Kitabı oxu: «Шарм серебряного века. Филологиня»

© Любовь Сушко, 2024

ISBN 978-5-0055-8639-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Век – каменный цветок. Сновидения и тайны

 
Серебряный век – драгоценная чаша вина.
И смех поэтессы, и Невский, лишившийся сна.
В плену маскарада какие-то тени резвятся,
Все будут навзрыд и грустить и задорно смеяться.
Но свет опустел – там объявлена нынче война,
Война мировая, как странно металась она,
Прекрасная дама, в пылу, в пустоте и дали,
Чего ей хотелось, о пусть уж луна догорит.
 
 
И в форме военной стоят адмирал и поэт.
Уходят в забвенье, прощенья их времени нет.
И бедные Музы той музыки слышат набат.
И ужас союза любую убьет, говорят.
Но только сначала они еще будут играть.
Серебряный век, как свеча, он готов полыхать.
И в зареве алом иные миры проступают.
И ужас войны, и стихи на костре полыхают.
 
 
И варвары снова вернулись на их вечеринки,
Истерзано слово, страшны в пустоте поединки…
Забытых поэтов, как мертвых они вспоминают.
И снова сюжеты в тумане ночном догорают.
И тайны усадьбы сгоревшие в пропасть уносят.
Но что там, скажите? Там просто надвинулось осень.
Семнадцатый год, рубежи – в них реальность тонула,
Прекрасная Дама ушла, но еще оглянулась.
 
 
Смотрел император на гибнувший мир безучастно.
Расстрел за расстрелом, душа и темна и безгласна.
И света конец в серебре и печали внезапной,
Терновый венец, он любому достанется завтра.
А нынче расстрелы, и Невский пустой серебрится,
Но что это, милый, кошмар о России мне снится…
И смех поэтессы, и Невский, лишившийся сна.
Серебряный век – драгоценная чаша вина.
 

.
Великолепный

У него глаза такие, что влюбиться каждый должен.

А. Ахматова

 
Она исчезает, во мраке она растворится,
А он не окликнет. Останутся только стихи.
Лишь маски мелькают в метели, теряются лица.
За ним, как метель, незнакомка напрасно летит.
 
 
Смеется старик, в эту бездну его увлекая,
Молчит пианист, и хрипит обреченно рояль,
И только цыганка, из вьюги немой возникая,
Танцует, над бездною, сбросив одежды, он шаль
 
 
Протянет ей снова, укутает он, обнимая,
О, жрица немая, с тобой откровенен поэт.
Тебе он поверит, актрисы притворно рыдают,
И громко смеются враги, и прощения нет.
 
 
Игрушка судьбы, чародей запоздалой метели,
Куда он несется, и с кем проведет эту ночь?
В пылу маскарада, куда его тройки летели,
И черная роза покорно лежала у ног.
 
 
Страшна его власть, а стихи его странно прекрасны,
И Демон безумный, впервые парит в небесах.
Молчит Пианист, все мольбы и усмешки напрасны.
Коснуться щеки, утонуть в этих синих глазах.
 
 
И после не жить, а писать и случайно встречаться,
И память хранить о растаявшей где-то вдали
Отчаянной встрече, им было обещано счастье,
Безумное счастье, но им не дожить до любви
 

Прекрасный принц

Впервые на вечере у В. Иванова, в его знаменитой Башне, К. Бальмонт потребовал, чтобы никому не известный юноша прочитал свои стихи. Он читал «Незнакомку» и в 5 и в 6 раз, пока не заалел рассвет нового дня, и все они должны были признать, что он гений и отступить в тень так и пришел в мир АЛЕКСАНДР БЛОК

(из воспоминаний)

 
Когда бесновались поэты,
он тихо сидел и молчал,
И каждый хотел быть воспетым,
и каждый себя назначал
Быть первым, эпоху сметая,
и всех убирая с пути,
И вдруг наклонился профессор:
«А вы, рассудите, прочтите
Хоть что-то». И все зашумели,
когда он поднялся над ними,
И блики рассвета алели.
В пылу и дыму, там курили
Усталые дамы, и где-то
настигла двоих эта страсть,
Прочел он за миг до рассвета,
все знали, что сменится власть.
– И пахли древними поверьями,
– как тихо и странно читал,
Сначала они не поверили,
но этот молчанья накал
И все позабыли, оставили,
и дева, во власти огня,
И миром безжалостно правили
иные законы, кляня,
 
 
К себя удалился профессор,
блудницу во мраке схватил,
Метель, или шумная пресса,
бросалась за ним, и спешил
Он миру признать, задыхаясь,
что гений в той башне глухой
Бесстрастному миру являясь,
их всех поведет за собой.
И пьяный тот бред записали,
о, как он хотел обмануться,
Но странные строки звучали,
и эхом они отзовутся,
В начале столетья, и после,
когда их сметет ураган,
Влетает его «Незнакомка»
в осенний безумный туман.
И девочка в новом столетье,
его не забудет стихи,
За всех он споет и ответит,
за взлеты, разврат и грехи,
И только усталый профессор,
в Париже не сможет забыть
Как в башне еще до рассвета,
сумел он ПОЭТА открыть.
 

А в Башне было шумно Тень Незнакомки

 
А в Башне было шумно и тревожно,
Враждебны тайно, явно влюблены
Поэты проверяли осторожно —
Не избежать сраженья и войны.
И чья-то боль стояла за стихами,
И чей-то взлет падением грозил.
Вдруг строки «Незнакомки» в этом гаме.
О, как он тихо-тихо говорил.
 
 
И смолкли, отрешившись, все поэты.
И слушали в печальной тишине.
И Незнакомки явные приметы.
И танец при сияющей луне.
Холодный свет, печали и туманы.
Бальмонт очнулся первым и поник.
И стал тогда для всех таким желанным,
Не затерялся он средь остальных.
 
 
А страсти там так яростно кипели,
Все понимали – истина в вине-
И только на рассвете птичьи трели
Вели их по внезапной тишине.
Рождение поэта – это мука,
Но он взлетел, чтобы потом упасть,
Враждебны тайно, от такого звука
Все воскресали в темноте опять.
 
 
И где-то затерявшись в ресторане,
Упрямо ждал явления страстей,
А женщина заманит и обманет,
И он во мглу бредет один, ничей…
 
 
2. Анна
 
 
Она ждала на Невском до рассвета,
Она хотела суть его понять.
Но не было в ночной глуши поэта.
Он продолжал по городу гулять
И пить вино, и с девами чужими.
Беседовать о тайне бытия.
Она напишет про глаза такие.
Уйдет в туман, лютуя и горя.
И снежный мир его опять скрывает.
И исповедь его твердят с утра.
Лишь Анна от сомнений замирает
И понимает, что забыть пора.
Но вот еще немного, каменея.
Все не уходит от чужих ворот,
И отказать ему она не смеет,
Она судьбу и откровенье ждет.
Но не было в ночной глуши поэта.
Он продолжал по городу гулять,
Она ждала на Невском до рассвета,
Она хотела суть его понять
 

Август. Смерть поэта

Болезнь моя росла, усталость и тоска загрызали, мне трудно дышать

А. Блок. Дневники 25 мая 1921 года

 
Если шторм нас оставит в покое,
Если буря смирила свой пыл,
То замрет в тишине над рекою
Ясный месяц, страданья забыв,
Он смотрел в этот мрак, угасая,
И не видел уже ничего.
И какая-то дама чужая,
Обольстить все пыталась его.
 
 
Это было последнее лето,
Скоро август, седьмое число,
Мы отсюда все знали про это,
А поэта куда-то влекло.
И свеча, у лица догорая,
Словно строчка забытых стихов,
В этой бездне манящей витая,
Про любовь все поет, про любовь.
 
 
Отшатнулся, ушел не прощаясь.
Как – то странно смотрел в эту ночь.
– Погадать тебе, грустный красавец.
– Ты ничем мне не сможешь помочь.
В мае маяться, знаю, пристало,
Все шептала растерянно там,
И душа в эту даль улетала,
И уже не явиться стихам.
 
 
Было странно прощать и прощаться,
Все проститься, но как по другому,
Будут странные тени метаться,
И двойник выходил из Содома,
И уже никакая бравада
Этот август не сможет оставить,
Что там было? Мираж звездопада,
Только черные птицы взлетали.
 
 
И цыганка кружилась, и снова,
Где-то там, отражалась внезапно
Долговязая тень Гумилева,
Говорил он кому-то:– До завтра.
Да ему пережить на неделю,
А потом расстреляют матросы,
Только черные птицы летели,
Как убитые им альбатросы.
 
 
И метались в каких-то проулках,
И печали не будет исхода,
А шаги за спиною так гулко,
Это время куда-то уходит.
Май и август, пожара стихия,
И на Невском столкнулись Поэты.
И еще им приснится Россия,
И соната в контексте сонета.
 
 
И поэмы оборванной снова
Слышу строчки откуда-то с неба,
И последнюю песнь Гумилева,
Эта маска – белее он снега.
Только буря внезапно стихает,
И мираж корабля над Невою.
Это бездна их всех увлекает,
В неизвестность ведет за собою.
 

Незнакомка или Кармен?

 
Тень незнакомки в сумерках прекрасна.
И в этом танце движется душа.
Раздета ли – одета, нам не ясно.
Но только видно – дивно хороша.
 
 
Она металась, плакала, смеялась.
И смех порой похож ее на стон.
Вот так и в нашей памяти осталась,
А кто-то говорил мне: – Это он.
 
 
Но кто, и что такое натворил он.
Что женщина, взлетая, танцевала.
Любил ее небрежно, не любил ли.
Она его уже не узнавала.
 
 
В тумане было одиноко – зябко,
В обмане этом скрыта вечно боль.
Но кто же он, и он откуда взялся.
О, незнакомка, что теперь с тобой.
 
 
И вновь мелькают сны и силуэты,
Над пропастью, как будто невпопад.
Никто не знает все твои секреты.
И только голос: – Он не виноват.
 
 
В печали тихо нега проступает,
И в этом танце вера и судьба.
Она тебя в ту вечность провожает,
И что там? Там Гарольдова труба.
 
 
Она зовет, она в пылу бросает.
И поднимает над бедою вновь..
И молча, незнакомка улетает.
Нам остается музыка и ночь.
 

Светская львица

Памяти Зинаиды Гиппиус.

Женщина, безумная гордячка,

Мне понятен каждый ваш намек

А. Блок

 
И снова в плену маскарада терялась во мгле.
Поэта ждала, а явился безжалостный критик.
Молчит усмехаясь. И тени бредут по земле.
– Вы слишком бледны. – Я бедна, ну чего вы молчите?
 
 
Не верит, чудак, а какое мне дело до тех,
Кто счет лишь деньгам все ведет и не знает пощады.
Я слишком бедная, и уже не пленяет успех.
О счастье мечтала, да где оно тихое счастье.
 
 
И там маскарад, и меня они ждали давно.
Капризны и немы юнцы, а глядят деловито.
И этот старик, от успеха и славы хмельной
– Да полно, профессор, все это давно позабыто,
 
 
И ваши труды, и наряды мои, это прах,
И можно в порыве страстей нынче нам обнажиться.
И стерпят, напишут. И пусть я не ведала страх,
И дико кричат, не молчат, и мы сможем забыться.
 
 
Мелькают девицы, и тают в тумане опять.
И каменный лев, все взирает на мир величаво.
– О полно, профессор, ее ли мне нынче не знать,
Но как же ничтожна ученость, и дивная слава.
 
 
Пора мне, простите, идите спокойно к жене,
Она вас любила, и может быть в миг расставанья
Заплачет о теле погибшем, душа не в цене.
Да полно скулить об ушедшем, не будет свиданья.
 
 
Надеяться, завтра, пустое, давно я мертва,
А чувства иные уже не волнуют и снова
Печальная музыка, и вдохновенны слова.
И буря в бокале вина, не дано нам иного.
 
 
А жизнь маскарад, и не сдернуть мне маску с лица.
Лицо – это маска, и странная боль не проходит.
Вот так и кружились устало в преддверье конца
А что остается? Лишь призраки в полночи бродят..
 

Сон о серебряном веке. Муза в синем

 
Муза снова явилась к поэту и долго парила,
И присела устало, и что-то твердила о том,
Что прекрасна и жизнь, и судьба, и удача любила
Этот тихий и тайной окутанный в полночи дом.
Он смотрел удивленно и ей он поверил едва ли.
Но она улыбнулась, и скрылась, шуршали шелка.
И какие-то райские птицы за ней улетали.
И бессильно махнула прекрасная в кольцах рука.
 
 
Он стоял у окна, и хотел ее снова увидеть.
Но туманная даль унесла ее ночь эту вновь.
И тогда научился поэт эту жизнь ненавидеть,
И твердил, что ему не нужны ни мечты, ни любовь.
Сон во сне – эта ночь, и она в голубом на мгновенье.
Кто же может помочь, и кому позвонить в этот час.
Но вернулось в тиши, но пришло к нему вдруг вдохновенье,
И печали пропали, и пишет поэму сейчас.
 
 
Только тайна и свет никогда не спасают от боли.
И в полете ином, он останется вечно вдали.
А она? В этот миг мы ее называли Любовью.
Да, усталая муза говорила ему о любви.
Дама в синем, мечта, и стихия, которая рядом,
И в пустынной дали растворяются снова мечты.
Не зови, не ищи, пусть вернуться такая отрада.
Но ее удержать не сумеешь, о, ангел мой, ты.
 
 
И она уходила, казалась порой виноватой,
Но невинная была, и без слез ты ее отпусти.
И шуршали шелка, и духи уносились куда-то.
Ну а что оставалось, лишь грезы, туман и стихи.
 

Столкновение в ресторане

 
О, эта праздная небрежность,
когда краса так дивно манит,
И что нам остается? Нежность.
И пусть иллюзия обманет.
Мы в том театре, как актеры,
готовы снова раствориться.
Печаль, она проходит скоро.
И очень страшно воплотиться.
 
 
О, львицы дивные, вы снова
небрежно смотрите на мир.
И больше нет пути иного,
как только распрощаться с ним,
Когда прекрасная эпоха
растает, словно этот сон.
Останется лишь профиль Блока,
потом растает даже он.
 
 
В театре, где мы все играли
себя, а может быть иных
Созданий, дивные печали
хранили этот старый миф.
И мир, в его великолепье
был так далек от этих грез.
И вы проснулись на рассвете.
И ветер вдруг духи унес.
 
 
И в старом парке встреча снова
так неожиданно мила.
И мира больше нет иного,
чем тот, который обрела
Твоя душа в театре этом,
в плену у света и тоски
Звучали дивные сонеты,
и пелись светлые стихи.
 
 
Ваш век серебряным назвали.
И в блеске тихом и тоске
Звучали дивные печали.
И веер чуть дрожал в руке.
Раздета, больше, чем одета,
и потому озябла снова,
Но света не было от света.
Метались среди грез и снов.
 
 
Небрежно брошенные снова
в мой век, и в трепете огня
Еще я вижу этот пламя,
заворожившее меня.
И диалог, он будет длиться,
и что ему теперь века,
Когда вдруг воскрешает
лица опять художника рука.
 

О, Муза плача! Я пришла к поэту

 
И манит таинственный мир вдохновенья,
Где птицы и звери мне верно служили.
И ласково душу обнимет забвенье.
И спутает вечность все маски и стили.
 
 
И снова застынет в тиши Галатея.
В тумане тот замок старинный предстанет.
И манит таинственный мир вдохновенья.
И сказка вернется, реальность отпрянет.
 
 
Жизнь- сон позабытый, она так прекрасна,
Таинственна так в этом мире иллюзий.
И осень нахлынет в реальность внезапно,
Меня позабыли и звери и люди.
 
 
.О нет, я реальности той не приемлю,
Мне рифмы милее той прозы унылой
Но как мне понять эту странную землю,
Как тихо душа в забытьи все парила.
 
 
Гнала эти странные грезы со смехом
И больше остаться в плену не хотела,
Художник закончил портрет и уехал,
И только душа все куда-то летела…
 
 
И таяли звезды во мраке и свечи.
И мир показался мне тенью творенья.
И вновь надвигался таинственный вечер,
И снова укроет нас полог забвенья
 

О, Женщина, ты чудо из чудес

 
В унынье, раздумьях и неге
они остаются в тени,
О, время, замершее в беге,
в их милые лица взгляни,
Открой эти вечные тайны,
и дивные сны изучи.
Быть может и были случайно
они у тебя на пути.
 
 
О, женщины, как вы прекрасны,
и как безнадежно грустны,
Над миром в отчаянье властны,
и в счастье бессильны, и сны,
И грезы у вас, как поэмы,
юны и прекрасны тела.
И если мужи вдохновенны,
то значит, к ним Муза пришла.
 
 
И пусть суетятся мужчины,
им чудо такое дано.
Быть вечно виновной, невинной,
и пить дорогое вино.
И снова некстати являться,
не слыша мольбы – уходить,
И снова задорно смеяться,
и плакать, и радостно жить.
 
 
И в танце парить, и участья
не ждать, покоряя миры.
Мы слишком бывали несчастны
в азарте безумной игры.
Но как без нее обходиться,
когда все уныло и немо.
И Лада опять воплотится,
и страшно нависшее небо
 
 
Готово грозой разразиться,
когда ты смеешься задорно,
О женщина, как бы забыться
в объятьях, но ставши покорной
Ты снова свободе и неге,
готова бессильно отдаться,
И летом мечтая о снеге,
зимою жарой наслаждаться
 
 
Готова, и все тебе мало,
любви и тепла, и уюта…
И вновь Маргарита взлетала,
и снова весталки сменяются,
И жрица в том танце экстаза
скрывать не хотела в начале,
И в каждом движенье и фразе
лишь грация светлой печали.
 

Только первая снится любовь
Фауст и Маргарита – наше время

 
В полутемном зале за столом
кофе с коньяком он пил устало.
И шептались девочки о нем,
Женщина курила и молчала.
Все хотела снова подойти,
только не решилась, в час заката
Он сидел задумчиво один,
и смотрел рассеянно куда-то.
 
 
Пусть его покинули стихи,
музыка за окнами смолкает,
Только желтый- желтый лист летит,
и о ней опять напоминает.
– Маргарита, – шепчет он в плену
Страсти отгоревшей, не забытой.
Словно этот лист, к нему прильнув,
кружится во мраке Маргарита.
 
 
Там другие все шумят опять,
отмечая что-то, торжествуя,
Молча будет кофе допивать,
об ушедшей женщине тоскуя.
Белый вальс, конечно, белый вальс,
только он взирал на них сердито.
Это страсти прорастают в нас,
и к нему прильнула Маргарита.
 
 
Сигарету молча достает,
зажигалка гаснет в полумраке,
И уже отчаянно встает,
и огонь – предвестник новой драмы.
Он охватит души и умы,
всех, кто с ним сегодня повстречался.
Только снова растворились мы
в облаке иллюзии, в печали.
 
 
Как красив мой Фауст в этот час,
и уже трагедия забыта.
Он встает, идет его встречать,
воплотившись снова, Маргарита,
И улыбка дивные черты
озарила, и тоска забыта,
Где-то там им Дьявол с высоты
машет на прощанье деловито.
 
 
Сон во сне, и пусто наяву,
и никто ни грозный, ни сердитый
Их не разлучит, и в даль плывут,
затерявшись в облаке обиды.
Там Другие все шумят опять,
отмечая что-то, торжествуя,
А они над бездною парят,
От любви и нежности ликуя.
 

Поэтесса. Изгнанница

 
Как в этот миг прощенья и прощанья
Была ты далека от торжества,
И как звучали в пустоте признания.
И вроде бы еще была жива,
И так прекрасна, но в огне пожарища,
Где все сгорела, в жуткий этот час,
Печальные, разбитые не знавшие
Куда идти, как отразится в нас.
 
 
Нелепый бунт, и у тоски в объятиях.
И не во сне ты видела Париж,
И только там звучавшие проклятия.
Как дар небес ты примешь и простишь.
И вдруг черты неведомой красавицы
Проступят в пустоте и сне другом,
И если вновь душа твоя отправится
В миры и грезы, кто сказал о том
 
 
Что в этот день, в печали этой яростной
Ты не была бы откровенна с ним.
Но музыкант, жестоко и безжалостно
Смеялся над неверием твоим.
И лишь художник, друг твой по несчастию
Вдруг вырвал душу из нависших грез.
О бедная, ждала ли ты участия,
Мир полыхавший приняла всерьез.
 
 
А страсть в костре неведомом сгоравшая
Была началом тех ужасных бед,
И все еще чего-то где-то ждавшая
Смотрела ты на призрачный рассвет.
И в этот миг прощенья и прощания,
Как далека была от торжества,
И лишь еще звучали так отчаянно,
Последние жестокие слова.
 

Пианистка

 
В лунном свете замок утопает.
И летят ночные мотыльки
К люстре, где она еще сыграет
Эту песнь и тоже улетит.
– Будет бал, вы слышали, мой милый,.
Император грустен так и нем.
Только страсти бешеная сила,
Только звать меня назад зачем?
 
 
Говорят, безумец, он стрелялся,
Гению прощают все опять.
И ко мне он в полночи являлся
А просил, о чем? Да как мне знать.
Я ему велела отправляться.
Я устала от внезапных мук.
И во сне он будет мне являться.
О мой милый, мой далекий муж,
 
 
В лунной свете около рояля
Замирает, гибкая спина,
А лица ее я не узнаю.
Не увижу как же там она
Хороша была, смела, крылата,
Покорила этот высший свет.
И ушла растерянно куда-то.
А поэт? Дуэль, да он поэт,
 
 
И терпеть не станет, и пророчить
Он умеет, что ему хандра.
Он стихи напишет этой ночью.
Чтобы утром прохрипеть: – Пора,
И растает где-то и оставит,
Лишь долги и дивные стихи.
Женщина корить его не станет.
И соната лунная звучит.
 
 
И опять над миром, как расплата.
Страсть, и молний дальних дикий свет.
И дуэль, остановись, куда ты?
Поздно, ангел мой, убит поэт.
И в порыве бешеного вальса
Не могла поверить в то графиня
И шептала, но кому: – Останься.
Он меня вовеки не покинет.
 

Музыка страсти и огня

 
И Демон, сидящий на склоне горы,
Все слушал и слушал Поэму экстаза.
И жизнь его снова до этой поры,
Неслась в поднебесье, и каждая фраза,
И каждая нота была так горька,
Что впору от горя ему задохнуться,
И вдруг проступила иная строка.
Лиловые краски, и он оглянулся,
 
 
Над краем обрыва поэт замирал…
Прекрасный, печальный, таких не бывало.
Очнулся, когда Пианист доиграл,
Смеялся и плакал наш Демон устало.
Что это? Поэма Грозы и Огня,
И века начало в преддверье финала.
И смотрят и смотрят они на меня.
И только Поэмы экстаза им мало.
 
 
Творцы в этой бездне угрюмых страстей
Жестокого мира едва ли осилят,
И Демон спустился к Тамаре своей,
И крылья беды распростер над Россией.
А там Незнакомка грустна и мила,
Такая небесная или земная,
По углям она в эту пропасть пришла,
И вновь воскресая, и снова сгорая.
 
 
Она нет, не ведьма, богиня любви
Все слушала этой симфонии ужас.
И только сгорали, сгорали вдали
Три гения темных, три горестных мужа.
И в пламени этом восстанет мираж.
В печали останется только услада.
До неба подняться и в горечи фраз,
И в ужасе звуков в плену звездопада…
 

Метель 14 года

 
Я люблю в эти снежные дни у огня оставаться,
Там такая симфония снова взлетает и тает.
И снежинки порхают в глуши в ритме венского вальса.
И какие-то тени в зазеркалье моем возникают.
 
 
Снова бабушки лик, и за нею стоят незнакомки,
В этом мире снегов они снова все в белом прекрасны.
– Мы к тебе на минутку, и ты нас такими запомни.
И смотрю в эти лица, и вдруг мне становится ясно.
 
 
Что незримые нити сквозь вьюгу ко мне протянули
Наши добрые пряхи, стараясь их всех показать.
Мы не можем забыть, за черту так легко вы шагнули.
Только в этой метели все будут они танцевать.
 
 
Кто там снова сердит. Что еще с нами может случиться?
Только вальса порывы, и сила земная огня.
И душа моя снова, как легкая светлая птица.
Уплывает за ними, и хочется дальних понять.
 
 
В эти снежные дни, не страшат нас с тобой расстоянья.
И усталое время не имеет той силы в тиши.
И в печали метели, улыбаются мне на прощанье.
Гаснет тихо огонь. В небеса им усталым спешить.
 
 
Мы прощаемся нынче, но встретимся снова, я знаю.
Тихо бабушки смотрят, и ищут ответа вдали.
И в мерцанье огня я поэму свою сочиняю,
О веселой Надежде, о светлой прекрасной Любви.
 
 
И снежинки порхают в тиши в ритме венского вальса.
И какие-то тени в зазеркалье моем возникают.
Я люблю в эти снежные дни у огня оставаться,
Там такая симфония снова взлетает и тает.
 

Последний день в забытьи 7 августа

Цикл» Легенды серебряного века»

Увижу я, как будет умирать..

А. Блок

 
Все женщины застыли у двери,
И дождь до нитки вымочил прохожих,
Там улицы, аптеки, фонари,
Но этого увидеть он не может.
И строчки замирают на устах,
Мать и жена внезапно примирились,
И остается пустота и страх,
Как горечь и тоска, как сон и милость.
 
 
Кармен танцует где-то в небесах,
Он Снежной маски видит очертанья,
Но остаются пустота и страх,
И вой сирен, прощенье и прощанье.
Лет через сто он так же дорог всем,
Нет, все не правда, там еще дороже,
И в свитках ненаписанных поэм
Лишь палачей отчаянные рожи.
 
 
И гул страстей стихает, и молва
Теперь бессильна разбудить Поэта,
Душа летит туда, на острова,
И храп коня, он написал про это.
И женщины отчаянная страсть,
Все это было, но ушло куда-то,
А остается призрачная власть,
Как пораженье, горечь и утрата,
 
 
И поцелуи Снежных королев,
И ревность королей, все это было,
Но он несется в пустоту скорей,
Там вечность и Луна нет, там могила.
Дорожки лунной смутные черты,
Стон матери, жены немая сила,
И поцелуи, бездна высоты,
Все это было, да, когда-то было.
 
 
Усадьба сожжена, нет силы жить,
Никто не сможет возвратить былое,
И только смуты призрачная нить
На миг глаза откроет, и закроет.
За ним во след рванется Гумилев,
Томиться остается две недели,
И где-то там, среди чужих пиров,
Продолжат диалог, и в самом деле
 
 
Ничто Поэтов не спасет от тех,
Кто и двух слов связать потом не сможет,
Они ушли и, слыша Музы смех,
Он оглянется – жутко и тревожно.
Там женщины застыли у двери,
Смерть впереди, но как она прекрасна,
Ее он выбрал, черт их побери,
Для них печаль, а для него-то праздник.
 
 
Необъяснимо, что им объяснять?
Неповторимо – лунная дорожка,
И он уйдет, чтоб боль свою унять,
Седьмое, август, подожди немножко.
Нет силы ждать, тоска и пелена,
Последних снов, стихотворений жалость,
Когда тебе объявлена война,
То смерть и сон, тот свет – такая малость,
 
 
Но оглянется в пустоте стоят,
И остается вечность за спиною.
И Снежной королевы дерзкий взгляд,
И истина в вине, и с той виною
Не выжить, не осилить этот путь.
И Невский замер в пустоте зловещей,
Не хочется забыться и свернуть,
Не хочется стихов, вина и женщин.
 
 
Все кончено, и странно ал рассвет,
Где нет его, и никогда не будет.
И только весть: Убит, убит поэт.
Разбудит многих, может быть разбудит…
 

Погиб поэт 7 августа 1921 года

 
Упала тень на бледное лицо,
И карканье ворон казалось бредом.
Он понял – не подняться ни за что.
Путь к облакам желанен, но неведом.
И ангельский во мгле маячил лик.
А женщины в его аду рыдали.
– Но там не он, истерзанный старик.
– Нас обманули, нет, не он, едва ли.
 
 
И снова ворон каркает в тиши,
Кому, о чем пытается поведать?
А девушка по Невскому спешит
Туда, к Поэту, к взлетам и победам.
И верит, что она его спасет,
Пусть у окна уже рыдает Анна,
И мелкий-мелкий дождь устало бьет.
По мутным стеклам, призрачно и странно…
 
 
В такую ночь несется наша жизнь
От финиша отчаянно к началу,
– Останься с нами, милый, продержись, —
Там тихо мать бессильная шептала.
Но он не слышал. И не слышал Бог.
И пили обреченно комиссары.
– Там, в пустоте сегодня умер Блок,
Его убили мы, – и замолчал он.
 
 
Как долго Луначарский выл в бреду —
Припомнят все, как только протрезвеют.
Двенадцать. Невский. В пустоту бредут,
Кричат вороны. Души их мертвеют.
Живой средь мертвых. Нет, кошмарный сон.
Заря седьмого августа настанет,
И все сотрет, и вопли их и стон,
Лишь танец Саломеи —страшный танец.
 
 
И Ироды, бредущие толпой,
Иные страсти в бездне ощутили.
– Сегодня умер Блок. – Да бог с тобой,
Они его давно похоронили.
А Анна к мужу в пустоту спешит,
За что-то он недавно арестован,
И только дождь, и рядом ни души,
Дождь заглушает и шаги, и стоны.
 
 
Еще гремит гражданская война,
И озверело брат идет на брата.
Душа стремится к небу из окна,
Убит поэт, погиб, грядет расплата.
Мир покачнулся, в пустоте пожар,
Убитый ворон рухнул возле окон.
Как пережить потери и кошмар.
– Кто там вопит: – А мы убили Блока*…
 
 
И все еще поет церковный хор,
Там девы об убитых голосили.
Христос распят, расстрелян он в упор.
Погиб поэт и больше нет России.
Тень адмирала, император нем,
Все рушится, как пустота пугает.
Мы все забыли о любви совсем,
Лишь Маргарита Мастера спасает…
 

* Это мы убили Блока, -забывшись кричал нарком просвещения Луначарский

(из воспоминай о том дне, о том августе)

И августа незримая печаль Памяти А. Блока

7 августа перестало биться сердце А. Блока, 21 августа

был расстрелян Н. Гумилев

 
И августа незримая печаль
В немой улыбке Блока затухает,
И тает обнаженных душ печать.
И, кажется, что тяжело вздыхает
Незримый Пан, о панике забыв,
Мы входим в лес, среди болот блуждая,
И звонкой флейты старенький мотив
Какие-то вдруг чувства обнажает.
До осени один последний шаг,
А впереди и казни, и печали,
Уводит он поэтов, не дыша,
Мы по болотам в тишине блуждали.
Был август слеп, как вещая сова,
Вспорхнувшая в тиши над головою.
И знала, что сегодня не права,
Когда навек я порвала с тобою…
Нас ждут в тумане душном сентябри
С дождями и тоскою небывалой.
Но ты еще на август посмотри,
На то, как там голубка ворковала,
И задыхался от тоски поэт,
И век остался где-то за чертою.
И столько странных дней и странных лет
Осталось где-то, и дневник закрою…
И старых писем призрачная вязь,
И дивных песен тихая отрада,
И берегиня кружится, смеясь,
В глуши аллеи, август, как отрава.
Событий странных обреченный ряд,
Тоска о доме и о тяжкой доле,
И только там еще костры горят,
Но жить в объятьях боли нам доколе?
 

Начало осени. Закат

 
И вдруг на закате вся в темном врывается в осень,
И мечется в ворохе листьев, в обрывках сонетов,
Она ни о чем никого в этот миг не попросит,
А молча растает, раздавлена или воспета.
Да что там за время, откуда такая прохлада,
О чем они снова просили тирана, мой ангел,
И где-то кружилась упрямо в пылу листопада,
А век серебром награждал, и другого не надо.
Да только та осень она ураганом пугала,
И все вырывала их души, как желтые листья,
И каменный век, он серебряным был, но сначала,
Напишут стихи, словно ворохи песен и писем.
И знают что им затеряться придется в просторе,
Что в темных шкафах на Лубянка они оседают.
И вдруг эта осень, и ветра порывы и споры,
О том, что не выжить, что эта махина задавит.
Легко нам судить и рядить, что там осенью было,
Куда они шли, почему не сумели пробиться.
Все кануло в Лету, вино в том бокале разбитом
Алеет так странно, но больше уже не напиться.
И только стихи нам приносит порывистый ветер,
И темные тени мелькают вдали на закате,
И алое солнце серебреный мрак тот осветит.
И тихо растает, и сил докричаться ей хватит.
Она ни о чем никого в этот миг не попросит,
А молча растает, раздавлена или воспета.
И вдруг на закате вся в темном врывается в осень,
И мечется в ворохе листьев, в обрывках сонетов….
 

Свита Снежного короля

 
И вот из суеты иной и света
Явился Демон – дивная комета,
И над землей бесцветной пролетая,
Он видел, что планета золотая
От звездных рос, от боли и печали.
Там странные поэты воспевали
Своих актрис, и серебро столетья
Он постигал упорно на рассвете.
 
 
Два божества – профессор и актриса,
В какой-то мир тяжелые кулисы,
И полночь грез, и пьесы странной звенья.
Миг постиженья – чудное мгновенье.
Как надо всем, забыв про все тревоги,
Понять, что люди дивны и убоги,
И в суете безрадостной рассвета,
Проносится над пропастью комета.
 
 
Там тихо скрипки дивные звучали,
В тоске бессильной и земной печали,
И лица проступали сквозь скрижали,
И голоса отчаянно дрожали.
О чудо, откровенья, миг удачи,
И мир внимал, и он не мог иначе,
Истории любви и вдохновенья,
Не поглотит безжалостно забвенье.
 
 
Они звучат, над пропастью ликуя,
И в суете несозданных миров
Какая-то стихия торжествует,
Среди печальных казней и пиров.
Все это было с ними, снова будет
Стихи, штрихи, события и люди,
И где-то там в покое и печали,
Все тени их прекрасные мелькали
 

Брюсов и Львова

 
Там тень несозданных созданий
Касалась и волос и зданий,
И женщина, любившая поэта,
Ждала с тревогой света, нет рассвета,
Она была уверена, что слава
Ей улыбнется сквозь века лукаво.
А он вдали решал свои шарады,
И ждал смятенный радости распада.
Она могла с другими быть счастливой,
Но те глаза и скрипки переливы,
И миг до боли, и в тиши заката
Она была ни в чем не виновата.
И вот тогда лишь пистолета дуло
Ее в реальность бытия вернуло.
На миг один, и вечность проступала,
Когда она о нем затосковала.
Он не пришел к могиле в миг последний,
Был пьян и нем, все повторяя бредни,
Других поклонниц призрачные лица…
Что делать? Может тоже застрелиться?
Он жил и знал, в метели и печали,
Его лишь птицы белые встречали…
Ее же унесли в иные дали,
Забыли, в суете не вспоминали…
 

Профессор и куртизанка

 
На площади в преддверии экстаза
Гулял поэт и видел вдалеке,
Как оживает призрачная фраза,
Оставшись только тенью на холсте,
 
 
Там, в суматохе девы замелькали
И бросились куда-то от него,
А он мечтал: – О, утоли печали.
– И что еще? – А больше ничего.
 
 
И никого в тумане над Невою.
– Но кто они, чего они хотят?
И души, словно волки, рядом воют,
И женщины, как ангелы, летят.
 
 
И растворяясь в пропасти, немеют.
Он вновь один – там торжествует Блок.
И дальние созвездия не смеют
Его оставить, если с нами бог.
 
 
В тумане звезды дивные светили,
Оставив нас, они неслись во тьму,
И только скрипки где-то голосили,
Покорные пророку своему.
 
 
Пророк хмелел от женского вниманья
И улетал в неосознанность миров.
О дивный миг его очарованья,
О тайны грез, и смысл забытых слов…
 
 
А куртизанка рядом хохотала,
И улетала в пустоту картин.
И только в тишине ночной блистала,
Но он один, но он всегда один.
 

Растаявший в листопаде

Как будто душа о желанном просила,

И сделали ей незаслуженно больно.

И сердце простило, но сердце застыло,

И плачет, и плачет, и плачет невольно.

К. Бальмонт

 
Пятьдесят оттенков страха,
где любовь на ладан дышит,
Я  зову его из мрака,
только он меня не слышит.
Там, за белой полосою
море сходится и небо,
Я зову его с собою в мир,
где он ни разу не был.
 
 
И на бреге океана,
там, где сходятся стихии,
В лике темном капитана
он убийца и мессия.
Мы с Поэтом  говорили,
мы с  Архангелом  молчали,
Мы в Париже рядом были,
то в веселье, то в печали.
 
 
Век, как пламя, разгорался,
и профессор лгал устало,
Он собою оставался
у исхода, у причала.
Он навеки изгнан будет,
знаю, Невский только снится,
В пустоте Парижских будней
пух, как снег, мертвит ресницы.
 
 
То взлетая в поднебесье,
то туманом оседая,
Он слова знакомой песни
на Монмартре вспоминает.
Люксенбургский сад белеет,
там укрылся Модильяни,
И приблизиться не смеет
он к художнику и Анне.
 
 
Пятьдесят оттенков страха
в этом пламени заката.
И Париж, как сон и драма,
все влечет его куда-то.
Расправляя крылья, Демон
одолеет мир иллюзий.
– Что случилось, милый, где мы?
 Отчего так мрачны люди…
 
 
Там, за белой полосою,
 море сходится и небо,
Я зову его с собою
в мир, где он ни разу не был.
Пятьдесят оттенков страха,
там  любовь на ладан дышит,
Я  зову его из мрака,
только он меня не слышит.
 

Гиппиус и Блок

 
Она была неждана и прекрасна
И безрассудна в этот звездный час,
Где только тени дивные безгласны.
– О, дьяволица! – в пустоте кричат.
И спесь ее пророков поражала,
И дикий холод душу бередил,
Она еще витала и кричала,
Среди камней, коней, ночей, могил.
И миг один останется до света,
И до рассвета этот звездный час,
Когда, как позабытая комета,
Иная песня проступала в нас.
И Дьявол виновато улыбался,
Когда она во сне его ждала,
И только сонм страданий отражался
В прозренья миг, в преддверии тепла.
И вышел Блок из тени на закате,
И встал пред ней, и тихо прочитал
Какой-то опус, простонала: – Хватит!!!
И растворилась в пустоте зеркал.
Беспечная на улицах Парижа,
Ждала его и верила – придет,
Я шлейф тот звездный в полумраке вижу,
Какой там век, скажите, день и го
 

И. Бунин- А. Блок Соперники

 
Он стар и устал и печален,
как странно остаться во мгле,
Всегда на пороге отчаянья,
он жил на забытой земле,
Погасла его сигарета,
а женщина -просто старуха,
И та, что любима, о где- ты.
В душе пустота и разруха
 
 
И снова придет из былого,
прекраснейший призрак в тиши,
– Оставь меня, снова ты, снова.
Любимый толпой, это ты
О, юноша вечный над нами
смеешься, куда ты теперь,
И холодно мне вечерами,
стихи, в них печаль и потери,
 
 
Мертвец, да в сиянии нимб
а вся слава померкла давно,
И только тобою хранима,
поэзия словно вино.
Тебя стариком не увидят.
Влюбляются снова, уйди.
И пьет, и рассвета не видит,
и призрак с ним снова сидит.
 
 
О, страшная участь и боли,
до дна старику не испить.
– Ян, милый, но что же с тобой,
– любимая рядом, не спит.
– Оставит надежда, о, Вера,
я лучше, я первым там был.
И странная рядом химера,
а имя, а имя забыл.
 
 
И снова витает и тает,
тот странный властитель умов,
И видит она – умирает
любимый, и страшно самой,
А если душа не стареет,
и вдруг торжествует любовь,
Признаться она не посмеет,
что снится ей тот, молодой.
 
 
Как снился тогда, вечерами,
она с ним танцует и ждет,
Что снова придет на свиданье,
и он никогда не умрет.
И прячет портрет и таится,
черты дорогого лица,
И даже подумать боится,
как встретится на небесах
 

6.

Единственный

Из воспоминаний об Александре Блоке Нины Берберовой

в последние дни своей жизни заглянувшей в нашу страну

 
Он был холоднее льда,
но как мы его любили,
Печален и тих всегда,
но бури сильнее выли,
Когда по Невскому шел,
не глядя в чужие лица,
То славы его ореол,
в любой темноте светился.
 
 
И это не образ, нет,
так было, я это знаю,
И тот несравненный свет
в душе до сих пор сияет.
И даже чужой Париж
затмить ее был не в силах.
Он холоден был и тих,
каким же он был красивым.
 
 
Не хватит слов описать.
Да что все слова пустые,
Мне снится – стихи читал,
и все во тьму отступили,
И в бездну пошли за ним
прекрасные девы, знаю,
Мы в этом костре горим
и нынче, его вспоминая.
 
 
Явление в пустоте,
средь шума чужого снова,
На Невском, как на кресте,
бесстрастен, а мир взволнован.
И что его усмирит,
не знаю, о тишь заката,
И снова он говорит,
о той, что ушла когда-то.
 
 
И все, кто ему внимал,
забудут потом едва ли,
И страсти немой провал,
и музыку той печали,
Когда нас смела метель,
когда погибла Россия,
Что ужас иных смертей,
но если распят мессия,
 
 
То ей уже не спастись,
мы это в Париже знали,
И ангел во мрак летит,
и вороны пропадали,
И в той пустоте земной,
обещана снова встреча,
С той юностью и весной.
Стихи, голоса и свеч
 

.Последнее объяснение

(Б. Пастернак- О. Мандельштам)

 
– Ты снова ко мне? Возвращайся в метель.
– Да нет, я теперь за тобой.
Ты нынче старик, от потерь и смертей,
О, и сгорбленный ты, и седой.
– Но нет, уходи, я еще не успел.
– Да поздно, уже не успеть.
И вздрогнули оба, и скрипнула дверь,
Но кто там, жена или смерть.
– О, как ты боишься, а я отбоялся,
И стала спокойнее жить.
И призрак метался, и призрак смеялся,
– Не стоит ничем дорожить.
Беседы с тираном чаи с палачами,
Во сне, пару раз наяву,
А в лагере волки все выли ночами,
И души терзали. Живу.
Какая там жизнь, о, старик, собирайся,
Я нынче пришел за тобой.
– Еще поживем, ты со мной оставайся.
– Да нет, не могу, дорогой.
– Я знаю, как пусто, и худо бывает,
Тому, кто явился один.
Нас души ушедших всегда провожают
Среди облаков или льдин.
– Борис, – позвала она, – что там случилось,
Ты с кем в эту ночь говорил.
И черная птица о стекла забилась.
И кто-то заголосил.
И только жена неподвижно стояла,
Молитву шептала тайком,
И только звезда обреченно сияла
Над сгорбленным стариком.
 

Последняя ночь. Монолог адмирала

 
И та другая в облаке страстей
растаяла, исчезла навсегда,
И старый граф один среди гостей
тебе твердил, что очень молода.
А адмирал рассеянно молчал,
и знал, что скажут, и не мог ответить.
Что оставалось? Берег и причал,
оставлен город, и гуляет ветер
 
 
Над пропастью, в которую летят
мечты и песни. Только даль туманна.
О, как они все порулить хотят?
О чем он снова, просто снится Анна.
Идущая по мукам снов и грез,
и молча только слезы вытирает.
– Прости меня, родная, запах роз,
когда звезда во мраке догорает.
 
 
Все предали, но женщина во мгле
все смотрит, разглядеть тебя пытаясь.
И где-то бродят тени по земле,
самой земли так ласково касаясь.
И где-то за границей пьют князья,
и как всегда в изгнанье короли.
Но никогда не будет там тебя,
моя звезда, в сиянии любви.
 
 
Ты эту землю не покинешь, нет,
о Анна, Анна, как же ты прекрасна.
И только той лучины вечный свет,
и «Лунная соната» в день ненастный,
Она еще нежна и так близка,
она еще коснется душ усталых.
И новая появится строка
романса, и в руках у адмирала
 
 
Замрет перо, он будет снова ждать,
вторженья в сны и грез, и напрасно
Она еще пытается летать,
обнять, прижать к груди, но ночь опасна.
В такую ночь пируют палачи,
забыв про все, и только тень во мраке
Мелькнет, и комиссар там замолчит,
и есть финал у этой страшной драмы.
 
 
Казнь до рассвета, бред бессвязных слов,
и женщины безумные рыданья.
И только меркнут звезды, и любовь
уходит за тобой теперь в изгнанье.
О, Анна, Анна, плакать ни к чему.
Что им до слез – они мертвецки пьяны.
И звезды разрезают эту тьму.
И больше не болят сквозные раны…
Все кончено, нам остается вечность и любовь….
 

«В тишине перед рассветом…»

 
В тишине перед рассветом
тихо плакала гитара
Над растравленным поэтом,
над убитым адмиралом.
Кровь семнадцатого года
в наших душах отзовется,
В тишине перед рассветом,
снова реквием прольется.
 
 
Август там не знал пощады,
он и нынче так тревожен,
Нам Матильды не прощают,
убивая осторожно.
И безумная Лолита
прет сегодня в депутаты,
И творцы давно убиты,
и за них дают награды.
 
 
И безумие такое
здесь реальностью зовется,
За кометой, за звездою
снова снова кровь прольется.
Тихо плакала гитара,
жрица снова танцевала,
И внимал ей Ирод старый,
все решив начать сначала.
 
 
Но смеялась Саломея,
растворяясь в миг рассвета,
Перед ней опять немели
властелины и поэты…
Что там было, что там будет,
Фауст снова нам расскажет,
Просыпались в мире люди
в миг прозревшие однажды…
 
 
И упали апельсины
в роще темной и печальной,
И расстрелянных поэтов
укрывали сны и тайны.
Гибких женщин силуэты
танцевали до заката,
Как печальна песнь гитары,
нас влекущая куда-то…
 

Роковой союз

 
А там, в Неве тонули силуэты,
Монашки и блудницы, и певца.
Они впервые вместе до рассвета,
Еще и до венчанья, до кольца.
И призраки, летящие в тумане,
Остались там, у роковой черты.
Она его заманит и обманет,
Тая надежду, позабыв мечты.
 
 
И в логове из Змей он жить устанет,
И отыскав совсем иную даль,
Стремится к ней, исполненный печали.
Она умножит темную печаль.
Но это все потом, в пылу сомнений,
И откровений тихих над Невой,
Монахиня печальная и гений
Еще продолжат спор извечный  свой.
 
 
И тоже на балу, где вновь Марина,
Они оставят след в ее душе,
И шрамы на руке, но боль – разбит он-
Бокал с вином, не склеить нам уже…
– О чем ты просишь? – Уберите письма
Невыносимо больше их читать.
– Исполнено – Они со мной, не лгите,
И он приходит в кандалах опять.
 
 
Мой бедный муж, ждала его и знала,
Что где-то там, у роковой черты,
Он встретит и меня, и адмирала,
Надменною усмешкой с высоты.
Убрали письма, лица постирали,
И в пустоте осталась у моста,
Исполненная  боли и печали.
И путь прошла покорно до конца.
 

Марина

 
И даже Блок в тумане не заметит,
Не разглядит у роковой черты,
Она зовет, но кто же ей ответит?
Лишь с бездной одиночества на ТЫ.
Молчала Анна в пелене рассвета,
Надвинулась безумная война.
Елабуга оставит без ответ
Тот скорбный миг, и навсегда одна
Ты где-то у черты, стирая лица,
Как буквицы на призрачном песке.
Звезде осталось вспыхнуть и разбиться
О камни, и на этой высоте
В раю понять, что недостойна ада,
В аду о рае в тишине скулить.
– Ты будешь там… -Не надо, о, не надо
Среди поэтов жить и их любить
И ненавидеть, и сметая лица,
Являя снова миру миражи,
Она хотела в бездне воплотиться,
Чтобы лишиться в небесах души.
Она зовет, но кто же ей ответит?
Там с бездной одиночества на ТЫ.
И даже Блок в тумане не заметит,
Не разглядит у роковой черты.
 

Из брани избран

Думали —человек, и умереть заставили.

М. Цветаева.

 
Из брани избран, чтобы стать
избранником судьбы и рока.
И на челе его печать
отверженного и пророка.
Про рок устал он говорить,
да кто его теперь услышит?
И пусть во тьме свеча горит,
душа, дыша, взлетает выше
 
 
И падает, и грешный мир,
оставленный, о ней вздыхает,
Из брани голоден и сир,
пророк, как рок, один шагает.
От чаянья беды молчит,
отчаянье в себе подавит.
И снова с нами говорит,
пусть мир воинственный бездарен,
 
 
Но где-то у иной черты
и в полосе иного света
Над миром дивной красоты
он избран, чтобы быть поэтом.
И вдохновение ему нисходит —
боль и наказанье,
И этот свет, и эту тьму
он видит в тишине от брани
 
 
Ушел, но только краткий миг,
и вечность будет за плечами…
Какой-то призрачный старик
от чаянья души не чает.
И с частью горести и лжи,
расстанется, чтоб счастье ведать,
Но как душа его дрожит
в преддверье смерти и победы….
 
 
И в вечных отсветах огня
он тень и свет иной эпохи.
И снова смотри на меня
про рок забыв, пророк высокий.
В тумане, в сумраке тревог,
один, забытый в поле воин,
И только век, и только бог
его внимания достоин…
 
 
Про рок устал он говорить,
да кто его теперь услышит?
И пусть во тьме свеча горит,
душа, дыша, взлетает выше.
Из брани избран, чтобы стать
избранником судьбы и рока.
И на челе его печать
отверженного и пророка.
 

Изысканная прелесть миража

Пролог романа «Королева декаданса»

 
Изысканная прелесть миража,
Эпоха декадансовых страстей.
В движенье каждом сумерки дрожат,
Обволокла туманами гостей.
И стала говорить с ним ни о чем,
Но как же славно в пламенном бреду.
И Скрябин нынче чем-то огорчен,
Там по стопам сказители бредут.
 
 
И танец Саломеи на ветру,
Когда одежд растают миражи,
Куда-то королеву уведут,
А голос обреченно задрожит.
Изысканная прелесть наготы,
И наглости прелестная возня,
От чаянья отчаянья цветы
Все срезаны, и боли не унять…
 
 
Век страсти, превратившейся в ничто,
Все Незнакомки в синем, ты одна
В зеленое закуталась пальто
И вышла в полночь, полночь холодна.
На Невском обезумевший от грез,
Молчит создатель призрачных миров.
Все рушится, без слез и без угроз
Усталый мир зачах, он не здоров.
 
 
Как здорово у дикой высоты
Остановиться и кого-то ждать.
Кидать куда-то мертвые цветы,
И об ушедших после вспоминать.
Самоубийство – это не протест,
А тихая симфония потерь.
Безумен Врубель, кто ж здоров теперь?
И только вереницею смертей
 
 
Отмечен тех времен усталый ход,
Но обнажиться, в небесах паря.
И знать, что бунт неистовый грядет,
И покачнется черная земля.
Надменна гордость, спесь всегда ль права,
Но больше нет ни Невского, ни снов.
И только конь летит на Острова,
И только стан твой обнимает ночь.
 
 
Уходят все, и ужас корабля,
Везущего в Европу русский люд,
Раздавит в грозный час немой тебя,
И тихий голос: – Нет, я остаюсь.
– Погибните. – А вы умрете там.
И ни о чем последний разговор,
Валькирия шагает по цветам,
По мертвым розам, и глядит в упор.
 
 
Все это сон, но что реальней снов?
Глухая ночь, над Невским, пустота,
И призрачен Париж, но как-то нов,
Все скомкано, а эта жизнь не та.
Мы рвались все сюда, какая блажь,
Но знали, что в Россию мы вернемся,
А вот теперь Париж -немой шантаж,
Он примет нас, но сразу отвернется.
 
 
– Там умер Блок, -сказал мне кто-то, – боль.
Но он был обречен давно, я знаю.
Где Незнакомка, где его Любовь?
И снова все о прошлом вспоминают.
Есть только Невский, тьма его и свет.
Валькирии внезапное явленье,
Дыхание Невы, холодный снег,
И пропасть грез, их ярость, и забвенье.
 
 
– Мы мертвецы, нас не спасет Париж,
И все-таки мы организм единый.
– Валькирия. О чем же ты молчишь?
Порыв в провал, и нервные мужчины.
Ругался Бунин, а Куприн молчал,
Рвалась назад безумная Марина.
А для меня страстей немой оскал,
Пожар, туман и пропасти лавина.
 
 
Нам остается тягостный Париж,
Замучен Блок и Гумилев расстрелян,
И разве там ты с ними устоишь,
Ты сможешь жить? Не верю, не уверен.
Набоков о расстреле говорит,
Его бы точно сразу расстреляли.
Но нет, в Париже будут хоронить,
Нам не вернуться, раз мы убежали.
 
 
Валькирией обещанный нам рай
Похож на ад, и все-таки Вальхалла.
Она парит, смеется: «Выбирай».
Летела в бездну и крылом ласкала.
В движенье каждом сумерки дрожат,
Обволокла туманами гостей,
Изысканная прелесть миража,
Эпоха декадансовых страстей.
 

Капитан корабля-призрака. Памяти Н. Гумилева

 
И вот когда его встречал поэт,
Не в пенном море, здесь, в тумане грез.
Он шел упрямо, излучая свет,
И убеждал себя, что не всерьез.
 
 
Он видит эти призрачные сны,
И корабли, бродящие по свету,
Но с Дикою охотой мы должны
Вернуться в мир, как легкие кометы.
 
 
И возвращенной книгу назовут,
И всех простят, кого тогда казнили,
И только он на несколько минут,
Шагнет в наш мир, чтобы знали и любили.
 
 
И снова век сверкает серебром,
А миг подарит миру вдохновенье,
Мы по углям к нему опять придем,
Запомнив эти чудные мгновенья,
 
 
И только Анна где-то у огня
Не видит, не внимает, не ответит,
Корабль призрак, он в сиянье дня,
Прекрасен, и живет на этом свете.
 
 
И капитан на берег сходит вновь,
Чтоб деве юной навсегда отдаться,
Там ждет его забытая любовь.
Очнувшись, Анна будет улыбаться.
 
 
Но покоренной в сердце места нет,
Безумный капитан уходит в снова,
Корабль призрак, он плывет на свет,
Из мрака к свету, радостно-взволнован.
 

Дом на берегу моря. Гений

 
В доме не было окон, а двери так плотно закрыты,
Что какие-то птицы разбились, просясь на постой.
Никого не впускал в этот мир, о, чудак деловитый.
А меня вдруг окликнул с порога так странно:-Постой.
И ему подчинилась, сама я себе подивилась.
Ведь никто в этом мире не смог бы меня укротить.
И морская волна возле ног обреченно забилась.
И меня он позвал, чтобы чаем в саду угостить.
 
 
А потом он роман свой читал, и в порыве экстаза
То взлетал к облакам, то валился на землю, шутя.
Что там было- не помню. Тонуло и Слово и фраза
В этой водной пучине. Кто был он? Старик и дитя.
Впрочем, это со всеми мужами однажды случится,
И затворники снова врезаются горестно в мир.
И закат там алел, и кружилась растерянно птица.
И какая-то тень все витала спокойно над ним.
 
 
Что там было еще? Ничего из того, что смущало
И тревожило нервы усталых и желтых писак.
Только птица вдали обреченно и дико кричала.
Он смотрел в эту даль, и я видела, как он устал.
Дар общения нам, как богатство и слава дается.
Мы бежим от него и в писании скрыться вольны.
Только призрак прекрасный над гением снова смеется.
– Кто она? – я спросила, – Душа убиенной жены.
 
 
– Как могли вы? – Я мог, -повторил он, как горное эхо,
И расплакался вдруг, как ребенок, почуяв беду.
И я к морю бежала, и помнила снова про это.
Ночь прекрасной была, но я знала к нему не приду.
И сидел он один, и в саду, где усталые птицы,
Все взирали угрюмо, хранили покой свысока
Будет долго потом мне старик этот призрачный сниться.
И свечу погасила прекрасная в кольцах рука.
 
 
– Навести его, детка, -она мне, склонившись, сказала, —
Я сама умерла, он не винен, он просто Старик.
И погасши давно, та звезда мне во мраке мигала,
И забылся опять он в романах прекрасных своих.
Никого не впускал в этот мир свой чудак деловитый.
А меня вдруг окликнул с порога так странно:-Постой.
В доме не было окон, а двери так плотно закрыты,
Что какие-то птицы разбились, просясь на постой.
 

«И грозный шут, игравший короля…»

 
И грозный шут, игравший короля,
С усмешкой пред реальностью пасует,
Все это было, только было зря,
Художник мир иллюзий нарисует,
Там скроет маска злобное лицо
От зрителей, любивших веселиться,
И грустный шут расскажет им потом,
Как он сумел в тумане раствориться.
От части власти отломив кусок,
Он был король на миг, на век изгоем.
Он не решился стать во тьме, потом,
И спит, и видит он себя героем.
Но что там остается за чертой
В созвездиях, над ними он не властен,
И целый мир останется потом
Лишь отблеском его былого счастья.
И грозный век, пылающий в огне,
Каких-то ненаписанных сказаний
Он в зыбком сне несет опять ко мне,
Сквозь пелену прозрений и признаний.
Там призраков забытых хоровод,
Сто лет назад растаявших в тумане,
Один в каморке шут устало пьет,
И верит, что он жизнь и смерть обманет
 

И в первый день творенья… Мой Фауст

 
Усталые звезды искрились, и море хрипело,
Не в хоре церковном, но все-таки девушка пела,
И облачных тройка коней уносилась к закату,
Ласкали нас волны и вдаль убегали куда-то.
Двенадцать героев на берег морской выходили,
Хранили тот остров, и сказки и песни любили
Послушать во мгле, не утихнуть уже звездопаду
И чуду творенья мы были с тобою так рады.
 
 
Останутся снова поэмы и песни, и страсти,
Поэты в забвенье, и Слово в неведомой власти.
Останутся в мире лишь первые звуки творенья,
Усталые звезды коснулись внезапно забвенья.
И все, что до нас сотворили – оно ускользало,
И волны хрипели, и мудрость смывали безжалостно,
И новые свитки напрасно спасти мы пытались,
И там, в тишине обнаженные снова остались.
 
 
Вот так и живем, и теряем какие-то книги,
Лишь моря простор остается и страсти вериги,
А все остальное придумаем завтра мы сами,
И новые звезды опять засияют над нами.
И Фауст усталый, он бесу сегодня не верит,
Он мир этот чудный аршином своим только мерит,
И море, и небо над нами такая стихия,
И смотрим мы немо на шири и дали иные.
 
 
И облачных тройка коней уносилась к закату,
Ласкали нас волны и вдаль убегали куда-то.
Усталые звезды искрились, и море хрипело,
Не в хоре церковном, но все-таки девушка пела.
 

В раю одиночества

 
Старик метнулся в полночь и исчез,
Растаял где-то, только темный лес
Был с ним в тот миг и никого кругом.
Она сгорела в пламени ином.
А он себя за тот уход винил.
Еще был жив, но без нее не жил.
И кто бы смог, природе вопреки
Писать потом отчаянно стихи.
И стихла ночь, и не бурлит река,
Там тень ее прозрачная легка,
Там только этот мир и этот свет
Пропитан ею столько дней и лет.
И в полночи звучат ее шаги.
Она ушла. Она ушла с другим.
Все говорила, что в тумане ждут
Отец и сын, и несколько минут
Висит над ними яркий серп луны.
Старик один, он снова видит сны,
Причудливые, нет пути назад.
Хотя ни в чем, ни в чем не виноват.
 

Реквием Капитану корабля-призрака 21 августа

 
Как странно прекрасны летящие черные птицы,
Над белым простором они невесомы и немы,
И знаю, поэт мне сегодня любимый приснится,
Он землю оставил, он рвется в бескрайнее небо.
И снова из мрака Летучий Голландец выходит,
И птиц обалделых куда-то ведет за собой,
А синее небо, где призрак отчаянно бродит,
Нам дарит надежду на вечность, нам дарит Любовь.
Не ту, о которой мечтает в тумане чужая
Наивная дева, не зная, как справиться с ней,
Нам дарит он страсть, и о ней мы сегодня узнали,
Когда светлый Один седлает в тумане коней.
И с Дикой охотой проносится вечность пред нами,
И черные птицы пронзительно в небе кричат,
А что это было? Не знаю, я точно не знаю,
Куда эти души, как птицы, сегодня летят.
Нам пусто и странно на этой земле оставаться,
Нас жалят шипящие змеи и страхи, и сны,
И буря устала пред этой бедой бесноваться,
Но встретить Голландца с Охотой мы нынче должны.
А что выбирать, выбирать мне совсем не охота,
Устала скитаться, и больше не вижу земли.
И только куда-то несется в тумане Охота,
Она к небесам улетает и тает вдали.
И будет поэт над полями в тумане носиться,
Он землю оставил, он рвется в бескрайнее небо.
Как странно прекрасны летящие черные птицы,
Над белым простором они невесомы и немы.
 

Буря вдохновения и страсти

.Памяти Николая Гумилева

 
Как Летучий Голландец, душа уносилась во тьму.
И шутили матросы о чем-то, и долго смеялись.
Был суров капитан, и приблизился Дьявол к нему.
И забытые сны в этой бездне суровой остались.
Море дико ревет и бросает нас снова в туман,
И далекие скалы я вижу яснее и ближе.
– Мы погибнуть должны? Улыбается мне капитан:
– Невозможно погибнуть. И взор его снова я вижу.
 
 
Но о чем он опять? Мне узнать это странно теперь,
Только дикие волны куда-то уносятся с хрипом,
Альбатрос покачнется, какой-то невиданный зверь
Посейдоном подарен нам, снова я слышу и вижу,
Как шальная гроза все тревожит усталую ночь.
И в тумане они проступают, и ждут в суматохе,
А Летучий Голландец уносится яростно прочь.
Океан проглотил этот миф и немой и жестокий.
 
 
Только снова в тумане все ищут обратно пути,
Капитаны, которым назад никогда не вернуться.
И душа моя снова в те бури и стоны летит.
И приблизился Один, Аттила из тьмы улыбнулся.
Снова Дикой охотой закончился яростный сон,
Волны-черные псы в темноте небывалой ревели.
Гулко падали в бездну герои минувших времен,
Звезды сыпались вниз, и от страха матросы хмелели.
 

Алая буря в бескрайнем просторе

 
Снова алое пламя на фоне бесцветного неба,
Снова музыки бред, и веселая сила огня.
И куда-то в просторы небес, где со мною ты не был,
Эта женщина в красном влечет и кидает меня.
– Страсть порочна? —смеется, – но в чем же она виновата?
И лихой капитан снова видит ту даму во сне.
За грехи и за спесь наступает однажды расплата,
И Летучий Голландец врывается в душу ко мне.
 
 
Этих платьев пожар, и страстей негасимое пламя
Никогда не забуду, и будет в тумане одна
Танцевавшая танго кружится беспечно над нами,
И усталый корабль за нею скользит по волнам.
Кто-то скромно вздыхает, кого-то потопит стихия.
Это буря на море лишь ужас рождает в душе,
Знаю, там, в высоте нас не встретят сегодня чужие,
Только дивная дева опять об ушедших запела.
 
 
Пусть на море туман, но она – это алое пламя.
В тишине и тумане вернется внезапно к нему,
– Ты о чем, дорогая? – О бросившем мир капитане.
– Да не стоит, там тьма. – Значит мне освещать эту тьму.
Кто-то будет молчать, и кому-то не хватит задора,
Не у всех в этом мире огонь полыхает в груди.
Только там, в пустоте, в немоте тех безбрежных просторов
Снова женщина в алом несется во тьме впереди.
И когда в тишине эти песни услышат матросы,
И от страсти хмелея, куда-то они поспешат.
То лихой капитан осторожность и страхи отбросит,
И обнимет ее, но никто не вернется назад.
 

Капитан

 
И тогда появляется призрак того корабля,
Это черное зарево снова над миром нависло.
– Что хотела капитан? – Ему ночью приснилась земля
И прекрасная женщина, и не лишенная смысла
Жизнь вернулась, и где-то в пучине хрипящей волны
Видит снова русалку, и мчится за ней озверело.
Дотянулся до нас, содрогнуться пред ним мы должны,
И шутили матросы, на берег взирая несмело.
 
 
Что случилось потом? Бушевал в вышине ураган,
Словно спички, ломались от ветра во мраке деревья.
Это вышел на берег в таверну пошел капитан,
Чтобы в женщине юной найти и любовь и доверье.
Он хотел возвратиться, да мог ли вернуться назад?
Кто нам это расскажет, там снова и буря и стужа,
Было все хорошо, но откуда и гром здесь и град,
Этот гул и сияние молний дарили нам ужас.
 
 
А потом в тишине, эта дева прильнула к нему,
И они растворились, и словно бы их не бывало,
Только молния там освещает небесную тьму,
Туча пала бессильно и снова звезда засияла.
И стояли усталые люди на том берегу,
Не мигая смотрели в безбрежную даль океана,
И какие-то блики опять в эту даль убегут.
Беспокойные птицы уводят во тьму капитана.
 
 
– А что стало с девчонкой, прекрасна и так молода, —
Вопрошали друг друга, и не было в мире ответа,
И у ног в полумраке плескалась послушно вода,
Буря стихла давно, а они говорили про это.
Кто-то снова твердил, что Голландец приносит беду,
Кто-то хмурился снова, иные искал он причины,
Ясноглазая женщина видела в море звезду,
И ее обнимал переживший стихию мужчина.
 

Спасет она одна

 
Звериный вой иль это вопль мужчины,
Не разобрать в кромешной темноте,
Но почему она его покинула,
Оставшись только тенью на холсте?
Художник он конечно не из лучших,
Но ведь любовник был бы хоть куда.
А женщина смеется – солнца лучик,
Или во мгле сгоревшая звезда.
 
 
Она его любила, это ясно,
Но сон о капитане бросил в ночь.
На берегу ждала его напрасно
Лихой стихии преданная дочь.
Был мертвый капитан еще красивей,
Чем тот мальчишка на заре страстей,
Куда его все бури уносили.
Пропал тогда, и не было вестей.
 
 
Она жила, она ждала напрасно,
Сам Дьявол бросил в бездну суеты,
И вот теперь спокойно и безгласно
Голландца своего встречаешь ты.
Он знает, только дева, воскрешая,
Вернет его на землю в этот час,
И он пришел, и буря там большая,
И он зовет, и проступает в нас
 
 
И боль, и нежность, хриплый голос рядом,
И встрепенулась, и за ним пошла,
Прекрасна, грациозна, как наяда,
Как нимфа и легка, и весела.
Там воет зверь, о буре возвещая,
Хохочет дева, пригубив вина.
И капитан глядит в глаза и знает:
Все в мире вздор, спасет она одна.
 

Портрет мужчины

 
Не отражался в зеркале, не мог
Оставить след в душе моей усталой,
И все же на одной из тех дорог,
Неведомых путей меня оставил,
Сначала изнывала от тоски,
Потом от дикой радости кружилась,
И только крылья, словно две руки,
Бессильная, беспомощно сложила.
 
 
И вот тогда в потоке бытия,
В какой-то странной бездне пониманья,
Еще металась рядом тень моя,
Ждала его покоя и вниманья.
Не дождалась, и в том тумане дней,
Пустых и милых и душе и взору,
Опять явился он среди теней,
Не отражаясь в зеркале, с укором
 
 
Смотрел куда-то, видел только тьму,
Была расплата так тогда сурова,
И я ушла от этих грез к нему,
Истерзанная, я металась снова,
За миг до страшной гибели могла
Взлететь и кануть где-то в миг печали.
И только там еще колокола,
Его пророка в ранний час встречали.
 
 
И кто-то хохотал и пил вино,
Тюрьма и море было по колено,
Но он ушел, от ярости хмельной,
И все твердил, что будет неизменно
В моей судьбе являться в грозный час,
Искать ответа, не задав вопроса,
О, как сердца усталые стучат,
Какая блажь пред ним казаться взрослой.
 
 
– Свободна, Фауст, свой построив мир,
Ты не отыщешь больше Маргариты,
Не отразился в зеркале, пред ним,
Пасуют все пророки, и забыты
Какие-то законы бытия,
Срывает ветер листья, и в экстазе
Опять замру пред этой бездной я,
И буду смысл искать в судьбе и фразе….
 
 
Портрет мужчины, мрак и холод снов,
И тихая печаль моей отрады,
Пусть затерялся где-то средь миров,
Пусть он блуждает в вихре звездопада
 

Белая чайка. Предание о страсти и огне

Наплывала тень, догорал камин.

Н. Гумилев

 
И там на берегу сливались тени
В одном порыве страсти и тоски.
И перед ними отступило время.
И были души призрачно легки.
И что она ему тогда сказала,
Что он ответил? – не узнать теперь.
И только чайка белая упала
В пучину моря, и среди потерь
 
 
И страшных гроз потом вдали ночами
Она все эту чайку вспоминала,
Звала его. А он не отвечает.
И даже жизни показалось мало
На то, чтоб море грозное оставить,
Остаться в тихой гавани скучать.
И снова страсти этим миром правят,
И эта чайка снится ей опять.
 
 
Уже давно в живых его не стало,
Мир странно изменился в этот час,
Когда седая женщина рыдала
О юности, о страсти, и у нас
Слов утешенья больше не хватало.
Не помогли прекрасные стихи.
Во сне она над морем тем летала,
И все шептала: – Ты меня прости.
 
 
И тень его застыла у камина.
Согреться не могла, сгореть не смела,
– Да, это был единственный мужчина-
Она призналась вдруг и онемела.
И перед ними отступило время.
И были души призрачно легки.
И там на берегу сливались тени
В одном порыве страсти и тоски
 

Набоков сжигает Лолиту

 
Как критики злы, нет сердиты,
Отправив в сердцах их к чертям,
Набоков сжигает «Лолиту»,
Предавшись забытым страстям.
Жена улыбается рядом:
– Ну что ты, мой ангел, оставь.
Да ну их, какая отрада,
И сам, мой родной, не лукавь….
 
 
И все-таки зло и сердито,
Отставив о милости бред,
Набоков сжигает «Лолиту»,
И знает прощения нет.
И все, что в запале забыто,
И больше вернутся невмочь,
В камине сгорает Лолита,
На мир надвигается ночь…
 
 
Герой, он не автор, пустое,
Они никогда не поймут,
Огонь все горит за спиною.
А критики спят или пьют
С чужими, любовниц ласкают,
Уносятся яростно прочь.
Набоков Лолиту сжигает,
На мир надвигается ночь.
 
 
Жена у окна виновато
Стоит, словно Лота все ждет,
За творчество грянет расплата,
Никто ничего не поймет.
Из пепла она не восстанет,
И рукопись эта сгорит.
И автор злодеем предстанет,
В огне своих вечных Лолит.
 

2

 
Горит Лолита, в комнате темно,
Жена устало смотрит на огонь,
И призрак, промелькнувший за окном,
Протянет обреченную ладонь.
Все грезы и мечты несутся прочь,
А страсти за спиною, словно страж,
Для гения не так опасна ночь,
И лишь роман возникнет, как шантаж…
 
 
Все скомкано и преданно огню.
Он ничего не сможет объяснить.
И я кошмар прозрения гоню,
И лишь душа в огне еще горит.
Творец не может страсть свою унять,
И лгать не станет. В комнате темно,
Лолита гонит к пропасти опять.
И как горчит то сладкое вино.
 
 
Мир разбивался о немую страсть,
Никто его не сможет защитить,
И лишь Лолиты призрачная власть
Не воскресить сумеет, а убить.
Две птицы, и одна из них темна,
Светла другая, кто устанет петь?
Продолжится отчаянно война,
 
 
И дописать роман ему ль успеть.
И призрак, промелькнувший за окном,
Протянет обреченную ладонь,
Горит Лолита, в комнате темно,
Жена устало смотрит на огонь.
 

Кармен

 
Кармен все кружилась на сцене пустой,
Желая увидеть поэта во мраке.
А он растворился внезапно с другой,
Уносится к славе, и бездне и драме.
 
 
Что ей остается? Плясать до зари,
Приветствуя новое дивное солнце.
А там, словно свечи, горят фонари,
И дамы приветствуют спутников сонно.
 
 
Какой – то безумец читает стихи,
И падает в пропасть своих откровений,
Как хочется Блока ей снова найти,
Но страсть отступила, осталось забвенье.
 
 
Кармен, изменяя себе и ему,
Проносится в вихре по Невскому, боже.
Рыдать от бессилья, познавшая тьму
И страсть, разве может? И все-таки может…
 
 
Как холоден взгляд, и куда ей теперь,
Лишь вспыхнув, померкло печальное солнце.
И ада раскрылась забытая дверь,
Харон поприветствует в сумраке сонно…
 
 
Напрасно обещана будет любовь,
Никто не вернется назад, понимаю.
И что там, тоска, наваждение, боль.
Харон уплывает, и тени сзывает…
 
 
Она устремилась в ту бездну за ним,
Забыв, что случилось когда-то с Орфеем.
Мы все растворимся, мы все догорим,
Но вырвать любимых из тьмы не сумеем…
 

Затишье перед бурей 1913

 
Королева вернулась в ту позднюю осень,
Где ни бунта еще, не войны.
И Шопена ей ветер внезапно приносит,
И веселые песни и сны..
Там все живы, ни казней там нет, ни расплаты,
Маскарада веселая спесь,
И поэты, и музы несутся куда-то,
Презирая и ярость и лесть.
Что случится потом, это все расписали
Сценаристы, печальная ночь.
Это осень несется по судьбам устало,
Черной меткой ложится у ног
Лист засохший, не будет, и нет оправданья,
Только серая тьма и покой.
Королева спешит в пустоте на свиданье,
И Шопен тихо машет рукой…
Штраус в вальсе закружит, оставит внезапно,
И обрушит на мир тишину,
И с какою надеждой, мечтой и азартом
Мир опять погружался в войну.
И Шопена ей ветер внезапно приносит,
И веселые песни и сны..
Королева вернулась в ту позднюю осень,
Где ни бунта еще, не войны….
 

Сон о гении и Поэме экстаза

 
Экстаз от музыки и слова,
Летящего куда-то ввысь,
Пусть окрыляет душу снова,
Как сон, как призрачная жизнь.
И человек парит в тумане,
Как ангел на рассвете тает.
Пусть нас коснется и обманет
Та музыка, и улетает
 
 
Душа за нею в неизвестность,
Как в этом мире много звезд,
И если победит словесность,
То музыка в траве средь рос
Останется еще до срока,
О, дивный Скрябин, ясен путь,
Когда душа в улыбке Блока
Пытается его вернуть.
 
 
И если нет ему предела,
И если музыка жива,
То где-то за чертой несмело
Он подберет еще слова.
Но там, где музыка царила,
Где даль была ему видна,
Ее отчаянная сила
Лишь гению во тьме дана.
 
 
И дотянувшись до экстаза,
Он падал в пропасть облаков,
Когда одна спасала фраза,
Когда вела его Любовь
 

7 августа

 
Тяжелой поступью по душам и телам
Проходит Август, пепеля былое,
И осени еще закрытый храм
Влечет, уводит, манит за собою.
 
 
Очей очарованье, смутный бред,
О том, что с нами осенью случится,
Но в августе уйдет от нас поэт,
И задохнувшись, даже не простится.
 
 
Седьмое, несчастливое число,
В ладони черновик иной поэмы,
И только август жизням всем назло
Расстреливает зло и вдохновенно.
 
 
Звереют в этом зное палачи,
Кармен у двери обреченно плачет,
Но он настал, кричи иль не кричи,
Он с нами, и не будет нам удачи…
 
 
И пусть потом ласкают сентябри
Тех, выживших, и с осенью знакомых,
Но улетают души – журавли,
И только фотокарточки в альбомах,
 
 
И тени, и сомненья, и полет
Над этой бездной – все неповторимо,
Нас август на Смоленское ведет,
От жизни и от лирики незримо.
 
 
Там холодно и сыро в этот час,
И он цветов и слов не замечает,
И только август проступает в нас,
И новые кошмары обещает…
 
 
И осени еще закрытый храм
Влечет, уводит, манит за собою.
Тяжелой поступью по душам и телам
Проходит Август, пепеля былое
 

Тройка мчится

 
Мчится тройка в метель,
И мечта улетает куда-то,
Среди бурь и потерь
Уносился возница крылатый,
Не осталось надежд,
И мечте безрассудной не сбыться,
Мчится тройка в метель,
И за нею душа моя мчится…
 
 
Кто нас встретит пути
В тишине возле самого леса?
Нам до цели б дойти,
Улыбается ласково Леший.
И в тумане ночном
Берегини замрут в хороводе,
И совсем о чужом,
Волк серые рядом завоют.
 
 
Мы пройдем этот лес,
Душ своих мы в лесу не оставим,
Где-то путник исчез,
Видно жил он в миру против правил,
Обнаженная степь
Нас зловещей метелью встречает,
Вот и мир мой исчез,
И в тумане он вновь пропадает
 
 
Остается строка,
Кони ржут, жутко волки завыли,
Я сегодня легка,
Перпутав все думы и стили,
Не найдем мы огня.
Не отыщем обратно дороги,
Только кони меня
Довезут до чужого порога.
 
 
И умчатся во мрак,
И останется только смириться,
В этом ужасе драм,
Проступают любимые лица.
– Это сон, – говорят,
И пора тебе снова проснуться,
И улыбка твоя
Мне поможет в реальность вернутся..
 
 
Черный ворон во мгле,
Черный кот мне укажет дорогу,
Я иду по земле,
И плутаю в тумане немного.
Но взлетает строка,
И душа за ней к звездам несется.
Шепчет дед мне: – Пока,
Подождём, она снова вернется.
 

Изгнанник

 
Он шептал отчаянно: « Россия»
С француженкой по-русски говорил.
Не понимала. Как его бесила.
Но деньги оставлял и уходил.
 
 
А в кабаке и плакали и пели.
И стала жизнь похожа на игру.
И офицер в прокуренной шинели
Кричал им: « Я за Родину умру».
 
 
И этому безумию внимания,
Он плакал, не скрывая горьких слез.
И тихо пела женщина чужая
Про красоту рассветов и берез.
1990
 
 
Изгнанники
 
 
Лунный свет таинственный и странный,
Пианиста осветил внезапно,
В городе далеком, безымянном
Жил он то с тоскою, то с азартом.
Женщины его боготворили,
А мужчины страшно ревновали,
Дни в песок бесследно уходили,
Только ночи страсти волновали,
 
 
В музыке его жила стихия,
И стихи известного поэта,
Снова в грезы века уносили,
И серели среди звезд рассветы,
До России им не дотянуться,
Да и нет прекрасной той России,
Как же он мечтал назад вернуться.
Как его в Париже все бесили.
 
 
Странное создание, иностранец,
Им даривший горечь и презренье,
Исполнял какой-то дивный танец,
И транжирил снова вдохновенье.
Усмехались дикие французы,
Русские понять его пытались,
Не осилив ностальгии груза,
На чужбине где-то затерялись..
 
 
Музыкой назад лишь он вернется,
Чтобы в той стихии закружиться,
И увидеть призрачное солнце,
Только в зеркалах не отразиться.
В городе далеком, безымянном
Жил он то с тоскою, то с азартом.
Лунный свет таинственный и странный,
Пианиста осветил внезапно.
 

Одиночество творца

 
В серой башне заперли до срока,
Позабыли выпустить на свет,
Навсегда остался одиноким
Этот божьей милостью поэт.
Он писал поэму от экстазе,
Понимая смысл его едва ль,
И жила надежда в каждой фразе,
И селилась на душе печаль.
Никого из близких не осталось.
К башне перекрыты все пути.
Остается пустота и жалость,
И не дотянуться до любви.
Музыки унылая стихия
И собратьев вечная возня,
Девочки мерещились босые,
Страсти он сумеет ли унять
Башня прямо в небо уносила,
Звезды подарила и мечты,
И таланта бешеная сила
Дотянуться ль нам до высоты.
Никого в тумане не осталось,
Только крылья никли за спиной,
И к Икару высота и жалость,
Подарили мир совсем иной.
Он писал поэмы на закате,
Башню не желая покидать,
Чайки вились, силы им не хватит,
До него добраться, докричать.
Только не желая быть с другими,
Он остался там, на высоте,
Люди не запомнят даже имя,
Просто взял и в небо улетел,
Рукопись парила на просторе,
Не сгорела, утонула там,
Где для нас осталось только море,
Блеск луны, и страсти вечный гам
 

Анна и художник

 
И письма из далекого Парижа,
Какой -то даме, я ее не знаю.
Но снова берег Сены сонной вижу,
И слышу звуки вальса, вспоминаю
 
 
О том, что с нами не могло случиться
О том, что в тихом блеске пропадает.
И только Сена и чужие письма,
Мне о тебе опять напоминают.
 
 
Она давно мертва, но я не верю.
Что тот костер страстей угаснет скоро,
И только Сены обреченный берег
Все Анну ждет с надеждой и укором.
 
 
Ей выпала судьба совсем иная,
Но ждет ее в тумане Модильяни,
И никогда художник не узнает,
Что было в этом жутком мире с нами.
 
 
Но там другая Анна, королева
Французов будоражит не напрасно,
И нет в стране отчаянной предела,
И Генрих мертв – все зыбко и опасно.
 
 
Но не сломить им дочки Ярослава,
И над столицей наступает утро,
Читаю письма, дивная забава.
Ее назвали Дерзкой или Мудрой.
 
 
И снова пишет Анну Амадео,
И Люксенбургский сад дышал прохладой
И страсти нет границы и предела,
И мы в плену и в чарах этих сада.
 

Гений Скрябин

 
И в мире, где музыки плен отступает,
Где душу терзают иные стихии,
Из мрака опять пианист возникает,
Садится к роялю, почти обессилев,
 
 
Он столько миров одолел и реалий
Иных он увидел небесную силу,
Его волновали и шири и дали,
Симфония звезд его мрак осветила…
 
 
И чтобы теперь не сказали другие,
Какая бы воля ему покорилась.
Он с нами, он рядом, но Мастер бессилен
Явить нам и гнев свой, и радость и милость.
 
 
И мы приобщились к страданьям эпохи,
Штрихи ее нам так понятны сегодня.
И снова живем на последнем мы вздохе
И музыки свет, и сознанье, что вольно
 
 
Душе на просторе, что осень настанет
Не скоро, а скоро весна растворится,
И с нами в тумане тот звездном останутся
Любимые звуки и рифмы, и лица…
 

Сон о Паганини

 
И только забытая скрипка все пела
О том, что со мной никогда не случится.
И легкая птица над нами взлетела,
Она не боялась упасть и разбиться.
Ночь странным кошмаром нависла над нами,
Кричали коты или выли собаки,
Все это казалось каким-то ударом,
Каким-то угаром, и звезды, и знаки,
Пытались о чем-то поведать, но снова
Взлетала над пропастью белая птица,
И только забытая скрипка взволнованно
Нас всех разбудить могла или разбиться.
Откуда пришел в этот мир Паганини,
Какая в душе затаилась тревога,
Все было прекрасно, но стали чужими
И жизнь продолжалась легко, но убого.
Кричали вороны и выли собаки,
Во тьму уносились внезапно сирены,
И тьма обещала нам новые драмы,
Но снова окутает нас вдохновенье..
Там музыки чудо нам гений являет,
Там нет ни тоски, ни извечной печали,
И падает ворон, во тьме исчезает,
И первые звезды уже засияли
 

19 век

 
В недописанной поэме
Затухали чьи-то страсти.
Догорали постепенно,
И поэт в незримой власти
Возвращался в мир иллюзий,
Ждал капризную графиню.
Приходили сны и люди.
Но она его покинет.
 
 
Там какие-то сомненья,
Рифмы скорбные угасли,
И пропало вдохновенье
Ждал он Музу, но напрасно.
С юным графом пировала,
Не хотела возвращаться.
И поэма догорала,
Обретая боль и счастье.
 
 
Как же все несовершенно,
Как меняются полеты,
В недописанном мгновенье
Все тонуло отчего-то.
Кот таинственный являлся,
Музыку иную слыша,
И поэт в нем растворялся
В небо поднимаясь выше.
 
 
И читая обреченно,
Строки оборвало время,
Сон о Музе обнаженной
Возникал, ему не веря,
Он перо хватал, чернило,
Он за ней летел в туманы,
Было все конечно мило,
Было все, конечно странно.
 

Сон о Левитане

 
А Левитан все грезит о тепле,
Стремится к Плесу из глухой столицы,
Чтобы шагать так просто по земле,
И чтобы с пути в печальный час не сбиться.
Там все постыло, тягостно, темно,
Не пишется, не любится, я знаю.
И старый клен не заглянул в окно..
И в небе не увидишь птичью стаю.
 
 
Какие-то тревоги и дела,
Его к равнинам тем не отпускают.
Идея вспыхнув, снова умерла,
И потому в глазах тоска такая.
А Плес все ждет картины и творца,
Он верит в то, что все к нему вернется,
Безбрежность мира, неба высота,
И алое там на закате солнце…
 
 
Пора бы уходить, а он стоит,
И грезит наяву, и сквозь туманы,
Он видит Русь понятную на треть
Печальному еврею Левитану…
Он видит даль и ширь ее полей,
Ее простор ему ночами снится,
Чем дальше он уходит, тем светлей,
И радостнее эти сны и лица.
 
 
О, так бы написать, чтобы потом
Она явилась снова в мир нежданно,
Склоняется над белым он холстом,
И эта высь прозрачна и желанна.
И Музы так прекрасны в этот миг,
И женщины его неповторимы,
Он пишет мир, он снова пишет мир,
Такой роскошный и такой любимый.
 

Миф о капитане

 
Капитан Летучего Голландца
Проносился в сумерках незримый,
Не хотел мириться и сдаваться.
Пусть над ним смеялись Серафимы,
С ним сатиры дерзкие шутили,
Пили ром, и дев крутых делили,
И куда-то в полночь уходили,
И кого-то дальнего любили.
 
 
Ну а он в тиши своей каюты,
О поэмах спорил и ярился,
Если там, в тумане не сдаются,
Значит, снова этот мир разбился
На штрихи его, и пусть не зримы,
В тишине печали и утраты
Любовались ими херувимы,
И несли корабль его куда-то.
 
 
И к холодной пристани причалив.
И пройдя все бури и утраты,
Ждал он снова деву на причале,
А она ушла, ушла куда-то.
Волны возле ног его уснули,
И искали света и расплаты,
И стояли боги в карауле,
И несли, несли его куда-то.
 
 
Только смелым море покорится,
Только дерзких обожают музы,
И так просто в небе раствориться,
Даже им, отчаянным и мудрым.
Нет не принца, жду я капитана,
Он придет, грозы не побоится,
Будет в небе биться неустанно
Ветер, Посейдон нам будет сниться.
 
 
Тихий берег навсегда оставив,
В лоно волн он утопает снова,
И глухими темными ночами,
Пьет он ром рассеян и взволнован.
Не хотел мириться и сдаваться.
Пусть над ним смеялись Серафимы,
Капитан Летучего Голландца
Проносился в сумерках незримый.
 

Бессонница

 
И вдруг бессонница явилась в старый дом,
Уселась в кресло, речь ведет о Блоке,
И вижу, тает профиль за окном,
И он уходит. Гневный и высокий,
Но почему так август сиротлив,
И тяжек, что не выдержат поэты.
И странных строк изысканный мотив,
Нам говорит о смерти, и воспеты.
 
 
Они и прокляты в 17 году.
И оставляют Анну, сиротливо,
За гробом вновь поклонники идут.
И слышатся тех песен переливы.
Неузнаваем, странно одинок,
Средь Демонов он свой, я это знаю,
И первый оторвавшийся листок,
В преддверье ада, и у двери рая.
 
 
И никуда не впустят, странный мир,
И странный миг – одно земное слово,
И черный кот отступит перед ним,
И смотрит тот, отчаянный сурово.
А здесь летят куда-то письмена,
И никого не встретит ветер лютый,
Она одна, бессильна, влюблена,
И пусто всем и жутко почему-то…
 
 
Седьмое, этот странный страшный день,
Когда поэт от горя задохнулся,
И демона мелькнула рядом тень,
И Велес в поднебесье усмехнулся.
А Питер жил дождями и жарой,
И отдышаться в сумраке не мог,
Не узнанный, не признанный, чужой,
Нас покидает обреченно Блок..
 
 
2.
 
 
И женщины, любившие его,
И те, кто только в пустоте встречали,
Осиротели, больше никого
Не полюбить им, просто жить в печали,
 
 
Не оглянулся, в Пекло уходя,
Не попрощался- боль и ужас снова,
В душе испитой, и ему нельзя
Вернуться из пожара из былого.
 
 
Мы все печальны, где-то между строк,
Читая и наветы и признанья,
Мы пониманием, что уходит Блок,
Уходит в бездну, все забыв страданья.
 
 
И женщины, как Демоны, вдали,
Не видят ничего, хотят проститься.
Он обходился без земной любви,
И сам он в поднебесье растворился,
 
 
Таинственный, как Мерлин на пиру,
Где рыцари свои скрестили шпаги.
Он принимал небрежность и игру,
И полон был надежды и отваги.
 
 
Но тот огонь спалил и короля,
И рыцарей его, а он в тумане,
Ушел по углям, ала заря,
Плащ чародея, всех туда поманит.
 

Поэт в застенках

 
Поэт в застенках горд и светел,
И пусть все недруги трепещут,
Его стихи уносит ветер,
Звучат в бескрайнем небе песни.
И он седого генерала
Поддержит, вдохновит, оставит
Ему судьба так в жизни мало.
И все сегодня против правил.
Печаль и нежность прогоняя,
Не оставляя им отрады,
Они опять стоят у края,
Любуясь градом звездопада.
Пусть палачи мертвы и пьяны,
Пусть никого не будет боле,
Он видит сон, там профиль Анны,
Они остались вместе двое.
Ее хождение по мукам,
Лишь начинается сегодня,
А он, готовый вновь к разлукам,
Уходит в призрачное море.
Он будет там опять сражаться,
Но палачи зверей страшнее,
И в странных безднах отражаться
Его душа еще посмеет.
Но нет такой безумной силый,
Которая б его сломила,
Шагает, радостный и сирый,
И улыбается счастливый.
И тень Летучего Голландца,
К ним снова явится к рассвету.
В психушку бросятся сдаваться
Убившие тогда поэта…
Расстрел Набокову приснится,
И он увидит в час заката,
Летит по небу к звездам птица.
Убийц настигшая расплата
 

21 августа был расстрелян безумными палачами

Николай Гумилев

 
Но кто пришел в мой дом из тьмы сегодня?
Ворчит усталый чайник на плите.
Дни августа в урочный час проходят,
И остаются тенью на холсте.
Поговорим о тех, кто не вернутся,
Свое сраженье завершив сполна,
И тени их мелькнут и отвернутся,
И лишь горит ущербная луна.
 
 
Там снова Дьявол смотрит на пожары,
Их столько запалили в этот год,
Махнув рукой, вздыхает он устало,
И по углям в Сибирь опять идет.
И ничего не ново и не свято,
Все в этот час закончится в тиши,
Но кто пришел в мой старый дом когда-то,
И кто к столу сквозь этот гам спешит?
 
 
Луч солнца и огня осветит снова,
Испитый лик пришельца, и во тьме,
Еще молчу до часа рокового,
И кофе пью, и он читает мне
Перед расстрелом то стихотворение,
Где Африка все дышит в грозный час.
И вот они последние мгновенья,
Часы стучат, как пули, как стучат…
 
 
Ко мне приходит тот, кто бдит ночами,
Чтоб снова запретить его стихи,
И мы молчим, глухими временами
Осталось лишь молчать, о как стучит
Перед прощаньем сердце, комиссары
Исполнят приговор, печаль темна,
И только кот насмешливо усталый,
Плеснет в стакан, не спирта, а вина…
 
 
– Но это кровь, – невольно я шептала,
Он усмехнулся, зашипел, поник,
Поэма «Крест» во тьме еще звучала,
И обнимал тот призрачный двойник.
Так и живем опять перед расстрелом,
И никого на призрачном пути.
Опять поэт в том мире озверелом
Не смог по углям до конца пройти.
 

Только сон о любимом художнике

На самом деле художник М. Врубель умер 14 апреля 1910 года, Но мне хотелось бы связать его уход с метелью последнего дня января и снежными кострами А. Блока, потому что зимой уходить не так печально, но это только вымысел автора.

 
А в городе моем искрится снег,
Жар-птицей солнце зимнее слепит.
И перепутан тот и этот свет,
И дева не поет, а лишь скрипит.
В заоблачной дали так ясен миг,
И так далек от зимнего костра
Усталый Блок, или его двойник,
Он ищет истину и пьет с утра.
 
 
А истина в вине, но лишь вина,
А не вино, в душе моей тоска,
А в городе моем, лишившись сна,
Поэт все пишет, как же ночь горька.
Без страсти и без женщины родной,
Уют и пыл он отвергает, тень
В тиши склонилась снова надо мной,
И кот шипит, и слишком много тем,
 
 
Чтобы вина не сделалось вином,
А разбавлялась горечью потерь.
И как метель металась за окном,
И пела песню дивная метель….
Холодный свет, прощается январь,
Он был спокоен и размерен, но
Расслабиться поэтам не давал,
В окно стучится к нам февраль шальной
 
 
На целый день обычного длинней,
Прибавит снова радостей и бед,
Я убеждаюсь, истина в вине,
Меня вина ведет на белый свет.
И затаясь у снежного костра,
Гадаю, а какой сегодня год.
А может тот, когда беда с утра,
И Врубель в забытьи своем умрет…
 
 
И бледный Блок его царевну вновь
Разглядывает в снежной тишине.
И выбравший покой, уют земной,
Отправлен в мир иной, там тоже снег.
Там февраля извечная тоска,
И сила грез, нахлынувших с утра,
Допишет Лебедь слабая рука,
Присядет возле снежного костра
 
 
И растворится. Больше нет вина,
И есть вина за прошлое. Тайком
Исчезнет Лебедь. так темна она
В обличье белом, и уютен дом,
И дым и пар. и все теперь без них,
Ну а февраль надвинется, как сон.
И только там, в пустыне грез моих
Он вечно темен. и всегда влюблен.
 
 
Бессмертие на княжеском пиру,
Как чашу круговую он возьмет,
Метели в этот миг навек замрут.
И он уйдет в тот снежный хоровод,
Когда весна так страшно далека,
Когда метель покоя не дает,
Он больше не удержит кисть в руках,
И потому безропотно уйдет
 
 
О как они похожи в этот час
Художник и поэт в метельной мгле,
И где-то там сердца еще стучат,
Когда лютует смерть на их земле.
 

Демон сидящий

 
И Демон, сидящий на склоне скалы
В отчаянье смотрит на звезды,
Ему не понятно безумье игры,
И кажется все не серьезным.
Но надо подняться, куда-то идти,
Позировать, звать, отзываться,
И Пан как всегда у него на пути,
И некуда больше деваться.
 
 
Художник устало испортит портрет,
И суть его явит иную,
О сколько безжалостных горестных лет
Красавцев безумцы рисуют,,
Колдуют, творят, а пришел Дориан,
В немой и извечной печали.
И дева допишет в печали роман,
И призраков дамы встречают.
 
 
Боятся кометы, и странный излом
Их души в тумане терзает,
А Демон мечтает совсем об ином,
О чем? Да и сам он не знает.
Ему не понять то безумье игры,
И той красоты одичанье.
Поэтому замер на склоне скалы,
В тревоге, в печали, в отчаянье
 
 
Блеск каменных глыб или это цветы?
Какие-то чудные лики.
Душа задохнувшись от той высоты,
Обрушится в пропасти с криком,
И там, где Тамара, убитая им,
Уносится с ангелом в небо,
Лишь мертвых иллюзий останется дым —
Остатки огня в глыбе снега
 

Анна Разрыв

 
Она сказала, что устала ждать.
Он только усмехнулся и растаял,
Но сколько можно пьесу исполнять,
Где все не то, не так и против правил
И в полночи метался снегопад.
И пес соседский выл в порывах ветра,
Он не вернется в этот мир назад,
И им обоим так удобно это.
 
 
Когда мужчина зол и одинок,
Кому он нужен, и куда стремится,
И капитан команду всю обрек,
Скитаться вечно, берег только снится.
Мне нынче снова снился Гумилев,
Он убегал от женщины любимый,
И слышал только страшной бури рев,
Когда прослыл навек непобедимым.
 
 
А Анна в тишине его ждала,
На снегопад смотрела из окошка,
И словно бы раздавленной была,
И грустной, и растерянной немножко.
Но появлялись лучшие стихи,
И корабли растаяли в тумане,
Она прощала все его грехи,
А он ее опять в пучину манит,
 
 
Вот так и жили, бунт легко пройдя,
На берег не сошел он в час заката,
И в шорохе забытого дождя
Была надежда и была расплата.
 

17 марта он родился

 
Художник был не смел и одинок,
В пылу страстей и откровений дерзок,
Как каменный в пустых горах цветок
Не растерялся не растаял где-то.
В пылу столицы века серебро
На нем свой отпечаток оставляло
И он писал, вампирам всем назло,
Какие-то эпохи прославляя.
И Блок взирал с восторгом и тоской,
На то, как Лебедь в пропасть увлекала,
Художник был таинственный, чужой,
Непостижимый, время наступало
Бунтарское, и тихо угасал
Не зная, что не будет всем прощенья,
Он Велеса в том Пане узнавал
И слышал муз заоблачное пенье.
И странный век, и страшный мир взирал,
На ад и рай, его порывам внемля,
Он уходил за ней, он умирал,
Не понимая небеса и землю..
Но где-то там, на призрачном пути,
Сойдется Ангел с темной силой снова,
Чтоб разговор о вечности вести
В тумане бездны дерзко и взволнованно
 

Снова Левитан

 
Левитан в лесу сосновом
Снова ловит солнца лучик,
Чтобы жить вдохнуть по-новому
В полотно, а в небе тучи.
И печальная картина,
Поражает в миг заката,
Как природа там невинна,
Сосны все летят куда-то
 
 
И художник окрыленный,
Не поймает, какая сила
В миг беспечно и влюбленно
В эти выси уносила.
И летели птицы снова,
Ежик шел куда-то дерзко,
И дышало все по —новому,
Словно это было в детстве.
 
 
Обнаженная поляна,
Леший за кустом таится,
И художник, словно пьяный,
То грустит, то веселится.
И портрет прекрасной дамы
В этих соснах затерялся,
И спокойно и упрямо
Он в покое растворялся
 
 
Плеса вечная прохлада,
Жизни дивной очертанья,
И не надо, и не надо
Отвлекать его, устанет,
Уберет он кисти снова,
Побредет лесной дорогой
Мир таинственный и новый,
Плес прекрасный и убогий.
 
 
Чтобы жизнь вдохнуть по-новому
В полотно, а в небе тучи.
Левитан в лесу сосновом
Снова ловит солнца лучик.