облегчение. Я широко распахнула глаза, пропуская мимо ушей очередное занижение искусства балет.

– Правда?

– Правда, – склонил Роман Алексеевич голову. – Выпей и иди поешь, скоро полдник.

– Спасибо, – поблагодарила я за все и взяла стакан из его руки. Пальцы крупные, длинные мужские соприкоснулись с моими. Контраст грубого и нежного. Мужского и женского. Мир на мгновение остановился, вызывая во мне бурю чувств и эмоций.

– Зачем вы это сделали? Зачем помогли мне?

В помещении стал прогуливаться свежий воздух, ласкающий разгоряченную кожу, из-за ветерка, заглянувшего в приоткрытое пластиковое окно. Жалюзи лишь слегка били по подоконнику, словно отсчитывая удары сердца, пока я ждала ответа.

Тук. Тук. Я поднесла стакан с водой к губам, принимаясь увлажнять пересохшее горло, отрывая, наконец, взгляд от его лица с твердым подбородком, острыми скулами и серьезными глазами, в которых секунду спустя я заметила насмешку.

Насмешку?

– Я, кстати, не женат, – ответил он на самый первый мой вопрос. Я, не ожидавшая такого подвоха, захлебнулась и закашлялась, проливая полстакана ледяной воды, которая тут же намочила футболку. Под ней ясно проступили очертания груди и съежившихся от резкого холода сосков.

– Вы это специально, – возмущенно вскрикнула я, пока Роман Алексеевич пожирал моё тело взглядом.

– Да как бы я посмел, – приподнял он уголок губ и отвернулся, чтобы сорвать бумажное полотенце. – На, вытрись, повязку мочить не стоит.

Я, тяжело и часто выдыхая воздух, чувствовала, как во мне заиграла, подобно резким звукам контрабаса, злость.

Я отставила стакан на стеклянный столик и уже протянула руку за полотенцем, как он резко одёрнул его и улыбнулся шире.

– Хочешь, давай я вытру, чтобы убедиться, что ничего не промокло.

Двусмысленность его фразы поражала своей бестактностью и я, заглушив в себе восхищение от его улыбки, сделала шаг вперед и вырвала полотенце из рук.

– Я ведь могу на вас и нажаловаться.

– Давай, – указал он на запертую дверь, – Заведующую ты видела.

Я смолчала, хмуря лоб, и отвернулась. Больно надо общаться с женщиной, которая при всех заявила на него свои права. Прижимая тут же намокшее полотенце к груди, я направилась к выходу.

– Спасибо, – снова проговорила я, чувствуя на спине горячий взгляд, и отворила двери. – Обойдусь. У меня дядя ФСБшник, – с намёком бросила я через плечо и захлопнула двери.

Обычно это служило хорошей проверкой на решительность и настойчивость. Посмотрим, пройдет ли её он.

За спиной послышался гортанный короткий смешок и скрип открывающейся двери. Я усмехнулась и тут же замерла, окунувшись в какофонию звуков больничных будней, от которых я за столько времени отвыкала.

Мы с братьями слишком много времени проводили у палаты отца и ждали, когда же, наконец, он вернется домой. Не дождались.

Повсюду бродили врачи и медсестры в белых одеждах и пациенты – некоторые сидели на диванчиках, кто-то ждал врача. Медсестра из процедурной шла прямо на меня, держа в руках синюю запечатанную коробку. Она кивнула мне и получила ответную улыбку, которая резко, словно кто-то оборвал струну, сошла на нет.

Я открыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался лишь хрип, когда я увидела это.

Взгляд бешеной собаки и раскрытая пасть прямо за спиной медсестры.

Мужчина бежал от санитаров по длинному коридору с занесенной вверх рукой, в которой мелькнула сталь.

Он кричал что-то, а я так и не смогла произвести ни звука. Все произошло слишком быстро.

Скальпель, вонзился в шею медсестры, которая была от меня всего в нескольких шагах.

Время замерло. Сцену смерти я наблюдала будто в рапиде – медленно и протяжно. Слёзы крупными каплями стекали в ворот уже промокшей футболки, пока в голове стоял невообразимый шум, а к горлу подкатывала тошнота.

Женский крик разорвал на мгновение образовавшуюся тишину и словно запустил время, которое теперь неслось во весь опор, как сумасшедший иноходец.

Внезапно я ощутила, как мои тонкие плечи тисками сжимают крепкие пальцы и оттаскивают назад в процедурную. Страх сжал внутренности, адреналин запустил в кровь яд, и я беззвучно рыдала, наблюдая, как падает на пол молоденькая медсестра.

Сумасшедший в пижаме в квадратик безумно хохотал, пока со скальпеля капала чужая, невинная кровь.

О Боги, это же Роман Алексеевич!

Хирург кинул в сторону коробку жидкого мыла, чтобы отвлечь мужчину. Тот повернулся на смачный шлепок пластика о стену и не успел ничего предпринять против выскочившего на него врача.

Роман Алексеевич с размаха выбил скальпель из его рук. Тот звучно упал, подпрыгивая по кафелю, как резиновый мячик и приземлился у ног застывших пациентов. Весь коридор стал походить на музей восковых фигур, настолько все свидетели казались неподвижными. Застыла и я, зажимая себе кулак зубами, чтобы не закричать от ужаса и страха.

Хирург, уже не обращая внимания на борьбу санитаров с обезумевшим напавшим, склонился над еще дышащей медсестрой.

Жива.

Кровь хлещет у нее из шеи, которую рукой зажимает Роман и кричит, чтобы везли каталку. Его белоснежный халат мигом пропитывается кровью, но рука сдерживает поток, зажав нужное место на шее. Взгляд сосредоточен и непоколебим. Случись сейчас бомбардировка со стороны Китая или США, он ни на секунду не отвлечется.

Медсестра дышала хрипло и рвано, из глаз стремительно уходила жизнь, а из горла вырывалось лишь болезненное мычание.

Безумного повязали, а медсестру увезли в операционную, с так и не отпустившим её шею хирургом.

Он спасет её, он должен её спасти.

Прижавшись к стене, я содрогалась от рыданий. Ноги подкосились, и я сползла по стене, чувствуя, как меня накрывает отчаяние.

Я прикрыла глаза, но в голове, ослепляя, так и горели бешеные, налитые кровью глаза и выгнувшееся, словно от электрического тока, тело медсестры. Картинка сменилась, и вот я уже узнаю Романа Алексеевича. Он спасал медсестру, неважно, что недавно ей нахамил. Для врача жизнь пациента превыше собственных амбиций и дурного воспитания.

Счет шел на секунды, кровь была повсюду.

Взглянув на свои носки, я увидела красные капли, словно напоминание в какой опасной близости находилась от участи жертвы. Всего лишь в шаге от вероятной смерти.

Нет, я бы не умерла.

Он бы спас меня, так же, как сейчас спасает свою коллегу.

В голове сотни мыслей, но над всеми довлело его напряженное, и что греха таить, красивое лицо.

Господи! На моих глазах чуть не умерла девушка, а я думаю о нем.

Надо выйти, потом в душ. Наверняка, коридор скоро опустеет, а в каждой палате будет идти бурное обсуждение произошедшего. Как вообще сюда попал этот псих? Как больница допустила такую грубейшую ошибку правил безопасности? Как в его руках оказался хирургический инструмент?

Вопросы, вопросы, и не факт, что я получу ответы.

Спустя минуту или час, или вечность, я, наконец, открыла заплаканные глаза и осмотрелась. В процедурной ничего не изменилось. Все те же стеклянные стеллажи, столик с медикаментами и все тот же запах дезинфектора, смешанный с лимонным душком парфюма Романа Алексеевича.

В горле так и стоял ком. Сделав пару глубоких судорожных вдохов, я ощутила, что дышать стало легче. Из приоткрытого окна так и задувал лёгкий ветерок, орошая молекулами свежего воздуха разгорячённое слезами лицо.

Я прикрыла глаза и попыталась представить себя на острове спокойствия и тишины посреди бушующего океана страстей. За дверью все так же слышался гул голосов, и мне не хотелось в него окунаться. Лучше еще посидеть здесь, наверняка, скоро придет другая медсестра, с другой коробкой перчаток.

Незаменимых нет, и эта истина пришла ко мне, когда отца на следующий же день после смерти заменили на рабочем месте, пока положение нашей семьи неуклонно ухудшалось.

Медленно поднявшись, скользя пальцами по гладкой стене, я ощутила, как затекли ноги, долго находившиеся в согнутом положении.

Прошла еще минута или час, а я так и стояла, не двигаясь, словно застывшая фигура в бесконечности бытия.

Прижавшись затылком к прохладной стене, я медленно приходила в себя, но дыхание было все еще рваным от обильного потока слез, которые и сейчас лежали соленой влагой на губах.

Дверь скрипнула, и я вяло перевела взгляд на вошедшего.

Роман Алексеевич.

Хладнокровный с виду, но в глазах все еще полыхал адреналин. Как давно все произошло? Как давно я здесь стою? Как давно я была просто Аней Синицыной, жаждущей танцевать и стать знаменитой?

Теперь только одно желание плескалось в дрожащем теле, еще не оформленное, но такое дразнящее, как жужжание комара. Быть в его таких надежных руках.

Роман Алексеевич, все еще в операционной форме, стоял и разглядывал мое, наверняка, опухшее от слез лицо, покрасневшие глаза, дрожащие губы и зажатые в кулаки руки.

Красива ли я сейчас для него? Почему-то это меня тревожило меньше всего.

– Она жива? – то ли вопрос, то ли хрип, вырвавшийся из пересохшего горла, но он понял, потому что почти таким же голосом ответил, отрывисто:

– Да. Успели. Состояние стабильно.

Услышав собственный всхлип, я почувствовала новые слезы и крупную дрожь, заставившую тело сотрясаться.

Спас. Но разве могло быть иначе?

Он взирал на мою истерику, не отрываясь, и невольно сделал шаг ко мне. Небольшой, но такой неотступный.

– Почему ты еще здесь? Ну, утихомирься, все же закончилось.

На негнущихся ногах я приблизилась к мужчине. Шаг. Еще один и вот я буквально впечатываюсь в жёсткое тело, обхватив его плечи трясущимися руками.

Пальцы погладили влажные от пота волосы, ощупали шею, плечи, щёки, нос, лоб, словно проверяя наличие ран, готовые тут же залечить их своей нежностью. Я чуть его не потеряла.

Сойдя с ума от мужского запаха и близости, я, не сдерживая порывов, прижалась мягкими губами к его… Твердым, неподвижным, но точно не равнодушным.

Сейчас весь мой мир сосредоточился в этом месте, в этом человеке.

Роман Алексеевич не двигался. Казалось, он с легким, почти научным интересом наблюдал за вторжением в его личное пространство. Но в глубине глаз вдруг вспыхнул огонь возбуждения, когда я поцеловала его.

Тело напряглось, дыхание участилось. Взгляд серых глаз обжигал, как пар от кипящей воды, и вмиг я забыла все, что знала и умела.

Мечты и планы превратились в молекулы и рассыпались, чтобы обратиться в безумное желание принадлежать этому мужчине.

Чего же он ждет? Мне это нужно, разве он не понимает? Неужели хочет, чтобы умоляла?

– Прошу, – вконец отчаявшись, прошептала я, сквозь поцелуи. Кончик языка прошёлся по горячим губам, и Роман Алексеевич дернулся.

Прикрыл глаза. Всего мгновение. Сейчас решится все. Жизнь, такая размеренная раньше, теперь неслась во весь опор к краю. К до и после. Теперь уже ничего не будет прежним.

Когда открыл, из его горла вырвался гортанный рык, а тело пришло в движение.

Резкий рывок рукой, и послышался щелчок замка пластиковой двери.

Глаза в глаза и больше нет врача и пациентки. Есть Рома и Аня, есть мужчина и женщина.

Здесь только он и я.

Роман сделал затяжной вдох, словно пловец перед прыжком в воду, и нырнул в меня, захватывая в плен медовый рот.

И не было в этом нежности, только желание покорять. Губы, язык, всё тело было уже в плену, но я и не намеревалась вырываться.

Я упивалась его властью над собой: жадными руками, которые в плотное кольцо обхватили мой тонкий стан, низким голосом, шепчущим, какая я сладенькая, твердым горячим естеством, опаляющим даже сквозь несколько слоев одежды.

Его напор пугал до дрожи, словно он только что проснулся от многовекового сна и стремился нагнать все упущенное.

Я трепетала от страха, но старалась отзываться, вкладывая в неистовый поцелуй всю благодарность и восхищение, что зиждилось внутри возбужденного тела.

Я хочу его. Прямо сейчас.

Его касания обжигали кожу рук, спины, ягодиц, словно он раскалённым железом ставил своё клеймо. Но этого мало, я хотела больше, желала его всего – в себя. Слова были не нужны – шептали тела.

Длинные мужские пальцы запутались в волосах, пока мои лихорадочно стягивали форменную рубашку, открывая для меня доступ к совершенному телу.

Каким еще оно может быть у Бога?

Плевать, что на него молятся все, плевать, что он не любит никого. В это мгновение, в эту секунду, в процедурной, что стала для меня островом защиты, он принадлежал мне.

Он мой.

Рома рывком задрал футболку и мгновение смотрел на дерзко торчащие соски на небольшой белой груди. Лишь мимолетный взгляд на раскрасневшееся от страсти лицо, и его губы как-то по-звериному прекрасно впились в соски.

Я пискнула от трепета, током разнёсшегося по всему телу. Роман стиснул рукой одно полушарие, другое продолжив изводить языком, и я почувствовала, как меня сильнее засасывает в омут блаженства, и нет сил сдержать возглас.

Его рука тут же зажала открывшийся рот. Болезненно, но так приятно.

Прохлада гладкой стены и пыл мужского возбужденного тела.

Я изогнулась, когда его член потерся о скрытую тканью промежность, и всхлипнула, задыхаясь от собственного желания.

– Возьми меня, прошу, сейчас.

Его губы продолжали ласкать соски, как самую сладкую ягоду, вбирая в рот и перекатывая на языке.

Тело дрожало, а его руки уже стягивали брюки, как кожу, оставляя обнаженным не только тело, но и душу.

Руки Ромы подхватили моё легкое тело под ягодицы, и к его удовольствию, я раздвинула ноги, как можно шире, открывая ему эксклюзивный доступ к самому сокровенному.

Рома вновь возвратился к настойчивому поцелую, пока стягивал с себя штаны и белье.

Нет больше преград, остались позади страхи и ужас, что несла с собой такая близкая смерть.

Я с волнением ждала, когда его член проникнет, чтобы сорвать чистый, нежный цветок невинности и превратить меня в настоящую женщину. Его женщину.

Судорожный вдох и я почувствовала касание горячей, словно обтянутой шелком плоти к своей.

– Хочу, хочу…

Я так этого желала, прямо сейчас, прямо здесь, но в мой трепетный мир нирваны пробился его низкий хриплый недовольный голос, разрушивший всё:

– Ответь, черт возьми! Аня!

– Что?

– Это впервые?

Кивок. Ну, конечно, впервые, никто не мог бы стать для меня желаннее, чем Сладенький.

Мгновение, и все закончилось. Ослабевшие ноги стояли уже на полу, а Рома тряс головой.

Я таращила глаза, не понимая, что происходит, и он уже раскрыл рот, чтобы высказать что-то, судя по пронизывающему взгляду, грубое.

В этот же момент ручка двери стала дергаться. Раздался нетерпеливый стук, и Рома, ругнувшись, рывком поднял свою форменную рубашку и натянул.

– Рома, – еле слышный шепот. Понятно же, что нас не должны застать, но было больно чувствовать негатив, исходящий от него волнами.

Что с ним?

Он подобрал мятую женскую футболку и как ребенка одел меня.

– Роман Алексеевич, Синицына, – процедил он сквозь зубы, демонстрируя истинное положение вещей. – В следующий раз, когда вас настигнет зуд в причинном месте, потрудитесь подготовиться во избежание эксцессов.

– Подготовиться? Что это значит? – зашипела в ответ я и оттолкнула наглые руки, ошеломлённая его бестактностью. Сама натянула брюки и надела шлепанцы, наблюдая за ним исподлобья.

– Это значит: предохранение и защиту от сопутствующих половых заболеваний.

Обиженно вздрогнув, я отвернулась.

– Подробнее рассказать? – взял Роман Алексеевич меня за подбородок и повернул лицом к себе, заставляя смотреть в его подернутые гневом глаза. – На будущее.

Будущее, в котором даже фантазии о нем выглядели сказкой.

– Обойдусь.

Роман Алексеевич отошел, и я невидящим взором, чувствуя острую боль в груди, смотрела на место, где он только что стоял.

В процедурную вошла та самая дама с модной стрижкой за сорок. Заведующая.

– Роман Алексеевич, все в порядке? – перевела взгляд с него на меня. В ней чувствовалась острая ревность.

– Конечно. У пациентки Синицыной случилась истерика. Вам же, Марина Евгеньевна, не нужно, чтобы по больнице носился еще один сумасшедший? – иронично спросил хирург.

Было удивительно наблюдать, как он из страстного заботливого любовника мигом перевоплотился в безразличного ко всему профессионала.

Заведующая проглотила едкий ответ и снова перевела взгляд на меня. У меня же внутри клокотала злость и желание вцепиться ногтями в красивое, лживое лицо мужчины.

– Вы точно в порядке, милочка? Может вам успокоительного назначить?

– Нет, благодарю. Роман Алексеевич сработал получше любого успокоительного, мне даже спать захотелось, – проговорила я, демонстративно зевая. Я не смотрела на него, но кожей ощущала, как напряглось мужское тело. В комнате даже плотность воздуха резко изменилась, стало душно, как перед дождем.

Но грома не будет, он не дождется сцены моего унижения. Мне подумалось, что впервые я бы смогла сыграть Катарину из «Укрощения строптивой» Шекспира. Раньше во мне была лишь нежность, теперь я ощущала в себе полыхание гнева.

С этим я и вышла, протискиваясь между врачами, невзначай хлестнув Романа Алексеевича по лицу волосами, как веткой дерева. Правда, случайно.

Я стремительно удалялась от места своего сорома и услышала только остаток фразы.

– Проверка уже в пути. Немыслимо! Как вообще психиатрическое отделение могло допустить подобное происшествие?

Неинтересно, сейчас ничего неинтересно.

Зайдя в палату, я наткнулась на пару любопытных взглядов. Короткие ответы. Сухие улыбки. Вспоминать произошедшее больше не хотелось.

Слишком сильна была та буря чувств, что меня захватила. Сначала из-за близости смерти, а потом из-за Него.

Я легла и уткнулась в подушку. Надо поесть, но желудку, как и мне самой уже ничего не интересно. Я пыталась вспомнить, когда в моем рту в последний раз была хоть крошка, но на ум пришел только вчерашний завтрак. Сегодняшнее яблоко так и осталось лежать в сумке.

Обессиленное тело провалилось в сон – слишком короткий, потому что меня тут же растормошила взрослая женщина в халате медсестры.

– Синицына, там мама ваша пришла. Спуститесь на первый этаж.

Мама, мама, как много счастья в этом слове. Это то, что было сейчас необходимо: душевный разговор, ласковая улыбка, и теплое семейное объятие. Поддержка – без лжи и притворства.

Глава 7. Рома

Тяжесть поступков определяется их последствиями.

Сегодня я чуть не изнасиловал, по сути, девочку – свою пациентку. Я прекрасно видел, что она находилась не в себе, была поглощена страхом, и это превратилось в безумие, которому я потворствовал.

Меня даже не оправдывает то, что я и сам находился словно под тяжелыми веществами после получасовой борьбы за жизнь человека. Смог же и обезвредить Лунского, и Романову спасти.

Но стоило чисто из любопытства вернуться в процедурную. Проверить все ли в порядке с Аней. Синицыной, то есть. И все…

Один только вид ее заплаканного лица снес крышу. Как вообще лицо может быть привлекательным с заплаканными глазами и красным шмыгающим носом. Может, черт возьми.

Мыло, зажатое в руке, медленно поползло вниз по груди, животу и тут же выпало, когда я сжал рукой возбужденный член. Именно в такое состояние он пришел сегодня, когда я видел дрожащее в истерике тело.

Инстинкты сосредоточились на сладко-соленых губах Синицыной, которыми она прижималась к моей разгоряченной опасностью коже, на движениях рук, которыми она с удивительной силой сжимала мои плечи.

Невинность с неистовым безумием – самое невероятно притягательное сочетание.

И меня понесло. Я упал в этот океан из слез и такого тихого покорного «умоляю».

Но я пришел в себя, я не совершил непоправимую ошибку. Вид ее невинной, совершенно нетронутой плоти заставил меня вынырнуть из чувственной нирваны и осознать, кого хрена я почти натворил.

Почти. И не важно, что я уже жалею о не сделанном.

Я выключил душ, в котором смывал с себя всю тяжесть сегодняшнего дня и пот, которым покрылось мое тело во время последней биопсии щитовидной железы.

Вздрогнув от прохлады, а я снова подумал о последствиях поступков.

Почти.

Сегодня Лунский почти убил Катю Романову, но он вряд ли понимал, зачем это делает. Человек в своем безумии становится подвержен самому страшному инстинкту – звериному, хищному, при котором рационализм – это лишь фантазия психиатров, что пытались вылечить эту заразу.

Но если Лунский ничего не соображал, то тот, кто помог ему совершить преступление, знал, что делал.

Лунского Константина, шизофреника, потерявшего всю семью при ограблении, мало того, что накачали препаратами, так еще и всучили скальпель, чтобы тот себя убил.

Других объяснений я не вижу. На вопрос «зачем» пусть отвечают следователи.

Сейчас меня должны волновать только отчеты по проведенным сегодня операциям и завтрашние выписки. Этим и займемся, как только найдем штаны.

Еще бы поесть, но это позже, хотя организм и требует свое.

После двух отчетов желудок заныл сильнее, и я взял телефон, чтобы набрать круглосуточную службу по доставке еды.

Когда дежуришь двое суток подряд, а больничная кухня закрывается в шесть, пока ты на очередной операции, то невольно привыкаешь пользоваться благами цивилизации.

В голову опять пробрались мысли о Синицыной, и о том, съела ли она ужин. Я быстро от них избавился и стал ждать ответа с той стороны сети.

– Доброй ночи, ФудБум слушает.

Я только приготовился заказать ряд своих любимых блюд: сочный стейк, свежеиспеченную лепешку с овощами, как услышал тихий стук и скрип открываемой двери.

Это могло означать что угодно: от нового происшествия, вызова на срочную операцию или даже просто пациента, которому не спится.

Бывали и такие случаи.

С одним я даже проговорил всю ночь, вернее слушал его истории о путешествиях по миру – он умер на следующий день, потому что рак все еще неизлечим.

Я отложил телефон и крутанулся на стуле, на котором сидел.

– Светлана, что случилось?

Дежурная медсестра, уже как полгода в меня влюблённая, как обычно что-то мямлила, боясь открыть рот шире и выдать свои чувства.

Как будто о них кто-то не знал.

– Светлана, четче пожалуйста, пока я логопеда не вызвал или может быть позвонить вашему мужу?

Жестоко, но сработало.

Она открыла глаза шире и громко произнесла:

– Там у Синицыной из тринадцатой палаты давление понижено, и пульс почти не прощупывается. Я подумала, что стоит поставить капельницу с глюкозой, но может ее лучше осмотреть? Её соседки говорят, что она так и не поужинала.

Что, бл*ть?

В голове зашумело, а сердце неистово забилось только при одном упоминании моей почти любовницы.

А что там дальше?

– В смысле не поужинала? У нее совсем мозгов нет?

Я подорвался с места, и, мельком взглянув на рыженькую медсестру, вылетел из ординаторской.

Мысли о еде мгновенно стали неважными, а голод, который еще пару минут назад заявлял о себе достаточно громко, стремительно отступал.

Я шел спокойно, хотя и хотел побежать, думая о том, с каким бы удовольствием отшлепал одну небезызвестную девицу.

Сделал бы то, что так и не сумел её отец – научил заботиться о своем здоровье.

В коридоре горели только пара ламп, создавая почти томное освещение, подходящее для триллеров или фильмов ужасов.

Я, открыв двери тринадцатой палаты, всматривался в чернильную тьму, сразу улавливая нужный мне силуэт на второй кровати.

– Синицына, – я включил свет, когда вошел, совершенно не заботясь, о, скорее всего уже спящих, пациентках.

За окном было темно, что создавало на окне яркое отражение происходящего.

Присев на нужной кровати и сразу вытащив из-под одеяла тонкое запястье, я подумал отчего-то, насколько легко его сломать.

Соседки Синицыной, конечно, проснулись.

Они сразу приподняли головы и с любопытством, присущим всем представительницам их пола, наблюдали за моими действиями.

Я без труда перевернул худое тело на спину и посмотрел на бледное лицо с подрагивающими ресницами.

Потом проверил пульс – он почти не прощупывался, а дыхание было рваным. Стетоскопом проверил равномерное сердцебиение и потряс плечо.

– Синицына, откройте глаза.

Были бы мы одни, я бы уже орал.

На худом лице синие глаза показались мне огромными, и я даже замер на мгновение, чувствуя, что задыхаюсь. Очнулся быстро и принялся задавать элементарные вопросы, на которые я и так знал ответы.

– Что значит, ты не помнишь? – процедил я сквозь зубы.

– Наверное, потому что у меня сначала адски болел живот, и я не могла ничего съесть, – огрызнулась она и на щеках выступил румянец. Ладно, хоть не умирала.

– Потом мне делали операцию, кажется вы, если не ошибаюсь, – попыталась пошутить она, а я отметил, что память в норме. – А потом на моих глаза почти умерла девушка. Это, знаете ли, не возбуждает аппетит.

– А днем, а ужин? – шипел я, чуть наклоняясь.

Она пожала плечами, что вызвало у меня просто лютое бешенство от того, насколько она попустительствовала своему здоровью, когда совсем недавно я рисковал карьерой, делая ей эндоскопию.

Ладно, сделано это было из эгоистичных побуждений, но она-то об этом не знала.

– К ней мама приходила, а потом парень. Мы, если честно, забыли взять ей ужин, – послышался виноватый голос пациентки, которой делали прижигание слизистой прямой кишки.

Для меня все пациенты были не фамилиями, именами, а теми заболеваниями, с которым они у меня появлялись.

– В следующий раз не забывайте, – сказал я спокойно, но внутри кипело, как масло в моем автомобиле, раздражение.

А вот его природа была мне неизвестна, и это точно не касается только что упомянутого парня.

Я снова посмотрел на Синицыну, на всколоченные волосы, на припухшие губы, которые она то и дело облизывала, и не мог насмотреться.

Хрень какая-то.

Все. Встать. Выйти. Дать задание Свете, чтобы поставила капельницу. Простые команды, но тело не слушалось.

Мы не прерывали поединка взглядов почти полминуты, хотя я знал, насколько это всё выглядит странно и, судя по порозовевшим щекам девчонки, неловко.

За нами наблюдали три пары глаз, и я сейчас действительно должен был отдать нерадивую пациентку на поруки Светлане и вернуться к заказу еды

Должен был.

Но близость этого тела опять лишала разума и вызывала желание лично убедиться, что она поела.

Нехорошо.

Такая забота о пациентах мне не свойственна, впрочем, ни с одним из них я не оказывался на грани интимной близости.

– Вставайте, – сказал я, и сам поднялся на ноги.

Пациенты переглянулись, и Синицына вскинула брови.

– А разве…?

– Я что, заикаюсь? Встаем, идем на осмотр.

– Но сейчас почти полночь!

– Вот именно! И вместо того, чтобы заниматься своими делами, я буду заниматься вашими! Встаем, Синицына! – почти рявкнул я.

Она резко, зло скинула одеяло и рывком села. Я видел, как эти простые движения заставили ее побледнеть и задышать чаще.

Я раздраженно вздохнул, просто наклонился и поднял легкое тело на руки под дружный восхищенный вздох присутствующих дам.

– Это было очень невоспитанно и непрофессионально, – сообщила Синицына, когда я вышел с ней на руках из палаты.

– Когда в следующий раз решишь умереть, будь добра делать это не в моё дежурство.

– Вас только ваша работа интересует, – буркнула она, но поерзав, всё-таки устроилась удобнее и даже обняла за шею, обдавая меня еле слышным запахом малины. Вот кто поймет этих женщин? Душ она, значит, принять успела, с парнем встретилась, а про еду забыла.

– Обычно это вполне справедливое утверждение. Но учитывая, что я собираюсь тебя кормить вместо того, чтобы просто назначить глюкозу внутривенно, то несешь ты ахинею. Скажи, а все балерины такие дуры, или ты несчастливое исключение? – приподнял я брови и посмотрел на обиженное лицо. Нет, ну как можно быть красивой с таким выражением?

– Я не дура, – проворчала она. – Между прочим, я одна из немногих, кто прочитал почти весь список школьной литературы.

Я хмыкнул и закатил глаза.

– Не помогло.

– Что?

– Чтение, говорю, тебе не помогло. Понимаешь, признак интеллекта, это когда при долговременной боли, человек обращается в больницу, а не глотает но-шпу, как скиттлс.

В этот же момент я толкнул двери и прошел в ярко освещённую ординаторскую с двумя столами для врачей, на которых стояли ноутбуки.

Я опустил свою ношу на диван и включил чайник, который как раз располагался рядом.

– Вы меня оскорбляете, – вздернула она подбородок, но резко побледнела. Очевидно, что головокружение на грани голодного обморока никак не сочетается с девичьей гордостью и желанием ее продемонстрировать.

– Я констатирую факт. Ляг пока, – она подчинилась, не в силах просто сидеть. Я нашел в шкафу хлебцы, протянул ей и спросил: – Что будем есть?

Вся ситуация напоминала фантасмагорию. Я и с коллегами никогда не ел за одним столом или даже в одной комнате, а тут собираюсь отужинать с пациенткой.

С красивой и желанной пациенткой.

Но мужчине кроме секса нужна еда, и урчание в желудке послужило напоминанием об этом.

– Роллы? – осторожно предложил я, хотя сам ненавидел эту азиатско-европейскую дрянь, от которой восточного осталось разве что название.

– Если честно, сейчас я готова съесть и вас, – еле слышно шептала она, и я ухмыльнулся. – Лучше что-то более зажаристое, хрустящее и аппетитное.

– Латиноамериканец?

Смешок вырвался из полуоткрытого рта.

– Мужа можно белого, а попу как у Ким. Лучше стейк.

Я нахмурился, но ничего не сказал на странное высказывание и просто набрал нужный номер и сделал заказ, радуясь, что Синицына не была очередной фифой – завсегдатой суши-баров.

Спустя полминуты Синицына, преодолев легкую дурноту, вызванную, по всей вероятности, голодом, все-таки вернулась в сидячее положение.

Вскользь осмотрев внешний вид ординаторской, она принялась тихо хрустеть хлебцем.

Пожалуй, надо иметь талант, чтобы со столь рассыпчатого продукта не просыпалось ни крошки. Я опять залип и не мог оторвать взгляда от того, как аккуратно раскрываются ее губки, а зубы надкусывают наполненный клетчаткой и еще сотней неизвестных даже самим производителям микроэлементов, хлебец.

Иногда она ловила мой отрешенный взгляд, но сразу отворачивалась в сторону, принимаясь детально рассматривать ряд стеллажей, заполненных документами, или узоры на линолеуме.

Чтобы как-то отвлечься от созерцания прекрасного, я прошел к столику с чайником и налил кипятка в небольшую кофейную чашку, коих здесь стояло еще три. Бросив чайный пакетик в воду, я с любопытством посмотрел на рафинад, но быстро потеряв к нему интерес, протянул чашку на блюдце Синицыной. Сладкое она не ела точно.

– Вы сегодня дежурите, – тем временем произнесла она, не задавая вопроса, а просто вспоминая недавние упреки в ее сторону. – Спасибо.

Я кивнул и отошел на безопасное для меня и нее расстояние. Сел на свое место и, стараясь не отвлекаться, снова принялся за отчеты.

Заплутав в лабиринте собственного сознания, состоящего из медицинских терминов и наименований используемых препаратов, я пропустил то, как со спины приблизилась Синицына.

Только ее тихий голос открыл мне путь на поверхность реального времени.

– Что такое эндоскопия?

Я пару раз моргнул и посмотрел в медицинскую карту, в которую через плечо заглядывала Синицына. Собственно, ее фамилия и стояла на листе рядом с названием процедуры. Я даже и не понял сначала, о чем речь.

– Способ осмотра некоторых внутренних органов при помощи эндоскопа, – объяснял я, стараясь четко выговаривать незнакомые термины. – Это такой прибор. С помощью него я и удалил твой аппендикс, без обширного оперативного вмешательства.

Как еще проще сказать, я не знал, но взглянув через плечо на ее сосредоточенное лицо, понял, что она вполне впитала информацию, и даже невольно восхитился этим.

– Такое стало возможно недавно?

– Сравнительно, – согласился я и повернулся на стуле. Это резкое движение испугало ее, и она чуть попятилась.

– Эта процедура. Она дорогая?

– Я же говорил, что от тебя ничего…

– Я знаю, поняла, – заверила она, и я расслабился, что мне не придется еще и ей всё разжевывать.

В отчете я привел неоспоримые доводы в необходимости данной операции для конкретной пациентки, чтобы не возникло вопросов в диковинной инициативе.

Она смотрела на меня некоторое время, словно что-то выискивая, а потом задала вопрос, не сумев сдержать женское любопытство, особенно подпитанное тщеславием.

Наверняка, она хотела услышать, как сильно я влюбился в ее красоту и покорен ее тонким станом. Не хотелось бы ее разочаровывать.

– Зачем вы это сделали?

Я ждал этого вопроса с того самого момента, когда понял, что она стоит за спиной. Я приготовил ответ заранее, но слишком поспешно и, пожалуй, взволнованно проговорил:

– Эта процедура проводится пару раз в год в рамках поддержки студентов Москвы.

– Вы лжете, – быстро ввернула Синицына и стала заламывать руки, ожидая ответной реакции.

Занятное заявление. Пусть она и права, но откуда могла знать?

– Инопланетяне похитили твой разум и теперь ты с помощью внутреннего детектора лжи должна угробить землю? – оскалился я, хотя предполагал, что она не оставит свой упрёк.

– Нет, – усмехнулась Синицына краешком губ и переступила с ноги на ногу. – Я же балерина.

Я впал в ступор от такого заявления, сказанного ироничным тоном, и чуть не рассмеялся. Сдаётся, она искренне верила в то, что говорила.

– Не понял, как твои «па» помогут… – замолчал я, потому что осознал.

Люди, занятые хореографическим искусством, в первую очередь смотрят на тело собеседника, на его язык жестов и только потом слушают слова. «Женщины любят ушами…», – это заявление не про танцоров.

– Язык тела, – подтвердила она мои догадки. – Я вижу ложь издалека.

– Похоже, с друзьями у тебя туго, – сказал я резко, хотя не чувствовал ни обиды, ни злости. Отличный талант – распознавать ложь, хоть и тяжело ей с ним будет.

Она некоторое время молчала, словно обдумывая ответ, но произнесла спокойно:

– Вы правы, друзья быстро отсеиваются.

– Зато есть парень? – вспомнил слова соседки Синицыной и снова ощутил внутреннее раздражение.

Девушка вскинула брови и улыбнулась довольно, даже с хитринкой.

– Веселов не мой парень, он просто… – она сжала губы, обдумывая ответ. – Мы просто танцуем вместе. Так вы не ответили…

Телефон, внезапно зазвонивший на столе, дал мне возможность отсрочить разговор о правде, которую она так ждала. Я, не без облегчения, оставил ее одну и умчался на первый этаж, чтобы забрать заказ у курьера, одетого в привычную желтую форму.

Туда бегом, словно от чумы. Я бежал, перескакивая через две ступеньки. Обратно же возвращался медленно, предчувствуя катастрофу, что скоро могла меня настигнуть.

Я понимал всю опасность той близости, которая между нами возникла, того притяжения, что сквозило в воздухе при каждой встрече.

Осознание, насколько мы похожи в своем желании познать истину человеческих поступков, пугало и манило.

Я не планировал испытывать какие-либо чувства, кроме краткосрочного влечения, и собирался подавлять в себе любые ростки позитивных эмоций.

Все просто. Есть она и её привлекательное тело, которое подарит пару замечательных часов. Дальше я буду продолжать клянчить лабораторию, а она и дальше танцевать со своим Веселовым.

Я решил оставить пока эти мысли, чтобы симпатичный детектор лжи не раскрыл меня, и с удовольствием стал наблюдать восторг в глазах Синицыной при виде прожаренного стейка, с которого стекал сок и доносился невероятный мясной запах, и овощного салата, политого бальзамическим уксусом.

Она в предвкушении потерла ладони, только что вымытые в стоящей в углу раковине. Такие были почти в каждом помещении. Чистота же залог здоровья, жаль, что нельзя также легко смыть мылом грехи и грязные помыслы.

Когда она облизала губы, я машинально повторил это движение за ней, вот только не думы о еде довлели над моим телом.

Желудок заурчал, напоминая мне цель данного мероприятия, и я с жадностью принялся за сочное мясо, краем глаза наблюдая, как её белые зубки вгрызаются в прожаренный стейк. Наверное, не стоило думать о том, с каким наслаждением я и сам несколько часов назад впивался в плоть ее белой, как снег, груди, как вбирал в себя вершины сосков.

Розовых и таких дерзких.

Синицына в итоге не съела и половины своей порции, а уже откинулась на спинку дивана и счастливо вздохнула.

От чего по моему телу прошла дрожь. Природа её была хорошо известна.

Кажется, пора это заканчивать.

– У меня ощущение, что я нашла гроздь земляники в огромном непроходимом лесу, заросшим папоротником.

Отличное сравнение, вот только к чему оно относилось? Или к кому?

– Я рад, – сказал и вытер губы салфеткой. Я принялся за чай в ожидании новой серии вопросов.

Аня не разочаровала.

– Вы не ответили.

– Был занят, знаешь ли, тем, что забивал для тебя мамонта.

Её тихий смех дарил какое-то новое ощущение света внутри напряженного тела. Я расслабился и тоже откинулся на спинку дивана, обтянутого искусственной кожей.

Плечи, такие разные по размеру, почти соприкасались, и я чувствовал жар, исходящий от ее насытившегося пищей тела. Еда, как топливо для человеческого организма, дает энергию и повышает температуру тела.

Она повернула голову, почувствовав мой напряженный взгляд, и словно проникла под кожу своим, заражая кровь новой болезнью. Я только надеялся, что найду от нее лекарство.

Так легко представить, как мы лежим в одной постели, расслабленные после неистового соития. Именно таким оно должно быть между нами, потому что я знал, насколько непреодолима тяга. Пусть это всего зов инстинктов, которые выбирают лучшего партнера для создания более совершенного потомства.

– Роман Алексеевич?

Я решил, что не буду ей врать. Если ей хочется узнать, какой я на самом деле, значит, так тому и быть.

– Я хотел тебя трахнуть и не собирался ждать неделю, а потом еще месяц, когда тебе позволят физические нагрузки, – очень вкрадчиво заявил я и стал с интересом наблюдать за изменениями в выражении её лица.

И там было, на что посмотреть. Щеки раскраснелись, глаза открылись до невозможности широко, а через губы стали вылетать рваные выдохи.

– Вы, вы… Негодяй! – она словно задыхалась, не веря тому, что я не лгу.

Аня должна была понять это. Она резко отвернулась и, отодвинув со своего пути столик, все еще заваленный едой, встала.

Я даже удивился тому, что он на колесиках, но быстро вернул внимание к вскочившей на ноги девушке, которая замерла с прямой, как палка, спиной, посередине комнаты.

– Вы всегда проводите дорогие операции своим будущим любовницам?

Я усмехнулся и поднялся с дивана, на котором еще секунду назад так было приятно находиться.

Я неслышно подошел к ней сзади, чувствуя волны обиды и гнева, исходящие от нее. Только непонятно, с чего бы ей обижаться на правду, которую она так ждала.

– Помнится, еще вчера ты сама раздвинула передо мной ноги и буквально умоляла меня тебя взять.

– Я была не в себе, – воскликнула она и резко обернулась. Увидев меня так близко, она вдруг замахнулась рукой, но я успел перехватить тонкое запястье в сантиметре от своего лица.

Аня смотрела на меня злыми от обиды глазами, в которых мелькнули слезы. Её наивность поражала, и мне захотелось развеять последние иллюзии.

Она дернула рукой, но сжав запястье сильнее, я повел ее руку к своему давно вставшему члену, чтобы она понимала, что в наших отношениях нет места романтике.

Она возмущенно охнула и отдернула ладонь, словно обожглась, но я прекрасно видел ее взгляд, которым она наградила, хоть и мельком, скрытое больничными брюками желание.

– Ты не рациональна, – скривил губы в усмешке и увидел на ее глазах слезы. – Злишься на правду, а ведь я мог просто соблазнить тебя. Вчера мы убедились, как легко это сделать.

– Неправда! – убеждала она не меня, а себя. Её юное сердечко пыталось осознать, что тот герой, которого она увидела и которому хотела отдаться, просто фантазия.

Это была работа. А она всего лишь одна из многих. И доказать это не составит труда.

– В состоянии аффекта, – громко заявила она, – человек способен на страшные безумства, и в другой ситуации вы бы мне были неинтере…

Резкий шаг вперед и вот моя рука захватила тонкую шею, чуть сдавливая, а губы впечатались в её.

Она забилась как бабочка в моих руках, пока я тисками сжимал её шею и хрупкое плечо. Её ногти вонзились мне в кожу на руках, которую она пыталась расцарапать, но я продолжал прижиматься к её тесно сжатым губам.

Я дернул волосы на затылке, и её губы в крике раскрылись, давая мне возможность пробраться языком внутрь и овладеть невинным ртом.

Я не давал ей и шанса освободиться, заявляя свои права мужчины на покорную женщину, доказывая, насколько она ошибалась. Я рывком прижался к ее бедрам своими, чтобы она ощутила всю величину моей эрекции.

Она снова ахнула мне в рот, и сама немного потерлась об меня, скорее всего невольно.

Я тут же сменил темп поцелуя и стал не только брать, но и дарить удовольствие. Она затрепетала и, перестав царапать в кровь мои руки, обняла и сама стала ласкать мой язык своим. Меня как током пронзило, насколько все тело напряглось от возбуждения и предвкушения неизбежного. Ждать я больше не хотел, тем более такое ласковое «Рома» заводило неимоверно.

Я и сам не осознал, как, но через минуту она металась уже подо мной, пока я прижимал ее к дивану, неистово целуя нежные губы, пока мои руки сжимали плоть её ягодиц.

Аня подалась мне навстречу, длинными ногами обхватывая бедра и скрещивая их за спиной. В хорошей растяжке много пользы.

Я задрал ей футболку и сразу впился губами в острые, уже возбужденные соски. Стоны стали перемежаться со всхлипами, а ее пальцы оттягивали мне волосы, разнося по телу новые перекатывающиеся спазмы предвкушения.

Член стал неприятно тереться об ткань боксеров, но прежде чем осуществить вторжение в девственные глубины, нужно было убедиться, что она готова.

Я быстро сжал рукой ее грудь, пока другая все также находилась в плену моих губ и провел дорожку из касаний вниз, по нежной, уже влажной от испарины коже плоского живота и дальше…

Задел широкий пластырь и нашел, наконец, вход в рай. Я раздвинул половые губки и не ощутил со стороны девушки сопротивления.

Провел по промежности вверх-вниз, собирая пальцами влагу, и услышал, возносящий мое эго до небес, вскрик.

Я быстро нащупал особо чувствительное место. Потом пальцем нашел влажный, тесный как перчатка вход и проник туда, растягивая и подготавливая лоно для моего скорого вторжения, чувствуя вибрации плоти и слушая сдавленные стоны.

– Рома, о Рома! Это так…

Значит, готова, как, впрочем, и я. Одна рука продолжала доводить юное тело до исступления, пока вторая рука пролезла в собственный карман.

Я нащупал скользкий квадратик, который я сразу достал и поднес ко рту, чтобы надорвать фольгу.

Я никогда не трахался без презерватива и если днем я и находился во власти адреналина, то сейчас полностью осознавал происходящие и предвкушал то удовольствие, что ждет меня в девственном влагалище.

Ничто так не мешает страсти, как защита, ничто так не портит радость секса, как барьер из резины, который разделяет два тела.

Пока Синицына выстанывала мое имя, пока она металась в предвкушении оргазма, к которому я мерно подводил ее рукой, все чаще поглаживая чувствительное место, я уже сподобился натянуть презерватив и приставить член к раскрытым моими пальцами лепесткам.

Она замерла, словно кто-то тумблером выключил всю наполняющую её энергию. Она резко открыла глаза, в которых был страх и непонимание. Она взглянула на меня, уже покрытого испариной, на свою оголенную грудь и на зачехленный член, который был приставлен ей между ног, как скальпель к коже, готовясь проникнуть внутрь.

Она вскрикнула и резко толкнула меня в плечи, но так и не смогла сдвинуть с места.

Если это новая игра в недотрогу, я готов поиграть, но позже, после того, как завершу начатое.

Я надавил членом, проникая чуть глубже, но она внезапно завизжала и снова попыталась оттолкнуть меня, а потом и вовсе шлепнула ладонями по ушам.

Я взвыл и резко вскочил, чувствуя головокружение и звон в месте удара.

– Бл*ть, ты чего творишь?!

– Я же сказала, нет! – воскликнула она и спрыгнула с дивана, натягивая футболку и быстро подняв с пола свои штаны и белье, которые я, оказывается, полностью умудрился с нее снять.

– И чем тебя не устраивает секс в презервативе? – спросил зло, все еще потирая уши и думая о том, где она могла научиться такому приему.

– Меня не устраиваете вы, – она уже оделась и гордо направилась на выход.

Не так быстро.

Подергав запертые заранее двери, она застыла. Я привел себя в порядок и подошел к ней вплотную.

– Ты крайне нестабильна, тебя кидает то вправо, то резко вверх, – шипел от злости ей на ухо.

– Я так понимаю, что моим врачом вы уже не будете? – ехидно спросила она, не поворачиваясь ко мне лицом. До этого момента я не задумывался над этим, но она сказала все верно. Наши отношения давно вышли за рамки врач-пациент.

– Ты права, уже нет.

– Тогда думаю, нам больше не о чем разговаривать.

Что за х*рня?

Я резко развернул ее к себе лицом и толкнул к двери, нависая сверху. Её макушка еле доставала мне до глаз.

– Ты совсем сдурела? И чего ты ждала от меня, признаний в любви? Предложения о замужестве?

Она молчала.

– Да не будь ты такой наивной. Это просто секс. Уверяю тебя, многие танцовщицы занимаются им за деньги.

– Не надо меня причислять ко всяким…

– Не надо строить из себя невинность, – резко, от неудовлетворенного желания говорил я, прекрасно зная, куда давить. Я всегда знаю, куда надавить сильнее. – Сколько бы женщины не бились за свои права, только задницей они карьеру и могут построить. Тебе придется трахаться, чтобы исполнить мечту.

Пощечина была ожидаемой и предсказуемой. И, наверное, я не остановил её руку, чтобы этот жар, как не парадоксально звучит, немного меня остудил. Я злился на себя, на нее. А она приготовилась ударить снова, но я перехватил ее руку и поцеловал обиженно поджатые губы.

Она оттолкнула меня с удивительной, для ее хрупкого тела, силой.

– Вот увидите, я не стану такой, как все. Я другая!

Я молча смотрел в синие как море глаза и хотел сказать, что каждая вторая считает себя другой, но промолчал. Что-то в её заявлении показалось мне убедительным, возможно та сила, с которой она в себя верила.

Я достал из кармана ключ и открыл ей двери.

– Завтра придет новый врач и осмотрит тебя. Меня завтра все равно не будет в больнице.

Она посмотрела на меня, еле сдерживая желание спросить, куда я направлюсь. Я не стану говорить, что мне завтра на конференцию и, не спавший двое суток, я не возьму свой Citroen, а буду отсыпаться в такси.

Сдержала желание и отвернулась.

– Счастливого пути, Аня.

– И вам, Роман Алексеевич, – сказала, надавив на отчества, не оборачиваясь. Ушла во мрак коридора, оставив меня неудовлетворенного любоваться грациозностью шага в обыкновенных тапочках и легким покачиванием бедер.

Глава 8. Аня

– Возьми меня, сделай своей.

В темноте палаты, освещаемой лишь льющимся из окна лунным светом, его поджарое тело казалось огромным. Рома нависал надо мной, как воин, всем своим видом показывая, насколько я перед ним беззащитна. Я чувствовала себя в его руках добычей и мне нравилось это ощущение беспомощности. Всё осталось позади – неуверенность, планы, мечты, проблемы. Вся моя жизнь в этот момент сосредоточилась на этом мужчине.

– Рома.

Я скользила взглядом по его, словно высеченным из камня, мышцам, сосредоточенному лицу и изнывала от невыносимого желания покориться.

– Прошу, – шептала я в тишине ночи, и он с неким подобием улыбки стал приближать своё лицо к моему. Его тело заслоняло для меня свет, создавая тёмное интимное пространство, в тесноте которого я задыхалась от возбуждения. Его губы были уже так близко, как вдруг он стал трясти меня за плечи и кричать:

– Синицына! Синицына!

Я медленно выплывала из потока сладостной дремы, пытаясь открыть как будто налитые свинцом глаза. Меня ещё раз тряхнули за плечо и позвали.

– Да слышу я, – простонала в подушку. Я обнимала её двумя руками, подспудно желая защиты от всех невзгод и проблем.

– Вставайте, и в процедурную, – проскрипел над моей головой женский голос.

Да, это точно не Рома.

Я, наконец, смогла разлепить веки. Ощущение песка в глазах и грязи во рту вызвали отвращение, и я поморщилась.

– Фу, – проворчала я, поворачивая голову, пытаясь размять затёкшие мышцы шеи.

Чтобы я ещё раз так поздно легла?!

У меня была замечательная привычка, многим казавшаяся дикой. Я старалась ложиться в девять и вставала прямо за рассветом. Я всегда успевала застать в небе розовые краски зари, чувствуя себя бодрой и готовой покорять мир.

Ранний подъём дарил возможность насладиться тишиной городского утра, когда моторы машин ещё не заводились, а по асфальту редко можно было услышать цоканье каблуков.

Мне нравилось подолгу смотреть на эту пустоту и представлять себя единственным человеком в заброшенной цивилизации.

Но вскоре выходили из подъездов первые жители, разрушая невесомую красоту, и я принималась за занятия, которые не смогла доделать вечером, порой просто умирая от усталости.

Я, помня о требовании медсестры, постаралась не тратить много времени на утренние процедуры, и не обращая внимания на всклоченные после сна волосы, решила только умыться и почистить зубы.

Когда рецепторы на языке ощутили мятный вкус зубной пасты, я невольно вспомнила поцелуй Романа Алексеевича.

Ромы.

Живот всё ещё тянуло, а ноги были ватными. Такой я вчера ушла от него, перечеркнув для себя опасность поддаться на его опытность и привлекательность. Такой я стояла сейчас возле зеркала, вспоминая, казавшееся огромным, тело, нависающее надо мной. Нет, Роман не был огромным, он скорее походил на танцора или боксёра.

Я замедлила движения зубной щёткой, вспоминая его резкий взмах ногой. Мои братья занимались Тхэквандо, где удары были не менее высокими, но более размашистыми. Но это было совсем другое. Возможно, кикбоксинг или еще какой-то из этих бесконечных диковинных названий боевых искусств.

Чтобы снова не нарваться на раздражающий писклявый голос медсестры, я поспешила в процедурную.

Тут, конечно, не было ни ласковых прикосновений, ни интимных разговоров. Пухленькая сотрудница, судя по бейджику, Раиса, делала все быстро и точно, прекрасно зная свои обязанности и не создавая своими действия очереди в коридоре.

Мне это было только на руку, я и сама хотела поскорее выбраться из помещения, которое было прямым напоминанием о чуть не совершенной ошибке.

Жаль, что она не свершилась.

Эту постыдную мысль поглотил страх, когда я проходила место, где чуть не произошло убийство. Я прибавила шаг, чтобы поскорее добраться до палаты.

Надежда и Катя как раз собирались на завтрак.

– Ну, теперь-то мы тебя силком потащим, – заявила со смехом последняя, на что я только улыбнулась и кивнула.

– Я не против.

Когда я поняла, что завтрак больше не вызывает ни рвотных рефлексов, ни желания заболеть булимией, то решила, что теперь вполне здорова. Это было просто волшебно, чувствовать, что тело не скручивают спазмы адской боли, голова не трещит, а ноги снова готовы пуститься в пляс.

Позже, принимая душ и чувствуя, как тонкое тело омывает тёплая вода, я ощутила себя счастливой. Долго намыливая себя любимым ягодным гелем, а потом расчёсывая свои длинные шелковистые волосы, я всё время напевала себе под нос мелодию из «Кармен».

Это был очень порочный балет с резкими движениями, скорее похожими на удары ножа, но он мне нравился. Страсть в каждом па и в каждой сильной доле. Это будоражило чувства. Это возбуждало.

Я вдруг подумала, что этот спектакль, с его острыми углами и надрывными движениями, напоминал мне Романа.

Мысли о хирурге, о балете, о влечении к первому и обожанию второго смешивались в единый клубок из тревожных чувств и сильных эмоций. Я поняла, что интерес к Роме не угаснет так быстро, как я того желала. Я всегда была привязчива к людям и предметам искусства. Мне было тяжело начать читать или смотреть что-то новое. А мой музыкальный плейлист не обновлялся несколько лет, как и список друзей.

Возможно, пора что-то изменить? Для начала перестать фантазировать о молодом враче.

А получится ли?

Мои глаза все время невольно ловили проходящих мимо палаты, чтобы спрятаться, если заприметят Рому. О том, что его нет в больнице, я узнала ближе к обеду, когда их с соседками пришла осматривать другой врач.

И, конечно, я была довольна и твёрдо для себя решила, что все к лучшему. Не станет волнений и трепета тела, никто не подвергнет мои мечты сомнению и не станет своими поцелуями уносить в чувственный мир нирваны.

И неважно, что из-за этого набегали на глаза слёзы, а губы дрожали от внутренних рыданий.

Все к лучшему.

Завтра выписка, и я забуду о привлекательном хирурге, как о страшном, возбуждающем сне.

Возвращаясь с обеда в свою палату, я заметила заведующую. Та ходила по этажам, проверяла работу персонала, как будто людям требовалось что-то напоминать или подсказывать. Марина Евгеньевна была важной, гордой птицей, похожей на ворону, которая раздражала персонал своим нелепым карканьем. И как все представители этого вида, предпочитала яркие, привлекающие внимание вещи.

Красный пиджак с рукавами колоколом, белая юбка с бахромой и перламутровые бусы. Возможно, это и выглядело модно, словно дама сошла с обложки журнала «Vogue», но мне казалось безвкусным и вычурным.

Сама я предпочитала спокойные пастельные тона в одежде и в быту, которые не оттеняли моей красоты, а подчёркивали нежный цвет лица, глубокие синие глаза и блеск волос, не тронутых химией.

Это, конечно, замечали и часто делали комплименты. Правда, осознание собственной красоты ко мне пришло довольно поздно и вызвало немало волнений и сложностей.

С самого детства я танцевала, дружила с Артуром Веселовым и другими девочками с балетной школы, помогала нянчить двух братьев. Собственная внешность меня не волновала, пока однажды гость в балетной школе не заметил:

– Ба, да у вас тут настоящий самородок. Она просто прелестна, – восхищался заезжий преподаватель из Петербурга, города, известного своими талантами.

– Вы правы. Синицына не только хороша собой, она еще великолепно себя держит, – смотрела прямо на меня преподаватель Милана Олеговна, когда-то подающая надежды балерина. – Анна в центр. Аллегро и Кабриоль.

Я, чувствуя на себе взгляды присутствующих, заинтересованные, оценивающие и завистливые, продемонстрировала несколько изученных движений и сделала это, по моему собственному мнению, так, как было нужно.

– Ну что ж, камень еще точить и точить, – проговорил, кивая чему-то своему, седовласый танцор Михаил Валерьевич, а потом увел преподавателя в сторону для более приватного диалога.

Я же, полная счастья и радости – меня оценили, дали шанс на будущее, – повернулась к своей группе и не увидела поддержки ни у кого. Только ненависть и ревность.

Это не было похвалой в прямом понимании, но меня выделили из двадцати девочек в группе и это стало концом нормальных отношений с ними.

Люди с блестящими талантами, так называемые гении, часто одиноки. Ими восхищаются, их ненавидят, перед ними раболепствуют, но никогда не примут в обычное общество. Общение с выдающимися личностями, если не принижает достоинство простого человека, то собственную значимость низводят до уровня туалетной бумаги.

Эту истину я поняла лет в пятнадцать.

В то же время, привыкшая к простому общению, я и не заметила, как парни в школе, в которой я появлялась не столь часто, стали приглашать меня на свидания, делать комплименты и дарить подарки.

Девочки из моего класса, с которыми я и так общалась постольку поскольку из-за нехватки времени, стали демонстрировать мне острое неприятие.

– Это стадо, – лишь пожимал плечами Артур – мой друг, когда я приходила к нему рыдать о несправедливости жизни.

– Но я же ничего им не сделала. Я вообще прихожу только сдавать контрольные.

– Сам факт твоего существования бесит их. Стань выше этого, научись защищаться и перестань плакать, тебе это не идет.

Мне пришлось научиться.

Девочки в школе, озлобленные на постоянное ко мне внимание, часто подкарауливали возле дома. Выбор был: лечь и позволить себя избивать или вспомнить уроки отца по самозащите. Я постояла за себя, находя для ударов такие места, о которых девочки и не подозревали. Кто же знал, что я начну давить на пальцы и лупить по ушам.

К мальчикам из класса, которые с азартом наблюдали за женской дракой, а кое-кто даже снимал, я стала относиться, как к грязи. Хотите дарить подарки, пожалуйста, но не трогайте и не надейтесь на свидание.

Лишь спустя два года я ощутила в себе странные непривычные желания. Худые девочки физически развиваются медленнее, но однажды выступая на сцене, двигаясь в такт надрывной музыке, создавая руками и ногами красоту танца, я ощутила томление внизу живота.

Меня возбуждал балет, меня будоражила сцена, само движение.

Со временем тело стало отвечать на ласку собственных рук и мне захотелось понять то, о чем другие девочки и мальчики говорили лишь шепотом.

После репетиций и выступлений я позволяла себе спрятаться в ванной комнате и довести возбуждение до логичной кульминации. Сбрасывая напряжение, я не оформляла его в какой-то определенный образ, я просто парила по волнам экстаза. Но не сегодня.

Пальцами я ласкала себя между ног, четко понимая, кого я хотела видеть рядом.

Пальчиком я впервые проникла внутрь, вспоминая такие умелые, приводящие в восторг ласки Ромы. В голове появилась порочная фантазия соития прямо на сцене под яркими софитами, в которых два тела будут словно наполненными светом.

Из горла вырвался хрип: «Рома», а в глазах поплыли пятна.

Почему же раньше меня не интересовали парни? Пару свиданий так ничем и не закончились. Мне было просто неприятно наблюдать за откровенным враньем своих поклонников, которые рассказывали о победах на любовном фронте, каких-то деньгах, или влиятельных родственниках. Но даже эти красивые, высокие парни не вызывали и тени влечения, как от танца. Или Ромы.

Выйдя из ванной, я увидела, что соседки ждут меня, чтобы отвести на полдник, но я отказалась, клятвенно пообещав съесть весь ужин.

– Тогда я возьму за тебя? – скромно спросила Надежда. – Там сегодня творожная запеканка.

– Конечно, – улыбнулась я. – А я пойду пока почитаю.

Этим я и занялась до самого ужина, погружаясь в мир опасных героев Сандры Браун. Мне нравились эти тяжелые эмоционально, и легкие в прочтении романы про сильных женщин и страстных мужчин.

Как и обещала, я съела весь рис с рыбной котлетой, удивительно вкусной в отличие от университетской столовой и даже согласилась похрустеть хлебцем. Надежда уговорила меня взять угощение взамен отданной запеканки.

Соседки были удивительно милыми и не старались, как ровесницы, задеть меня за живое, за что получали ответные улыбки и вежливые, вполне откровенные ответы на вопросы. Но я видела, что они часто переглядываются, словно боятся что-то спросить.

Я раздраженно отложила роман, остановившись на трогательном моменте воссоединения возлюбленных, и посмотрела на взволнованных женщин. Их лица были наполнены тревогой, словно им предстояло сообщить о том, что аппендикс удалить не удалось и мне нужна дополнительная операция.

Я даже хихикнула:

– Так, ну в чем дело? Я что-то не то сказала и как-то повела себя некрасиво?

– Нет, нет, Анют, что ты. Просто мы…

– Волнуемся, – помогла Катя Надежде.

Я мягко заулыбалась. Я, похоже, успела прикипеть к этим таким милым и простым женщинам.

– Что случилось?

Тут Надежда, словно оттягивая нужный момент, стала копаться у себя в косметичке, размером напоминающую дорожную сумку. Наконец, с победным возгласом она достала тоненькую расческу и похлопала по месту на заправленной одеялом кровати рядом с собой.

Катя в это время выглянула за двери, осматриваясь, словно нам предстояло выкурить тут пару косячков, и прикрыла их.

Я со смехом наблюдала за нелепыми действиями соседок, уже готовясь к самому страшному: от признания в любви, до попытки убийства.

– Давай, я твои шикарные волосы заплету? Ты не против? – вдруг услышала я предложение Надежды.

– Нет, – с энтузиазмом я пересела к ней ближе, облегчённо вздохнув. – Я сама очень люблю плести. Обычно приходится самой.

– Разве у тебя нет подружек? – удивлённо спросила Катя.

Я с невыразимым скептицизмом воззрилась на нее и покачала головой.

– Как-то не сложилось. Ну, давайте. Колите вашими шпагами любопытства. О чём вы там так заволновались?

Надежда уже расчесала длинное полотно волос, и начала перебирать прямые пряди для косы. На Катю же падали лучи солнца, делая бледное лицо румянее.

День был еще в самом разгаре, и палата была залита светом из окна.

– Ты вчера поздно вернулась, – осторожно начала разговор Надежда, прощупывала почву, но я сразу погрузилась в трясину собственного стыда и воспоминаний о влечении. Не то, чтобы я должна была что-то объяснять, но стало некомфортно, и к щекам прилил жар.

– Я думала, вы спите.

– Он тебе что-то сделал, да? – резко вскочила Катя, увидев моё выражение лица.

– Подонок. Мы должны подать жалобу на него! Эти мужчины уверены, что им все позволено, что они держат нас у себя в ногах! Но мы докажем, что женщина неслабый пол.

Она ходила из угла в угол, как загнанный зверь, озвучивая стратегию борьбы со всем мужским родом. Все попытки остановить, доказать что-то, прерывались ею лишь взмахом руки и новым потоком эмансипированной речи.

Я жалобно посмотрела на Надежду, задрав голову.

– Катя, сядь, – потребовала женщина, направив расческу на Катю. – Анюта и слова вставить не может!

Та, задыхаясь от праведного гнева, наставила как перст судьбы на меня палец, прогрохотав:

– Признавайся, что с тобой сделал этот негодяй?

Возникла пауза, наполненная дыханием трех женщин: взволнованного, гневного и болезненного. Надежде прооперировали легкие.

– Накормил, – чуть слышно ответила я.

– Что? – опешила Катя, а Надежда от удивления сильно дёрнула за волосы, чем вызвала у меня вскрик.

– Извини, детка.

– Накормил?

– И все?

– И все.

Конечно, я не обманула, но и не сказала всей правды. Я и не собиралась никому признаваться, как млела от настойчивых ласк молодого врача, как возбуждалась от его поцелуев, как желала ощутить его в себе.

– Он заказал стейк, напоил меня чаем. Мы поели, поговорили и попрощались.

Женщины снова переглянулись, не в силах вымолвить и слова, а я рассмеялась, наблюдая за их вытянувшимися лицами.

– Ну, зачем ему рисковать карьерой ради какой-то пигалицы, – грустно усмехнулась я, осознавая, насколько это было правдой. – Зачем я ему?

– Ты давно в зеркало смотрелась? – напомнила Надежда. – Была бы у меня такая дочка… или внучка, – проговорила она, завязывая кончик косы резинкой. Ей в свой время повезло родить трех сыновей, которые с завидным упорством приносили ей внуков-мальчиков.

– Вы бы закрыли ее дома и никому не показывали? – стала щупать я свою голову и встала, чтобы подойти к зеркалу.

Катя посмеялась и вернулась на свое место.

– Все равно, он на тебя запал, – твердо заявила она. – А тебе хотелось чего-то такого? Всё-таки он такой…

Я внутренне усмехнулась, думая о том, как быстро Катя меняет свое мнение. От ответа меня избавил звонок телефона. Я посмотрела на экран:

– Мама пришла, пойду, спущусь.

– А парень придет? – спросила участливо Надежда, с восхищением смотря на творение своих рук на моей голове.

– Веселов – просто друг, – в который раз напомнила я, а потом хитро улыбнулась. – Обещал, что придет.

– А почему он не парень? – полюбопытствовала Катя, уже доставая свою толстую книжку.

– Ну, он потерял свой шанс, когда стал спать со всеми, кто был на это согласен, – пожала я плечами. – Мой мужчина должен любить меня одну, – резко ответила я и, еще раз мельком взглянув на себя в зеркало, вышла за дверь.

Как только прозвучал щелчок замка, я услышала тихий голос Надежды:

– Такая она еще наивная.

Глава 9. Аня

В холле городской больницы, единственном месте встречи пациентов с родственниками, стоял невообразимый шум. Здесь собирались больные со всех отделений, кроме инфекционного, чтобы поведать ужасающую истину о российской медицине: отвратительное, пресное меню, невнимательный персонал, невообразимо ранние процедуры, долгие часы безделья и скучные соседи.

Я только фыркнула на всё это. Особенно меня позабавило: отказ медсестры продемонстрировать грудь, а ведь его – худого паренька в чёрной футболке с изображением известного рэпера – это мигом бы поставило на ноги. Наверное, упоминать, что он усиленно махал руками, показывая размер бюста, не стоит.

Все эти возмущения, за редким исключением, я слушала краем уха, когда, спустившись из своего тихого отделения невольно замерла, окунувшись в океан из голосов.

Сделав глубокий вдох, я по привычке абстрагировалась от внешнего шума, и, перекинув косу за спину, поспешила к своей матери – Маргарите Синицыной.

Весь разговор с матерью я не могла выкинуть из головы слова Надежды.

Меня очень задевало, что уже второй человек упоминает мою наивность. Я всегда была тверда в своих принципах, но в действительности ещё просто не встретила человека, способного ввести меня в искушение.

До вчерашнего дня.

Сейчас такой человек был. Но я не отдалась ему на милость, показав себя сильной, способной противостоять опытному привлекательному соблазнителю.

А не вру ли я?

Стыдясь, я понимала, что всего секунда отделяла меня от падения в эту пропасть удовольствия и, чёрт возьми, как же хотелось туда окунуться. Ощутить в себе эту раскалённую твёрдую плоть, которую не то, что потрогать боялась, посмотреть не могла.

Но хотела, до одури, до онемения в пальцах. Взять в руки, погладить и заставить Рому самого умолять меня о пощаде.

– Аня, ты меня слушаешь? – мама щёлкнула пальцами перед моим лицом.

– Прости, задумалась. Я слышала, что начальник хочет тебя повысить. Верно? – неловко спросила я, виновато вжав голову в плечи.

– Правильно, – улыбнулась мама, и погладила мою ладонь в своей руке. Таким жестом демонстрировалось, что разговор действительно важен и ей нужно всё мое внимание. – Но повышение несёт за собой увеличение рабочих часов и командировки, – тем временем продолжала говорить она.

– Командировки? – удивилась я. – Я думала Олег Павлович не любит разъезды.

– Я же говорю, ты меня не слушала, – мягко пожурила мама. – Он и не любит, а вот его младший брат – Валерий Михайлович, очень даже. И в поездках ему нужна не фифа из отдела информации, – закатила она глаза, – а взрослая нелегкомысленная работница.

Тут я, наконец, выбралась из потока собственных грез и обратила пристальное внимание на мать.

Маргарита Синицына – мать троих детей, вдова госслужащего отличалась кротким нравом и скромностью в одежде. Она редко накладывала макияж, а в людях ценила в первую очередь красоту душевную, а не внешнюю.

«С лица воду не пить», – часто говорила она, и это была одна из причин, почему я не особо обращала внимания на свою внешность. В обычное время её можно было назвать вполне симпатичной женщиной, всё-таки потеря мужа и постоянная усталость сказывались на её когда-то блистательной внешности, но сегодня она выглядела… сногсшибательно.

Я оглядела со всех сторон новую стрижку, светлый брючный костюм, который подчеркивал женственную фигуру матери, но главное, как изменилось её лицо. Оно светилось.

– Ты подстриглась, – ошеломлённо прошептала я, перебив рассказ матери. Она прикоснулась кончиками пальцев свободной руки к мягким завиткам русых волос. Мать никогда не разрешала отрезать мне волосы, пока это не становилось неудобным. Также поступала и сама.

– Я уже думала ты совсем выпала из мира и не заметишь, – улыбнулась она и тряхнула короткими волосами до плеч, отчего они словно заискрились в ярко освещённом холле.

За окном уже темнело, хотя время приближалось только к семи.

– А когда говоришь к обязанностям приступил новый начальник? – как бы невзначай поинтересовалась я.

– Пару недель назад.

Я замерла от удивления, думая, как могла настолько долго не замечать таких разительных изменений с матерью. Это было даже обидно, словно от меня опять скрыли интересную тайну, которую громко обсуждали остальные девочки в коллективе.

Детский сад.

Конечно, главное, чтобы мама была счастлива, тем более она заслужила это. Семь лет ходить под гнетом тирана, чтобы угодить которому порой нужно влезть на отвесную скалу собственной гордости.

Это не каждая женщина выдержит. А теперь она хоть мир посмотрит, пусть и в рамках нашей необъятной страны.

Фирма, в которой трудилась мама, занималась поставками грузовой техники. Её туда по знакомству приняли курьером на полставки. После смерти отца оказалось, что она умеет быть не только отличной матерью, женой и домохозяйкой. Спустя полгода её повысили до разносчицы кофе в огромном офисе с сотней сотрудников. Год спустя, когда старинный друг отца уволил шестую секретаршу, он взял Синицыну-старшую. И что было удивительно, остался ею доволен, в том смысле, что не бросался больше чашками и не штрафовал на половину зарплаты.

– Заместитель руководителя, а, как звучит?

– Мама, я так за тебя рада, – широко и искренне улыбнулась я, чувствуя вину за то, что так редко общалась с ней, зацикленная на себе и проблемах в коллективе.

Я крепко обняла маму и прижалась губами к надушенной щеке.

– Значит, у вас сегодня самолёт?

– Да, меня подвёз водитель шефа, Николай.

К моему удивлению, она слегка, почти незаметно, залилась краской.

Я сжала губы, скрывая рвущуюся улыбку. Если мама нашла не только работу, то это вдвойне хорошо. Носить траур по мужу в течение восьми лет, конечно, очень благопристойно, но по моему собственному мнению – перебор.

Хотя Марк с Кириллом очень гордились матерью, единственной верной женщиной в мире, как они считали.

– А Марк с Кирой придут?

– У них сборы назначили. Готовятся. Ты же понимаешь, как для них это важно.

Я знала, что даже будь у них свободное время, потрачено оно было бы не на поход сюда. Как ни печально, но пару лет назад братья резко отдалились от меня. Их было двое, общие интересы, друзья, а у меня…

У меня был балет. Ну и Веселов.

Только подумав о лучшем друге, я увидела его, околачивающегося возле входа.

Артур стоял, почесывая затылок, не имея намерений прервать наш разговор.

Одет он был как всегда, по молодёжному стильно. Коричневая кожаная куртка, светлые облегающие джинсы и черная водолазка, подчёркивающая его атлетическую фигуру.

На него заглядывались многие, но я не ощущала ни капли трепета от его внешности или касаний во время репетиций и выступлений.

Веселов стоял, покачиваясь на стопах, и держа в руках кулёк с моими любимыми жёлтыми яблоками. Помимо этого, ещё успевал перемигиваться с девушкой из кафетерия.

Очевидно, парень решил не рисковать улыбаться красивым пациенткам или их родственникам. Он был мнительным по любому поводу, если это касалось его здоровья. «Наше тело – храм», – часто говаривал он, с отвращением наблюдая за курящими или поглощающими фаст-фуд людьми.

Правда, это не мешало ему баловаться алкоголем.

Заметив, куда я обратила взор, он помахал рукой.

Мать проследила за моим взглядом и с печальной улыбкой вздохнула.

– И почему он тебе не нравится. Очень милый мальчик и тебя любит.

– Наверное, – пожала плечами я и махнула Артуру, чтобы не стоял как истукан, а подходил ближе.

До недавнего времени я часто размышляла о будущем и даже видела себя с ним в паре, но вчерашняя лавина чувств, накрывшая меня с головой, дала понять, что с ним точно ничего быть не может.

Ощущения, испытанные со Ромой, сродни возбуждению от выступления на сцене, а это вряд ли заменишь стандартным полонезом или полькой.

– Маргарита Александровна, вы просто очаровательны, – уже по привычке лебезил подошедший Веселов.

Женщина зарделась, когда дамский угодник умудрился поцеловать ей руку.

– Артур, ты не меняешься, – игриво рассмеялась мама, подтянула на плече новую сумку и встала. – Ну ладно. Доча, выздоравливай. Если что, я на телефоне.

Она ещё раз обняла меня и, махнув рукой, умчалась к новой работе и мужчине, который заставлял ее краснеть.

Я смотрела ей вслед, осознавая, что и в моей жизни появился такой человек. Не парень, а мужчина.

– Она вроде выглядела иначе, – задумчиво смотрел на выход Артур. – Любовник?

– Новая работа и…

– Понятно, любовник. Давно пора. И тебе пора, – проговорил Артур и повернулся.

Я задышала чаще от этих простых слов, но постаралась быстро взять себя в руки. Еще не хватало мне с Веселовым объясняться.

– Половая жизнь женщин Синицыных тебя не касается и не будет, – твёрдо заявила я, и тут же резко поднялась, рукой сграбастала Артура за куртку и усадила рядом с собой.

– Быстро. Подробно. Рассказывай. Как выступил, какие ошибки, насколько ужасна была Губанова, сколько было народу, и был ли представитель Академического театра? Ну!

Артур рассмеялся на эту вспышку требовательности у обычно мягкой меня и начал рассказывать о вчерашнем выступлении. Довольно подробно, из-за чего у меня погрустнело лицо и на глазах набежали слезы.

Мне было невыносимо знать, что я не была причастна к столь масштабному мероприятию.

В моём сознании мазками на картине проносились образы танцующих на сцене пар, в вихре которых – в самом центре – стояла бы я, подняв обе руки вверх и, выполняя тройной поворот с прыжком. И пары бы подхватили моё легкое тело и несли под бурные аплодисменты зрительного зала. Я бы широко улыбалась, несмотря на невыносимую боль в ногах и натруженных мышцах.

Но грусть о несбывшихся фантазиях резко пошла на убыль, словно река сменившая свое направление, когда Веселов сообщил, что режиссер Академического театра, сам Павлов Филипп, спрашивал о Синицыной.

– Ты не врешь?! – резко воскликнула я, вглядываясь в яркие янтарные глаза.

В Артуре действительно было что-то от кота. Теплый, нежный комочек шерсти, умиляющий сотни девичьих, беспечных сердец. Ласковый с виду, опасный хищник внутри. Подспудную угрозу, исходящую от Артура, я скорее чувствовала, чем видела в живую, потому что со мной он всегда был приветливым и предупредительным.

Вместе мы занимались, потом выступали почти на всех городских мероприятиях. Когда же меня выделили в группе, то совершенно естественным стало то, что и он – будучи моим постоянным партнером – поднялся на одну ступеньку, опережая других танцоров.

– Не врешь, – успокоилась я, когда увидела его серьезное лицо. Еще одной прелестью наших отношений была сквозящая во всем честность. Я могла распознать ложь у всех, кроме Артура – он просто не умел врать, да и не пытался.

– Да, – радостно кивнул Артур, глазами лаская моё лицо. – В общем, он посочувствовал тому, что ты в больнице, и признался, что изначально появился в вузе посмотреть на известную в московском балете птичку.

Я зарделась и прижала руки к горящим щекам.

– Детка, ты уже прославилась, – в конце подмигнул Артур и сжал мои ладони в своих руках.

Я не обратила внимания на этот собственнический жест, будучи во власти всколыхнувшегося восторга, который куполом накрыл моё существо, отрезая от внешнего мира.

Я закусила губу от удовольствия и прикрыла глаза, выдыхая часто и громко. Слова Артура перекрыли все недавно испытанное. Отчаянье. Боль.

В этот миг я была готова парить над бренным миром, чтобы громко разнести весть про до краев наполненной чаше счастья.

Я восторженно улыбнулась и распахнула глаза.

Но в этом миг увидела Артура и опешила.

На секунду мне показалось, что его привлекательное лицо превратилось в хищную маску, а улыбка в оскал.

Я почувствовала мучительный холод и страх, пронзившие меня, словно рядом со мной сидел не лучший друг, а оборотень из страшной сказки.

Я перестала улыбаться, чувствуя себя не в своих пуантах, и мягко, но настойчиво отняла руки.

– Все нормально? – в полном недоумении спросил Артур.

Я кивнула и натянуто, словно марионетка, улыбнулась.

– Я без тебя скучаю, – неожиданно придвинулся он ближе, и я рассмеялась, чтобы свести в шутку очередной намёк на отношения.

– Вот сейчас точно врёшь! Когда тебе было скучать?

– Время на мысли о тебе я всегда найду, – облизнул он губы, и потянулся к моему запястью.

– А как же Танька? – охладила я его пыл, скрестив руки на груди и взглянув высокомерно и пронзительно. – И её деми-плие*?

Артур только фыркнул на эту показательную неправдоподобную ревность.

– Кстати, о Губановой, – он причмокнул губами, и я снова заулыбалась над этой своеобразной пародией на его нынешнюю партнершу. Это сняло часть напряжения, и я с интересом наблюдала, как друг роется в своей белой найковской сумке.

Спустя полминуты он достал помятый сложенный вдвое картонный лист с большим бантом из лент на лицевой стороне.

– Открытка, – торжественно, словно на вручении аттестатов изрёк Артур.

– Мне? – подозрительно покосилась я на предмет в его руках, как на резиновую гремучую змею. Умом-то вроде понимаешь, что игрушка, но от этого не становится менее мерзко. – От кого?

– От девчонок, само собой. Они горячо желают тебе выздоровления, – с легкой усмешкой на губах и совершенно нечитаемым взглядом проговорил Артур, протягивая открытку.

Я скептически выгнула брови и фыркнула, хотя желание рассмеяться в голос было огромным.

Меня, единственную бюджетницу, априори недолюбливали, а уж после распределения ролей для первого студенческого мероприятия и вовсе стали выказывать недовольство.

Но если в балетной школе девочки старались побольнее задеть меня, а порой и напакостить, спрятав пуанты и облив моё платье для выступления, то здесь все просто объявили бойкот.

Не то, чтобы меня это задевало или беспокоило. Я привыкла к одиночеству. Но при поступлении я очень надеялась обнаружить хоть одну подругу или друга, с которым можно попросту поговорить или сходить на прогулку. Хоть кого-то.

Ошиблась.

Когда я бегло просмотрела открытку с самыми шаблонными словами о выздоровлении и счастье, то отметила, как часто употребляется слово глубокоуважаемая.

Это могло означать только одно…

– Могу поспорить, что вместо пожеланий, они бы с удовольствием настрочили глубочайшие соболезнования о моей внезапной кончине.

Артур заливисто расхохотался, отчего пару человек, сидящие рядом, дёрнулись, а я нахмурилась сильнее. Порой он в силу своей излишней откровенности, забывал об элементарном такте.

– Не без этого, Синицына, врать не буду.

– Ты бы и не смог, – закрыла я открытку и резко всучила ее Артуру в руки, словно избавилась от грязной тряпки. – Ты слишком безыскусен, чтобы врать.

– Считаешь? – вдруг как-то нагло осклабился он, и меня передернуло. – То есть, вместо того, чтобы прямо говорить тебе, что я хочу быть с тобою, трахать тебя во всех позах, мне нужно читать тебе сонеты Шекспира? Соблазнять, вешать лапшу на уши?

– Я поняла. Деликатность не твой метод, – отвернулась я, не в силах смотреть на это красивое лицо. Кажется, наша дружественная встреча затянулась, и уже не доставляла былого удовольствия.

Слова Артура сильно напомнили другой, очень похожий разговор. Но если в тот момент я трепетала и готова была отдаться на милость взрослому мужчине, то сейчас испытывала лишь усталость и тошноту.

– Не всем приятно слышать слова «трахаться» и «позы». Ты поэтому и спишь только с давалками, а нормальные девушки тебя избегают.

Я вскользь на него взглянула и не без опаски подметила, что он сел так же ровно, как и я. Только ближе.

Даже сложил руки на груди, но чуть надвинулся, окутывая мускусным облаком.

Давно же просила сменить одеколон.

– А кто сказал, что мне нужна нормальная? – вдруг произнёс он вполголоса, словно мы были не в переполненном холле, где со всех сторон раздавались голоса пациентов и посетителей, а в моей комнате, где он впервые признался мне в любви.

О, как я тогда хотела откликнуться на его чувства взаимностью! Даже поцеловала. Но эти его настырные ласки не вызвали ничего, кроме щекотки, и я рассмеялась, тем самым смертельно его обидев.

Отношения с ним сделали бы мою жизнь еще на пару пунктов проще, но я не зря выбрала столь сложную профессию: до стертых в кровь пальцев, до адской боли в мышцах.

Артур был слишком прост и последующий его страстный шёпот вызвал лишь острый дискомфорт и неприятие.

– Мне нужна только одна девушка, самая чувственная, самая желанная, фантастически изящная.

– Ты кое-что забыл, – улыбнулась я и невольно прикрыла глаза, прекрасно зная, что он скажет дальше.

– Самая талантливая балерина, которая не просто уповает на судьбу, а ногами выколачивает себе место в бескрайнем ряду невзрачных танцовщиц.

Лесть, но от нее в сердце словно раскрывался подснежник, нагретый светом тщеславия.

Жаркое дыхание Артура щекотало мне ухо, неизбежно вызывая смех и легкие отголоски возбуждения.

Правда, сам Артур к ним не имел ни малейшего отношения.

Испытанные вчера эмоции от заведомо неправильной близости Ромы, заняли особое место в моём сознании и сердце.

Ничего удивительного, что я буквально почувствовала его присутствие, втянула носом его легкий цитрусовый запах, смешанный с древесной ноткой, и услышала низкий, вызывающий жар голос.

– Синицына! Анна Владимировна!

Я поморщилась от этого грубого выкрика, но открыла глаза, только когда Артур пихнул меня вбок.

Передо мной, словно грозовая туча, высился Рома. Его лицо было влажным и сердитым, а с волос капала воды.

Чтобы хоть немного отвоевать себе свободы от внезапно обрушившихся на меня эмоций, я бросила взгляд на выход, где за стеклянной дверью шел неустанный ливень.

Когда я, судорожно вздохнув, посмотрела в потемневшие, как вечернее небо глаза, то поняла, что от его близости восторг захлестнул меня с головой. Он не ушел из моей жизни навсегда. Он был рядом.

Чувствуя себя совершенно счастливой, я бесстыдно улыбнулась.

Рома резко отпрянул и заморгал, ошарашенный подобной реакцией на свой гнев, но быстро взял себя в руки и прошипел, приближая лицо.

– Ты время видела?

– Около семи, – нахмурилась я, не понимая совершенно, к чему он ведет.

– Уже семь, – рявкнул Рома, а ноздри его раздувались, как у быка перед рывком к тореадору. Я сжала колени, чувствуя, как по телу прокатываются волны предвкушения, смешанного со страхом. Опасное сочетание. Рома напоминал сейчас мелодию Дженкинса «Танго смерти». И я ощутила себя кружащей в этом вихре музыки, словно будучи совершенно обнаженной.

Он заметил мою реакцию, в напряжении сжал кулаки. Похоже, что его хваленный контроль уплывал на парусах запаха возбужденной женщины, и он был готов забыть о толпе и броситься на меня.

– Вообще-то еще только без пяти, – вдруг раздался сбоку абсолютно недоумённый голос Артура. Он словно ворвался в перетекающий поток мыслей и разорвал его надвое.

Я раздраженно на него посмотрела.

Ну что ты влезаешь!?

Его присутствие сейчас казалось лишним, как, впрочем, и всех в холле.

Я не видела Рому почти сутки, уже и не надеясь на новую встречу, поэтому не хотела отвлекаться на посторонние ненужные разговоры. Зачем? Здесь же я и он, и судя по убийственному выражению лица – он ревновал.

О, коварное женское тщеславие!

Мне так хотелось сыграть на этом. Заставить Рому изнывать от желания и ревности.

– Охранник – Дмитрий Борисыч не любит, когда приходится закрывать дверь ровно в семь, – проворчал Рома, лишь бросив мимолетный взгляд на удивленного юнца.

Мы все разом посмотрели на упомянутого стража порядка. Неказистый мужчина с залысинами и дряблой кожей, как ни в чем не бывало – словно он не должен через уже четыре минуты выгонять всех посетителей из больницы – грыз кончик простого карандаша и смотрел в газету. Судя по всему, кроссворд его занимал больше работы.

Я хихикнула, словно маленькая довольная девочка.

Мужчины резко обратили на меня взор, Артур удивленный, а Рома раздражённый.

Я поняла, что нужно уже как-то прояснить ситуацию и встала. Повернувшись к Артуру лицом, я закрыла своим небольшим телом Романа – попыталась. Все мои чувства обострились от тесной близости с пышущим гневом мужчиной.

Хотелось ещё ближе.

– Роман Алексеевич прав. Уже поздно. У меня процедуры. А тебе тоже пора заниматься, – быстро проговорила я, с восторгом обдумывая предстоящие «процедуры» с Романом.

– Смотрю, Роман Алексеевич, – процедил Артур сквозь зубы, – весьма заботливый врач. Он ко всем так трепетно относится, или здесь существует особая привязанность?

– Я с особым удовольствием вышвырну тебя за дверь, если ты сам не исчезнешь, – отодвинув меня в сторону, не менее жёстко сказал Рома.

Я невольно сравнила двух мужчин, одного из которых желала я, и, как оказалось, получала полную взаимность, а другого давно и надежно оставила во френдзоне. Артур был похож на домашнего кота, хоть и хищника, но мелкого, а Рома, кроме того, что был выше моего друга, походил на ягуара.

Стремительного и завораживающе опасного.

Когда лицо Артура потемнело от злобы, а Рома сделал шаг вперед, их конфликт прервал охранник, очевидно догрызший, наконец, свой карандаш.

– Посетители на выход. Посетители на выход! Время посещения закончилось.

Я снова втиснулась между двумя мужчинами, приподнялась на цыпочках, чтобы поцеловать Артура в щеку, чем вызвала откровенный рык Романа.

Ну, не специально же.

– Спасибо, что зашел. Меня завтра уже выпишут, так что…

– Завтра? – переводил Артур взгляд с меня на Рому и обратно. В его голосе стала прослеживать ехидная нотка. – А разве после аппендикса не семь дней лежат?

– Мне делали, эту… – я обернулась на Рому, который не сводил предостерегающего взгляда с Артура.

– Эндоскопическую аппендэктомию.

Я неловко улыбнулась, посмотрела на Артура и развела руками.

– Вот эту эндо.... Ты понял.

– Бесплатно? – съехидничал Артур, не сходивший с места, словно врос в мрамор холла.

Люди начали расходиться. Провожавшие и посетители обтекали участников немой сцены, как потоки воды неподвижные камни. Кое-кто поглядывал на нас, но в основном люди спешили выйти на улицу и добраться до дома. Я только порадовалась, что мне не придется идти под ливень, потому что на дождь я любила только смотреть.

– Это в рамках помощи студентам Москвы, – отчеканила я и чуть толкнула ягодицами ноги Ромы. Он без слов все понял, еще раз хлестнул хищным взглядом Артура. Схватив меня за запястье, словно помечая свою территорию, потащил к лифтам.

Я кожей чувствовала взгляд Артура, но все моё внимание было поглощено напряженной влажной шеей. По коже все еще скатывались капельки, падающие с мокрых, от пойманного дождя, волос. Сейчас они казались темными, под стать его настроению.

Я усиленно держала себя в руках, чтобы не слизать эти капли, которым позволено так тесно касаться кожи моего Ромы.

Нельзя так думать. Он не может быть моим.

Но он ревновал.

Только почему я не думаю также о Веселове?

Я попыталась освободить сознание от неправильных мыслей. Даже попыталась выдернуть руку, когда увидела, что мы уже подходим к лифтам. Он только сильнее стиснул запястье, и я перестала дергаться. На мне и так будут синяки. Его клеймо. Одно это сводило судорогой низ живота.

Я прикусила губу и засеменила быстрее, потому что Рома резко увлек меня от лифтов, возле которых собралась порядочная толпа.

Людям, порой, и пару этажей пройти тяжело. Мне нет.

– Я могу и по лестнице.

– Замолчи, – угрожающе прошипел он, и я обратила внимание, как ходят желваки на его скулах, как быстро бьется жилка на шее. Его тело было напряжено, и поступь была резкой, как сильные доли в музыке.

Я должна была испугаться, все его поведение было рассчитано на это. Но мне не было страшно. Только острое возбуждение пронизывало тело до самого сердца, которое так часто билось. Я даже не вскрикнула от испуга, когда он внезапно рванул меня в сторону и припёр к стене.

Я осмотрелась и поняла, что мы в какой-то странной затемненной нише. Я попыталась выглянуть из-за плеча Ромы, но он загораживал мне даже свет, нависая, подавляя, сводя с ума.

Я, сглотнув, облизала губы и, наконец, решилась взглянуть в его бушующие гневом глаза. По его лицу казалось, ему хочется разорвать либо меня, либо то, что на мне.

– Ро….. ман Алексеевич, – дрожащий голос выдавал моё острое возбуждение и страх. Но страх был не перед ним, а перед собой. Я боялась, что прямо сейчас начну буквально валяться у него в ногах, чтобы он погасил тот жар, что разгорелся в моём теле.

Голова кружилась, и я прижалась затылком к прохладной стене, лаская взглядом мужское, словно высеченное из камня, лицо.

Он вдруг сделал резкое движение рукой, так, что я вздрогнула, и прижал четыре пальца мне между ног. Это дьявольски интимное прикосновение обожгло все нервные окончания, что вызвало протяжный стон. Там было влажно, и он не мог не почувствовать это.

Он прикрыл глаза, что-то проворчал и прижался лбом к моему, чтобы прорычать:

– Маленькая сучка.

Я тихо рассмеялась на такое откровенное проявление слабости по отношению ко мне.

– Вы ревнуете, – констатировала я факт.

– Раньше даже не знал, что умею, – после этих тихих слов, он резко отпрянул. Ему не понравилось подобное признание, вырвавшееся невольно. Взгляд стал просто колючим, но это не помешало его руке тянуться по телу вверх, по животу, собирая ткань.

Я задержала дыхание, когда его крупная ладонь сжала мою грудь. Она часто вздымалась, а сосок свободной груди неприятно натирал ткань футболки.

Я вскрикнула – меня словно пронзило током – когда его большой и указательный пальцы сжали сосок через ткань и потянули. Несильно, но бесконечно волнующе.

– Ты говорила, у вас ничего нет.

– Так и есть, – еле слышно прошептала я, чувствуя, что сейчас в голос закричу от полноты чувств.

– Тогда какого же х*ра, Аня, – я ошеломленно посмотрела на него, услышав свое имя. – Он так тесно прижимался к тебе?

– Поцелуйте меня, – захныкала я, уже не в силах сдерживать мольбы о ласке. Чего ради он вообще заговорил про Артура? Разве он не видит, что только его я жажду почувствовать в себе, что только он причина моих порочных снов?

Мои ладони легли ему на грудь, скрытую плащевой тканью куртки.

– Он ничего не значит. Только вы. Только ты.

Его глаза прищурились в поисках лжи на моём лице.

– Бл*ть, – рыкнул он и буквально впечатался губами в мой приоткрытый в нетерпении рот, сразу активно проникая языком и затевая настоящее сражение. Его тело было всё еще напряжённо, словно перед прыжком, а руки властно охватывали тонкий стан, изгибающийся как ива под напором ветра.

Я сладостно застонала ему в рот, когда он сдавил через ткань мои ягодицы, а коленом раздвинул ноги.

– Рома-а!

Услышав этот призыв, он расслабился и грубый поцелуй стал мягче. Теперь он без устали гладил мою выгнутую спину, кожу обнажённых рук.

– Какая же ты сладкая, – прошептал он и стал собирать испарину с моей шеи губами и языком. Мои пальцы вплетались в его влажные волосы, сжимали и оттягивали.

– Скучала по мне? – проронил он, с трудом оторвавшись от моих губ. Его выражение лица было совершенно нейтральным, с легким оттенком издёвки, словно он не хотел только что свернуть мне шею.

По его крепкому телу пробегала слабая дрожь, и я задним умом понимала, что это из-за близости моего тела. Это невольно возвысило меня на небеса, где все радостно рукоплескали моему безмерному тщеславию.

– Знаю же, что скучала, – продолжал Рома, а я кусала губы, размышляя над ответом.

На языке я чувствовала вкус его кожи, на теле остались следы его ревностного пыла, а в сердце стало слишком тесно для кого-то кроме него. Тем не менее, я подняла ресницы и произнесла со всем достоинством, что во мне еще осталось, учитывая молитвы о грехе.

– Не скажу.

Он рассмеялся негромко, но искренне и гортанно. Кивнул, подтверждая моё право на остатки гордости.

– Маленькая неприступная птичка. Как новый врач?

– Ну, вполне, – пожала я плечами, гибкими пальцами поглаживая его влажные волосы и обрисовывая скулы на лице. Я вспомнила о том, какими резкими были движения рук у женщин, осматривающих меня, и склонила голову набок, рассматривая наглое лицо своего сладкого доктора. – Меня никто не лапал, если вы об этом. Ни Нина Валентиновна, ни медсестра. Не помню ее имени.

– Еще бы, – дерзко усмехнулся он. – Ты вручила на это право лишь мне.

– Это когда же? – вскинула я брови. – Вам привиделось?

В этот момент я вспыхнула, вспоминая о своих ночных грёзах. Таких бесстыдных, но таких волнующе прекрасных.

Он оскалился и уже открыл рот, чтобы поразить меня очевидно остроумным ответом, но его прервал короткий звон. Подобный бывает, когда приезжает на этаж лифт.

Рома мягко потянул меня на свет, и я неожиданно заморгала, ослепленная яркостью ламп.

Мы действительно были возле лифта, только двери в пару раз больше, чем у пассажирского в нескольких метрах отсюда. Я огляделась и вспомнила, что именно в этом коридоре устроила истерику по поводу своей операции.

– Приёмное отделение? – поняла я.

– Оно, – подтвердил Роман, и в эту же секунду разъехались двери лифта. В узком, длинном помещении находились двое мужчин в форме санитаров и медсестра – они приветственно кивнули и стали выходить. За их спинами оказался еще один темноволосый молодой врач. Судя по усмешке, обращённой к Роме, его приятель.

Он тут же перевел взгляд на меня и когда выходил, подмигнул.

Остальные уже ушли, а Рома и незнакомый врач с карими глазами в голубой форме тихо о чём-то переговаривались. После этого лицо хирурга помрачнело так, что на нём не осталось и тени недавнего сексуального возбуждения.

Вернулся профессионал готовый спасти очередную жизнь. И ведь не сказать, что он мне нравился меньше, чем горячий любовник. Просто такие крутые, как опасные повороты на гоночных трассах, смены настроения не могли не повергнуть в трепет.

Погруженная в свои мысли, я и не заметила, как мы с Романом вошли в металлическую кабину, где в гладкой поверхности стен отражалось два тела. Одно крупное, подавляющее, а другое хрупкое, вдохновляющее.

Рома с невидящим взором быстро развернулся и нажал на панели за своей спиной кнопку шестого этажа.

Я смотрела на напряженного, ушедшего в себя мужчину и сдерживала поток льющихся вопросов. Я даже переступила с ноги на ногу, напрягая плотно сжатые губы, чтобы не начать беспорядочно стрелять словами.

Вид Ромы давал ясно понять о том, что меньше всего ему сейчас хотелось объяснять что-либо.

Что-то произошло.

Это я поняла и по беглому разговору врачей, и по напряжённому лицу Ромы. Оно стало выглядеть старше и в уголках губ и глаз четко отметились мимические морщины. Это не портило общего впечатления от его привлекательности, но внушало некий подсознательный страх.

Наверное, впервые за два дня я осознала, насколько велика между нами разница в возрасте. Это должно было отпугнуть меня, дать понять, что его интерес ко мне лишь мимолётное увлечение.

Но было уже поздно. Излишне тревожно моё сердце билось при мысли о поцелуях этого сексуального мужчины, а тело робело от безудержной жажды вновь, хоть ненадолго оказаться в его властных руках. Хоть на миг!

Безумие.

– Ты в порядке? – внезапно бросил взгляд на меня Рома.

Я опешила. Неужели он догадался о моих мыслях? Неужели он понял, насколько меня опьяняет один только мужской запах, окруживший меня со всех сторон в этой тесной металлической коробке?

Он ждал ответа, выгнув бровь и наблюдая за тем, как живо сменялись эмоции на моём лице. Я залепетала:

– Я… в смысле? Мы? Или ты имеешь в виду меня, или мой живот… Что?

Рома целую секунду, показавшуюся мне вечностью, оглядывал моё лицо, а потом громко фыркнул. Его величавые плечи расслабились, как будто сгрузили пару мешков с картошкой, а морщины на бесстрастном лице расправились.

Он без слов привлёк меня к себе и накрыл мои губы в настойчивом, но нежном поцелуе.

Я упивалась этим мгновением, отвечая со всей возможной страстью, что заполняла до краев чашу моей влюблённости.

Поцелуй, уносивший меня на крыльях в дальние края экстаза, прервался до обидного быстро. Проход в дивный рай закрылся, и я окончательно вернулась на грешную землю.

– Я спросил про шрам, – со смехом пояснил Роман и сразу поспешно отошёл на другую сторону, потому что лифт уже миновал отметку пятого этажа. Что и правильно.

Застать хирурга в горячих объятиях молоденькой пациентки может и пикантно, но влекло за собой множество проблем.

– Просто, – начала оправдываться я и внезапно взвизгнула, прижавшись спиной к серебристой стенке в поисках опоры. Лифт резко затормозил, задрожал, словно кто-то, невзирая на предупреждение, дёрнул стоп-кран.

Я внимательно обвела взглядом кабину и наткнулась на кнопки, которые уже рассматривал Рома. Я не боялась закрытого пространства, но воздух был горячим и его оставалось всё меньше.

– Какого черта ты остановил лифт?

– Это не я. У меня операция через двадцать минут, – раздражённо сообщил он. – Я поэтому в выходной и сорвался.

В очередной раз, сменив страстность на хладнокровность, Рома стал жать кнопку вызова диспетчера.

– Ой, – пискнула я. – Мы застряли?

Рома быстро кивнул, но не повернулся и не постарался меня успокоить. Этого и не требовалось, но я опять поразилась его способности так быстро сменять один настрой на другой. Даже театральные декорации на сцене не сменялись столь стремительно.

Глава 10. Рома

– Петрович! Почему стоим? У меня резекция через… – я кинул взгляд на наручные часы, подаренные когда-то еще отцом. – Двадцать минут.

– Роман Алексеевич, – прогнусавил голос, искажённый электроникой. – Не положено. В больнице объявлено чрезвычайное положение. Набежали следователи и всех сказали заблокировать до выя…

Судя по звуку ему стало трудно подбирать слова, что и не удивительно. Алкоголь давно и прочно поселился в его мозгу, разъедая его и портя жизнь.

– Я понял, не тужься, – посмотрел на побледневшую Аню. Главное, чтобы не истерила.

Я задумался на мгновение и услышал, как звякнула бутылка и затем стакан. Эти звуки отдавались в моём взвинченном мозгу головной болью. Меня еще не отпустило после близости с Аней, но сознание было чистым. Мне требовалось поразмыслить.

– Рома…

– Помолчи. Лунского опять убить пытались, теперь он на искусственной вентиляции лёгких лежит.

– Кому нужно убивать психа? – тихо спросила она, и я посмотрел прямо ей в глаза, задавая себе тот же вопрос. Но вот у меня в отличие от Ани был ответ.

Он не жилец, а вот его сердце вполне себе функционирует. Нормальное здоровое сердце, подходящее для пересадки. Пересадки нуждающейся девочке.

Страшная правда, открывшаяся мне, могла испугать, но порождала лишь покалывание в пальцах от предвкушения успеха.

Я мог и дальше оставить Лунского на искусственной вентиляции, а мог забрать сердце. Да, тогда план недоброжелателя удастся, но разве меня должны беспокоить чьи-то планы, когда на кону жизнь девочки, Леры Пушкаревой?

Я задышал чаще, а в голове уже стал складываться план предстоящей операции.

– Петрович, – позвал я лифтёра. – Кончай бухать. Дело есть на пару тысяч.

– Вот так бы сразу.

Я услышал сзади смешок и, обернувшись, заметил, что Аня рассматривала свои белые носки и про себя чему-то улыбалась.

Милая. Но сейчас не до нее.

– Марину сюда. Любой ценой, и неплохо бы в обход следователей.

– Дело жизни и смерти? – промямлил Петрович, пытаясь придать голосу твёрдости.

– Мы же в больнице. Тут от каждого дела веет смертью, – с ехидцей в голосе проговорил я. Размышлять о философской стороне бытия не было времени. – Давай живее и накину еще тысячу.

Я услышал скрип кресла, топот ног и с облегчением вздохнул. Оставалось надеяться, что доблестная стража не повяжет лифтера за разящее на пару метров амбре. Тот вообще редко просыхал, но, что поразительно, лифты всегда работали исправно. Петрович держался за свою работу получше любого вируса в человеческом организме.

Никому не хотелось оказаться на улице.

Посмотрев в отражающую поверхность стену, я уловил силуэт, так и не сдвинувшийся с места за весь разговор с лифтером.

Обернувшись, я посмотрел на замершую девушку. Она не спускала с меня больших глаз, словно старалась закрасться в самую суть. Это пока никому не удавалось. Мысль, что она окажется первой, на удивление не была раздражающей.

Хреново.

– Вы что-то задумали, – выложила она, наконец, утверждение. Всего одно, хотя по ее напряжённому лицу было видно, что сотни вопросов, как птицы в клетках, рвутся наружу из её маленького рта.

– Верно, – ухмыльнулся я, чувствуя, что от нервного возбуждения дрожит всё тело. – Если все удастся, я впервые самостоятельно сделаю пересадку сердца.

– О, – она явно такого не ожидала. Возведя глаза к плоской лампе в потолке лифта, Аня закусила губу. Я сдержал рвущийся наружу смешок. Любопытство, как говорится, не порок.

– Ну, спрашивай.

– Если я начну, то вряд ли смогу остановиться, – предупредила она меня и поразила блеском в глазах. От её взгляда, такого искреннего и невинного, внутри всё закипало.

Дай только возможность остаться с тобой наедине, когда голова не будет занята работой, и я тоже не смогу остановиться.

– Тогда задай главный вопрос. То, что спросила, если бы… умирала.

Аня широко раскрыла глаза, удивляясь подобному сравнению. Но это было самое верное. Лишь перед смертью люди начинают говорить настоящую правду, признаваться в проступках, умолять о прощении, жалеть о несделанном. Она сжала губы, обдумывая, что бы спросить.

Я был уверен, что она захочет узнать о моём к ней отношении. И у меня даже был готов ответ, но она безмерно меня изумила, когда открыла рот.

– Почему это так важно для вас: сделать пересадку? Чем эта операция отличается от всех остальных?

Я задумался, не отрывая взгляда от такого спокойного, красивого лица. Мне понравилось, что она не мешала мне, не устраивала истерик, словно знала, насколько важна для меня работа. Чувствовала.

Что ей рассказать?

Как дрожат руки от предвкушения перед операцией? Или о гипертрофированном желании все жёстко контролировать и бессильной злости, когда не получается? Или о приятном чувстве, когда сердце, заведённое твоими руками, начинает биться?

Я опустил взгляд на стройные ноги, белые носки, скрывающие натруженные пальцы. Они действительно не портили ее внешности, но говорили о многом.

– Представь, что ты танцуешь одна. У тебя соло. И все смотрят только на тебя, восхищаются, трепещут перед твоим талантом, – заговорил я медленно и увидел, как в Ане просыпается понимание, словно она знала, что я скажу дальше. – Но тебе уже насрать на них. Ты полностью сосредоточена на деле. У тебя болит и деревенеет спина, а ноги сбиты в кровь. Тебе страшно, голова кружится, но ты не должна показать и тени ненужных эмоций. Тебе хочется лечь прямо там и сдохнуть, но ты продолжаешь! – уже рычал я, чувствуя, как меня лихорадит. Судя по участившемуся дыханию девчонки, она отдалась тем же эмоциям.

– Продолжаешь, несмотря на пот, кровь и боль. Чтобы не облажаться и вытянуть пациента с того света. Настоящее представление, или как там у вас?

– Спектакль, – прошептала Аня, облизывая внезапно пересохшие губы.

– Понимаешь меня?

– О, да. Понимаю, как никто.

Мы еще мгновение стояли друг напротив друга, проникая друг в друга взглядами. Частое дыхание. Шумные выдохи. Сгустившийся воздух. Всё это было преддверием грозы. Всё случилось за считанные секунды. Молния разорвала своим светом наэлектризованное тесное пространство. Губы встретились и прозвучавший в унисон стон только подлил огня в разгорающееся пламя.

–Рома! Роман Алексеевич!

Надменный голос Марины прервал волшебство момента, но улыбки так и не сошли с лиц только что нашедших общий знаменатель людей.

Я отвернулся и сконцентрировался на деле. Я привёл заведующей доводы и аргументы, не терпящие возражений. На десерт добавил о той пользе, что принесёт эта безумная затея нашей больнице.

– Мы получим грант, – сказала за меня Марина в трубку. Я знал, что она боится последствий. – Ты понимаешь, чем это может обернуться?

– У него нет других родственников, кроме сына, тоже торчащего в психиатрии. Риск есть, но выгоды больше. Здесь решает врач.

Я буквально чувствовал, как крутятся шестерёнки в скудном мозгу моей бывшей любовницы.

– Ладно. С Новиковым и анестезиологом сам разговаривай. Я подготовлю документы, – раздражённо заявила Марина и отключилась. Пошла разбираться со следователями. С этим у нее не должно возникнуть проблем. Она еще по молодости могла отмазаться от любого штрафа на дороге.

Я вздохнул с облегчением. Эти пять минут многое решали в моей жизни. Был сделан ещё один шаг на пути к лаборатории по трансплантологии. Теперь даже Марина не сможет отдать руководство кому-то другому. Теперь всё в моих руках. Я посмотрел на свои ладони и сжал пальцы в кулаки. Нервный трепет сжигал меня изнутри. Мне не терпелось взяться за работу. Немногие понимали это. Она понимала.

– Я рада за тебя, – услышал я тихий нежный голос, проникший в затуманенное мыслями сознание.

– Спасибо, – повернулся я к Ане, и резко схватился за стену. Лифт тронулся и уже через пару секунд открылся. – Поесть не забудь, – сказал я не глядя.

Теперь мной владело только одно желание – взяться за скальпель.

Лампы надо головой гудели не переставая. Воздух пропитался анестетиками и парами тяжёлого дыхания операционной команды. На двух столах лежали совершенно разные тела, но с идентичной группой крови и другими жизненными показателями.

В моих руках живое человеческое сердце, когда мое собственное неистово билось. Недоуменный взгляд на цвет органа и понимание. Оттенок был на вид вполне здоровым, но просматривались синеватые прожилки. Я теперь знал, каким препаратом пытались убить Лунского.

Тот лежал на удивление спокойно для недавно буйного недоубийцы.

За стеклом операционной стояли обеспокоенные родители девочки, но я, не отрывающий взгляда от органа, которому предстояло занять новое место в человеческом теле, не обращал внимания на их напряжённые лица.

Приборы известили, что сердце забилось, сатурация выросла, а дыхание восстановилось.

Когда все закончилось и я, переглянувшись с Богатыревым, вышел из стерильного бокса, на меня тут же кинулась женщина со светлыми волосами. Мать Пушкарёвой. Отец девочки стоял поодаль, хотя тоже готов был расплакаться.

– Вы не представляете, что вы для нас сделали! – рыдала мать пациентки. – Мы молились всем Богам, чтобы они спасли её.

– Молились Богам, а спасли её врачи, – хмыкнул я и, пожав руку светлоглазому мужчине, удалился, оставляя родителей радоваться своему счастью.

Мне хотелось улыбаться. Мне впервые в жизни хотелось петь и смеяться. Но больше всего мне хотелось поделиться радостью с той, кто меня поймет. Все получилось. Сердце пересажено и запущено. Оно забилось. Ребенок задышал. Нет гарантий, что орган приживется, но надежда всегда умирает последней. Я, правда, желал этой улыбчивой девочке здоровья.

– Рома, – за спиной послышался бас Влада. – Что теперь с Лунским будет? Димон всё устроил?

– А что ему будет, так и будет лежать в коме, – пожал я плечами, нажимая на кнопку вызова лифта. Мы стояли в ярко-белом коридоре этажа, на котором проводились операции. Здесь каждый знал своё место и ни один микроб не мог бы проникнуть в эту обитель жизни и смерти. Санитарки и медсестры убирались по два, а то и три раза на дню.

– Вся больница гудит о пересадке, – хлопнул меня по плечу Влад и широко улыбнулся. – Такие операции редкость.

– И это хреново. Сколько еще людей ждут такого шанса.

– Ну теперь у тебя будет возможность им помочь.

– Я рассчитываю на это, – согласился я и кивнул дежурным хирургам, которые приехали в лифте.

– Отметим? – спросил Богатырев, но резко поднял руки, когда получил укоризненный взгляд. Я планировал отпраздновать. Но алкоголя нет в программе. Зачем, когда я и так захмелею только от одного поцелуя невинных, нежных губ.

Мы зашли внутрь металлической кабины, где еще совсем недавно к стене прижималась испуганная Аня. Я снова подумал о том, что неплохо бы проверить, поела ли она. Чтобы во время секса не упала в голодный обморок. Такого моя гордость не выдержит.

Я усмехнулся сам с себя. Такой уверенный в её капитуляции, но сейчас я не хотел никого другого. Согласна ли она? Станет понятно, когда мы увидимся.

Только мы вышли с Богатыревым на четвёртом этаже, раздался шквал аплодисментов, проникший в душу, как прохладный воздух в душный летний день. Я улыбнулся. Впервые за много лет – искренне. Врачи, пациенты, медсестры – все подходили, хвалили, восхищались и одаривали меня улыбками.

Сейчас, будучи во власти абсолютной эйфории от успеха, я отвечал им тем же. Не язвил, не грубил, а просто наслаждался моментом.

– Вы такой молодец, – со слезами на глазах говорила медсестра из приемной, Диана. Она подошла одной из первых и после короткого объятия стала сжимать и трясти мою ладонь. Я вспомнил о её матери. Но чувства сожаления даже не прокрались в мой затуманенный успехом мозг. У женщины за пятьдесят не было и шанса на получение донорского сердца.

– Спасибо.

Последним ко мне подошел заведующий хирургическим отделением – Михаил Валерьевич Лавров. Именно этот седовласый, уже отошедший от дел хирург обучал когда-то меня. За что имел мою горячую привязанность и уважение.

Пока он нахваливал талант и решительность своего ученика, я, наконец, заметил тонкий силуэт возле процедурной.

Аня стояла рядом с одной из своих соседок и смотрела прямо на меня. Взгляд, которым она меня ласкала, подливал вина в чашу экстаза от проведённой операции.

Она слушала женщину и смущённо улыбалась. Судя по всему, речь шла обо мне, и это было обычным делом. Обо мне часто говорили. Восхищались, где-то даже боготворили. Почем зря. Но именно её покорная поза и невинный донельзя вид приводили все чувства и плоть в боевую готовность.

– Михаил Валерьевич, – перебил я мужчину, который похоже и не планировал умолкать. – Кабинет узи уже закрыли?

– Мм, должны, – удивлённо пробасил учитель. – Сегодня там Валеева. Она рано уходит.

– Отлично, – я взглядом сказал Ане стоять на месте и посмотрел на бородатое лицо. Лавров мог бы стать самым известным хирургом в стране. Он прекрасно владел своими руками и скальпелем. Однажды спас жизнь женщине, в спину которой вошел осколок ветрового стекла во время автомобильной аварии. Но ему не нужна была слава. Больше всего его занимала семья. Жена и трое детей. Я не понимал этого, но и не осуждал. – Спасибо, без вас я бы ничему не научился.

В ответ я получил горделивую улыбку и попрощался, пожав руку. Еще раз взглянув на застывшую в ожидании Аню, я зашел в сестринскую. Ключи от кабинета узи висели на месте.

Вот только о моих внутренностях так сказать было нельзя. Поясница горела, внизу живота всё сжималось в предвкушении, словно я был не опытным мужиком, а пацаном, ждущим свидания с первой красавицей школы.

Впрочем, доля истины в этом была. Она была красавицей. Я хотел её. Сейчас на волне успеха особенно сильно.

– Роман Алексеевич, – застала меня секретарь Марины, уже одетая, чтобы идти домой. Странно, что еще не ушла. – Вас просят подняться наверх. Телефон ваш не отвечает.

Я похлопал себя по карманам.

– Верно. В раздевалке оставил. Что-то срочное? – раздраженно заметил я.

– Марина Евгеньевна хотела вас поздравить.

Я внимательно посмотрел на Риту, прекрасно понимая, о чем идет речь и ухмыльнулся.

– Спасибо. Не сегодня.

Никогда.

Блондинка лишь пожала плечами. Она всегда нейтрально относилась к тайнам руководства. У нее и своих проблем в жизни хватало. Я проводил ее взглядом и вышел из сестринской.

Чудесная, послушная девочка так и стояла возле процедурной, словно гибкий цветок орхидеи, ждущий нового хозяина. Таким цветам нужен особый уход, постоянное внимание.

Я с легкой улыбкой направился в её сторону, медленно, словно крадущийся к добыче тигр. Сделав вид, что сейчас пройду мимо – планировал, что соседка уже покинет общество Ани, но любопытство снедало её, и она огромными глазами следила за происходящим.

Пришлось разговаривать при ней.

Она, похоже, надеялась, что я прямо здесь накинусь на Аню. Взгляд был жадным и неприятным. Такие женщины вскоре морально отрезают мужикам яйца. Я не любил свидетелей, если не касалось работы.

– Синицына, – я придал голосу всю возможную строгость. Вот только её это не обмануло. Зато соседка с язвой подобралась и встала, как по струнке смирно.

– Поздравляем с успешно проведенной операцией, – высказалась она на одном дыхании, и я вяло улыбнулся этому лепету.

– Спасибо огромное. Думаю, вам пора уже разойтись по палатам. Время позднее.

– А мы как раз собирались. Правда, Аня?

– Конечно, – подтвердила она, не сходя с места и не сводя с меня взгляда. На её лице застыла только одна эмоция, которая очень понравилась мне. Полная, безоговорочная покорность. Скажи я ей сейчас раздеться, она не воспротивится. Предложи прыгнуть из окна, она и на это пойдет.

– У Синицыной завтра выписка. Верно?

Общий кивок.

– Значит, сейчас нужно сделать узи, чтобы точно проверить, рассосалось ли образование.

– Узи? – повторили за мной девушки. Одна удивленно, другая подозрительно.

– Узи.

– Сейчас? – хрип вырвался изо рта Ани, и она переступила с ноги на ногу, теснее сжимая бёдра. Почти незаметно, но член приподнялся, предвкушая удовольствие, что скрывалось между стройными ножками.

– Лучше сейчас, пока я не ушёл домой.

Как будто я бы смог!

Аня словно сомнамбула сделала нетвёрдый шаг вперёд, и я пропустил её, отойдя чуть в сторону.

Соседка осталась позади и смотрела за тем, как я все дальше уводил мотылька в полыхающее пламя, навстречу собственной погибели.

– Одно слово и можешь вернуться в свою палату, – прозвучал мой глухой голос, а следом щелчок замка, как преддверие скорой бури.

Готова ли она? Собирается ли здесь остаться? Она не произнесла ни звука, но ее тело было более, чем красноречиво. О, да!

До такой степени, что всё моё естество наполнилось негой предвкушения, а сердце готово было выскочить из груди. Горячее дыхание опалило затылок, и волосы зашевелились, будто по нервным окончаниям провели атласной лентой. Она вздрогнула и нагнула голову в сторону, давая безмолвный ответ на моё предложение. Слова были не нужны, тело говорило за неё.

Глава 11. Аня и Рома

Все тело натянутая струна в ожидании музыканта. Оркестр в предвкушении взмаха дирижерской палочки. Сцена готовая к началу спектакля. Мерцающий свет кварцующих ламп проникает через кожу, пока Рома опаляет ее своим дыханием.

– Вы действительно собрались делать мне узи?

– Птичка, я почти в тебе. Думаю, это повод перейти на ты. Узи я сделаю, но сначала осмотр, – говорит Рома тихо, хрипло, разнося по телу Ани приятную дрожь. Разворачивает ее к себе и пробегает пальчиками по тонкой талии, пересчитывает ребра, словно играет на фортепьяно.

С губ Ани вырывается стон, и она прикрывает глаза, наслаждаясь близостью, мечтая о романтике, о признаниях, о комплиментах. Но подсознанием она понимает, что ждать этого от Ромы бесполезно ровно так же, как с первого раза сделать Гранд Плие.

Наверное, поэтому, когда он начал подталкивать ее назад, она не сопротивлялась, готовая к любому исходу, что бы ее мужчина не придумал.

Он был ее мужчиной. Именно он заставил ее тело трепетать сильнее, чем во время балета. Именно он впервые заставил ее осознать, что из себя представляет плотское желание.

Она была готова ко всему, кроме того, что в следующее мгновение Рома взял ее за талию, поднял и усадил. В откуда не возьмись гинекологическое кресло.

Ошеломленно оглядываясь на темную кожу, распорки для ног и ухмыляющееся лицо, Аня не могла поверить своим глазам.

– Ты же шутишь?

Рома только хмыкнул и, спустив кресло пониже, нагнулся и приблизил лицо вплотную, практически прижал свое тело к ее.

– Ты мне доверяешь? – спросил он полушепотом, низко, так чувственно, что Аня почти не заметила, как его руки нащупали тонкие брючки и спустили их вместе с бельем. Или не захотела замечать?

– Не уверена, – осторожно щурясь, произнесла она, ощущая прохладу между ног. Страшась того, что ждет ее в объятиях этого взрослого мужчины.

Но желание продемонстрировать себя не испуганным воробушком, а ярким лебедем было сильнее любого страха.

Она чуть поднялась на кресле, отдаляясь от лица наглого соблазнителя и вкрадчиво улыбнулась.

– Возможно, – шепнула она, облизнув полные, пересохшие губы, после чего напрягла ноги и рассекая воздух перед лицом Ромы, раскинула их в полный шпагат. Теперь они упирались коленями в подставки, что давали ей возможности свести их снова.

Дыхание Ромы от подобного представления стало чаще, а сердце в грудной клетке забилось оглушительно, вознося все чувства Ани на небывалую высоту.

Она хотела его желания. Она хотела его жажды, ревности, любви. Даже тех страданий, что неизбежно принесут их отношения.

Аня знала, что счастье не выстраданное гораздо слабее. Именно это она вынесла, сходя с ума по драматургии Шекспира.

Наверное, впервые в жизни она забыла про свои мечты, чтобы полностью окунуться в реальность, что представлял собой этот мужчина, и его рука, плотно накрывшая чисто выбритую промежность.

Волос там быть и не должно. С ними очень жарко по сцене. С Ромой очень жарко везде, особенно когда один из его пальцев коснулся влаги.

Рома затаил дыхание, поднял руку к лицу и, не отрывая взгляда от девушки, втянул носом воздух. Одно такое простое действие повергло Аню в трепет и отчаянный восторг. Она задыхалась от счастья.

Никогда еще она не чувствовала, что близка к обмороку. Такого не было даже после изнуряющих репетиций.

Она невольно взглянула вниз. Всего на мгновение, чтобы увидеть, как близко ее раскрытые лепестки были от его твердыни, что очень явно выделялась сквозь тонкие, форменные штаны.

Света почти не было, и их тела казались наполненными синим мерцающим цветом, словно сотканные самой ночью, готовые переплестись в любой момент.

Но Рома не спешил. Больше некуда торопиться. Дверь закрыта. На этаже почти никого, а перед ним самое желанное блюдо, что когда-либо бывало на его столе.

Мысли вокруг нее крутились самые пошлые и развратные. Раскинутые в сторону, в самой вызывающе позе, ноги только добавляли огня чреслам, вызывали стояк такой силы, что болело все тело. В предвкушении. В преддверии. В неизбежности пронзительного удовольствия, что он знал, ждало его в узком влагалище.

Настолько сладко пахнущем, что кружилась голова.

Она была здесь, и он знал, что она готова. Готова для него. И в голове он уже стянул штаны и вставил. В голове он уже насаживает ее на свой член со скоростью центрифуги. В голове она уже давится его спермой и слизывает ее с губ.

Но меньше всего ему хотелось видеть страдания на красивом лице. Нет, сначала он ее подготовит, сделает все, чтобы свой первый раз она запомнила навсегда. Все, чтобы всех своих будущих мужчин она сравнивала с Ромой.

Его рука была все еще возле губ, а Аня, наконец, подняла взгляд и почти задохнулась от той бездны похоти и страсти, что светилась в его черных глазах.

Напряженное лицо со стекающей по виску каплей пота казалось Ане самым прекрасным произведением искусства, и она была счастлива, что он смотрит именно на нее.

Что именно ее он выделил среди целой вереницы женщин, по нему сохнущих как орхидеи. Он был тем источником, из которого хотела пить каждая, но достался Ане.

– Впрочем, – прочистила она горло и занемевшими руками подцепила край его рубахи, уже в нетерпении снова увидеть спортивное тело. – Вы же мой врач, как я могу не доверять вам.

Легкая ухмылка, небрежный кивок и вот его губы почти касаются ее, обдавая горячим свежим дыханием.

– Тогда будь послушной девочкой и расслабься. Сегодня я сделаю все сам, – произнес он тоном, не терпящим возражений, и жадно коснулся ее губ, которые от прикосновения тут же закололо, а в теле началась настоящая буря.

Аню кидало то вправо, то влево, тело содрогалось от переизбытка эмоций, но мужская рука, накрывшая грудь посередине, заставила замереть на месте и принимать все, что собирался сделать Сладенький.

Единственное, что ей было позволено – это стянуть с него рубашку, и провести кончиками пальцев по выступающим мышцам на груди и животе.

От ее голодного взгляда эго тридцатилетнего мужчины не могло не подняться столько же стремительно, как недавно поднялся член.

Он уже готовился к своей операции, дрожа в предвкушении сделать надрез во влагалище и подарить этому миру новую сексуальную женщину.

Но как бы не изнывал живой скальпель, сам врач наслаждался преддверием удовольствия. Расстегнул пуговички на светлой пижамке, развел полы в сторону и долго-долго смотрел на выпирающие соски.

Манящие. Дерзкие. Яркие в этом свете, как вишенки на самом изысканном десерте. Их хотелось взять в рот, их хотелось запечатлеть кистью художника. На женскую грудь, в принципе, можно смотреть бесконечно. Но эти два небольших, округлых полушария казались настоящим совершенством.

– Рома, – часто задышала Аня и уже хотела от смущения прикрыть грудь, настолько остро чувствовала его взгляд, от которого острые вершины сладко ныли.

– Не смей, никогда не смей от меня скрываться, – резкий тон и руки отброшены, а большие мужские ладони накрывают девичью грудь, линиями жизни ощущая твердость бутонов. – Ты очень горячая и сердце бьется слишком часто. Боюсь, как бы не пришлось вкалывать тебе успокоительное.

Аня хотела бы усмехнуться, но ладони, массирующие ее грудь, глаза, предельно внимательно следящие за ее лицом, не дали и тени улыбки проскочить на губах.

Все было так чувственно и остро, что Аня только выгнулась, чувствуя, как между ног собралась порядочная влага.

– Лучше естественная инъекция, доктор.

Хотелось уже кричать: «сделай что-нибудь с тем зудом, что мучает меня которой день, сделай что-нибудь с тем восторгом, что перекрывает даже мечты о балете». Так не должно быть. Люди не должны испытывать эмоций, сравнимых разве что с наркотической зависимостью. Ломкой, уничтожающей все мысли и чувства.

Сделай что-нибудь! Даже вопиющая развратная поза, которую она заняла на кресле, волновала ее меньше, чем эти размерные движения рук, мнущих ее грудь. Она хотела больше. Она хотела этого бесконечно.

Но вот руки заменили длинные, опытные пальцы, и теперь они катали между большим и указательным соски, словно дергая за рычаги нервных окончаний.

– Господи, прекрати, – умоляла Аня и вцепилась в руки Ромы, но он был не умолим. Он должен был убедиться, что проникновение его немаленького члена принесет как можно меньше дискомфорта. Кроме этого было так сложно отнять руки от совершенства груди, но пора двигаться дальше.

И вот его губы глотают очередной ее стон, языком вылизывая шелковую глубину рта, а руки тянутся вниз, проводят по плоскому животику, гладят влажный от испарины лобок и, наконец, касаются подрагивающей плоти.

Там настолько мокро, а запах настолько дурманит, что Рома воет в губы, тихо сдерживая порыв сорвать последнюю преграду и просто засадить, наплевав на чувства девушки.

Губы ведут дорожку поцелуев вниз, находят соски, долго ласкают их языком.

Но не это его цель.

Когда Рома садится прямо перед креслом и смотрит как истекает влагой промежность, Аня в смущении закрывает лицо руками.

– О, боже. Как стыдно.

– Тебе нечего стыдиться, – провел он по щели кончиками пальцев вверх-вниз, собирая смазку. – Ты прекрасна. Везде, моя Птичка.

Аня мало осознавала окружающую действительность. Ей неимоверно сильно хотелось понять это сладкое, тянущее наслаждение. К чему оно приведет. Что ждет ее в руках этого мужчины. Такого циничного там, снаружи, и такого страстного любовника наедине.

– Нежно будет только первый раз, – замечает он, но взгляда оттуда не отрывает. – Не обольщайся.

Его слова наоборот вызвали прилив радости, ведь он рассчитывает на продолжение. И можно просто наслаждаться тем, что он собирается с ней сделать.

И уже спустя пару секунд Рома наклоняется вперёд, вдыхает пряный аромат и прижимается губами к ничем не прикрытому бутону.

Аня застонала, замирая от удовольствия с каждым плавным движением его губ. Когда его язык осторожно коснулся самого чувствительного местечка, вызвав этим бурный всплеск наслаждения, она не выдержала – её руки открыли лицо, но вместо этого зарылись в его волосы.

Рома про себя улыбнулся. Стыдливость девушки рассыпается перед настоящим экстазом, что дарит мужчина.

Вскоре Аня заметалась под его губами и языком. Ему приходилось прикладывать недюжинные усилия, чтобы удержать её на месте, взяв в плен своих пальцев её белые, мускулистые бедра.

Запах, исходивший от неё, кружил голову, и Рома раз за разом нападал на её набухший холмик, нежно облизывая лепестки и лаская клитор.

Аня же, то тянула Рому за волосы, то отпускала и сжимала свою грудь, не в силах выдержать того удовольствия, что заставляло пальцы на её ногах сжиматься и разжиматься, а её саму – со всхлипами выстанывать любимое имя.

– Ром… Рома! Господи, Рома!

Водоворот ощущений, даруемых его губами и языком, с головой захватил её, принося самые невероятные, самые сильные в её жизни сексуальные переживания.

Аня почувствовала, что приближается нечто мощное и грандиозное. Она обхватила голову Рому обеими руками и крепко прижала к себе. Его движения тут же ускорились, давления языка усилилось, поднимая её всё выше и выше среди облаков нирваны и лучей кайфа.

Мгновение, другое – и девушка замерла, запрокинув голову и глядя широко открытыми, но невидящими глазами куда-то в темный потолок. Внешний мир померк, в голове молотом стучала кровь.

Секунда. Две. Три. Ох*енно.

С громким полустоном-полувскриком она выдохнула. Её тело охватили мелкие судороги, мышцы напряглись, а ладошки глубоко зарылись в его шевелюру, причиняя боль.

Она глубоко и остро переживала первый в своей жизни оргазм, подаренный другим человеком.

Рома впервые в жизни наслаждался этим процессом, но яйца уже кричали, член выл, а тело стало натянутой тетивой, готовой пульнуть стрелу в одну маленькую щелку.

Он не медлил, стянул боксеры, раскатал по члену презерватив и встал, наслаждаясь тем, как отражается на лице восторг.

Он дождался пока потоки оргазма утихнут, когда она откроет глаза и почти сразу втиснулся внутрь.

Теснота, охватившая его, заставила застыть и сжать челюсти. И хоть по лицу Ани катились слезы, он понимал, что боль неизбежна и как бы он не хотел смягчить первый раз. Она все равно бы ощутила, как разрывается граница между отрочеством и юностью.

– Прости, Малыш, потом смажу мазью, болеть будет меньше, – успокаивал он, уже не чувствуя тела, понимая, что еще мгновение и внутренний зверь, приметивший Аню еще только по стону, вырвется наружу.

– Все нормально, – прохрипела его сильная Птичка и вцепилась в подставки для ног.

Роме захотелось взяться за тонкую шею, но он обхватил дрожащие пальцы, впился в соленые губы и возобновил движение. Почти вытащил член и снова сделал выпад.

Аня дернулась, выгнулась дугой, еще теснее сжимая мышцами член Ромы, и это заставило его забыть человеческую сторону своей сущности.

Он вышел снова и толкнулся обратно. Раз. Другой. Пока просто не рыкнул и не стал вколачиваться членом в узкую щель, почти не думая. Не соображая.

Его захватила похоть, остановить которую мог только оргазм. Но он как назло не наступал, презерватив скрадывал часть ощущений, а Ане было все больнее.

– Сука, – пробормотал он себе под нос, вытащил член, стянул презерватив и вернулся на место.

– Ох, бл*ть! – завыл он и стал двигать бедрами. Резко. Грубо. Остервенело. Подводя себя к теперь уже неминуемой развязке. Еще бы Аня не сжимала мышцы от боли. – Господи, расслабься, Аня, а то порву.

Он погладил ее грудь, вкусил солона с губ и, наконец, почувствовал, как волна наслаждения поднимается из самых недр тела.

Он вытащил член и стал изливаться на плоский подрагивающий живот, залив часть груди и даже попав на приоткрытые губы.

Аня невольно облизнула их и слабо, вымученно улыбнулась.

Глава 12. Рома

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы сориентироваться в пространстве и понять, кто я и где. Захотелось самодовольно ухмыльнуться, но я понимал, что этот жест может её отпугнуть.

Она смотрела на меня, как на божество, и это не могло не волновать, правда еще больше пугало. Я не был готов к поклонению.

Ничего особенно ведь не произошло. Лишилась девственности. Сколько еще таких, как я будет в ее артистической жизни. Эта мысль болезненно кольнула иглой, но я затолкал ее как можно дальше. Это просто секс, не стоит возводить его на уровень сакрального обряда.

Я дотянулся до влажных салфеток под аппаратом и, немного подумав, подтянул его к креслу.

Аня, чуть прикусив губу, взмахом свела ноги и стыдливо их сжала.

Я только хмыкнул. Женщина. Истинная. Только они могут все ночь поражать тебя изысками камасутры, а потом строить невинность и прикрывать грудь.

Я вытер белесые, быстро сохнущие капли с ее живота, груди. Все-таки и правда совершенная, особенно с моей спермой на соске. Провел другой салфеткой по промежности, собирая кровь и смазку. Только потом вытер себя, натянул штаны.

Включив аппарат узи, я достал гель.

– Что ты делаешь? – прошептала Аня с лукавой улыбкой, вздрогнув от прикосновения холодного геля к разгорячённой коже.

– Узи, разумеется. Я же должен проверить, хорошо ли сделал операцию, – усмехнулся я, вглядываясь в затянутые страстью глаза. Теперь в них была не только невинность, но и дикое желание. Мне понравилось, что она еще не остыла. Тело требовало продолжения.

Живот Ани дрожал, грудь часто вздымалась от того, как нежно я размазываю гель по ее животу, от того, как смотрю. Наверное, сейчас она считает меня очень нежным. Но я всего лишь плачу услугой за услугу. Неприятно признавать, но более тесного, влажного и одновременно горячего влагалища на моей практике не было. При этом не чувствовалось ни малейшего дискомфорта. Словно это вот все было самым правильным, как та операция, что я делал недавно. Странные ощущения. Неприятные, надо сказать. Казалось, на шее стягивается петля, а эта девочка стала моей ответственностью. Но ведь это не так?

– Ты замечательный, – вдруг заговорила она и тело напряглось. Этого я и боялся. – Хоть и хочешь казаться негодяем. Спас сегодня девочку, вчера спас медсестру, обезвредил психопата, стараешься позаботиться обо мне. Мне ужасно нравится быть здесь, с тобой. И да, я сегодня очень скучала по тебе.

Она говорила все это с придыханием, отдавая мне на милость своё маленькое, трепыхающееся сердце.

Я застыл, перевёл взгляд на экран, где не отображалось никаких образований, и отняв прибор от плоского живота, положил на место.

– И все же внешним чувствам не дано —

Ни всем пяти, ни каждому отдельно —

Уверить сердце бедное одно,

Что это рабство для него смертельно, – мой голос был чуть хрипловатым после секса, да и говорил я практически шепотом. Но в тишине темного помещения слова, казалось, прозвучали так громко, что Аня на миг задохнулась.

– Что это?

– Шекспир.

– Я знаю, что это сонет Шекспира! – воскликнула она и резко выпрямила спину. – Что ты хотел этим сказать?

– Мне кажется, Шекспир всегда довольно точно орудовал словом, – я внимательно посмотрел в её расширившиеся от удивления глаза, потом перевел взгляд на высокую грудь и резко встал. Сейчас возбуждение было лишним. – Поэтому ответ лежит на поверхности.

– Нет, ты объясни! – вскочив, она начала искать свои вещи. Прекрасная, обнаженная и обиженная.

Я наблюдал за её метаниями, как взрослый за истерикой ребенка. Насмешливо и беззлобно.

– Я не признавалась тебе в любви, я просто сказала, что всё твое бахвальство маска, а на самом деле…

– А на самом деле ты ни черта не знаешь, – начал я злиться и отвернулся к окну, чтобы не смотреть в расширившиеся от обиды глаза и слезы, мелькнувшие в их уголках.

Я не планировал обижать её, но признания, восхищение… Я не был к этому готов. Долго ли влюбиться? Я не хотел этого, я просто хотел её.

– Что это было для тебя? Очередной трах с очередной девкой?

– Я имел в виду, Аня, лишь то, что нужно понимать, что именно сейчас произошло. У тебя своя жизнь, у меня своя. Это игра для взрослых. Да и правила не в твою пользу, потому что в итоге всё проигрываешь только ты, – я повернулся и облокотился на подоконник. Смотрел на неё внимательно, также и она не смела отвести глаз. – Мне жаль, Птичка, правда.

Я пыталась разобраться в собственных мыслях. Меня определённо расстраивало то, что я терзал это создание, мне действительно было искренне жаль, что по моей вине этот мотылёк подлетел так близко к лампе и застрял в её плафоне.

Но даже сейчас эгоизм брал надо мной верх. Она сама выбрала это направление, и отвечать за своё разбитое сердце тоже придется потом ей.

– Ты жалеешь? – хрипло спросила Аня и указала рукой на кресло. Моя давняя фантазия – трахнуться в нем. Но реальность превзошла все. – Об этом?

– В данный момент и об этом тоже. Кажется, твоя неокрепшая психика была не готова к такому эмоционально-гормональному взрыву, – это было сказано добродушно, без желания обидеть или осадить, но твердо.

Из-за своих мыслей я и не заметил, как Аня уже оделась и стояла возле двери, желая сбежать от меня. При желании до её ярости, казалось, можно было дотронуться рукой, настолько накалился вокруг воздух в помещении.

– Пошёл ты к чёрту, Сладенький, серьёзно! – её громкий голос заставил меня посмотреть в её раскрасневшееся лицо внимательнее. Её агрессия казалась забавной, но смеяться над ней я не смел, вдруг её совсем сорвало бы с катушек?

– Я тебя не просила восхищаться мною, признаваться в любви, мог бы просто поцеловать меня в лобик, налить в уши чего-нибудь псевдозаботливого и всё! Мой первый раз не был бы безвозвратно испорчен!

– Я просто говорю то, что думаю, только и всего. Я думал, мы с тобой оба за честность.

Она еще секунду стояла, не сводя с меня взгляда, а потом схватилась за ручку и рванула дверь на себя.

– Открой, выпусти меня отсюда! – воскликнула она.

Я прошел к ней через весь кабинет, натягивая рубаху. Хотел вставить ключ, как вдруг резко развернул Аню к себе и сжал в объятиях. И пусть она трепыхалась, но в моих руках у бабочки не было и шанса спастись.

Надо просто дать ей уйти, забыть всё это. Но разве я мог так просто отказаться от самого сладкого, что пробовал в своей жизни? Разве я мог дать ей уйти и быть счастливой? Без меня.

– Отпустите меня, Роман Алексеевич, – вырывалась она, стараясь убрать мои руки, но я тисками сжимал хрупкое тело.

– Прекрати уже дергаться и выслушай, – тихим настойчивым голосом я старался достучаться до наивного сердечка.

Она застонала, когда моя рука внезапно пролезла в штаны и нашла всё еще влажное лоно.

– Сволочь!

– Я и не отрицаю. И не надо думать обо мне лучше, чем есть. Ты меня хочешь. И это взаимно. Давай просто не будем создавать проблему на ровном месте. Будь взрослее.

– Взрослее? – цинично усмехнулась Аня, оттолкнув мою руку, но больше не вырываясь. Губы дрожали, готовые вот-вот издать гневный вопль. – Это таким как ты что ли? Трахаться и бросать?

– Я тебя не бросаю, я пытаюсь объяснить, что в этом акте нет ничего возвышенного: я не принц из сказки, а ты не принцесса. Мы люди. Животные, если хочешь. Нам понравилось трахаться. Давай не будем строить иллюзий.

– Воспитываешь меня? – прошипела она сквозь зубы и умудрилась вырваться из крепкого объятия. Отвернулась. – Открой эту чертову дверь или я закричу, и вся твоя хваленая карьера отправится к дьяволу!

Я смотрел на её спину. Она не поворачивалась лицом в страхе сорваться, да мне и не особо хотелось сейчас смотреть в её синие глаза. Аня умела ими очаровывать, а мне нужна была холодная голова, чтобы найти наиболее безболезненный выход из сложившегося конфликта.

Если к Ане придёт твёрдое осознание того, что эти отношения лишь временный и очень приятный промежуток в наших жизнях, то это резко упростит задачу. Если же нет, то всё придётся закончить чуть раньше, чем я планировал.

Боже, я же не совсем изверг.

– Ты не будешь кричать и выслушаешь, – проговорил я, подойдя вплотную. – У тебя есть мечты, как и у меня. Верно?

Аня после короткой паузы кивнула. Её растрепанные волосы сияли в серебристом свете, создавая коло вокруг головы. Красиво, но всё это сказка. А я говорил о реальности.

– Любовь, привязанность, чувства. Всё это мешает тому, что действительно важно в жизни. Но можно проводить вместе время, приятно и без обязательств.

– Без обязательств? – повернула Аня голову, и я встретился с ней взглядом в маленьком квадратном зеркале над раковиной. – То есть я сейчас могу пойти и переспать с Артуром? И тебя это никак не затронет?

Я прищурился и напрягся всем телом, вспоминая щегольского вида парня. Еще в тот момент, когда я увидел чужие губы, почти касающиеся моей Ани, я впервые ощутил желание не спасти жизнь, а забрать. Сама же мысль об их сексе вызывала ярую злость.

Я посмотрел на затылок Ани, на тонкую лебединую шею с нежной влажной кожей. Чувствовал терпкий аромат женственности, вкус которой даже поцелуи не смогли убрать и знал, что не смогу отказаться от этого.

Да и не хочу.

Пальцами я провел по дрожащей шее, собирая капельки пота, отчего девушка вздрогнула, сжала руки в кулаки и прошептал:

– Ты не будешь спать с Артуром. И вообще ни с кем, пока тебя трахаю я.

– Ах вот как? – обернулась она и рваным движением руки смахнула набежавшие слезы. В её глазах отражался бушующий океан, грозящий смести любой корабль, осмелившийся заплыть за буйки.

– Даже если я позволю тебе себя… трахать, то я тоже не потерплю других женщин рядом с тобой, – заявила она гордо. Смело, очень смело. – Понятно?

Я оскалил зубы. Как всё просто. Всё закончилось лучше, чем я предполагал. Она рассматривала сам вариант их простых отношений. А верность? Я спокойно пойду на этот шаг, если это даст возможность безраздельно владеть гибким телом Ани. Временно, конечно.

– Договорились. Только ты. Ты не только позволишь, – прошептал я, руками обхватывая тонкие, как у птички, плечи и вжимая в себя юное дрожащее тело, наслаждаясь её невольным подчинением. Каждое прикосновение к ней давало мне власть. Она не могла противиться. – Но и будешь умолять, как вчера, как сегодня.

Аня фыркнула, попыталась отвернуться, но даже не дернулась, когда я накрыл её губы в настойчивом, поглощающем сопротивление поцелуе.

– И сколько, – выдохнула она вопрос, когда я прервал влажный контакт губ и языков. – Сколько, по-твоему, должны продлиться такие отношения?

– Пока нам обоим это будет удобно, – пожал плечами я. – Завтра заберу тебя после выписки и покажу свою квартиру.

Аня нахмурилась, а потом смущенно смотрела, как я забираю из урны мусорный пакет и открываю дверь.

– Зачем? – спросила она.

– Хочу услышать, как ты кричишь, когда я в тебе, – произнес я вкрадчиво, коснувшись губами плеча и подтолкнул Аню в сторону коридора, где были палаты. – Сначала в душ, потом в палату.

Я проводил тонкую фигурку взглядом, надеясь, что за ночь она не накрутит в своей темной головке всякой ерунды, а потом отнес ключ от кабинета в сестринскую и выкинул пакет с уликами страсти.

Я уже спускался вниз по лестнице к стоянке, где стоял мой автомобиль, чтобы выспаться дома, как вдруг свет в коридоре мигнул.

Я напряженно застыл, нахмурился и оглянулся. Рядом никого не было, только больничные привычные уху звуки. Я пошел вперед, уже осторожнее ступая на каждую ступень, как вдруг услышал сверху женские голоса, а затем… визг.

Женский. Инстинктивно я рванул наверх, но тут же отпрянул. Мимо меня пролетело женское тело в форме лаборанта.

Быстрый взгляд наверх, чтобы заметить мелькнувшую белую форму, и я помчался через две ступеньки вниз.

Пока я проверял пульс, вызывал бригаду скорой помощи, а потом делал непрямой массаж сердца вкупе с искусственным дыханием, только одна мысль посетила меня.

Нихрена я сегодня не высплюсь. Снова.

Глава 13. Рома

Я никогда не любил отделения полиции.

Грязное, плохо пахнущее место, наполненное лицемерными, жадными до денег животными. После трех часов борьбы за жизнь разбившейся Лиды Назаровой, лаборантки, меня, тем не менее, как единственного свидетеля преступления забрали туда для дачи показаний.

Утаивать правду я не стал. Сказал все как есть: и про голоса, и про визг, и про промелькнувший белый халат. Скорее всего медсестры.

Имени подозреваемой я не знал, но понимал, что проверка, которую затеют следователи на этот раз быстро даст ответ на этот, впрочем, мало интересующий меня вопрос.

Не спавший двадцать часов кряду, я был злой и взбешенный, когда пришлось возвращаться в больницу по вызову Марины. Я планировал отоспаться и вернуться после четырёх часов дня за Аней.

Ничто не раздражает людей больше, чем расстроенные планы.

Если Аня уйдет раньше? Это ее выбор.

Мысль о том, что все равно её найду, я спрятал в самый дальний уголок своего сознания.

Наорав на охранника Петровича, который разлил чай на мою белую рубашку, я рванул по просторному холлу до лифтов и вдавил кнопку вызова так, словно на чье-то глазное яблоко.

– Не выспался? – иронично предположил Дмитрий, как раз подошедший сзади.

Я тяжело вздохнул и обернулся. Разговаривать решительно не хотелось. Новиков улыбался ровно до тех пор, пока его к месту не пригвоздил мой взгляд.

– Понял, герои должны молча сносить все беды, – протягивая мне стаканчик с кофе из автомата, примирительно сказал коллега из психиатрического отделения.

– Как он? – забрал я кофе и осушил бумажный стакан одним глотком. Это была уже третья чашка, но ни бодрости, ни настроения сей утренний ритуал не дарил.

Спрашивать, кто такой Он, Дмитрий, разумеется, не стал – больница продолжала обсуждать Лунского, создавая шум, как рой взбесившихся ос – и просто пожал плечами.

– Стабилен, тут главное, чтобы конец света не наступил, ну или сынок не стал понимать больше, чем автомат с кофе.

Сын Лунского, Максим, чуть не погиб в аварии, уничтожившей всю семью.

После трёхминутной клинической смерти и долгого кислородного голодания, мозг шестнадцатилетнего парня был заточен под две команды: лечь и встать, и еще ряд ничего не значащих функций.

Я отвернулся к металлической двустворчатой двери, в которой из-за ярких ламп видел своё отражение. Я не стал никак реагировать на шутку приятеля. Ничего нового – я и в обычное время не слишком их воспринимал.

Сейчас же скорее задушить хотелось кого-то, чем задыхаться от хохота.

Если причина, по которой Марина вызвала меня, окажется бредовой или очередным способом показать, как у нее чешется между ног, то я быстро найду объект для тренировки сжимательного рефлекса пальцев.

Из лифта вышла Диана, и я невольно обратил внимания на её покрасневшие глаза. Понятно, что мать умирала, и плакать для женщины было нормально, но до этого она обычно держалась молодцом, а тут, похоже, совсем расклеилась.

В голове у меня вдруг появилась назойливая, как комар, вылезший после дождя, мысль, но я никак не мог её поймать. Как раз-таки про Диану. Сердце ее матери. Только какая тут связь, кроме родственной.

Мы зашли в кабину и я, не глядя, нажал кнопку нужного этажа.

– А что за крошка была с тобой вчера? – сбил меня с попытки разгадать тайну собственных чертогов разума Дмитрий, не отрывая взгляда от смартфона. Кто бы сомневался, что он это спросит.

Не про мертвую девушку Лиду, не про операцию, не про отделение полиции, где меня даже обвинили в убийстве – ну раз других подозреваемых нет. Зачем? Он лучше спросит про Аню.

Единственной отрадой психиатра были женщины и находил он их на бесчисленных, как клетки в организме, сайтах знакомств. Там было проще – каждый знал, зачем идёт на свидание и чем оно должно закончиться.

– Не про тебя ягодка, – хмыкнул я.

– Так ягодка и для тебя зеленовата, а сейчас ты вообще на полтинник выглядишь, – усмехнулся Димон и, наконец, убрал телефон.

Лифт остановился на шестом этаже, там и было психиатрическое отделение.

Друг стал выходить и тут обернулся, и задержал съезжавшиеся двери. Он внимательно рассматривал мою самодовольную рожу и широко раскрыл глаза.

– Вот ты кабель! – расхохотался он. – Неужто уже сорвал ягодку?

– Не твоего ума дело, – не стал спорить я. Думы об Ане и ее влажной, тесной ягодке я гнал от себя на протяжении всей ночи и половины утра.

Это было несложно. Работа занимала все внимание, но сейчас, снова вспоминая приятные минуты, поток мыслей, как кровь, вновь обратился к молоденькой наивной девчонке.

– Ей сколько? – решил поддеть Димон и сделал шаг назад, надув губы, словно соска в инстаграме. – Шестнадцать?

–Ты за кого меня принимаешь? Восемнадцать.

Я оправдывался, но что было хуже всего, не был уверен, что смог бы держать руки и член подальше от Ани, будь она младше.

Надеялся, что нет, но уверенности не было.

– А ты тридцатку разменял, – усмехнулся Дима. Он видел, что тема задевает меня и давил сильнее.

– В отличие от тебя всего год назад.

– Я выгляжу моложе.

– А толку-то? Девок все равно находишь в интернете.

– Это современные технологии.

– Это неуверенность в себе, не более. Люди, ищущие партнеров в глобальной сети, чаще всего просто не могут побороть страх знакомства в реальности и остаются одинокими.

С этим я и нажал на кнопку пятого этажа, чтобы попасть к Марине. В кабинет меня не пустили – сейчас там был Министр.

Я, услышав это, растянул губы от уха до уха.

Все напряжение ночи и утра резко схлынуло. В теле заклокотало нервное возбуждение, разнося по крови восторг сбывшейся мечты.

«Поздравляю», – одними губами произнесла секретарь Марины, но я только кивнул, плохо соображая.

У меня будет грант. У меня будет лаборатория. Собственные исследования. Независимость.

Именно это сказал мне Павел Петрович – нынешний министр здравоохранения, когда спустя бесконечные полчаса, меня пригласили в кабинет заведующей.

Я старался не обращать внимания на оскал Марины, словно это все была ее заслуга.

– Вы показали себя настоящим профессионалом. Хоть риск и был, – произнес довольно усталым голосом мужчина.

Его лицо напоминало застывшую маску вежливости, и ни одна мышца не дергалась, когда он улыбался. Но, судя по всему, вежливость была не то, чтобы фальшивой, но отрепетированной.

– Храбрым помогает не только судьба, но гораздо более разумное суждение. В тот момент это было наилучшее решение, – протянул я ему руку.

– Я вас поздравляю, Роман Алексеевич, – не стал спорить Павел Петрович Кузнецов.

Судя по рукопожатию, да и по всему виду, он давно не ставил диагнозы и не лечил людей. Ему это и не было нужно. Он давно и прочно занимал своё кресло и разве что конец света, о котором шутил Дима, мог ему навредить.

Избежав разговора с Мариной и взяв папку с сертификатом о присвоении больнице статуса Трансплантационного центра, я вышел из кабинета и застыл.

В голове стоял невообразимый шум. То, чего я так долго добивался – свершилось. Конечно, еще предстоит пройти много бюрократических тонкостей, написать отчет о проведенной операции у Пушкаревой и вообще… До возможности получать органы для пересадки или создавать искусственные невообразимо долго ждать.

Но, бл*ть!

Все получилось.

Я смотрел, как за окном накрапывает по-настоящему осенний дождь, стуча по подоконникам, но впервые за много лет на моей душе в противовес светило солнце. Оно освещало темные закоулки души, изгоняя внутренних демонов. И даже внезапно возникшая на горизонте операция не смогла стереть с лица обалдевшее выражение и легкую, почти незаметную улыбку.

Позже, принимая поздравления, отвечая на них впервые за много лет искренне, я поймал себя на мысли…

Меня не раздражают люди. В эту секунду, в этот момент я был рад купаться в лучах их восхищения.

Слово «восхищение» всколыхнуло в памяти нежный овал лица, обрамленного взъерошенными, словно облако, волосами, пухлые губки и огромные синие глаза. Аня.

Я должен был чувствовать вину за то, что поступил с ней так по-свински, но не собирался предаваться самобичеванию, а просто пообещал себе, что в следующий раз девчонка будет теряться в нирване.

С моим именем на пересохших губах.

Задумавшись, я и не заметил, как меня остановила коллега Нина Николаевна Зябликова и стала рассказывать о состоянии Ани.

– Сегодня уже домой поедет, как раз выписку готовлю, – она вдруг внимательно посмотрела в моё лицо, так, что я даже отпрянул.

Мне нравилась это дородная женщина, похожая на кормилицу из сказок. Она часто принимала экстренные случаи рожениц и вообще любила гинекологию и младенцев. Наверное, поэтому на каждого коллегу смотрела как на приёмного ребенка.

Была бы такая мать у меня, может, и не стал бы я таким подонком.

– Она хорошенькая, эта Аня. Неудивительно, что ты так о ней печешься.

– Не понимаю, о чем ты, – я, конечно, врал нагло и в лицо, но не говорить же, что волнуюсь, как она провела ночь, перестало ли болеть между ног, или не надумала ли она слинять без объяснений?

– Ну, конечно, а эндоскопическую аппендэктомию ты сделал по доброте душевной? – приподняла пушистую бровь на крупном лице женщина, не веря, что во мне могло проснуться добро.

И это у врача! Даже ехидное выражение не портило доброжелательность существа Нины.

– У неё плохая свёртываемость крови.

Мне захотелось дать себе по лбу. Я уже второй раз за день оправдывался за связь с пациенткой.

Была бы это обычная, среднестатистическая пациентка-девушка. Они сохли по мне, а я просто выполнял свою работу, не обращая внимания на жирные намёки и крупные авансы. Не в этот раз.

– Ладно, – усмехнулась Нина и отвернулась, но перед этим подмигнула. – Тебе давно пора было влюбиться, почему бы и не в нее.

– Я не влю… – но она уже ушла, не став слушать нелепых оправданий.

Это только разозлило. Что я, юнец, в конце концов? Взрослый мужчина захотел женщину. Теперь-то она точно женщина.

От воспоминаний о том, как она ею становилась, как терпела боль, пока я наслаждался теснотой девственного лона, свело судорогой живот.

Посмотрев на часы, я решил подождать выписки в ординаторской – там же в итоге и заснул – на диване. Мгновенно, с приятными, приподнимающими естество, мыслями о скорой встрече с Аней. Желательно, наедине, еще лучше на кровати.

Выплывал я из темноты сознания долго, чувствуя приятное тепло и влагу на члене. Сначала даже улыбнулся, представляя, как нежные губки Ани водят по нему вверх-вниз, вбирая всё глубже, обсасывая, как самый сладкий леденец! Мечты, мечты.

Что за хрень собачья!

Звучный хлопок входной двери заставил меня, наконец, согнать сонную хмарь и открыть глаза.

– Марина! – оттолкнул я темноволосую голову.

– Ромочка, – заведующая стояла согнувшись, и оттопырив накачанный зад в сторону двери.

Она на мою реакцию только улыбнулась и потянулась к всё еще твердо стоящему половому органу.

– Я уже соскучилась. Мы позавчера так мило побеседовали, а вчера ты забыл предупредить, что не придешь. Я ждала.

– Ты хоть двери закрыла? – рявкнул я, откидывая её руки и усаживаясь на диван.

Я бросил взгляд на часы и ругнулся. Шестой час. Выписка Ани давно готова, и скорее всего отдана на руки.

Вскочив, я метнулся к столу, надеясь, что нужный листок так и лежит в карте Синицыной, но на столе было пусто.

– Ты не это ищешь? – пропела Марина, язвительно ухмыляясь. В ее руке покачивался белый лист.

Она пробежала глазами, судя по виду, как раз по выписке.

– Ты обычно не кувыркаешься с пациентками, и тем более не проводишь им дорогие операции за счёт больницы.

Я ничего не стал говорить. Меня мало интересовало мнение похотливой Марины.

Я не боялся её. Больше. Тем более, что причина, указанная в карте, была более чем адекватной.

В крайнем случае, всегда можно самому заплатить.

Мне и раньше позволяла это зарплата, а теперь тем более.

Стараясь не выдать на лице все испытанное отвращение к этой пропитанной протеином сучке, я в два шага преодолел разделяющее нас расстояние и забрал из рук лист бумаги.

– Выписку нужно было отдать в четыре часа.

– Мне плевать! Отвечай, что ты в ней нашел?

Я и на это смолчал, читая идеально составленный документ о проведенных процедурах восемнадцатилетней девушке. После чего пошел к шкафу снять халат.

– Она тебе надоест через пару дней, и ты вернёшься ко мне, – не унималась Марина.

– Посмотрим, – произнес я, меняя обувь. Черта с два я дам хищным лапам Марины меня заграбастать снова.

Я вырвал себе независимость и теперь только сам буду решать, кого трахать, и как часто.

– Я исполнила твою мечту! – затряслась она. – Ты мне обязан! – вскочила она. Вокруг нее сгустился воздух, а лицо выдавало приближающуюся истерику. Обычно это заканчивалось чьим-нибудь нелепым увольнением.

– Достаточно, – я не повысил голос и посмотрел на нее снизу-вверх, завязывая шнурки на черных классического типа кроссовках. – Ты ничего не сделала, кроме того, что подписала пару разрешающих бумажек. Проект мой, операцию сделал я.

– Я могу все переиграть.

– Попробуй, – хмыкнул я, оперся руками на ноги и встал.

Я бы мог напомнить, что одно слово мужу Марины и вся ее надушенная Диором жизнь пойдет по наклонной. Тот вряд ли долго будет разговаривать с ней, когда узнает об интрижках.

Но не буду же я опускаться до уровня мелочной стервы?

Совет директоров и так не позволит отобрать у больницы золотые рудники, которые могут принести миллионы, чем являлась лаборатория по трансплантологии.

– Если, – начала говорить Марина, наверняка приготовившись предъявить мне очередной ультиматум, как вдруг дверь открылась и вошла Нина.

– Рома, я надеялась ты отдашь выписку Синицыной, – сказала она, сделав вид, что не замечает драматической сцены, развернувшейся посреди кабинета.

Марина действительно выглядела актрисой, готовой получить рукоплескания зала за свою скорую наигранную смерть. Смотреть тошно.

– Как раз собирался, – я сдернул с плечиков кожаную куртку и надел, не спуская взгляда с бумаги с птичьей фамилией.

– Это вряд ли. Она уже убежала. Как ошпаренная. Потом сказала заберет. Так что отнеси на пост, будь хорошим мальчиком, – произнесла врач, и, кинув взор на Марину, уже сменившую выражение лица на самодовольное, вышла за дверь.

Я стоял не шелохнувшись. В голове бурным потоком эритроцитов крови неслись мысли, с чего бы Аня стала убегать. Как ошпаренная.

И тут я выругался, когда вспомнил резкий хлопок двери и собственный член в жадном рту Марины.

Сука!

Я рванул со стола выписку и направился к двери.

– Она тебе надоест, и ты вернешься ко мне, если она вообще согласится быть с тобой после такого-то зрелища, – рассмеялась она протяжно и зло.

Ну, ведьма! Захотелось ударить её за подобную подлость, но страх прибить хохочущую сучку оказался сильнее.

– Посмотрим, – только и сказал я, а затем выбежал из кабинета, чувствуя, как спину словно стрелы пронзает неприятный смех начальницы.

Глава 14. Аня

Я плакала. Который раз за столь короткий период времени?

Обычно я не любила нытьё, старалась не поддаваться отчаянию, но сейчас ничего не могла с собой поделать. Слезы сплошным потоком падали на асфальт, падали так же, как надежды об эфемерном чувстве – любви.

Но это пройдет.

Дождь пройдет и невыносимая боль, рвущая на части грудную клетку, тоже пройдет.

Слышите, пройдет!

Мне не нужен он, этот врач, этот Сладенький! Негодяй. Мужчина, вознесший меня на небывалую высоту экстаза и с размаху сбросивший в пучину отчаяния.

Но нет. Нет.

Я не буду плакать, а влага на лице, это просто бесконечный осенний дождь, который зарядил с самого утра.

Сама виновата! Не должна была поддаваться на такое земное и плотское чувство, как похоть. Любовью назвать это даже язык не поворачивается. Я изменила искусству балета с земным, таким нахальным мужчиной.

Искусство вечно и люди творчества поклоняются ему как Богу. Вот он, истинный Бог. Живет в сердцах людей и воплощается в их творчестве: картинах, музыке, спектаклях, литературе. Лишь это имеет значение. Что такое плотские утехи в сравнении с искусством? Это как сравнить маленькое дерево, красивое, но таких сотни тысяч, с целой Вселенной.

Все пройдет, дерево срубят, чувства уйдут, растворятся, как пыль в бесконечности Вселенной.

Убеждай себя, давай.

Легко обо всем этом думать, но так трудно забыть его голос: манящий, чарующий; прикосновения, от которых бросает в дрожь, и запах: свежий, с нотками древесины и цитруса. Он как наркотик, который сводит с ума. И я сходила с ума и наслаждалась этим каждую чертову секунду, пока он был рядом. Пока он был во мне.

Во что я поверила? Я действительно думала, что такой мужчина будет мне верен? Разделит со мной страсть к собственному делу?

Дура!

Думала хоть недолго, хоть на миг испытать то, о чем шепчут люди, да и само искусство.

Любовь

Великие произведения были сотканы из человеческих слез и душевных страданий. Значит, теперь и я стану монахиней этого храма боли, одного из составляющих искусства.

Кто-то неожиданно толкнул меня в плечо. Я на миг вырвалась из плена собственных мыслей и даже смогла осмотреться по сторонам. До остановки оставалось всего ничего. Холод, еще недавно даже не ощущавшийся, наконец, заколол кожу сотнями игл. Ноги и руки онемели, а в носу стало щекотать. Я чихнула и продолжила идти вперед, шлепая еще недавно новыми ботинками по лужам. Другого варианта всё равно не было.

В этой части города не было ливневок, и вода уже заполнила тротуары, как люди зрительный зал во время премьеры в Большом театре. Кто-то из прохожих еще пытался обойти лужи, перепрыгнуть, хотя это и выглядело, как будто клоун в цирке пытается выполнить акробатический номер. Смешно и нелепо. Кто-то же, как и я, просто вступали в неравный бой с водяными потоками.

Городской шум, в котором в причудливый круговорот смешивались смех детей и громкие разговоры взрослых, словно насмешка пробивался сквозь мрачную пелену моего сознания.

Нужно взять себя в руки. Просто идти по жизни дальше, забыть эти три дня. Вот только.

Как убрать с небосвода солнце? Оно лишь зайдет и на следующее утро, вновь ухмыляясь, осветит мокрую после дождя землю. Таким солнцем был для меня балет, таким солнцем стал Рома.

Я с самого утра ждала, что он зайдет, заберет, может быть, даже извинится за свое поведение, а потом увезет далеко, в страну, где говорят лишь на языке страстных стонов и томного шепота.

Но сначала выяснилось про умершую девушку, что повергло всю больницу, и пациентов, и персонал в уныние, потом, что Рома на операции, которая длилась несколько часов кряду, а потом меня неожиданно позвали в ординаторскую.

Я неслась туда на всех парах, готовая снова вкусить сладость поцелуя и горечь секса. Да, мне было больно, но я знала, что, только испытав болезненность тренировки, ты сможешь выйти на сцену и испытать настоящий всепоглощающий экстаз.

Наивная.

Как высоко я поднялась на крыльях восторга, мечтая о взрослом мужчине, и как долго падала, задыхаясь от обиды и гнева, когда увидела в приоткрытую дверь нагнувшуюся над Ромой заведующую. Я даже не предполагала, что можно испытать подобную боль.

В груди жгло, как будто сердце вырвали и кинули в огонь. И я смотрела, как оно тлеет, как обугливается и чернеет, как и наивность, которой я была подвержена. Теперь никто не назовёт меня наивной, теперь я знаю, что даже я не всегда могу распознать ложь.

Зачем оно тебе, есть же балет?

Да, верно. Мне не нужны люди. Отец умер, братья перестали общаться, друзей и вовсе никогда не было. Теперь и Рома. Он тоже станет лишь еще одним человеком, еще одним прохожим, которому я не нужна.

Уже стал.

В моих глазах вдруг мелькнул красный свет, и я инстинктивно остановилась. Светофор. Я оказалась на многолюдном, несмотря на дождь, проспекте.

На другой стороне располагалась остановка с обычным ларьком с газетами и несколькими скамейками под стеклянным навесом. Там прятались люди, стараясь хоть на мгновение остаться в тепле.

Я редко бывала в этой части города, но знала, как добраться до дома из любой точки. В Москве это было обязательным условием жизни, если не хочешь попасть под пресс преступности или стать очередной безызвестной жертвой.

Добравшись до остановки, я обратила внимание, что часть людей смотрят не на приближающийся троллейбус.

Я взглянула в ту же сторону. Черная иномарка, я не слишком хорошо в них разбиралась, с визгом шин крутанулась на дороге, что удивительно, никого не задев, и пересекла двойную сплошную. После чего оказалась на их стороне дороги. Люди сразу принялись бурно обсуждать произошедшее, кто-то пересматривал снятое видео.

– Псих, – услышала я голос сзади и, обернувшись, увидела невысокого мужчину, каких в городе были миллионы. Обычная куртка, обычный зонт и даже лицо ничем не примечательное.

Я отвернулась. Меня не волновали ни психи, ни обычные люди, ни врачи.

За пару дней в моей жизни было достаточно людей, чтобы решить для себя, что танцы мне дороже. Только там, на сцене или в репетиционном зале я полностью владела собой, своим телом и чувствами.

Там мне был не нужен никто. Я стремилась туда всем своим повреждённым сердцем, уповая на то, что Балет вылечит болезненное влечение к Роме.

Шмыгнув носом, я вскинула взгляд на остановившийся передо мной троллейбус и, поправив сумку, сделала пару шагов вперед, встав в очередь тех, кто стремился покинуть залитую дождем улицу и оказаться в салоне. Двери разъехались.

Я, взглянув на мелькнувшую в окне грузную фигуру кондуктора, уже занесла ногу на нижнюю ступень.

Мысленно я уже была внутри, уже рассматривала в панорамные окна бесчисленные дома, машины, людей, уже спешила домой, в тепло, в безопасность. Туда, где не будет Ромы и его власти надо мной.

Внезапно в сознание пробилось несколько возмущенных голосов, а меня дернули в сторону, освобождая дорогу другим пассажирам.

Я знала, кто это был. Я узнала стальную хватку и ожог, оставшийся на заледенелой руке. Сразу почувствовала оцепенение, то самое, что возникало при малейшем контакте с…

Рома!

Хлесткий удар, обозначенный жжением и брызгами воды пришелся Роме в лицо.

– Сволочь! Ненавижу!

Все напряжение, скопившееся за последние дни, все эмоции… Страх, вожделение, злость, отчаяние слились в единый оркестр чувств. И я дирижировала им со всей ненавистью, что жила в моей истерзанной душе за столь короткий срок.

Лицо Ромы было диким, необузданным. Я в страхе вскинула руки и оттолкнула его. Я не хотела больше этого.

С меня было достаточно.

Пробежав всего пару метров, я снова очутилась в сильных руках. Рома пытался что-то мне сказать. Сначала спокойно, потом с криком. Я слышала, но не хотела слушать, я лишь желала освободиться от власти, которую он надо мной приобрел.

Я намеревалась принадлежать себе, отвоевывая свои женские права ногами, руками. Била, куда только могла попасть, царапала. Кричала, что есть сил:

– Хватит! Я не хочу! Отпусти меня! Зачем ты вернулся?! Возвращайся…

В какой-то момент я зарядила Роме коленом между ног, от чего он взвыл.

Люди, проходящие мимо, с интересом поглядывали на разворачивающуюся драматическую сцену, но не вмешивались.

Получив мгновение свободы, я рванула назад, но поскользнулась на луже и упала, больно ударившись коленом, словно в назидание за бесчестный удар Ромы.

А разве он поступает честно?

Разве честно доводить меня до такого состояния, когда в голове вместо адекватных мыслей и эмоций остается лишь вихрь ненависти и желание вцепиться в его светлые волосы и ожесточенно их рвать.

Застонав от боли, я почти не почувствовала, как меня подняли в воздух и понесли. Только услышала хлипкие аплодисменты.

Это отрезвило

Я в изумлении смотрела на людей, которым не было дела до того, больно ли мне, до того, что со мной происходит. Все, что их волновало – зрелище, которое можно заснять на камеру или о котором можно рассказать друзьям, залечив отличную байку в компании, выставив себя эдаким остроумным парнем. Интересно, хоть кто-нибудь спросит, а вдруг девушке на самом деле нужна была помощь? Он, наверняка, только отмахнётся и переключится на новый, не менее захватывающий рассказ.

Очнувшись на заднем кожаном сидении автомобиля того самого «психа», я попыталась выбраться через другую дверь. Заблокирована. Рома уже сел за руль, и, рванув рычаг переключения передач, тронулся с места.

– Выпусти меня, Рома. Я не хочу с тобой разговаривать, я не хочу ехать с тобой в одной машине, – дрожащими губами говорила я, хотя и чувствовала, как тепло нагретого салона обволакивает и манит.

Он молча вел машину, хотя краем глаза я заметила, как двигаются желваки на скулах. Долгое молчание, наполнявшее воздух напряжением, выводило из себя.

– Рома! Останови машину! Я видеть тебя не могу! – вскричала я, вжавшись в дверцу автомобиля.

– Я тоже не имею ни малейшего желания! – рявкнул он. – Истеричка! Что ты там себе напридумывала!? – он ударил руками по рулю.

Раздался гудок, заставивший меня вскинуться от испуга. Мы неслись на огромной скорости, словно спешили на тот свет.

Машина рванула в сторону. Дорога была скользкой. Окна постоянно заливало бесконечными потоками из луж. Сбоку просигналили и Рома, ругнувшись, объехал красный автомобиль. Прибавил скорости и зарычал:

– Сбежала, как маленькая. Не поговорить, не объясниться. Я что, пацан, носиться за тобой по Москве?!

– Объясниться? – едва не задохнулась я. – Я по-твоему совсем дура!? Я все видела, каждый чертов сантиметр твоего члена, который был во рту у заведующей. Наверное, это у вас такие переговоры… оральные.

– Тебе не идет ухмылка, – сказал он вдруг так спокойно, словно моя ревность на грани бешенства его забавляла. Он чуть повернулся и усмехнулся.

– Ты пообещал, и я поверила. Я отдалась…

– Вот не надо теперь строить из себя невинность! Ты сама пошла за мной. Ты хотела этого и получила!

– Мне было больно.

– Тебе ли не знать, что без боли не бывает удовольствия, – снова бросил взор он на меня и снизил скорость

Мы вели конструктивный диалог. Шторм поутих.

Я отвернулась к окну, всматриваясь в залитое дождем пространство города.

Внизу живота вдруг сладко заныло. Слезы резко высохли, а в груди появился совсем другой жар. Жар любви. Рома приехал за мной. Он хотел меня видеть, он хотел объясниться.

– Что это было? Прощальный минет?

Машина вильнула, а Рома со смешком в глазах пытался поймать мой взгляд.

– Аня. Да спал я, просто спал! Два дня на ногах. Лида, потом пришивали руку. Устал, заснул, а тут она… – заговорил он спокойно. – И пересядь уже вперед, пока мы снова не оказались в больнице.

Я повернула голову, вглядываясь в напряженный профиль мужчины. У Ромы был красивый профиль с прямым носом и твердым подбородком. А размаху ресниц позавидовали бы и изготовители накладных, что часто использовали в спектаклях.

Рома не врал. Я видела это. Чувствовала.

– Правда? – тихо спросила я, чувствуя, как в душе, еще не дождавшись окончания дождя, мелькнула радуга.

Он вновь отвернулся от дороги, снизил скорость и кивнул.

– Я могу быть каким угодно ублюдком, негодяем, но врать тебе не буду. Обещаю. Если я сказал, что мы вместе, значит, так оно и есть.

Я всхлипнула, чувствуя, как лицо заливает слезами. Нехорошая тенденция. Потом широко и искренне улыбнулась. Я подсела чуть ближе и протянула руку, касаясь влажной твердой кожи на его лице, как вдруг автомобиль дернуло и закрутило.

Визг шин напомнил контрабас в симфонии Бетховена. Неожиданно и страшно. Я закричала. Рома громко и смачно матерясь, пытался выровнять машину, но мокрый асфальт, словно смеясь, вертел машину ещё сильнее.

Железную коробку сокрушил удар! Еще один! Рому и меня словно тряпичных кукол бросало по салону.

Острая боль в голове прервала крик, вырывавшийся из уже охрипшего горла. На грани между тьмой и светом я смогла заметить, что Рома увлек меня вниз, под сидение.

Последняя мысль была о том, как глупо было ссориться, истерить, бояться измены. Оказалось, что нет ничего страшнее страха за жизнь любимого. Нет ничего страшнее смерти.

***